Алла Бегунова

Чёрный передел

© Бегунова А. И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

Автор благодарит за помощь в сборе материалов для этой книги:

Сергея Гончарова, краеведа (пос. Черноморское, Автономная Республика Крым);

Илью Симанчука, члена правления Ассоциации караимов города Москвы;

Игоря Тихонова, зам. начальника отдела Государственного архива Российской Федерации.

Глава первая

Код доктора Дорфштаттера

Большие напольные часы с маятником пробили пять раз.

Светлейший князь Потемкин перевел взгляд с круглого циферблата, покрытого белой эмалью, на окно. Сгущались сумерки, порывистый балтийский ветер бросал в стекло мелкие градинки вперемешку с дождем и снегом. Февраль 1782 года выдался в Санкт-Петербурге необычно теплым. Температура воздуха уже неделю держалась около нуля. Снежный покров на Невском проспекте, не задерживаясь надолго, таял, а по утрам над Невой вставал густой туман, превращая столицу Российской империи в город таинственный, странный, нереальный.

Таким и воспринимал его сейчас Отто Дорфштаттер, житель Вены, двадцати шести лет от роду, доктор математических наук и старший шифровальщик «черного кабинета». Петербург он изучить еще не успел, поскольку приехал сюда всего четыре дня назад. Русские встретили гостя очень хорошо: поселили в уютном особнячке на Крюковом канале недалеко от Английской набережной, щедро снабдили деньгами и всем необходимым, дали двух лакеев, сносно говоривших по-немецки. О визите к человеку, занимающему высокий государственный пост, его предупредили заранее, и Отто подготовился к разговору. Потому сейчас, глядя на Потемкина сквозь очки с толстенными линзами, он выдержал паузу и затем спокойно спросил вельможного собеседника:

– Herr General, lege ich deutlich dar?

– Ja. Vollkommen, – кивнул князь.

– Dann beachter Sie, bitte, das Schlüsselwort diser einfachen Geheimschrift,[1] – Дорфштаттер указал Потемкину на лист бумаги, где латинские буквы, собранные по семь знаков в каждой группе на семи же строчках одинаковой длины, располагались в самом центре. – Ich meine, Sie wissen diesses Wort…

– Ich babe kein Ahnung.

– Nawuhodonosor![2]

Доктор математических наук, как фокусник, исполняющий перед публикой коронный номер, выхватил из кармана второй лист – уже с расшифрованным сообщением – и положил на стол около шифрограммы, для большего эффекта прихлопнув его ладонью. Светлейший невольно отодвинулся в сторону, но текст прочитал, затем еще раз взглянул на шифр и произнес:

– Ausgezeichnet![3]

Отто Дорфштаттер оглянулся с торжествующей улыбкой. Собственно, его монолог о сугубо секретных методах работы «черного кабинета», где он успешно взламывал коды, применяемые послами разных стран в дипломатической переписке, и в особенности – этот маленький спектакль с дешифровкой, предназначались только одному зрителю – молодой и красивой женщине, которую он знал как Амалию Цецерскую, польскую дворянку, вдову офицера.

Это она уговорила Отто уехать из Вены в Санкт-Петербург, не сказав никому ни слова. Она не отходила от него ни на шаг всю дорогу. Благодаря ее невероятному обаянию тревожные для него встречи с пограничниками и таможенниками превратились в простую формальность. Однако поселиться вместе с ним в особнячке на Крюковом канале Амалия почему-то отказалась. Здесь, в кабинете генерала, она сидела у окна и задумчиво смотрела, как градины и снег белой крупой ложатся на мощеный булыжником внутренний двор здания Иностранной коллегии.

Почувствовав его взгляд, молодая женщина улыбнулась доктору Дорфштаттеру, и подданный австрийского императора Иосифа II, ободренный вниманием прекрасной дамы, продолжил доклад. На своем родном языке он с воодушевлением заговорил об излюбленном предмете – криптологии, науке о составлении всевозможных кодов и шифров, известной человечеству с библейских времен.

– Многоалфавитная замена – мой любимый вид шифросистемы, хотя она, конечно, отнимает у исполнителя гораздо больше времени, чем номенклатор, изобретенный Габриэло Лавинди еще в 1379 году… – Дорфштаттер бросил взгляд на русского сановника, проверяя, знакома ли тому история вопроса.

– Нет, – сказал Потемкин. – Я слышал только о трактате Джованни Порта «Тайна переписки». Говорят, он хорошо объяснил, как вскрывать шифр простой замены.

– О, Джованни Порта – это корифей криптоанализа! – воскликнул молодой математик. – Но уже есть и другие серьезные исследования. Для большей ясности, господин генерал, давайте рассмотрим сначала вопрос о количестве букв и те явления, которые всегда зависят от количественных закономерностей… Например, гласные буквы. Бесспорно, они занимают важное место. Ведь без них нет и слога. Потому, если взять страницу какого-нибудь стихотворного или прозаического латинского текста и отдельно посчитать в строках гласные и согласные, то легко убедиться, что гласных очень много. Если последних, скажем, триста букв, то число согласных, вместе взятых, около четырехсот. Притом буква «О» встречается реже других гласных… Когда в конце слова согласные следуют за гласной, то этой конечной буквой скорее всего будет «Т», «S» или «Х», к которой может быть добавлена «С»…

Доктор Дорфштаттер так увлекся этими объяснениями, что не услышал, как скрипнула дверь, и в комнату вошел четвертый участник конфиденциальной встречи Петр Иванович Турчанинов. Совсем недавно он получил чин статского советника и занял должность секретаря Кабинета Ее Величества Екатерины II. До того времени, будучи коллежским советником, он служил в Херсоне у губернатора Новороссийской и Азовской губерний генерал-аншефа и многих российских орденов кавалера светлейшего князя Потемкина, совмещая работу управляющего двух губернаторских канцелярий – обычной и секретной. После нескольких удачных операций Потемкин порекомендовал Турчанинова Екатерине, и императрица взяла его в Петербург, так как намеревалась поднять на новую высоту службу русской внешней разведки.

Турчанинов, прижимая к груди кожаный портфель, хотел незаметно пройти к креслу у окна и сесть рядом с молодой женщиной, но споткнулся о толстый персидский ковер и тихо выругался: «Черт тебя забери!». Этого было достаточно, чтобы старший шифровальщик прервал речь и в недоумении воззрился на вошедшего.

Дело в том, что они удивительно походили друг на друга. Оба – худощавые шатены невысокого роста, с нескладной фигурой, к тому же, сильно близорукие. Круглые очки в железной оправе имелись и у того, и у другого. В тот знаменательный день они по необъяснимой случайности даже оделись одинаково – в кафтаны кофейного цвета с темными обшлагами и позолоченными пуговицами.

Только Турчанинову уже исполнилось 38 лет. Он обладал деятельным характером и острым, практичным умом. Его глаза смотрели на собеседника холодно-изучающе, губы решительно складывались в тонкую линию. Отто Дорфштаттеру как раз не хватало такой твердости. Пожалуй, его лицо больше напоминало детское: круглые щеки, пухлые губы неопределенной формы, рассеянно-мечтательный взгляд голубых глаз.

– Это – статский советник Турчанинов, мой помощник, – сказал Потемкин, чтобы заполнить затянувшуюся паузу. – В дальнейшем вы, господин доктор, будете выполнять и его поручения тоже…

– Очень рад, – пробормотал Дорфштаттер, вспоминая, на чем он остановился в своем рассказе о криптоанализе. – Так вот, гласные буквы… Роль гласных букв при составлении шифра… Вообще-то до такого додумались не сразу. В библиотеке герцога Мантуанского хранится закодированный манускрипт начала XV века, где, кажется, впервые были введены гомофоны для гласных букв. Тот факт, что гомофоны применялись не для всех букв, а только по отношению к гласным, свидетельствует о знании криптоаналитических методов, основанных на частоте встречаемости знаков шифротекста…

Турчанинов, усевшись в кресло и удобно расположив на коленях портфель, некоторое время сидел неподвижно и вслушивался в длинные немецкие фразы. Статский советник окончил Артиллерийский и Инженерный кадетский корпус в Санкт-Петербурге, где иностранные языки преподавали основательно. Однако это произошло восемнадцать лет назад. Книги на французском и немецком он читал, но навык восприятия устной речи в столь быстром темпе почти утратил. Турчанинов наклонился к молодой женщине и шепотом задал ей вопрос:

– Вам знакомо слово «гомофоны»?

– Впервые его слышу.

– Значит, он ничего не объяснял вам?

– Не было подходящего момента.

– То, что он сейчас городит про какие-то гомофоны и гласные, я просто не понимаю, – пожаловался секретать Кабинета Ее Величества. – Наукообразный бред. Псевдофилософия. Казуистика, которой любят забивать себе головы венские студиозусы с естественнонаучного факультета…

Молодая женщина пожала плечами:

– Ну, так он – математик. И говорят, талантливый.

– Никогда не встречал математиков, – проворчал Турчанинов. – Неужели господин Дорфштаттер – не шизофреник, а действительно тот знаменитый шифровальщик «черного кабинета», за которым мы охотились почти полгода? Вы уверены в этом, Анастасия Петровна?

– Абсолютно!

Виртуозно подделанный паспорт и другие документы на имя Амалии Цецерской, жительницы Варшавы, жены майора австрийского гусарского полка Тадеуша Цецерского, скончавшегося от скоротечной чахотки, сейчас находились в элегантной дамской сумочке, сшитой из цветной гобеленовой ткани. Паспорт, как и полагалось в то время, содержал в себе стандартное описание внешности своей владелицы: «Возраст – 22 года, рост – 170 см, телосложение – худощавое, лицо – овальное, нос – прямой, лоб – высокий, глаза – серые больше, волосы – светло-каштановые, особые приметы – нет».

Именно так выглядела Анастасия Петровна Аржанова, которая сжимала эту сумочку в руках. Она и самом деле была вдовой, но только – подполковника Российской императорской армии Андрея Аржанова, русской столбовой дворянкой, владелицей двух небольших деревень в Курской губернии, а также – штатным сотрудником секретной канцелярии с присвоенным ей псевдонимом «ФЛОРА», лично известной самой императрице Екатерине Великой. Правда, возраст ее в паспорте уменьшили: ей недавно исполнилось 27.

Отто Дорфштаттер подошел к большому овальному столу и стал не спеша раскладывать другие шифры, куда более сложные, чем «Навуходоносор», им ранее упомянутый. К каждой шифрограмме он добавлял еще и отдельный листок с кодом. Всего таких комплектов набралось пять штук. Потемкин вместе с Турчаниновым внимательно рассматривали каждый, переходя от одного комплекта к другому.

Доктор математических наук взглянул на молодую женщину. Она по-прежнему сидела у окна, безучастно отвернувшись. Эти бумаги ее не интересовали. Дорфштаттер вздохнул и обратился к русским собеседникам:

– Если тема переписки известна, то исследователь может сделать проницательные предположения относительно слов, которые обычно употребляются в таком контексте. Эти слова можно без большого труда обнаружить, подмечая в шифрограмме количество знаков, а также – сходство и различие букв. Ведь для новой темы характерен определенный набор слов, которые обязательно сопутствуют ей, будучи необходимы…

– Неужели? – усомнился светлейший.

– Да, господин генерал! – несколько громче, чем следовало, ответил старший шифровальщик и продолжал. – Ну, например, любовь. Значит, в письме возможны слова: «страсть», «сердце», «желание», «огонь», «сгорать», «смерть», «жалость», «жестокость». Таким образом, этот прием вскрытия кода, который не основан на анализе самих документов или на попытке разбить текст на гласные или согласные, может существенно облегчить решение задачи для дешифровщика…

Дорфштаттер указал на один из листов, густо покрытых сверху донизу красивым готическим шрифтом, нанесенным черными чернилами. В нем красной тушью были помечены некоторые словосочетания, а расшифровка их, сделанная красным же цветом, вынесена на поля.

– Что-то знакомое… – Турчанинов поднес лист близко к глазам.

– Уж не добрый ли наш друг граф Сольмс, посланник прусского короля? – усмехнулся Потемкин.

– Сейчас проверим…

Статский советник открыл портфель и извлек оттуда пакет с дипломатическими печатями, вскрытый очень аккуратно.

– Да. Совершенно очевидно, что шифр здесь один и тот же, – сказал Турчанинов, передавая обе бумаги светлейшему.

– Думаю, это – победа. Хотя вы, Петр Иванович, и предложили эту операцию, но потом вдруг стали сомневаться…

– Ваша светлость, беру свои слова назад.

– То-то же!

Потемкин рассмеялся, довольный. Теперь он был уверен, что «черный кабинет» заработает в Санкт-Петербурге не хуже, чем в столицах других европейских государств. Особенно блестящей репутацией пользовалось подобное заведение в Вене, и вот один из его лучших сотрудников стоит перед князем. Светлейший обратился к Дорфштаттеру с пространной речью по-немецки, обрисовывая цели и принципы его дальнейшей службы на благо российской короны. Отто слушал не перебивая, так как ничего нового для него в этих инструкциях не имелось.

Его рабочий день был организован с немецкой точностью и четкостью. Мешки с дипломатической почтой для посольств, расположенных в Вене, в «черный кабинет» доставляли в семь часов утра. Здесь письма вскрывали, умело растапливая сургучовые и восковые печати над огнем, отмечали порядок расположения страниц в пакете и передавали старшему шифровальщику. Отто, зная три языка – французский, итальянский и латынь, – быстро просматривал их и отдавал распоряжения о снятии копий с тех документов, которые представлялись ему наиболее важными. Эти послания для скорости копировали одновременно три стенографиста. Им помогали два опытных переводчика, владевшие почти всеми европейскими языками. После копирования письма укладывали обратно в пакеты и запечатывали поддельными печатями. Их снова доставляли на почту, а оттуда уже после десяти часов утра развозили адресатам.

Затем в «черный кабинет» прибывала транзитная почта, которую вскрывали и обрабатывали таким же образом. После полудня поступала почта, перехваченная полицией. Ближе к вечеру сотрудники «черного кабинета» трудились над донесениями, которые курьеры доставляли не в посольства, а из них для правительств разных стран.

Если в потоке корреспонденции попадались шифрограммы, Дорфштаттер должен был взломать их код не более чем через три дня, и положить на стол директора «черного кабинета» Игнатия Коха их расшифровку. Кох сам отбирал наиболее любопытные сообщения и рассылал копии с них императору Иосифу II, министру иностранных дел, военному министру, главному полицмейстеру Вены и в другие ведомства.

«Черный кабинет», имея штат из десяти сотрудников, обрабатывал, в среднем, сто писем ежедневно. Чтобы избежать переутомления от интенсивной умственной нагрузки, криптоаналитики выходили на работу по очереди: неделя через неделю. Жалованье их не было высоким. Но за вскрытие шифров выдавались значительные премии. Гораздо меньшее вознаграждение следовало за расшифровку по украденным ключам. Так, всего треть от обычной наградной суммы Дорфштаттер получил за чтение донесений французского посланника. В течение одной ночи ключ к его шифру, весьма замысловатому, был тайно изъят, скопирован и снова водворен на место в шкафу в спальне секретаря французской дипломатической миссии в Вене.

Эти деньги, которые молодой математик назвал «французскими», сыграли какую-то особую роль в его судьбе.

Часть из них он потратил на билет во второй ряд партера в оперном театре. Там давали премьеру – новую симфонию молодого, но уже довольно известного композитора Вольфганга Амадея Моцарта. В тот день маэстро, недавно переселившийся из Зальцбурга в Вену, сам дирижировал оркестром. Возможно, в силу этого обстоятельства музыканты играли просто превосходно, и Отто получал от симфонии большое удовольствие.

Однако после первого антракта он невольно отвлекся от дивного творения господина Моцарта. Его соседка справа уронила на пол сумочку. Поднимая сей предмет дамского обихода, он, во-первых, нечаянно столкнулся с дамой головой, во-вторых, заметил, что она необыкновенно хороша собой, в-третьих, сам не зная почему, спросил у нее, который теперь час. Маленькие золотые часики в виде кулона висели у нее на груди. Незнакомка взглянула на них и с улыбкой ему ответила. Ее немецкий, конечно, был далек от совершенства, но выговор очаровательной иностранки показался старшему шифровальщику забавным и приятным.

Еще одну часть «французских денег» Отто с легким сердцем отдал за кофе, ликер и пирожные в кондитерской «У Морица». Прежде он никогда не бывал в этом фешенебельном заведении, расположенном недалеко от оперного театра. Цены там были запредельными, но пирожные, особенно с заварным кремом, – славились на весь город. Во втором антракте доктор математических наук пригласил туда свою соседку. Она благосклонно согласилась. В театр они больше не вернулись и больше часа просидели в кондитерской, весело болтая.

В конце вечера Дорфштаттер уже знал, что его новую знакомую зовут Амалия Цецерская, она – вдова, родом из Варшавы и приехала в Вену, чтобы брать уроки живописи в студии придворного художника Его Величества Мартина-Фердинанда Куадаля. Госпожа Цецерская позволила Отто, наняв экипаж, сопроводить ее до дома, но в гости, само собой разумеется, не пригласила. Узнавши адрес, старший шифровальщик на следующий день послал ей роскошный букет алых роз, коробку дорогих шоколадных конфет и записку, в которой просил о новом свидании.

На этом «французские деньги» практически закончились. Зато начался роман, совершенно выбивший молодого математика из колеи.

Он много думал об Амалии Цецерской и пытался разгадать секрет ее обаяния, точно сложнейший код, составленный криптоаналитиком высокого класса. Она держалась просто и естественно, но никогда – фамильярно. Она умела нравиться и в разговоре вызвать интерес к себе, но при этом не кокетничала, не выставляла напоказ свои прелести, не завлекала мужчину обычными для красивых и амбициозных женщин способами. Она была трогательно внимательна к нему, но нисколько не навязывалась. Она обладала безукоризненными манерами и эффектной внешностью, но больше всего хотела остаться незаметной в пестрой и многоликой венской толпе, на улицах прекрасного города, что являлся поистине столицей всего немецкоговорящего мира в Европе.

Трехлетняя служба в «черном кабинете» и практика разгадывания тайнописи научила Отто Дорфштаттера не только последовательности и целеустремленности, но и умению прибегать к неожиданным, нестандартным решениям, если все другие методы вскрытия шифра уже испробованы и результата не дали. Он знал, что подобный ход может быть иногда единственным путем к успеху.

Потому сейчас, видя, что аудиенция у русского вельможи приближается к концу, и его собеседники молча собирают документы, разложенные им на столе, Отто шагнул на середину просторного кабинета и заговорил со всевозрастающим волнением:

– Прошу вашего внимания, господин генерал! Только одна минута… Я ведь мог по-прежнему находиться в Вене и служить своему государю. Тем более, что климат там гораздо лучше, чем в России, а должностные оклады, сдается мне, разнятся не так уж и сильно. Однако я приехал в Санкт-Петербург.

Я сделал это ради одного человека. Конечно, вы знаете, о ком я говорю…

Потемкин положил стопку бумаг на стол и посмотрел на старшего шифровальщика:

– О ком вы говорите, господин доктор?

– Об Амалии Цецерской, присутствующей здесь.

– И что же?

– Сейчас при вас как при свидетеле знатном и достойном доверия, я хочу предложить госпоже Цецерской руку и сердце. Я жду от нее ответа. Я знаю, что чувства, которые мы испытываем друг к другу, вполне взаимны и искренни, и она согласится стать моей женой. Не правда ли, дорогая Амалия?

Последнюю фразу Дорфштаттер почти выкрикнул и затем в кабинете повисла мертвая тишина.

Оба они – и Потемкин, и Турчанинов – растерялись. Доктор математических наук основательно заморочил им головы своими научными выкладками. Они относились к нему, как к драгоценной добыче, живой шифровальной машине, наделенной сверхмощным интеллектом. А он, оказывается, оставался всего лишь человеком – со свойственными ему слабостями. Вообще-то, Аржанова по возвращении из Вены уже сообщила секретарю кабинета Ее Величества, что Отто Дорфштаттер при внешней невозмутимости, медлительности и рассеянности способен на импульсивные поступки. Тогда Турчанинов приказал поселить ее на Английской набережной, недалеко от особнячка, и просил присутствовать при первой встрече светлейшего князя с венским криптоаналитиком, намеченной на 12 февраля сего года в помещении Иностранной коллегии.

– Дорогой Отто! – Анастасия покинула кресло у окна и быстро подошла к молодому математику. – До глубины души я тронута вашим предложением. После наших злоключений оно звучит, как музыка… Но будьте великодушны, мой друг. Дайте время на размышление слабой женщине, еще не опомнившейся от дороги в полторы тысячи верст!

Она говорила по-немецки медленно, но правильно и под конец речи протянула Дорфштаттеру руку, наградив его нежным взглядом.

Старший шифровальщик успокоился. Улыбнувшись, он поцеловал божественную руку и ответил, что готов ждать, но не более трех дней. Потемкин, наблюдавший за трогательной сценой, кивнул. Турчанинов, спрятав последний лист с шифрограммой в портфель, даже пробормотал:

– Sehr gut![4]

Планируя операцию «ПЕРЕБЕЖЧИК», секретная канцелярия подобного финала, естественно, не предусматривала. Впрочем, особого значения для дальнейшего ведения дел он и не имел. Старший шифровальщик уже находился в России, но, как свидетельствовал его поступок, в полной мере последствий своего побега еще не осознал. Ведь он теперь принадлежал новым хозяевам. Люди они цивилизованные, гуманные, и быт его здесь сделают благоустроенным, режим работы – щадящим, жалованье – достаточным для удовлетворения разнообразных потребностей штаб-офицера, проживающего в столице без поддержки родителей или родственников из деревни. Однако все остальное, что лежит за пределами данной парадигмы, не особенно их занимало.

В вестибюле Отто ждали два дюжих лакея. Бережно завернули они австрийца в широченную шубу из заячьего меха, подхватили на руки и почти понесли на выход, к карете, которая ждала за дверями из резного дуба. Последнее видение отпечаталось в голове старшего шифровальщика с четкостью алгебраической формулы: на площадке парадной лестницы, покрытой красной ковровой дорожкой, русский генерал говорил что-то очень любезное Амалии Цецерской. Потом, низко склонившись, поцеловал ей руку. Красавица засмеялась и другой рукой ласково и нежно коснулась его светло-русых волос, уложенных в букли над ушами, но не напудренных.

Дальнейшего доктор Дорфштаттер не увидел. Дубовые двери с грохотом затворились. Порыв ветра бросил ему в лицо пригоршню колючего снега. Лакеи пронесли своего господина над тротуаром, быстро поместили в карету, вскочили на запятки, и экипаж помчался по улицам северной столицы, пустынным в этот час.

– Das ist aber dumm![5] – повторял старший шифровальщик, ударяя кулаком в дверцу кареты, и стекло ее жалобно дребезжало в ответ.

Тем временем светлейший князь спускался по лестнице в вестибюль вместе с Анастасией, галантно поддерживал ее под локоть, ведя светский разговор. Живо и с юмором Григорий Александрович описывал бал-маскарад, который он недавно устроил в Аничковом дворце, подаренном ему императрицей. Праздник удался на славу. Он так понравился гостям, что они упросили князя повторить его снова через две недели. Потемкин приглашал вдову подполковника Аржанова на новое торжество, уверяя, что там она встретит некоторых своих знакомых.

– Однако толпища столичных жителей порою утомляют меня неимоверно, – светлейший остановился и заглянул в глаза Анастасии. – На самом деле все светские праздники одинаковы. Не сомневаюсь, что вы насмотрелись на них в великолепной Вене…

– Ваш бал-маскарад уж точно выйдет лучше.

– Вы так думаете?

– Да. Я уверена.

– Но почему?

– Вы будете на нем. Сего обстоятельства мне достаточно, чтобы веселиться, как в прежние благие времена, от заката до рассвета.

– Душа моя! – светлейший не поцеловал, а просто сжал ей руку своей широкой и сильной ладонью. – Смогу ли увидеть вас до праздника?

– Конечно! – она кивнула. – Только вот Петр Иванович велел мне пока жить недалеко от Крюкова канала. Это – Английская набережная, дом корабельного мастера Ивана Немцова, второй этаж… А сейчас я уезжаю. Извините, ваша светлость, но мой отчет еще не закончен…

Анастасия присела перед губернатором Новороссийской и Азовской губерний в глубоком реверансе. Он поклонился, давая понять, что аудиенция окончена. Турчанинов, деликатно державшийся во время их разговора на несколько шагов позади, поспешил предложить даме руку и повел ее к выходу.

Светлейший наблюдал, как гардеробщики помогают знатным посетителям надеть их шубы и зимние боты из фетра, как вызывают кучера, берейтора и лакеев, испивающих чай в комнате швейцара, как открывают и придерживают створки дверей. Перестук копыт четырех лошадей, запряженных цугом, гулким эхом прокатился по Английской набережной, где и располагалась Государственная коллегия Иностранных дел. Ее величественный портик о восьми колоннах был виден отовсюду, хотя архитектор Джакомо Кваренги еще не закончил новое оформление здания, до того принадлежавшего князю Куракину…

Статский советник по поручению Потемкина сопровождал госпожу Аржанову до дома.

Он с улыбкой посматривал на молодую женщину. Турчанинов хотел бы сказать ей, что операцию «ПЕРЕБЕЖЧИК» можно считать завершенной успешно, что свое второе поручение в Вене она выполнила успешнее, чем первое, связанное с поездкой в Крым. И секретарь Кабинета Ее Величества понимал причину. Во-первых, появился опыт. Во-вторых, работая с доктором Дорфштаттером, она действовала в более привычной обстановке, среди людей одной с ней европейской культуры, одной религиозной традиции.

Воздух же мусульманского крымско-татарского государства Петр Иванович сравнил бы с разреженной атмосферой на какой-нибудь горной вершине. Обычные жители долин и предгорий там нормально дышать не могут. Им необходимы для этого особые условия. Иначе холод сковывает их сердце и легкие, и каждое движение дается с неимоверным трудом. Даже удивительно, что Аржанова сумела пробыть среди татар полтора месяца, там не заболела и вернулась в родные края заметно повзрослевшей…

Карета остановилась у дома корабельного мастера Немцова. Турчанинов, ожидая, пока лакей откроет дверцу, сказал Аржановой:

– По-моему, доклад доктора Дорфштаттера понравился князю.

– Слава богу.

– А что до его предложения руки и сердца, так это, видимо, издержки вашей работы.

– Сделала все, что могла.

– От того он и взбесился.

– А вы чего хотели?

– Не сердитесь, любезная Анастасия Петровна, – усмехнулся статский советник. – Ведь это – ваш успех. Вам полагается премия. Его светлость уже подписал бумаги. Речь в них идет о двухгодовом окладе.

– Посмотрим…

Лакей открыл дверцу и протянул госпоже Аржановой руку, чтобы помочь выйти из кареты. Она запахнула шубу и подобрала длинные ее полы, опуская ногу на первую из двух ступеней каретной лесенки. Турчанинов быстро повернулся к ней:

– Но ответьте откровенно. Близость была?

– Нет. Я удержала, хотя не без труда.

– Приставал?

– Не сильно. Почти сразу удалось настроить на серьезный лад. Сначала – венчание в церкви, потом – пышная свадьба. Только после всего такого – свой дом, дети.

– Ладно. Уж как-нибудь мы его успокоим, – Турчанинов погладил портфель с документами.

– Желаю вам удачи в этом деле.

Анастасия теперь стояла на мостовой. Лакей захлопнул дверцу и вскочил на запятки. Кучер, оглянувшись на красавицу в бобровой шубе, крытой бархатом, взмахнул кнутом. Экипаж тронулся с места. За его окном проплыл мимо Анастасии профиль статского советника. Петр Иванович о чем-то сосредоточенно размышлял.

Прислуга давно ждала барыню к ужину.

Аржанова с помощью горничной Эльжбеты сменила выходное платье на домашнее, смыла легкий макияж и вышла в маленькую столовую. Круглый стол был сервирован на четверых. Лакей Рудольф поднял крышку над судком, доставленным из ближайшего ресторана. Куропатки под белым соусом с тушеными овощами, паштет из говяжьей печени, сыр «Пармезан», вино «Божоле» 1779 года и на десерт – апельсиновый мусс. Анастасия вздохнула: ничего своего, домашнего, русского.

Вместе с паспортом Амалии Цецерской с ней по-прежнему оставались люди, прикомандированные секретной канцелярией на время операции «ПЕРЕБЕЖЧИК». Они только играли роль слуг, а на самом деле являлись полноправными ее участниками. Потому сейчас они сели вместе с ней за стол, разложили салфетки на коленях и принялись за еду. Они ожидали сообщения о последней встрече с Отто Дорфштаттером. Между переменами блюд Аржанова кое-что им рассказала, часто переходя с русского на немецкий, который начала учить более полугода назад и над которым упорно работала в Вене.

Они же все свободно владели этим языком.

Эльжбета еще говорила, писала и читала по-польски, обладала знаниями и навыками экономки-домоправительницы. По паспорту она состояла в браке с фейерверкером пешей артиллерии, но этого человека никто никогда не видел.

Кучер и конюх Антон – рослый красавец с фигурой атлета – хорошо ездил верхом, фехтовал, стрелял из всех видов оружия. Однажды у них на глазах он проявил недюжинные способности в ведении рукопашного боя и отогнал от кареты двух бродяг подозрительного вида перед границей Австрии с Польшей.

Рудольф, предполагала Анастасия, был выпускником Сухопутного шляхетского кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. На нем лежала конспиративная часть операции. Это он вел слежку за старшим шифровальщиком, выяснял его связи, знакомства, пристрастия и в конце концов купил тот самый билет во второй ряд партера в оперном театре, сыгравший решающую роль.

С формальной точки зрения ничего против них она не имела.

Профессионалы, они работали добросовестно, выполняя инструкции от «А» до «Я». То, что следовало им знать друг о друге и о госпоже Амалии Цецерской, они знали твердо и никогда не переходили заданной им черты. За четыре месяца при тесном сотрудничестве не возникло у них лишь дружеских, сердечных отношений.

Иногда Анастасия думала, что все они, выполняя ее приказы, еще и пристально наблюдают за ней, чтобы потом донести начальству. В Крыму такое наблюдение осуществлял адъютант Потемкина, поручик Новотроицкого кирасирского полка князь Михаил Мещерский, начальник ее охраны. Но молодой офицер хотя бы не скрывал своих чувств. Он то горячо спорил с ней, то искренне хвалил, то тактично учил азам ремесла разведчика. Ощущение какого-то особого, внутреннего контакта с ним у нее было. Это, как она считала, в конечном счете и спасло ей жизнь…

– Можеть быть, сделать кофе со сливками? – Эльжбета предупредительно повернулась к Анастасии.

– Да. Кофе – обязательно, – Аржанова кивнула. – Но принесите еще и рома. Можно отметить прибытие «перебежчика» в Россию.

– Все-таки он забавный малый, – посмеиваясь, сказал Рудольф и отодвинул тарелку. – Никогда не оглядывался назад и по сторонам тоже не смотрел.

– Всем нам просто повезло, – заметил Антон и пошел к застекленному шкафу с хрустальной посудой.

– Раз – повезло, два – повезло, три – повезло… Не одно же, мил-друг, везение. Надобно и умение.

– А никто не сомневается! – Антон оглянулся на Рудольфа.

– Вот и отлично. Разливай!

– По нашей традиции первый тост – за Ея Императорское Величество Екатерину Алексеевну, самодержицу Всероссийскую!

Рома они выпили немного, всего по две сорокаграммовых рюмочки. Но настроение было хорошее. Они понимали, что дело завершили удачно, что, вероятно, больше никогда не увидятся, вспоминали разные детали поездки, шутили и смеялись. Из-за этого довольно шумного застольного разговора не сразу услышали настойчивый звон колокольчика у входной двери. Рудольф встал и вышел в коридор, чтобы узнать, кто пожаловал к ним в столь поздний час. Вернулся он в столовую с испуганным Никодимом, одним из двух охранников, якобы лакеев, приставленных к доктору Дорфштаттеру секретной канцелярией. Никодим сказал, что их подопечный внезапно впал в совершеннейшее буйство и требует к себе – причем немедленно – госпожу Цецерскую…

Тяжелая ваза из мейсенского фарфора полуметровой высоты, в центре расписанная розовыми хризантемами, при первом ударе устояла. Каминными щипцами Отто снес ей лишь верхушку. Досадуя на свою близорукость, он поправил очки, прицелился и взмахнул орудием снова. Изделие немецких мастеров превратилось в груду осколков. С мраморной доски над камином они посыпались вниз и, как белые неживые цветы, усеяли паркетный пол. Нечаянно наступив на один такой фрагмент, совсем недавно бывший красиво изогнутой ручкой, старший шифровальщик выругался:

– Donnerwetter![6]

Он сделал несколько шагов в сторону и рухнул на кушетку, стоящую напротив камина. Оттуда доктор математических наук гордо осмотрел комнату. Она действительно выглядела необычно. Ведь начал он с того, что разнес стул, в ярости швырнув его о стену. Большое квадратное зеркало в деревянной резной раме также более не существовало. Остановились и напольные часы, точно показав время нападения на них – 9 часов и 17 минут. Глубокие хрустальные чаши на нижней полке шкафа он расколотил уже после этого. Из четырех фарфоровых ваз, которые украшали гостиную, придавая ей вид богатый и изысканный, уцелела одна. Она стояла очень высоко на шкафу и туда Отто Дорфштаттер пока не дотянулся.

Но главное заключалось не в этом.

Два заряженных дорожных пистолета сейчас лежали перед ним на столе. Он обнаружил их в карманах чьей-то шинели, висевшей в темном углу на вешалке, когда слонялся но особняку в тоске и тревоге. Пистолеты молодой математик потихоньку унес к себе. После такой находки он отправился к лакеям, чтобы расспросить их о том, где сейчас находится его добрая венская знакомая Амалия Цецерская.

Никодим и Демид последние полтора часа занимались приготовлением ужина на кухне возле жарко растопленной печи. Гречневую кашу они сварили. Но жаркое со свиными ребрами у них не получилось. Мясо подгорело и чад наполнил кухню. Озабоченные кулинарной неудачей, они отнеслись к своему подопечному невнимательно. Вместо ответа на вопрос о Цецерской они пошутили насчет непостоянства, присущего всему прекрасному полу, и в утешение вручили старшему шифровальщику тарелку гречневой каши со шкварками, добавив еще и стакан вейновой водки, зеленоватой и очень крепкой.

Русская еда имела вкус прямо-таки отвратительный. Водка обожгла горло. Скабрезные солдатские шутки о женщинах в данную минуту показались ему изощренным издевательством. Потому думал он недолго. Тарелку с кашей доктор математических наук запустил в физиономию Демида, пустой стакан раздавил каблуком, а сам со всех ног пустился бежать в гостиную, где находились пистолеты.

Переглянувшись, ошарашенные охранники пошли за ним. Но в гостиную они уже не попали. Дорфштаттер успел крепко-накрепко запереть двери изнутри, просунув в две ручки кочергу от камина. Они стали стучать в дверь, звать австрияка по имени, спрашивать, что случилось, тот не отвечал. Вскоре охранники услышали, как с треском развалился стул, ударившись о стену. Затем долго звенели, падая на пол, какие-то стеклянные обломки.

– Это он зеркало прикончил, – задумчиво произнес Никодим.

– Ай-да математик! Ведь таким смирным был… – Демид почесал в затылке. – Вдруг – на тебе, давай кашей бросаться.

– Нам теперь попадет, – сказал его напарник.

– Дуй на Английскую набережную. Может быть, она приедет…

Для страховки охранники придвинули к двери кушетку, чтобы забаррикадировать выход из гостиной и отправились в коридор. На вешалке их ждал еще один сюрприз. Никодим, надевая верхнюю одежду, схватился за карманы и побледнел:

– Пистолетов нет!

– Ты их здесь оставлял?

– А где, по-твоему, их было оставлять? Нарочно в угол за доску шинельку-то припрятал. Кто увидел бы ее… Кому бы она понадобилась… Самая обыкновенная шинель, только карманы перешитые. И как он, вражина, о том догадался?!

Демид, подталкивая Никодима к прихожей, молча слушал эти бессвязные объяснения. Ему было ясно, кто виноват в случившемся, кто будет за все отвечать. Сунув Никодиму в руки фонарь, он почти силой выставил напарника на крыльцо. «Поторапливайся!» – крикнул ему вслед и быстро захлопнул дверь.

Не менее полуверсты Никодим пробежал без остановки.

С Крюкова канала он повернул налево на Английскую набережную. Тут, желая перевести дух, он подошел к гранитному парапету и посмотрел на скованную льдом реку. В сиянии луны Нева казалась мертвенно-бледной равниной. Никодим решил не говорить сотрудникам секретной канцелярии про пистолеты. Широко шагая по каменным плитам, очищенным от снега, он добрался до дома корабельного мастера Немцова, который стоял четвертым от угла при Ново-Адмиралтейском канале, впадающем в Неву.

Всякие подробности вроде изготовления гречневой каши, подгоревшего мяса, появления доктора Дорфштаттера в кухне и метания тарелки в Демида, а также разбитого потом зеркала в гостиной, прозвучали у Никодима вполне правдоподобно. Но чего-то в его речи не хватало, чтобы объяснить бесконечные запинки, испуганный взгляд, пальцы, лихорадочно перебирающие край длинной пелерины.

– Ты все сказал? – Аржанова посмотрела на охранника в упор.

– Да. То есть нет. То есть почти все…

– Ну?

– Эт-то… Куда-то подевалось оружие. Прямо из шинели, – Никодим опустил руки в боковые прорезные карманы и вывернул их наизнанку. – С утра еще были. Оба. Сам заряжал. Десять грамм пороха, свинцовая пуля диаметром 13 миллиметров. И вдруг нету…

– Идиот!

– Так точно, ваше высокоблагородие.

– Пять суток ареста!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

– Если он застрелится или сбежит, вообще в Сибирь пойдешь!

– Беспременно, ваше высокоблагородие…

Отто Дорфштаттер не сомневался, что Амалию Цецерскую скоро к нему привезут. Он увидит ее. Остановившиеся стрелки покажут, как и сейчас – 9 часов и 17 минут. Треугольный осколок, чудом уцелевший от всего зеркала, отразит ее высокую, тонкую фигуру. Из-за белых кусков мейсенского фарфора, разбросанных повсюду на полу, она не захочет ходить по гостиной и сразу сядет около него на кушетку. Тогда он скажет ей: «В России холодно. В России пусто без тебя. Будет ли наше венчание в церкви и пышная свадьба?…»

Вдруг он услышал, что в коридоре отодвигают кушетку от его двери. На цыпочках старший шифровальщик подошел к ней и приник ухом к скважине. Шелест платья и легкие женские шаги донеслись до него.

– Otto, öffnen Sie, die Tur, bitte. Das ich bin, Amalie…[7] – прозвучал ее голос, усталый и печальный одновременно.

Доктор математических наук теперь стал очень осторожным. Он сначала вернулся к столу и положил пистолеты в карман своего кафтана кофейного цвета и только после этого взялся за кочергу, просунутую в обе дверные ручки из литой бронзы. Дверь он сперва приоткрыл всего на ладонь и увидел Амалию Цецерскую, стоящую прямо перед ним уже без шубы и шляпки, но в шали, накинутой на плечи.

В руке она держала шандал с тремя свечами. Неровное пламя освещало ее лоб, завитки волос на висках, прямой нос, чуть припухлые губы. Однако в этом милом его сердцу облике появилось что-то новое, необычное. Может быть, тяжелый, сосредоточенный взгляд. Возможно, жесткая складка в углу рта. А еще за ней в темноте коридора проступали четыре здоровенные фигуры, знакомые ему, – Антон, Рудольф, Никодим, Демид. Ее тень падала на них и оттого их лица казались масками. Вместо глаз – только темные впадины, грубые выступы скул, крутые подбородки. На Цецерскую они смотрели преданно, как псы, готовые выполнить любой приказ. Отто Дорфштаттер поправил очки на носу и открыл дверь шире. Но сказал совсем не то, о чем думал ранее.

– Wer sind Sie in der Tat?[8] – тихо спросил он ее.

Глава вторая

Невский проспект

В первый раз приехав в Санкт-Петербург в конце 1780 года из Херсона вместе с князем Потемкиным, Анастасия Аржанова больше двух месяцев прожила в доме, принадлежавшем архитектору Земцову и расположенном на Невском проспекте. Этот небольшой особняк на девять окон, полутораэтажный, построенный в 1740-е годы, ей очень нравился. Он находился как раз напротив Большого Гостиного Двора, где Анастасия любила посещать ювелирные и галантерейные лавки. Кроме того, от него было рукой подать – если, конечно, знать дорогу через дворы – до храма Рождества Богородицы, куда она каждый день ходила к заутрене и слушала проповедь отца Аксентия, молодого, симпатичного священника. По силе воздействия на паству он напоминал ей протоиерея Луку, настоятеля городского собора в Херсоне, собеседника и друга губернатора Новороссийской и Азовской губерний.

Нынешнее жилье на Английской набережной не пришлось Аржановой по вкусу. Широкая Нева за гранитным парапетом дышала сыростью и холодом. Скованные льдом речные пространства навевали на молодую женщину тоску. Она с нетерпением ждала приказа о завершении операции «ПЕРЕБЕЖЧИК». Наконец, он поступил. Доктор математических наук, покуролесив еще немного, признал все свершившееся непреложным фактом.

Без особых сожалений Анастасия распрощалась с полькой Эльжбетой, Антоном и Рудольфом, пожелав коллегам удачи в исполнении новых поручений секретной канцелярии Ее Величества. Турчанинов весьма торжественно вручил Аржановой премию. Это действительно был двухгодовой оклад «ФЛОРЫ» – 1200 рублей. Она тотчас отправилась на Невский проспект, чтобы узнать, не сдается ли дом Земцова в аренду снова. Анастасии повезло. Она опередила двух других нанимателей и, внеся требуемую сумму, заключила выгодный контракт с внуком архитектора, владеющим особняком ныне.

В это время из деревни Аржановки Льговского уезда Курской губернии в северную столицу уже ехали ее крепостные люди. Поезд из трех экипажей, поставленных на полозья, быстро двигался к Санкт-Петербургу по накатанному зимнему тракту. Одну повозку от пола до потолка наполняли всевозможные домашние заготовки: битая птица, молочные поросята и ягнята, кружки замороженного молока, мешки с крупами, емкости с соленьями и вареньями.

Возможно, для полного отдохновения Анастасии сейчас не хватало именно маринованных опят, собранных в аржановском лесу и закатанных в банку лично ее горничной Глафирой. Но, наверное, еще лучше было бы, если б служанка сама подала ей эту еду, посыпав грибы мелко нарубленным луком и сопроводив по своему обыкновению какой-нибудь смешной прибауткой вроде: «Наши опята – молодцы-ребята, утром срежешь, ввечеру уж новые растут!» или «Как у нас в Рязани есть грибы с глазами. Их едят, а они глядят!»

Из-за Глафиры разразился настоящий скандал, когда Анастасия готовилась к поездке в Вену.

Она непременно хотела взять горничную с собой и много рассказывала о ней Турчанинову: как Глафира, будучи десятилетней девчонкой, нянчила ее, вышедшую едва из младенческих пеленок; как по вечерам сказывала ей русские сказки; как лечила от болезней, зная от своей бабки, деревенской знахарки и колдуньи, разные заговоры, обереги и рецепты народной медицины; как умело и храбро действовала она во время путешествия по Крыму.

Статский советник пожелал взглянуть на эту уникальную женщину, и Глафира была ему представлена. Вывод Петр Иванович сделал быстрый и безоговорочный. Если госпожа Аржанова намеревается сходу провалить операцию «ПЕРЕБЕЖЧИК», то лучшего способа, чем взять горничную с собой, у нее нет. Анастасия взвилась было, но секретарь Кабинета Ея Величества остался непреклонным. Он доказал ей, что совершенно невозможно ни по внешности, ни по манере поведения выдать Глафиру за польку, за немку или за представительницу какой-либо другой европейской национальности, кроме русской. Нос картошкой, темно-голубые глаза с хитринкой, довольно широкие скулы, круглое лицо, волосы цвета спелой ржи и кряжистая рослая фигура – такой облик, характерный для жителей Среднерусской возвышенности, имела Глафира, и потому о новом путешествии со своей обожаемой госпожой даже не стоило и заикаться.

При прощании они обе расстроились.

Анастасия смахнула слезу со щеки, а Глафира рыдала в голос. Хотя давеча в полночь, при свете луны, она раскладывала карты, гадала на барыню, и все выходило отлично. Какой-то бубновый король ждал Анастасию Петровну с нетерпением, валеты беспрекословно подчинялись ее воле, дорога в оба конца лежала гладкая, ровная, без малейших остановок и препятствий. Но то было обидно горничной, что вдова подполковника Аржанова, сама себе хозяйка, женщина разумная и строгая, вдруг послушалась какого-то невзрачного господина с глазами круглыми, как у филина, за толстыми стеклами очков, и ее, служанку верную, впервые с собой не взяла.

Так причитала Глафира.

У нее за спиной стояли, мрачно насупившись, два других крепостных человека Анастасии. То были муж горничной Досифей, лакей, истопник, садовник, сторож и вообще на все руки мастер, и сын ее Николай, рослый малый восемнадцати лет от роду, приставленный к лошадям, но в Крыму научившийся обращению с огнестрельным оружием и теперь мечтающий о военной службе. Досифей держал в руках освященную в деревенской церкви маленькую иконку с ликом Иисуса Христа в латунном позолоченном окладе и с латунной же тонкой цепочкой. Чувствуя, что прощание затягивается, Глафира трижды поклонилась барыне в пояс, перекрестила ее и, взяв у мужа иконку, повесила Аржановой на шею.

Молитвы ли доброй Глафиры, колдовские ли ее заклинания и гадания на картах хранили Анастасию в прошлогодних ее перипетиях, это теперь значения не имело. Торопясь расстаться с венским наваждением и забыть доктора Дорфштаттера, она переехала в особняк Земцова и стала ждать прибытия санного поезда с людьми из родной Аржановки. Для бодрости тела и духа каждый день перед обедом Анастасия выходила из своего жилища и совершала длительные прогулки по Невскому проспекту.

Если она поворачивала от особняка направо, то быстро добиралась до Адмиралтейства, если же поворачивала налево, то мимо Аничкова дворца, по одноименному с ним мосту через реку Фонтанку шла к Литейному и далее – к слободе лейб-гвардии Преображенского полка, в то время еще застроенной не каменными, а деревянными домами.

Невский проспект был прекрасен.

Государыня неустанно заботилась об украшении столицы. При ней в городе, чье население уже достигало двухсот тысяч человек, воцарился новый европейский стиль – строгий и величественный классицизм, пришедший на смену вычурному барокко, столь любимому прежней императрицей, дочерью царя Петра Великого Елизаветой. Невский с его идеально прямой, вытянутой перспективой, заканчивающейся сверкающим шпилем Адмиралтейства, естественным образом стал главной улицей столицы, воплощающей этот стиль в наиболее полной мере.

Его широкая мостовая, его тротуары, покрытые каменными плитами, его роскошные строения с колоннадами, галереями, портиками, башенками, фигурными литыми решетками, его знаменитые липовые аллеи, тянувшиеся по обеим сторонам мостовой от Аничкова моста до эспланады Адмиралтейской крепости – все это как нельзя лучше говорило о мощи и богатстве Российской империи, достигнутых на двадцатом году царствования Екатерины II.

Потому Анастасия очень любила Невский. Ей казалось, что здесь она дышит особым воздухом, в котором растворены флюиды славы и успеха. Среди тысяч и тысяч солдат империи, доблестными своими деяниями умножающих силу государства, она нашла себе место и опустила в котел с кипящим золотом маленькую, но собственную монетку.

Уже около десяти минут Аржанова стояла на мосту и разглядывала фасад Аничкова дворца, обращенный к реке Фонтанке. Как это и полагалось тогда в Санкт-Петербурге, высота его не превышала трех этажей, или 22 метров. Но здание, состоявшее как бы из трех основных корпусов, между собой соединенных, было огромным. Стены его покрывала красная краска. Колонны, балконы, баллюстрады, лестницы и другие архитектурные детали при этом остались белыми. Конечно, без Аничкова дворца ансамбль Невского проспекта никогда не выглядел бы столь внушительно.

Дворец спроектировал и в 1750 году построил Михаил Земцов по заказу императрицы. Елизавета Петровна подарила его своему фавориту графу Разумовскому, несколько лет назад бывшему украинским казаком по кличке Розум, певчим в церковном хоре. Времена и моды изменились, но нравы – нет. Теперь Аничковым дворцом владел генерал-аншеф светлейший князь Потемкин, в 1762 году – всего лишь вице-вахмистр, то есть унтер-офицер лейб-гвардии Конного полка, студент Московского университета, отчисленный за «ленность и нехождение на лекции», бедный дворянин из Смоленской губернии.

Анастасия уже получила приглашение от светлейшего и у нее был шанс увидеть Аничков дворец изнутри. Она хотела бы подняться по его главной лестнице, украшенной статуями античных героев, попробовать ногой наборный дубовый паркет в Большом зале, выглянуть в окно с ажурным деревянным переплетом. Интересно, каково это будет – увидеть ее любимый Невский с высоты птичьего полета, из царских палат, что красотою своею равняются седьмому чуду света…

– Вот дура-баба! – вдруг услышала она хриплый мужской голос за спиной. – Ты чего на мосту врастопырку стоишь и по сторонам не смотришь, растудыть твою налево?! Аль не видишь – люди тут никак разъехаться не могут…

Аржанова обернулась.

Огибая огромный обоз с дровами, что застрял на мосту, на нее двигались лошади, запряженные цугом в богатую карету. На переднем коне сидел берейтор в куртке, расшитой галунами. Это он кричал ей и изо всех сил натягивал поводья, чтобы удержать могучего скакуна. Она отпрянула в сторону, но экипаж уже замедлял ход и остановился рядом. Берейтор, увидев ее лицо, расплылся в улыбке, снял опушенную мехом шапку и даже поклонился:

– Прости, девица-красавица, за грубое слово! О чем замечталась, о чем задумалась, милая?

– О женихе, конечно, – ответила она.

– А хорош ли твой жених?

– Да вроде тебя. Добрый малый и руками подковы гнет…

Для пеших прогулок по Невскому Анастасия выбирала совсем другую одежду. Шубу, крытую бархатом, и парижскую шляпку со страусовыми перьями, она заменяла простым казакином на вате и цвета немаркого – земляного с серым, а на голову по-деревенски повязывала большой шерстяной платок, в руки брала берестяную корзину с крышкой.

В таком виде она очень походила на мастерицу из модного ателье, отправленную хозяйкой к знатной заказчице, или на работницу из кондитерской, которая, пользуясь обеденным перерывом, выбежала из заведения по каким-то своим делам. Молодых женщин подобного типа в этот час на главной столичной улице было много, и вдова подполковника Аржанова, не выделяясь среди них, могла спокойно осматривать красоты архитектуры.

Умение изменять свой облик пришло к ней не так уж давно. В Крым она ездила еще под собственной фамилией и была там тем, кем, в сущности, тогда и являлась, – беспечной путешественницей, молодой особой, отмеченной благорасположением губернатора Новороссийской и Азовской губерний светлейшего князя Потемкина. Григорий Александрович и уговорил ее совершить эту поездку, которая на самом деле стала экзаменом для вдовы подполковника Аржанова.

В Вену Анастасия отправилась с паспортом Амалии Цецерской. Эту женщину в секретной канцелярии Ее Величества «придумали» специально для Отто Дорфштаттера, ориентируясь на особенности его характера, привычек и пристрастий.

В течение подготовки к операции «ПЕРЕБЕЖЧИК» она вживалась в образ польской дворянки, весьма легкомысленной поклонницы изящных искусств, мечтающей о карьере художницы. Сейчас Аржановой говорили, что перевоплощение прошло блестяще. Она поверила в свои силы и находила удовольствие в том, чтобы примерять новые личины. В данном случае – девушки-работници из городского предместья.

Так что разговор с берейтором продолжался в том же духе и немало забавлял Анастасию. Она кокетничала с ним по-крестьянски и старалась воспроизвести особенности речи своей героини с наибольшей точностью. Берейтор поддался обаянию милой девушки и собирался пригласить ее на свидание. Окончанию беседы помешал Потемкин. Он сидел в карете и нечаянно бросил взгляд в окно, любопытствуя, о чем это так долго между собой болтают слуги. Анастасию он узнал не сразу, но все-таки узнал. Открыв дверцу, губернатор Новороссийской и Азовской губерний выглянул из экипажа и в изумлении задал вопрос:

– Кажется, госпожа Аржанова собственной персоной?

– Угадали, ваша светлость, – она присела перед ним в реверансе.

– Что вы тут делаете?

– Гуляю.

– Эти прогулки, ваше высокоблагородие, мне совсем не нравятся.

– Почему, Григорий Александрович?

– Дважды я посылал нарочного за вами, и все – безрезультатно, – сердито сказал Потемкин. – Из дома корабельного мастера Немцова на Английской набережной вы съехали внезапно. На Невском проспекте в особняке архитектора не появляетесь по полдня и более. Нанятой вами привратник-чухонец не отвечает на вопросы. Что это значит, душа моя?

– Абсолютно ничего, ваша светлость.

– В таком случае садитесь в карету. Я еду в Аничков дворец обедать. Уж одна тарелка супа и сухая корочка хлеба для вас там найдутся.

– Премного благодарна.

– Эй, Степан! – светлейший обратился к одному из двух ливрейных лакеев, стоявших на запятках кареты. – Помоги госпоже подполковнице сесть в экипаж…

При словах «госпоже подполковнице» на широкой физиономии Степана отразилось удивление, хотя этот разговор все слуги слушали внимательно и рассматривали Анастасию с интересом. Лакей тут же спрыгнул на землю, откинул каретную лесенку и подал прекрасной мастерице с Невского руку в желтой кожаной перчатке. Аржанова, прижимая к себе берестяную корзину, поднялась в экипаж, который из-за больших колес и рессор казался плывущим высоко над землей.

Степан, захлопнув дверцу, вернулся на запятки. Кучер ухмыльнулся и щелкнул кнутом. Берейтор водрузил шапку на прежнее место и озадаченно почесал в затылке: чего только не случается на Невском проспекте в погожий февральский день при солнце, выходящем в зенит из сплошных облаков…

Про сухую корочку хлеба светлейший, конечно, пошутил. Обед его был превосходным. Густой наваристый украинский борщ, который полюбился Потемкину с тех пор, как запорожские казаки приняли его в свой Кущивский курень под именем Грицько Нечесы. Затем – классическое русское второе блюдо: бараний бок с рассыпчатой гречневой кашей. За ним следовал кисель из местной ягоды морошки. Но вино, по желанию хозяина, они пили одного сорта: белое сухое, с тонким вкусом, слегка отдающим полынью.

– Рейнское? – спросила Анастасия.

– Нет, – ответил князь.

Он уже отправил лакеев восвояси, сам налил вино в бокалы, поднял свой повыше, любуясь. Напиток искрился и играл чистыми красками.

– Я думал, вы узнаете его, – заговорил Потемкин. – Такие вина делают у нас только в одном месте. Это – Крым. Две бочки мне недавно прислал в подарок светлейший хан Шахин-Гирей, ваш добрый знакомый.

Поперхнувшись, Анастасия быстро поставила на стол недопитый бокал и прижала салфетку к губам.

– Что с вами, Анастасия Петровна?

– Не очень-то приятные воспоминания, ваша светлость.

– Да полноте, душа моя! – Потемкин нахмурился. – Просто тогда вы были новичком. Тем не менее, секретная канцелярия оценила положительно практически все ваши действия…

– Сейчас я многое сделала бы иначе.

– Нисколько в том не сомневаюсь.

– Вы говорите правду? – она подняла на него испытующий взгляд.

– Да! – князь допил вино. – Надо лишь не забывать, что разведка – древнейшее ремесло и доныне является самым неопределенным, изменчивым и крайне трудным делом, равно, как и его продукция. Сбор сведений – только начальный этап. Еще важнее – оценка их достоверности, осмысление того, насколько новые факты вписываются в общую картину, составленную ранее… Это – как мозаика, а мозаичные панно, вы знаете, с близкого расстояния и рассмотреть-то порой невозможно. Если же значимость информации определена, то нужно действовать. Разведчик не может быть пассивен…

С какой стати губернатор Новороссийской и Азовской губерний начал читать ей эту просветительскую лекцию, Аржанова не понимала. Но давнее ее желание исполнилось. Она находилась в Аничковом дворце, сидела за одним столом со своим возлюбленным и смотрела в окно с ажурным переплетом на Невский проспект. Серое балтийское небо постепенно темнело. Их трапеза чрезмерно затянулась, однако светлейший, видимо, никуда не спешил сегодня. Это было так необычно для него, всегда занятого важными государственными делами.

Впрочем, в сентябре 1780 года среди новостроек Херсона, между поездками на Днепровский лиман и спуском на воду первого на Черном море российского фрегата «ФЛОРА», князь все-таки выкраивал время для встреч с вдовой подполковника Ширванского пехотного полка Аржанова. Она обратилась в его канцелярию с прошением о назначении ей пенсии за мужа, погибшего в бою. Свободное время выпадало у светлейшего не только днем, но и ночью. Особенно приятно оно проходило в спальне его высокопревосходительства, где уже протапливали печь с голубыми изразцами, где на окнах висели темно-голубые бархатные шторы, а на полу лежал того же цвета роскошный персидский ковер…

Ничего не забыла Анастасия.

Вернее, она не давала себе забыть ни одно из их любовных свиданий, снова и снова вызывая в памяти их детали, на первый взгляд, малозначащие. Это было похоже на зарубки на стволе дерева. Оно выросло вопреки всему, из косточки, брошенной случайно на почву невзрыхленную, не удобренную, не пропитанную влагой.

Рекомендательное письмо к премьер-майору Михаилу Леонтьевичу Фалееву Аржановой дал сосед по имению. Он знал только, что Фалеев – богатый купец и недавно взял генеральный подряд на строительство Адмиралтейства в новом городе Херсоне. Так Анастасия, приехав туда, сразу и попала на один из домашних вечеров, которые премьер-майор устраивал регулярно. Откуда было ей знать, что Фалеев – ближайший сотрудник губернатора Новороссийской и Азовской губерний, и связывают их дружеские отношения, что Потемкин бывает в доме Фалеева довольно часто, запросто являясь к старинному приятелю.

Почти сплошь расшитый золотом парадный кафтан генерал-аншефа сверкнул среди скромных мундиров офицеров и чиновников, подобно солнцу. Да и сам князь, на голову возвышаясь над толпой гостей, улыбался, словно Адонис, великолепный и прекрасный. Черная повязка на левом глазу ничуть не портила его чела с румянцем на щеках, с высоким лбом и вьющимися над ним светло-русыми волосами. От него исходило волшебное сияние, и Аржанова, как и все присутствующие, повернулась к этому невидимому потоку и легко подпала под его воздействие.

Когда объявили очередной танец, то светлейший раздвинул плечом толпу и пошел к ней, чтобы пригласить на менуэт. Она послушно подала ему руку. Потемкин слегка сжал ее пальцы в кружевной перчатке. В тот миг молодой флейтист, игравший соло на вступлении к танцу вдруг сбился, взял неправильную ноту. Князь сначала посмотрел на балкон, где сидели оркестранты, потом перевел внимательный взгляд на нее и сказал: «Не будем слишком строги. Наверное, юноша задумался… о любви!»

Кроме этой фальшивой ноты, все остальное было у них по-настоящему.

Она приняла его приглашение и после вечера у Фалеева поехала не к себе на квартиру, снятую на улице Арсенальной, а в губернаторский дворец, хотя прежде на комплименты обходительных кавалеров подобным образом никогда не отвечала. Ночь в объятиях светлейшего показалась ей дивной сказкой, хотя после гибели мужа она не познала ни одного мужчины и в тот час в постели изо всех сил старалась скрыть боль и смущение. Утром противясь его настойчивости она чуть не выпрыгнула в окно и, объясняя князю свои правила поведения, прибегла к физическому воздействию – ударила Потемкина кулаком в солнечное сплетение, хотя чувствовала, что без этого человека ей теперь не жить…

– Вы слышите меня, Анастасия Петровна? – он стоял рядом и протягивал ей руку.

– Да, слышу.

– Тогда пойдемте.

– Куда?

– Я хочу показать вам дворец…

Аржанова бывала в царских аппартаментах, но полностью, от первого до последнего этажа ни одного из петербургских дворцов еще не видела. Сейчас Потемкин, не выпуская ее руки, медленно повел молодую женщину по длинной анфиладе комнат. В нескольких гостиных – Белой, Красной, Голубой – они рассматривали мебель и гобелены. В библиотеке с остекленными книжными шкафами Потемкин гордо продемонстрировал ей свою коллекцию древних манускриптов и гравюр.

В Английском кабинете внимание Аржановой привлекли каминные часы высотою более аршина. На мраморном основании с круглым циферблатом располагалась литая скульптурная композиция весьма пикантного вида «Амур и Психея» из бронзы с позолотой и патинировкой.

Наконец, они добрались до будуара.

Как все другие помещения Аничкова дворца, он отапливался недостаточно, был огромен, заставлен дорогой мебелью, обитой темно-бардовым бархатом и… совершенно неуютен. Анастасия бросила взгляд на широченную кровать под балдахином и зябко повела плечами. Раздеваться здесь, отражаясь в больших овальных зеркалах и глядя на пышнотелую древне-римскую деву, едва прикрытую прозрачной туникой на картине художника XVII века Герарда Терборха, ей вовсе не хотелось.

Потемкин словно угадал ее мысли.

– Обычно я ночую в другом месте, – сказал он.

– Где же это, ваша светлость?

– Придется вернуться на первый этаж.

– Хорошо, – согласилась она.

Тесная спаленка с низким выбеленным потолком, три окошка с ситцевыми занавесками, изразцовая печь, около нее – кровать, покрытая серым солдатским одеялом, – вот где сейчас очутилась Анастасия. Годы бедного детства и юности оставили неизгладимый след, и потому светлейший любил такие помещения. Нынешняя должность, высокий чин научили его естественно держаться и в апартаментах Зимнего дворца. Но, растратив душевные силы, он приходил сюда, чтобы отлежаться.

В комнате было жарко. Потемкин повесил кафтан на крючок у двери, помог своей гостье снять казакин. Оцепенение царского чертога, которое владело ими до сих пор, рухнуло. Жадно, нетерпеливо, безотрывно стали они целоваться. Вновь ощутила Аржанова вкус его губ – терпкий, как вино.

Вдруг светлейший слегка отстранился, посмотрел на нее загадочно и спросил, какой сегодня день недели. «Суббота», – рассеянно ответила она, погруженная в собственные воспоминания.

– Значит, банька по-черному, – сказал князь. – Попаримся на славу. Уж не обессудьте, Анастасия Петровна, но венички-то у меня березовые, жесткие, кожу дерут как следует…

Красно-белую громаду Аничкова дворца Анастасия никак не могла соединить с русской баней – строением незамысловатым, приземистым, бревенчатым, – и этому предложению удивилась. Тогда Потемкин подвел ее к окну и показал на узкую дорожку, ведущую в сад в сторону реки. За деревьями и впрямь виднелась банька, из трубы над ее дощатой крышей валил дым. Все очень напоминало на родную усадьбу, но там она парилась в бане только с мужем, потом – в одиночестве и лишь иногда с горничной Глафирой. Вспомнив про то, Аржанова поначалу воспротивилась его уговорам: нет у нее здесь сменного белья, полотенец, мыла, а березовыми вениками она и вовсе не пользуется.

Светлейший догадывался, что смущает красавицу.

Во время путешествия в Вену она его забыла. Любовь, конечно, жила в ее преданном сердце, однако чувственные, сугубо телесные ощущения притупились. А его власть над госпожой подполковницей – он был глубоко убежден – именно в том и состояла. Он один умел ласкать ее так, как она того хотела. Не сразу князь постиг тайну Анастасии, но когда это случилось, минуты их близости сделались совершенно восхитительными. Они оба поровну пили из сладчайшей чаши, и теперь Потемкин желал, чтобы любовный напиток вновь опьянил ее с прежней силой.

Сумерки окутывали сад, когда он вывел Аржанову из дома, накинув ей на плечи просторную овчинную доху. Один лакей шел впереди и нес смоляной факел, освещая им дорогу. Второй лакей держал в руках корзину с принадлежностями: полотенца, простыни, льняное белье, коробочки с разноцветным мылом, веники, жбан с квасом, хвойная настойка, которую следовало вылить в парной на раскаленные камни для запаха. Анастасия медленно ступала по накатанной, почти ледяной дорожке и думала о том, как светлейший будет ее раздевать.

Он делал это отлично, зная наизусть особенности женского наряда. Корсаж, затянутый шнурком, имел внизу, на соединении с юбкой, потайной узел, и если правильно дернуть за него, то створки изделия, снабженного для жесткости полосками из китового уса, постепенно открывались, напоминая собою морскую раковину. После того тонкая батистовая рубашка служила лишь условной преградой. Подобно легкому облачку она окутывала прелестные формы, придавая им вид весьма соблазнительный.

Узкий предбанник освещал один фонарь. Поставив корзину на пол, лакей ушел. Потемкин нашел потайной узел на корсаже Анастасии. Сильный рывок вниз и направо ослабил шнуровку. Не торопясь, светлейший стал выдергивать шнур из отверстий, освобождая ей плечи, и вскоре выпустил на волю две чудесные райские птицы, чьи темно-розовые клювы смутно вырисовывались в полумраке. Он не удержался и поцеловал их, языком дотронувшись до припухлых окружий, цвет которых был нежнее.

Анастасия инстинктивно отступила назад и скрестила руки, чтобы прикрыть груди и ту прерывистую белую линию, что пролегала по ложбинке между двумя холмиками. Этот след от удара кривого турецкого кинжала «бебута» лучше чего-либо другого напоминал ей о поездке в Крым. Казы-Гирей, двоюродный брат хана и резидент османской разведки – «МУХАБАРАТА» – на полуострове, пытал ее в караван-сарае у деревни Джанчи, но не добился от русской путешественницы ни слова.

Потемкин знал про шрам.

Как боевой знак, свидетельствующий о железной воле, стойкости и отваге «ФЛОРЫ», он восхищал светлейшего. Но не только. Наделенный пылким воображением князь представлял себе явственно картину пытки. Почему-то она волновала его, усиливая вожделение. Он сострадал своей прекрасной любовнице, словно собственной кожей ощущая прикосновение холодного кинжала и резкую боль, какая приходила вслед за ударом.

Потемкин осторожно развел руки Анастасии в стороны, наклонился и прикоснулся губами к верхнему краю красноватой отметины. Аржанова вздрогнула. Не отрывая губ от шрама, светлейший спускался все ниже, встал на колени перед ней и продолжил свои ласки, удерживая молодую женщину за бедра.

– Не надо, – вдруг попросила она.

– Ты не хочешь меня? – совершенно искренне удивился он.

Анастасия сделала над собой усилие:

– Всегда к вашим услугам…

Но многоопытный Григорий Александрович уже насторожился. Поднявшись с колен, он посмотрел ей в лицо так пристально, что Аржанова не выдержала и отвернулась. Пауза продлилась долго. Он чувствовал, что сейчас спешить не надо. Пусть курская дворянка сама сделает последний шаг к близости. Он должен увидеть томный блеск в ее глазах, ощутить, как жар охватывает стройный гибкий стан, как наливаются тяжестью груди, как твердеют, все больше выступая, небольшие острые соски.

Раньше ему легко удавалось доводить Анастасию до такого состояния. Словно воск, таяла она в его руках и откликалась на каждое прикосновение. Он знал, что не расчетливая похоть кокетки, умело добивающейся своей цели, руководит ею, а безоглядная страсть женщины, действительно в него влюбленной. В те дни чувства полностью управляли ее разумом, и в этом заключалась огромная победа светлейшего князя.

Разве Аржанова не ждала свидания с возлюбленным?

Конечно, ждала. Только внезапно почудилось ей, будто она на краю обрыва над темной и бурной рекой. Можно очертя голову броситься вниз и забыть обо всем на свете. Наверное, еще полгода назад она так бы и поступила. Но нынче черная вода ее не манит. Что-то изменилось, и ей хочется подольше задержаться здесь, на земле, вглядываясь в блики света, играющие на волнах.

Между прочим, они сами этого хотели.

Приняв Анастасию в секретную канцелярию Ее Величества после возвращения из Крыма, они говорили ей, что она лишь в начале длинного пути, что каждое следующее поручение потребует от нее новых сил и способностей, но даст также и драгоценный опыт, знания. Ей придется без конца учиться, и учителями ее будут разные люди.

Хотела она признавать тот факт или нет, однако Рудольф, Антон и Эльжбета, безукоризненно исполнив свои роли, преподали Аржановой ценный урок. Правда, иногда ей казалось, будто они действуют с чрезмерным прагматизмом и даже бравируют этим. Потому сперва Анастасии не очень нравилась их наука.

В воинской части мужа она наблюдала совсем другие отношения: «Офицеры одного полка – одна семья». Тесное полковое товарищество скрепляло воинский дух, взаимовыручку, стойкость людей в битвах и походах. Оказалось, секретная канцелярия Ее Величества – не Ширванский пехотный полк, хотя текст присяги – тот же. Здесь каждый сам за себя. Постепенно она поняла – так лучше, так проще. Не открытые чувства, не голос сердца, но сухие доводы рассудка и поступки, выверенные с математической точностью, являются главными на этой службе. Похоже, и ей пора отделить личные переживания от требований, изложенных в закрытых ведомственных инструкциях…

Не холодно было в предбаннике, но как-то сыро. Совершенно обнаженная, Анастасия стояла перед светлейшим князем. Свою притягательность для него она осознавала и стеснения не испытывала. Только медлила и медлила почему-то, отводя глаза и покусывая губы.

Потемкин помимо чувственного опыта, приобретенного в многочисленных амурных приключениях, обладал еще и невероятной интуицией. Она никогда не подводила его. Людей Григорий Александрович видел насквозь. Это позволяло ему, смоленскому дворянину из захудалого рода, ставшего вторым венчанным в церкви супругом великой царицы, успешно управлять работой военных и гражданских учреждений Российской империи.

Светлейший князь прочитал в глазах молодой женщины нечто такое, что заставило его изменить линию поведения. Он сорвал с плеч рубаху и встал перед ней на одно колено, склонив голову. Потом поцеловал ей руку, но иначе, чем принято, более интимно – повернув ладонью вверх. Ладонь эту он затем надолго прижал к своей щеке, затем – ко лбу, затем – к глазам. Так он шутил и, шутя, просил ее о любви и рассчитывал на хорошее к себе отношение.

Аржанова поняла его игру и улыбнулась.

Подхватив курскую дворянку на руки, Потемкин толкнул ногой тяжелую разбухшую дверь бани. Влажным уютом встретила их парная. Раскаленные камни алели в зеве печи, над чаном с горячей водой поднимался пар, две полки из березового дерева, светлые и широкие, призывали к телесным утехам…

Губернатор Новороссийской и Азовской губерний уделил много времени вдове подполковника Ширванского пехотного полка.

Наступила ночь. Никто не заметил, что любовники обнаженными выбегали в сад, катались по свежему рыхлому снегу и снова ныряли в распахнутые настежь двери предбанника. В чане над очагом еще оставалась горячая вода. Они, смеясь, обливали ею друг друга, хлестались вениками, словно дети, и снова предавались празднику своей страсти.

Но скоро пришел черед и вышитым цветами голландским простыням. Потемкин обернул хрустящей накрахмаленной тканью тонкий стан Анастасии, затем накинул широкое белое полотнище себе на плечи. Совершенно обессиленная, она прислонилась к нему. Капли воды, подобно алмазам, сверкали в ее густых спутанных волосах, синие тени легли под глазами, губы, немного распухшие от его жадных прикосновений, сложились в странную, неясную улыбку. Светлейший держал в объятиях женщину, вновь принадлежавшую ему безраздельно – всем телом, всем сердцем и умом. Душа гордой путешественницы ускользала. Но она была не нужна полудержавному правителю России.

В тесной спаленке с жарко натопленной печью, на кровати, предупредительно расстеленной, они оба точно впали в забытье. Почти десять часов продолжался их сон, беспробудный, глубокий, сладкий. То, что привиделось Анастасии под конец сна, заставило ее испуганно открыть веки. Ребенок от светлейшего будто повернулся в ее чреве. Но она знала: срок не тот да и вообще такого с нею произойти не может. Великолепный возлюбленный берег ее, точно драгоценную игрушку. Семя его проливалось в платок, заранее приготовленный.

Но снова заснуть Аржановой не удалось.

Подперев голову рукой, стала она всматриваться в спящего Потемкина, и впервые задумалась о возрасте генерал-аншефа. Григорий Александрович всегда казался ей мужчиной лет тридцати трех от роду. Просто природа создала его настоящим русским богатырем: рослым, широкоплечим, массивным. Но не жир облегал могучий торс, а гармонично развитые, рельефные мышцы.

Нет, не тридцать три года сейчас губернатору Новороссийской и Азовской губернии, вдруг подумала Анастасия. Гораздо больше ему. Скорее всего – далеко за сорок. А может быть, заботы тяжести неимоверной состарили его раньше времени. Морщины, хотя и неглубокие, избороздили высокий лоб, жесткие складки залегли в углах рта, придав лицу выражение горечи, плечи немного погрузнели и словно бы опустились, живот, ранее атлетически подтянутый, слегка выступил вперед, отвисая.

Тот, да не тот лежал перед ней Потемкин. Сначала курская дворянка удивилась трезвости своего взгляда. Однако вскоре успокоилась. Значит, время обольщений и восторгов миновало. Чудесные подарки, тем не менее, оно оставило. Следует идти дальше и не забывать, что судьбой дарована ей дружба с великим государственным деятелем. А любовь – она рано или поздно уходит. Очень грустно сознавать это, но уходит…

Аничков дворец красовался под февральским солнцем и отбрасывал на сад причудливые тени. Им совсем не хотелось возвращаться под его величественные своды. Завтракали любовники в той же спаленке, теперь чуть притемненной. Русский завтрак разнообразием не отличался. К чаю им приготовили блины из дрожжевого теста и подали закуску: мед, сметану, черную икру. Светлейший обильно смазывал блины икрой. Аржанова любила сладкое и потому придвинула к себе горшочек с тягучим желтым медом.

– Ваши успехи в освоении немецкого языка прямо-таки ошеломляют, – говорил ей князь, сворачивая блин в трубочку и откусывая от него изрядный кусок. – Настоящий южно-баварский акцент! Я восхищаюсь… Но скажите честно, как поживает при этом тюркско-татарский, которому вы отдали столько времени в Крыму?

– Не знаю. Мой учитель немецкого любил поговорку: если вы делаете от языка один шаг, то он от вас – обязательно два…

– Анастасия Петровна, не скромничайте!

Она задумалась, держа чашку чая.

– Нет, правда. Но бывало, я повторяла про себя разные слова и фразы, изречения из Корана.

– Например?

– Ну вот хотя бы: «Алла яхшы куньлерге еткизсин» – Дай нам Бог дожить до хороших дней.

– Пек яхшы, – он одобрительно кивнул.

– Ола биле…[9]

Анастасия внимательно смотрела на Потемкина. Светлейший никогда ничего не говорил просто так. Да и Турчанинов, вручая ей премиальные за доктора математических наук Отто Дорфштаттера, вспомнил вдруг о первых их встречах в Херсоне, когда она готовилась к поездке в Крымское ханство. Статский советник с улыбкой описал Аржановой, как секретная канцелярия по ведомости из арсенала передавала «ФЛОРЕ» огнестрельное оружие, а она, по свойственному ей упрямству категорически отказывалась брать армейские пистолеты, действительно мало подходящие для женской руки.

– Кто бы спорил, Вена – это прекрасно, – продолжал князь. – Однако у нас вы начинали как специалист по Востоку и, кажется, попали в самую точку. К сожалению, список таких людей по-прежнему невелик. Обучение их весьма затруднительно, а задания слишком сложны и опасны.

– Вы хотите сказать, будто именно я должна снова…

– Душа моя, при чем здесь слово «должна»?

– Но ведь я подписала присягу.

– Присяга в нашем деле – еще не все, – Потемкин улыбнулся. – Разве вы служите в Ширванском пехотном полку и идете на штурм крепости под барабан, при строгом взгляде офицера и с ружьем наперевес? Нет, конечно… Мне бы очень хотелось, чтобы новый проект глубоко заинтересовал вас. Но прежде всего – лично…

Светлейший склонился к Анастасии, нежно целуя ей руку, и надолго задержал у своих губ кончики ее пальцев. «Разумеется, все было лично, и настолько лично, что дальше уж и некуда!» – думала она и не отводила взгляда от его лица. Единственный здоровый правый глаз князя мерцал прозрачным голубым цветом, и это походило на колдовство.

Да, действительно сугубо лично, и она, в сентябре 1780 года отплыв на купеческом корабле в Крым, вкатила пулю из любимого дорожного пистолета «Тузик» прямо в голову черноморскому пирату-турку. Только лично, и она, прибыв в Гёзлёве, бесстрашно поскакала на своем жеребце Алмазе в степь искать тайные татарские колодцы. Всего лишь лично, и она, уже перебравшись из Гёзлёве в Бахчисарай, сумела проникнуть в ханский дворец, чтобы очаровать там Шахин-Гирея и его третью жену юную красавицу Лейлу. Слишком лично, и она выдержала пытки в караван-сарае близ деревни Джамчи…

Совершенно безумная череда событий. Происходили они довольно быстро, а все оттого, что однажды таким же приятным утром, сидя с князем за завтраком совсем по-семейному, в ответ на необычное предложение губернатора Новороссийской и Азовской губерний она, словно восточная женщина из какого-нибудь гарема, покорно ответила: «Слушаю и повинуюсь, мой господин!»

Глава третья

Синие тени в красной комнате

Тряся тщедушного чухонца-привратника, как яблоню, Глафира задавала ему вопросы и требовала немедленного ответа. Вопросов у нее было много: куда уехала ее высокоблагородие госпожа подполковница? когда она вернется? где ключи от конюшни и каретного сарая? есть ли сейчас лед в леднике? почему он, нанятый в услужение, спит целый день на сундуке в прихожей и ведать ничего не ведает?

Чухонец, плохо понимавший по-русски и за пять дней пребывания в особняке архитектора Земцова привыкший к совершенно безмятежной жизни, наконец, сообразил, в чем дело и кто такая Глафира. Он безропотно отдал ей связку ключей. Но горничная все равно его не отпускала. Тогда несчастный принялся объяснять, что приказывала ему делать молодая хозяйка и что не приказывала, а напоследок даже высказал ряд предположений о ее нынешнем местонахождении.

В разгар этой взволнованной беседы входная дверь широко отворилась, и в проеме возникла высокая и тонкая фигура женщины в казакине, платке и с берестяной корзиной в руках.

– Ты кого здесь ищешь, сударка? – горничная, стоя против света, щурила глаза, но разглядеть лицо вошедшей не могла.

– Глафира! – раздался в прихожей радостный возглас Анастасии.

– Ах, матушка вы наша голубушка барыня! – всплеснула верная служанка руками. – Какое же одеяние на вас? Кабы не до голосу, так и сроду бы не признала… Простите рабу свою неразумную!

С этими словами Глафира бросилась в ноги к Аржановой, стукнула лбом о пол, схватила край господского казакина и поцеловала. Анастасия заставила горничную подняться. Со слезами на глазах они рассматривали друг друга и обменивались бессвязными репликами.

– Похудели-то как! Прямо совсем с лица спали! – озабоченно говорила Глафира. – Вот оно каково без нашенского пригляда да во чужой стороне…

– Ничего, Глафира. Это пройдет. Зато весело было.

– Знаю я ваше веселье…

– Где Досифей? – перебила ее Анастасия, – Где Николай? Здоровы ли?

– Чего им сделается! На дворе повозки разгружают.

– А что нынче и Аржановке?

– Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие. Все хорошо там. Зима стоит мягкая, трескучих морозов и не случалось вовсе. Зато снега много выпало. Озимые, думаю, теперь дружно взойдут и ранними будут…

Сообщая деревенские новости, Глафира помогла барыне снять казакин, повесила его на вешалку и проследовала за ней в покои.

В ее подробном повествовании фразы о бытие крестьянской общины – «дочь старосты разродилась на Крещение двойней» – перемежались собщениями о местных погодных катаклизмах – «в последнюю оттепель полчаса шел дождь» – и замечаниями о событиях у соседей – «в Крутогорках неизвестно от чего сгорела мельница». Завершилось все отчетом о больших праздниках, в том числе Святках, которые аржановцы любили отмечать буйно и с размахом. Анастасия слушала служанку внимательно, не перебивая, потому что это была частью ее жизни тоже.

После гибели мужа в сражении с турками у Козлуджи летом 1774 года, она, выполняя данное ему обещание, два года держала траур и жила в Аржановке почти безвыездно. Супруг оставил после себя долги, правда, не очень значительные. Вступив в права наследования, Анастасия, естественно, приняла их на себя и обещала в течение двух лет расплатиться по векселям.

Кредиторы, встретившись с молодой и красивой вдовушкой, ради собственного интереса стали давать ей лукавые советы. Например, предлагали взять у нее в счет долга обширную кедровую рощу, прилегающую к реке Ржанке, заложить имение в Дворянский банк, распродать крепостных семьями и поодиночке. Однако Анастасия их предложения, якобы привлекательные, решительно отвергла. Она с детства усвоила истину: земли, принадлежавшие предкам, пусть и другой семьи, в которую она вошла невесткой, – продавать ни в коем случае нельзя. Тем более, что долги выплатить было можно.

Для этого требовалось заняться хозяйством всерьез. Потому Анастасия принялась досконально разбираться в сельской экономике. Оказалось, это не так уж и трудно при определенном прилежании, настойчивости и житейской сметке. Перво-наперво она изучила план всех угодий и лично осмотрела их. Затем прочитала агрономическую книжку на французском о пользе севооборота, которую обнаружила в библиотеке мужа. Съездила во Льгов и узнала оптовые и розничные цены на рожь, пшеницу, овес, солому на сезонной уездной ярмарке. Порасспросив крестьян, высчитала, сколько пудов зерновых снимают в благоприятный год с Барсучьей пустоши.

Далее Анастасия проверила счета, представленные деревенским старостой Дормидонтом, и обнаружила: стоимость проданных месяц назад тридцати возов сена он умышленно занизил, положив при этом в свой карман около пятидесяти рублей. Вызвав старосту к себе, предупредила: если он не вернет эту разницу, то в наказание за воровство получит на конюшне сто ударов розгами. Дормидонт поначалу отпирался, истово клялся и божился. Тогда Анастасия велела Досифею и Николаю отвести его на конюшню тотчас. Это возымело действие, и больше староста, которого Глафира называла навозным жуком, молодую хозяйку уж не обманывал.

Аржановка относилась к селениям некрупным – всего-то семьдесят четыре двора. В одном проживал бобыль-ветеран, бывший денщик подполковника, в трех – вдовы с малыми детьми, а остальные принадлежали семейным мужикам-хозяевам, поставленным на тягло. Анастасия познакомилась со всеми. Она отлично понимала, что рост ее благосостояния напрямую зависит от этих людей. Двадцать шесть больших семей, наиболее зажиточных и трудоспособных, она сразу перевела на оброк – фиксированный денежный налог – и тем весьма облегчила им существование. Другие по-прежнему отбывали барщину, работая на госпожу на ее ферме, полях и огородах, но только – по два дня в неделю.

Еще она завела обычай крестить детей у бедных своих поселян и дарила каждому крестнику «на зубок» пять рублей – сумму, достаточную для приобретения коровы. Зная военно-полевую медицину примерно в объеме фельдшерской службы, Анастасия открыла в своем доме что-то вроде лечебного пункта и оказывала посильную помощь всем больным и страждущим. Важная роль принадлежала Глафире. При усадьбе она устроила аптекарский огород, сажала лекарственные растения и готовила из них мази, отвары, настойки, экстракты.

Таким образом, сделавшись настоящей помещицей, Анастасия превратила Аржановку в рентабельное хозяйство. Долги мужа она выплатила в срок и стала подумывать о новых свершениях. Тут выяснилось, что во Льгове купец Никитин основал тонкосуконную мануфактуру для выполнения армейских заказов, и цены на овечью шерсть у него в два раза выше, чем на ярмарке. Только Аржанова собралась произвести ревизию в своем стаде мериносов на триста голов, как в гости к ней пожаловала ее тетя по матери Ксения Константиновна, жена генерал-майора Шестакова, в семье которой Анастасия и воспитывалась.

У Ксении Константиновны был свой взгляд на вещи. От черноземных полей глубокой вспашки, от огородов с теплицами, от разведения породистых овец она увела племянницу в круг светских развлечений. Сначала отправилась в Курск, на рождественский бал губернатора, где вдова подполковника имела огромный успех у мужской части общества. От Курска оказалось недалеко до Харькова, Киева, Чернигова и даже Херсона. Знакомых появилось множество, и хлопотали они все, по большей части, насчет амурных дел. Но Анастасия себя блюла и ни на какие «глупости» не поддавалась. Пока не встретила светлейшего князя Потемкина…

– Стало быть, в Аржановку нам через месяц?

– Да никак не позже.

– Отчего это?

– Зимний тракт весь март простоит, но дальше – распутица.

– Эка невидаль! Переждем ее в Москве.

– Гораздо лучше дома. Там и весенний сев не за горами.

– Не ты ли, Досифей, ныне сеять собрался?

– А что? Сельская жизнь, она затягивает…

Анастасия молчала и прислушивалась к разговорам прислуги. По случаю благополучного прибытия санного поезда в Санкт-Петербург она сегодня ужинала на кухне со своими людьми. Кухарка Зинаида на радостях превзошла самое себя. На чужом очаге да еще с дороги она за час двадцать минут изготовила вкуснейшее деревенское блюдо: молочных поросят на вертеле и тушеную капусту с зеленым горошком. Поросята, с двух боков ровно подрумяненные и уже разрезанные на порции, лежали на овальных тарелках, а между ними располагались любимые Аржановой маринованные опята из собственного леса, соленые огурчики, все с дамский мизинец размером, чуть прокопченное сало, тающее во рту.

Тепло, шумно, весело стало в особняке архитектора Земцова. В печах, что имелись в четырех комнатах, пылал огонь. В окна с раздвинутыми шторами лился закатный солнечный свет. Паркет, по которому Глафира прошлась веником и тряпкой, сиял. Но бодрые голоса доносились только из кухни, и чухонца-привратника, чье имя горничная все-таки установила – Мариус, – тянуло туда, как магнитом. Он заглянул в приоткрытую дверь. Запах жареного мяса был восхитительным, а сам вид застолья показался ему и совсем не обычным.

Безо всякой спеси, в задумчивости подперев щеку кулаком, сидела госпожа во главе стола. Люди ее держались скромно, почтительно, но даже тени подобострастия не читалось на их лицах. Все свободно говорили о чем-то своем. Если же хозяйка произносила хоть слово, то тишина устанавливалась мгновенно.

– Тебе чего, Мариус? – сразу увидела привратника Глафира и спросила. – Видать, не ужинал?

Он отрицательно покачал головой.

Горничная встала, набрала в миску разной снеди и, присоединив к ней два больших куска мяса, отдала ему. Чухонец начал благодарить, но Глафира быстро вытеснила его в коридор, приговаривая: «Хлеб да соль… Хлеб да соль… Иди с Богом! Нечего тут болтаться, наши разговоры слушать…»

Анастасия, наблюдая за всем этим, размышляла, какой разговор следует вести, о чем предупреждать, что приказывать добрым своим аржановцам, которые так искренне радовались встрече с нею. Молодой женщине казалось, будто страстные поцелуи возлюбленного еще горят у нее на шее, плечах, груди. Но в череде сладостных воспоминаний медленно вырисовывалось перед ее мысленным взором одно слово – КРЫМ.

Вдруг она услышала его в общей беседе, что непринужденно текла за столом. Произнес это слово Николай. Он начал рассказывать, как в Бахчисарае заявились к госпоже подполковнице татары, посланные из Гёзлёве каймаком Абдуллы-бея с подарками, а русские, того не зная, едва не схватились с ними драться на палках. Закончил он свою речь восклицанием:

– Ух и здорово в Крыму было!

– Я тебе покажу «Крым»! – Глафира сходу дала сыну подзатыльник и продолжала. – Только б и повесничал, этак гуляя без дела. Вот возьму и женю!

– На ком это, маменька?

– Да хоть на первой девке, какая есть теперь в Аржановке на выданье.

– А любовь? – вскинулся Николай.

– При чем здесь любовь? – рассердилась горничная. – Где ты таких слов, городских, развратных, понабрался?… Мы с твоим отцом венчались, раз всего друг друга увидевши, и то – на сговоре. Но век свой счастливо прожили без нее, любви этой самой! Потому как не она – главное, а уважение между супругами…

Тут Анастасия не выдержала и рассмеялась.

Представления Глафиры о нравственности и морали мало чем отличались от заветов попа Селивестра, изложенных им в книге «Домострой», написанной в середине XVI века. Горничная при всяком удобном случае рассказывала о них барыне. Основные же ее жизненные принципы сводились, однако, к древне-римской пословице: «Что дозволено Юпитеру, то не позволено быку». Саму пословицу Глафира, конечно, не знала, так как не умела читать, но смысл ее своими словами передавала довольно точно.

Удивленные смехом госпожи, все присутствующие сразу замолчали. Аржановой пришла в голову мысль устроить для них маленькое испытание. Она поднялась с места, обвела слуг строгим взглядом, как тогда, в сентябре 1780 года в Херсоне, за таким же общим обедом и произнесла сурово:

– Ныне нахожу я нужным и полезным для себя совершить путешествие. Ехатъ хочу в Крым…

– Господи Иисусе, спаси и помилуй всех нас! – вырвались у Глафиры слова, полные страха. Горничная трижды перекрестилась.

– Вы знаете, – продолжала Анастасия, покосившись на горничную, – что Крымское ханство есть государство мусульманское, нам по вере враждебное. Оттого путешествие может быть опасным. Но вас неволить я не хочу. Кто боится, пусть возвращается в Аржановку…

Наступила долгая, тягостная пауза.

Повернувшись к Аржановой, первым ответил ей преданным, восхищенным взглядом Николай. Уж теперь-то его умение быстро заряжать кремнево-ударные ружья, штуцера, пистолеты и метко стрелять из них будет оценено по-настоящему! В предыдущей их поездке в Крым был он слишком молод и неопытен, мать не отпускала его от себя. Зато он воочию наблюдал лихие подвиги кирасир, состоявших в охране госпожи подполковницы, и готов повторить их немедленно. А перепихнуться с девкой на сеновале – это ж самое нехитрое дело…

Многое, наверное, мог бы сказать ей Николай, но не проронил ни слова. Здесь он права голоса пока не имел, полностью подчиняясь родительской власти. Однако Анастасия поняла его, пристально посмотрев ему прямо в глаза, подумала: «Благодарю, верный мой слуга! Обещаю, я найду поручение, достойное твоей храбрости!» – и Николай застенчиво улыбнулся хозяйке в ответ.

Затем из полутьмы, с дальнего угла стола, находившегося подле очага, сковородок и чугунных горшков, ей навстречу блеснули узкие татарские глаза. Там сидела кухарка Зинаида со своим мужем Федором. Но еще год назад звался он Фатихом, правоверным мусульманином и подданным крымского хана. Служил Фатих у Казы-Гирея. При схватке в караван-сарае близ деревни Джамчи Фатих, получив по скуле удар кулаком от сержанта Новотроицкого кирасирского полка Чернозуба, потерял сознание и в таком состоянии попал в плен.

Даже на допросах в секретной канцелярии в Херсоне русские не смогли уяснить себе, в чем заключалась его работа на резидента турецкой разведки в Крыму. Махнув рукой на дурака, его отдали – по ее же просьбе – вдове подполковника Ширванского пехотного полка в крепостное владение для дальнейшего усовершенствования в тюркско-татарском языке, а также в качестве возмещения ущерба, понесенного ею в ходе операции «КАМНИ СО ДНА МОРЯ».

Анастасия отправила пленника в Аржановку, для большей отстрастки заковав его в кандалы.

Очутившись в глухой южно-русской деревне, в неотапливаемом сарае, Фатих довольно скоро образумился. Он заявил, что хочет принять православие и стать подданным императрицы Екатерины II. При крещении его нарекли Федором, далее определили в помощники к садовнику потому, как в садоводстве Фатих-Федор разбирался действительно неплохо.

Перед отъездом барыни в путешествие он подал ей прошение о женитьбе. Анастасия спросила, есть ли у него на примете невеста. Таковая имелась. Речь шла о Зинаиде, давно засидевшейся в девицах. Красавицей она не была, с детства обреталась на кухне, готовила отменно, но жениха превосходила но возрасту ровно на восемь с половиной лет. О последнем обстоятельстве новообращенный христианин отозвался как-то невнятно. «Зарары ёк, – сказал он. – Барсын бу йылнынъ къазасы бунен кечсин»[10]. Теперь, при встрече целуя барыне руку, Зинаида шепнула, что счастлива в браке, беременна от Федора и срок у нее – тринадцать недель…

Чего хотел, о чем думал крымский татарин, прожигая хозяйку взглядом черных глаз? Она никогда не верила, что он сможет забыть свою далекую родину. Но стоит ли ему мечтать о ней, услышав в разговоре на чужом языке дорогое его сердцу слово – КРЫМ…

Отвернувшись, Анастасия рассеянно посмотрела в окно.

Солнце скрылось за тучами, вечерние заморозки рисовали причудливые узоры на запотелых стеклах. Сквозь них Невский проспект выглядел местом немного фантастическим. Двухэтажные галереи большого Гостиного двора еще освещались изнутри и отбрасывали на тротуар и мостовую длинные дрожащие желтые блики. В них мелькали неясные фигуры прохожих, закутанных в шубы, шали, платки, и бесшумно проезжали экипажи. Чудилось, будто лошади касаются копытами не брусчатки, а темного бесформенного облака.

– Матушка вы наша барыня Анастасия Петровна! – откашлявшись, произнес Досифей, и Анастасия взглянула на него благосклонно.

Как старший по возрасту, он всегда говорил первым и высказывал суждения от имени всех ее дворовых людей. Делал это Досифей обычно весьма внушительно, с некоторыми ораторскими приемами.

– Какое бы новое дело вы ни затеяли, – продолжал муж Глафиры в той же серьезной манере, – нам, слугам вашим, никакого выбора нет. Уповая на безграничную вашу милость, поедем, куда прикажете… А коль не справимся или измену какую на вас затаим, то гореть нам всем в аду, в геене огненной!..

Несмотря на конец этой речи, исполненной прямо-таки шекспировской страсти, застолье у аржановцев завершилась вполне мирно. Поросята были съедены все, до последнего хрящика, бутылка деревенской браги опустошена до донышка, а кухонный очаг и печи затушены, комплекты свежего постельного белья розданы. Дом архитектора Земцова погрузился в сон.

На другой день Анастасии долго спать не дала Глафира. Она шумно вошла в спальню, пожелала доброго утра и сообщила, что придворный скороход в красном плаще доставил для госпожи подполковницы особенный пакет. Но он так спешил, что ей, Глафире, пришлось расписаться за барыню в чудной его скороходовской тетради.

– И как ты это сделала? – удивилась Аржанова.

– Очень просто! – гордо ответила горничная. – Поставила крестик в третьей графе сверху…

Пакет из плотной коричневой бумаги скрепляли три сургучные печати. Сначала в руки молодой женщины попал роскошно оформленный пригласительный билет с оттиснутым в пол-обложки княжеским гербом Потемкина. На нем столько всего помещалось: и шахматное поле, и рука с мечом, и два двуглавых орла под двумя звездами, и три рыцарских шлема, и княжеская шапка, и горностаевая мантия. Впервые Анастасия прочитала его девиз: «EVTENIA APETI» – «Следствие достижений».

Рукописное обращение показалось ей затейливым: «Столбовой дворянке Курской губернии, вдове подполковника Ширванского пехотного полка, славного героя битвы при Козлуджи, госпоже Аржановой». Затем шла строчка красными чернилами: «Милостивая государыня. Ея Величеству благоугодно было пригласить вас на первую партию в вист», – и подпись неразборчиво.

Из отпечатанного в типографии текста Анастасия узнала, что в Аничков дворец на бал, называемый «губернским», ее имеет честь пригласить генерал-адъютант и генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии, губернатор Новороссийской и Азовской губерний, командующий всей иррегулярной конницей России, шеф Кавалергардского корпуса и Новотроицкого кирасирского полка светлейший князь Потемкин.

Затем Аржанова достала из пакета небольшой плоский продолговатый футляр, туго перетянутый ленточкой. Внутри на атласной подкладке лежало золотое ожерелье с крупными бриллиантами и записка в три строки: «Примите сию безделицу в дар, как память о любви и дружбе нашей. Навеки Ваш раб Григорий».

Рассматривая ювелирное изделие, Анастасия любовалась игрой солнечных лучей на тончайших гранях. Все подарки своего великолепного возлюбленного она хранила в отдельной шкатулке, и этот, последний, бесспорно, превосходил их красотой и роскошью. Но еще дороже для нее была собственноручная записка светлейшего, первое письменное его послание к ней за полтора года их знакомства…

Аничков дворец, подготовленный к празднику, освещали гирлянды разноцветных фонарей у входа. Гранитный пол на крыльце укрывала широкая ковровая дорожка. По обеим сторонам ее стояли кадки с пальмами. У дверей четыре рослых кирасира Новотроицкого полка по команде ефрейтора салютовали гостям, поднимая короткие кавалерийские карабины вверх.

Обычно Аржанова от дома архитектора до Аничкова дворца доходила по Невскому проспекту минут за двадцать. Но на бал следовало не приходить, а приезжать. Потому одетая в вечернее платье и меховую мантилью, с высокой прической, над которой специально приглашенный парикмахер трудился битый час, госпожа подполковница погрузилась в свой экипаж и через десять минут важно выгрузилась из него. Досифей и Николай, наряженные по такому случаю в ливреи с позументами, сопровождали хозяйку, неся ее муфту, шаль и сумочку, расшитую бисером.

Войдя в Большой зал, Анастасия догадалась, почему бал назван губернским. В простенках между окнами висели длинные гобелены с вытканными на них цветными гербами разных губерний России. Некоторые из них она знала: Санкт-Петербургская – два скрещенных якоря; Московская – на красном поле св. Георгий, поражающий копьем змея; Владимирская – на красном поле желтый лев, стоящий на двух лапах, с короной и серебряным крестом; ее родная Курская – на серебряном поле пересекающая его синяя полоса, на ней – три белые летящие куропатки. Все это смотрелось эффектно и оригинально. По-видимому, геральдика являлась очередным увлечением светлейшего.

Все остальное Анастасия уже видела.

Однако другие гости в восхищении подходили к маленькому храму у входа, оформленному в древне-греческом стиле, где прекрасная богиня, высеченная из мрамора, держала в руках прекрасный бронзовый бюст императрицы Екатерины II. Потом по анфиладе комнат они шествовали к Белой и Голубой гостиным и рассматривали выставленную там коллекцию лакированных предметов из Японии, тонких и изящных. В Красной гостиной их ожидало другое зрелище. Ярко-алые широкие полотнища китайской тафты ниспадали с потолка вниз, образуя шатер, похожий на походную армейскую палатку.

Для полного впечатления военной жизни у дверей этой гостиной несли караул два огромных унтер-офицера в желтоватых кирасирских колетах, неподвижные, точно каменные истуканы. Свет от люстры лился сверху и четко обрисовывал клинки обнаженных палашей, черные нагрудные латы и высокие ботфорты. Их усы, сильно нафабренные, торчали вверх, подобно пикам, букли, завитые над ушами, были обильно посыпаны пудрой, а треуголки – надвинуты на глаза, что отрешенно устремлялись куда-то далеко, над головами гостей, взирающих на грозных стражей с любопытством и опаской.

Анастасия прошла мимо великана у правой створки двери один раз, второй, третий. Давнее воспоминание не давало ей покоя. Наконец, она замерла перед ним, поднялась на цыпочки и, заглянув ему в лицо, неуверенно опросила:

– Сержант Чернозуб?…

Кирасир не спеша перевел взгляд с потолка на великосветскую даму, столь бесцеремонно донимавшую часового. Тут лицо его, похожее на маску, дрогнуло, ожило, и он широко улыбнулся:

– Так точно! Сержант Чернозуб, ваш-выско-бродь!

Аржанова растерялась.

Она никак не ожидала увидеть на столичном дворянском празднике в роли живой скульптуры, так сказать, элемента художественного оформления интерьера, участника своей крымской экспедиции, доблестного сержанта Новотроицкого полка Макара Чернозуба. Именно ему Анастасия была в немалой степени обязана спасением из цепких рук Казы-Гирея в караван-сарае у деревни Джамчи. Конечно, она знала, что разговаривать с часовым запрещено, но хотела немедленно задать ему сто вопросов о том, как он попал сюда, почему разнообразные его воинские таланты ныне не востребованы, и что она может сделать для него сейчас.

Так они с Чернозубом и стояли друг против друга в полном молчании, пока второй унтер-офицер не скосил на них глаза и не кашлянул. Молодая женщина отступила в сторону, прикрыв веером лицо. Взгляд Чернозуба сделался печальным.

– Ваш-выско-бродь, – прошептал он. – Будь ласка, берить мени с собою.

– Куда, сержант?

– Да хоть куда…

Заиграли фанфары. Это означало, что императрица прибыла в Аничков дворец. Толпа потекла из гостиных в Большой зал. К торжественному появлению там Екатерины Алексеевны гости выстроились в две шеренги, образовав широкий проход от дверей к центру помещения. Оркестр на хорах грянул любимый марш царицы – «Гром победы, раздавайся!» Ведомая под левую руку хозяином бала Потемкиным, государыня вступила в зал и медленно пошла мимо участников праздника, сердечно им улыбаясь. При ее приближении дамы приседали в глубоком реверансе, кавалеры становились на одно колено.

Анастасия не видела Екатерину II больше года. Самодержица Всероссийская за это время несколько не изменилась. То же немного полноватое свежее лицо, ясные бирюзовые глаза, светлые волосы, уложенные в простую прическу с бриллиантовой диадемой. По зимнему времени платье на ней было закрытое, из светло-алого бархата, с большими присборенными рукавами-буф и отделкой из меха горностая. Через правое плечо у нее проходили две орденские муаровые ленты, наложенные одна на другую. Внизу – владимирская, красная, с черными полосами по краям, поверху – андреевская, голубая. Звезды только двух орденов: серебряная восьмиконечная св. Андрея Первозванного – и золотая четырехконечная св. Георгия сияли у нее на груди.

Полнейшая тишина установилась в зале. Ее величество обратилась к присутствующим с краткой речью. Она говорила по-русски совершенно правильно, хотя и с каким-то трудноуловимым акцентом, не по-петербургски и не по-московски растягивая некоторые гласные. Она приветствовала гостей, собравшихся в столицу из разных губерний империи как представителей российского дворянства, служащего отечеству верой и правдой. Она желала им благополучия и процветания и удачи в том важном деле, какое ныне привело их в Санкт-Петербург.

Аржанова не поняла смысл последнего высказывания. Стоявшие рядом с ней гости охотно объяснили, что губернским балом во второй половине февраля каждого года открывается так называемая «ярмарка невест», мероприятие неофициальное, но, без сомнения, значительное. Продолжается оно, как правило, до Великого поста. Действительно, в зале находилось немало девиц юного возраста в светлых, простых, недорогих, совсем не придворных платьях и с прическами, украшенными лишь искусственными цветами. Сопровождали милых девушек солидные матроны, увешанные драгоценностями, в вечерних туалетах из бархата и парчи, но часто скроенных по позапрошлогодней моде. При объявлении менуэта, открывающего праздник, они быстро расселись по стульям, выставленным вдоль стен, и приступили к наблюдениям.

Согласно традиции, первой парой в этом менуэте должен был идти хозяин или хозяйка бала с самым почетным из гостей. Таким образом, впереди колонны танцующих Анастасия увидела князя Потемкина и Екатерину Алексеевну. Императрица, несмотря на свои пятьдесят два года с лишним, двигались легко и грациозно. Менуэт явно доставлял ей огромное удовольствие.

Подчиняясь ритму и мелодии танца, а также командам распорядителя бала, гости то шли мелкими шажками вперед, то кружились на месте, то кланялись друг другу. Аржанова стояла слева от колонны исполняющих менуэт пар и потому близко видела только кавалеров. К ее великому удивлению вскоре рядом с ней очутился никто иной, как князь Мещерский, адъютант светлейшего и начальник ее охраны при поездке в Крым. Выглядел он по-прежнему превосходно. Обходительный и красивый, одетый в щегольский кафтан обер-офицера Новотроицкого кирасирского полка, Мещерский ловко скользил по паркету и держал за руку довольно симпатичную девушку лет семнадцати.

Адъютант увидел вдову подполковника не сразу, потому что был всецело занят танцем и куртуазным разговором с дамой. Но все-таки их взоры встретились, и князь споткнулся, выполняя команду распорядителя: «Vis-a-vis!». Много разных чувств отразилось на его лице в тот момент. Последнее из них Анастасия определила бы как растерянность. Однако закончив менуэт, молодой офицер отвел девушку на место, раскланялся с ее суровой мамашей и поспешил через весь зал к Анастасии. Она ждала секунд-ротмистра у окна, под гобеленом с гербом Курской губернии, постукивая по руке сложенным веером.

– Какая неожиданная встреча! – сказал Михаил Мещерский, кланяясь.

– Согласна с вами, – Анастасия протянула ему руку, и князь галантно поцеловал ее.

– Кажется, вы снова путешествовали?

– Да. Такова моя планида, – она вежливо улыбнулась ему.

– У нас говорят, ваше путешествие было удачным.

– Все может быть…

Это там, на дорогах полуденного полуострова, они состояли в одной дружной команде, чувствовали и думали одинаково. Посланные туда с особой миссией, они старались преодолеть преграды, избежать, насколько это возможно, опасностей и вернуться домой живыми и невредимыми. Здесь, на празднике в роскошном Аничковом дворце, среди веселых и беззаботных гостей Потемкина, встретившись, они внезапно ощутили, что уже далеки друг от друга.

Возможно, действовали законы службы в секретной канцелярии. Они требовали сохранения тайны при любых обстоятельствах, неразглашения ее в общении с любыми людьми. Анастасия, как человек недавно принявший присягу, старалась с чрезмерной точностью исполнять абсолютно все пункты всех без исключения инструкций. Князь Мещерский не был посвящен в детали операции «ПЕРЕБЕЖЧИК». Аржанова, в свою очередь, не знала, чем занят адъютант светлейшего ныне. Однако прошлое связывало их крепко. Потому, словно бы ожидая чего-то необычного, почти волшебного, они продолжали стоять рядом и смотреть, как участники праздника танцуют модный, но довольно сложный по своим движениям и позам, очень длинный танец – французскую кадриль.

Вдруг Мещерскому пришло в голову, что вдова подполковника с этой кадрилью хорошо знакома. Он решительно повернулся к ней и с поклоном произнес:

– Permettez – moi de vous inviter а danser. Pour deuxieme tour…

– Oui, certainement. Avec plaisir![11]

Они вступили со второй фигуры и сразу взялись за руки, чтобы шагом «pas chosse» двигаться через центр зала навстречу другой паре, находившейся напротив них – прапорщику лейб-гвардии Преображенского полка и юной красавице в бежевом платье. Затем надо было меняться партнерами, затем кружиться на месте, затем вообще покидать партнера и танцевать в одиночестве, но всегда возвращаться к нему и сжимать его руку.

Переходы, перемены и сольные номера превращали французскую кадриль в танец оживленный, вполне подходящий для светского общения и знакомства. Все видели всех. Например, если Анастасия поворачивала голову направо, то в поле ее зрения попадала самодержица всероссийская. Она танцевала с молодым человеком лет двадцати пяти, в мундире Кавалергардского корпуса. Кавалергард, добрый молодец, рослый, красивый, идеального телосложения, уверенно вел свою августейшую партнершу по паркету и, как казалось Анастасии, смотрел на нее слишком смело. Но и она, изредка поглаживая его руку в белой лайковой перчатке, делала это отнюдь не с материнской нежностью.

Мещерский тихо сказал Аржановой, что кавалергарда зовут Александр Ланской, он – из дворян Смоленской губернии, в столицу приехал шесть лет назад, стал обер-офицером в лейб-гвардии Измайловском полку. Потемкин его заметал и взял в адъютанты.

– Так он – ваш сослуживец? – спросила она.

– О нет! Куда мне до него! – воскликнул князь. – Теперь он – флигель-адъютант императрицы, полковник. Он – ее фаворит!

По разумению Анастасии, такая информация являлась конфиденциальной. Она посмотрела на Михаила Мещерского в сомнении. Молодой кирасир только пожал плечами. Здесь, в Санкт-Петербурге, объясни он, это – секрет Полишинеля. Разные придворные группировки ведут борьбу за должность фаворита, занимающую определенное место в системе монархического правления. Последнее соревнование выиграл Потемкин, и Ланской – его креатура.

При имени своего возлюбленного Анастасия повернула голову налево и увидела светлейшего князя. Никогда бы она не подумала, что он способен так сильно влиять на императрицу. Сейчас Потемкин смеялся и что-то весело говорил очаровательной брюнетке по возрасту младше его раза в два, весьма вольно прислонившейся к могучему плечу губернатора Новороссийской и Азовской губерний. Конечно, Мещерский знал и ее: Екатерина Энгельгардт, одна из пяти племянниц Светлевшего. Великосветская молва приписывала ей роман с вельможным дядей и даже… беременность от него.

Французская кадриль все шла и шла. Движения и позы повторялись, туры следовали один за другим. Но Анастасия и Мещерекий не жалели об этом. Они беседовали. Благо, тема была поистине неисчерпаемой. Князь пересказывал дворянке из Курской губернии столичные сплетни. Главные их персонажи периодически появлялись перед ними и исполняли соло в центре зала, то продвигаясь вперед, то отступая на прежнее место, и неизменно – скользящим шагом «pas-chosse».

В конце концов, музыканты устали.

Оглушив толпу танцующих громоподобным ударом, смолк большой турецкий барабан. Флейты, чьи тонкие голоса оттеняли мощное гудение валторн, закончили партию. Скрипки на прощание рассыпали целый каскад легких и прекрасных звуков под сводами зала.

– За сим объявляю перерыв! – распорядитель бала стукнул о пол длинным жезлом. – Ее величество будет играть в вист. На первую партию государыне благоугодно пригласить… – тут он заглянул в листок, незаметно извлеченный из-за обшлага кафтана, – …пригласить госпожу Одинцову из Московской губернии, госпожу Кулаковскую из Санкт-Петербургской губерний и госпожу Аржанову из Курской губерний…

Мещерский посмотрел на Анастасию с особым любопытством и спросил:

– Вы знаете, где императрица играет в карты?

– Нет, – ответила она.

– В Красной гостиной. Я провожу вас.

– Благодарю, – она кивнула. – Если вы имеете свободное время, князь, то милости прошу ко мне в гости.

– Где вы остановились?

– Опять у Земцова.

– Тогда в среду, во второй половине дня.

– Отлично. Жду вас к ужину.

Они подошли к Красной гостиной. Караула перед ее дверьми уже не было. Анастасия с сожалением подумала, что, наверное, опять потеряла сержанта Чернозуба и ни о чем не договорилась с ним. Но к ее радости, великаны-кирасиры отсалютовали им палашами внутри помещения, перед палаткой из ярко-алой тафты. Императрица находилась там. Лакеи суетилась, придвигая ее кресло к карточному столу вплотную.

– Здравствуйте, госпожа Аржанова, – Екатерина Великая приветливо улыбнулась вдове подполковника. – Коль вы прибыли ранее других дам, ваше место будет здесь… Не возражаете?

Императрица, страстная любительница карточной игры, указала на кресло напротив себя и таким образом назначила Анастасию в свои партнеры.

– Очень рада, Ваше Величество! – молодая женщина присела в глубоком реверансе.

На самом деле Аржанова играть в карты не любила. Это пошло от покойного супруга. В Ширванском пехотном полку – в отличие от иных воинских частей Российской императорской армия – картежников не жаловали. Командир полка полковник Бурнашов, командиры обоих батальонов подполковник Аржанов и премьер-майор Волков сему пагубному увлечению не предавались и своих обер-офицеров, сколь могли, от оного удерживали. Если и играли, то на маленькие, копеечные ставки и, может быть, не более одного раза в неделю, в воскресенье, после полкового обеда у Бурнашова дома.

Кое-какие ходы, употребляемые в висте, Анастасия все-таки знала и сумела бы, скажем, разыграть «Маневр Пита» при подходящих обстоятельствах. Однако удастся ли ей исполнить его с Екатериной Алексеевной, кто при этом проиграет, а кто выиграет, она не задумывалась. Одно пребывание за карточным столом с государыней представлялось ей весьма достойной наградой для человека ее звания и положения в обществе.

Буквально в следующую минуту в палатку вошли обе благородные дамы. Они увидели Анастасию, уже сидящей напротив царицы, и с трудом скрыли свое разочарование. Но этикет жестко диктовал им правила поведения. Они постарались мило улыбнуться красавице из Курской губернии и заняли места за столом, покрытым тонким сукном светло-зеленого цвета. Екатерина II взяла колоду карт в руки, перетасовала, раздала и объявила, что козыри – «пики».

Она знала всех участниц игры.

Евдокия Ивановна Одинцова, женщина крупная, дородная, привезла на губернский бал шестнадцатилетнюю дочь. Когда-то, во время путешествия государыни по провинциям, царский поезд остановился в деревне Одинцово, что расположена недалеко от Москвы. Евдокия Ивановна подала императрице собственноручного изготовления свежайшие яблочные зефирки. Ее Величество их попробовала, заинтересовалась рецептом и потом около часа беседовала с Одинцовой, удивляясь ее обширным познаниям в области кулинарии. Рецепт освоили на придворной кухне, а его изобретательница стала лично известна Самодержице всероссийской.

Софья Степановна Кулаковская, невысокого роста, худощавая, с быстрым взглядом карих глаз, ничего не пекла, не варила, не мариновала. Она родила десять детей. Пять из них умерли во младенчестве, пять – все мальчики – выжили. Теперь они, молодцы, как на подбор, с отличием служили в одном полку – Санкт-Петербургском драгунском, – пребывая в разных чинах, от поручика до секунд-майора. Это случайно выяснилось на императорском смотре, и царица, восхищенная до глубины души, пожаловала их родительнице бриллиантовый перстень, именной рескрипт и ежегодную пенсию в двести пятьдесят рублей, а также пригласила бывать у нее в Зимнем дворце запросто.

Анастасия Петровна Аржанова, таланты которой лежали в сфере, весьма далекой от домоводства и воспитания подрастающего поколения, тоже очень нравилась императрице. Она давала повод судить о женщинах, как о натурах разносторонних, способных на смелые, решительные поступки. Своею красотою они не кичились, полагая сие лишь Божьим даром, к которому обязательно надо приложить еще и собственные знания и умения. На исключительные познания госпожи Аржановой в тюркско-татарском языке, в географии Крыма и в обычаях крымско-татарского народа, государыня сейчас особенно рассчитывала, так как ситуация на юге империи складывалась далеко непростая…

Открыла партию в вист госпожа Одинцова. Она пошла девяткой «червы» к тузу «червей», что находился у госпожи Кулаковской. Та «червами» же и возвратила ход. Анастасия медлила, раздумывая над картами. На руках у нее имелось тринадцать цветных картинок, отпечатанных на атласной бумаге в городе Берлине. Все масти были представлены, и самое главное, среди них – козырный туз «пик». Однако начала она не с него. На светло-зеленое сукно Анастасия положила короля «червы». Екатерина Алексеевна выразительно на нее посмотрела и сбросила девятку той же масти. Аржанова продолжала: туз, валет, девятка, все – «бубны».

Одинцова тяжело вздохнула и возвратила «трефы»: дама, девятка, восьмерка, пятерка, двойка. Невероятное совпадение! У царицы нашлись дама, восьмерка, пятерка, двойка, но – «бубей». Кулаковской пришлось взять туз «трефы» и сыграть одной частью: «червы» – туз, дама, валет, десятка. Анастасия отбилась козырным тузом, затем отдала семерку «пик», импассируя «червовую» десятку, принадлежавшую Кулаковской. Екатерина Алексеевна добавила в этот расклад козырную шестерку «пик».

Игра набирала ход.

Анастасия уже чувствовала, что партия в вист складывается удачно. Они с государыней понимают друг друга без слов, и «Маневр Пита» будет осуществлен с наибольшей пользой: десять взяток как минимум. Оторвавшись от созерцания карт, она оглянулась. Сказочные синие тени лежали на красной драпировке. Свет от восьми канделябров, расположенных в разных местах палатки, падал перекрестно и немного искажал силуэты. Но присмотревшись, можно было узнать всех участников сцены.

Великаны-кирасиры держали обнаженные палаши на правом плече, царица поправляла обшлаг присборенного рукава-буф. Госпожа Кулаковская нервно перебирала карты. Госпожа Одинцова пыталась делать ей какие-то знаки. Неподвижная фигура госпожи Аржановой казалась еще выше из-за прически с локонами. Адъютант светлейшего секунд-ротмистр князь Мещерский стоял с той стороны палатки, рядом со своим начальником. Григорий Александрович Потемкин, поглядывая на дам, играющих в карты, разговаривал с графом Людвигом Кобенцелем, австрийским посланником.

Вторая партия виста была «дипломатическая». На нее получили приглашение граф Сольмс, посланник прусского короля, господин Корберон, французский поверенный в делах, и сэр Джеймс Гаррис, английский посланник. Они собрались у входа в палатку и, тихо беседуя, ждали окончания игры, которая несколько затянулась.

Анастасия вновь бросила взгляд на карточный стол.

Она прекрасно помнила, какие карты уже выбыли из игры, и потому имела приблизительное представление о том, что находится сейчас на руках у ее партнерш. Например, у государыни из четырех прежних козырей остался один, самый крупный – валет «пик».

Пришло время пустить его в дело. Екатерина Алексеевна так и поступила. На ее «пикового» валета Анастасия положала свой валет «бубей» и тем сразу разблокировала масть. Блестящий финал! Десять взяток «Маневра Пита», о которых Аржанова мечтала в начале игры, действительно достались им. Весьма довольная результатом, царица поднялась из-за стола и сердечно поблагодарила дам за превосходную партию в вист. Анастасии она успела шепнуть: «Мы еще увидимся!»

Иностранные дипломаты поклонились, приветствуя трех российских дворянок, выходящих из ярко-алой палатки. Наибольшее их внимание привлекла молодая высокая и стройная красавица, чьи длинные локоны спускались на шею, выгодно оттеняя ее серо-стальные глаза и матового цвета кожу. Господин Корберон также заметил, что ей единственной императрица сказала какую-то фразу уже после игры.

Исполняя должностные обязанности, три посланника через свою агентуру навели справки о дамах, коим выпала честь провести с Екатериной Алексеевной около получаса за карточным столом на таком пафосном мероприятии, как губернский бал. Ничего интересного они не обнаружили. Впрочем, некий осведомитель в Дворцовой конторе, отвечающий за сохранность коллекций Малого Эрмитажа, сообщил французскому поверенному в делах про госпожу Аржанову следующее. Она – небогатая помещица из Курской губернии и каким-то непонятным образом раздобыла четыре древне-греческие камеи большой цены и замечательного качества. Эти камеи Аржанова в январе прошлого года преподнесла самодержице всероссийской в подарок.

Не прошло и двух дней после праздника в Аничковом дворце, как доктору математических наук Отто Дорфштаттеру, старшему шифровальщику Санкт-Петербургского «черного кабинета» курьеры доставили три пакета с посольскими печатями. В них находились закодированные депеши. Это граф Сольмс, господин Корберон и сэр Гаррис составили для правительств собственных стран отчеты о бале, какой почтили присутствием первые лица Российской империи.

Молодой математик не так давно приступил к работе. «Черный кабинет» оборудовали в здании Государственной коллегии Иностранных дел. Во флигеле на втором этаже он занимал две просторные комнаты. Дорфшаттеру выделили там отдельное помещение. Штат набрали, следуя его советам. В нем состояли: стенографисты, копиисты, переводчики. Режим работы русского учреждения Отто установил точно таким же, как в Вене.

Статский советник Турчанинов остался доволен служебным рвением и деловитостью «ПЕРЕБЕЖЧИКА». У них произошла встреча с глазу на глаз, при которой оба говорили по-французски. Петр Иванович похвалил австрийца и спросил, какие у него еще есть пожелания. Дорфштаттер задал вопрос об Амалии Цецерской.

Секретарь Кабинета Ее Величества был готов к такому повороту разговора. Очень пространно он поведал доктору математических наук о том, что польская дворянка уехала из Санкт-Петербурга в Варшаву. Она хотела повидаться с Отто, но ситуация того не позволила. В Варшаве у нее тяжело заболела мать, и Амалии прошлось собираться чуть ли не в два дня, чтобы вовремя успеть к престарелой родительнице. Конечно, Цецерская вернется в российскую столицу, но вот когда это произойдет, он, Турчанинов, не знает. Однако берет на себя обязательство непременно известить о том господина Дорфшаттера.

Старший шифровальщик выслушал всю историю внимательно, в знак согласия кивая головой и задавая дополнительные вопросы, кои свидетельствовали о том, что в ее правдивости он не сомневается. Он даже позволил себе предаться воспоминаниям о первой встрече с Амалией в оперном театре.

Турчанинов расстался с ним, будучи в полной уверенности, что «ПЕРЕБЕЖЧИК» клюнул на нехитрую приманку.

На самом деле Дорфштаттер не поверил ни одному слову русского начальника.

Цецерская являлась к нему во сне. Сны математик считал сублимированным отражением действительности. Следовательно, красавица по-прежнему жила в этом городе, туманном, холодном, величественном. Теперь, получив свободу, Отто часто бродил по его улицам, вглядываясь в лица прохожих, в проезжающие мимо экипажи, в окна домов. Да, она находится здесь, и он ее найдет. Он выучит их язык, столь сложный для европейца из-за своих падежей, родов, приставок и окончаний. Он досконально разберется в городском плане и вычислит район, где может пребывать эта женщина, совсем не богатая, но и не бедная, не так уж много таких районов в Петербурге. Он будет исполнять свои обязанности очень добросовестно, и в конце концов завоюет их доверие, они скажут ему правду…

Бывший житель Вены умело вскрыл пакеты, не повредив печатей на них, сел к столу у окна, где было много света, и стал колдовать над полудипломатическими, – полушпионскими посланиями.

Код, используемый графом Сольмсом, он взломал еще раньше, чтобы продемонстрировать новым хозяевам свои исключительные способности. С надменностью прусского аристократа граф считал, что судьба занесла его в страну варваров и азиатов, которым никогда не постичь загадок немецкого разума. Он не желал менять шифр, освоенный два года назад, хотя по правилам тайной переписки это следовало делать регулярно. Недаром Потемкин называл его дураком. Но существенного значения данное обстоятельство пока не имело, так как Пруссия занимала сейчас нейтральную позицию по отношению к России. Отчет графа Сольмса был кратким, сухим и достаточно объективным.

Веселый и общительный выпускник Оксфордского университета сэр Джеймс Гаррис сделал хорошую карьеру: в 24 года – чрезвычайный посланник и полномочный министр в Берлине, в 31 год – в Санкт-Петербурге. Он имел важное поручение от своего правительства – как можно скорее добиться союзного договора с Россией. Великобритания очень в нем нуждалась. Она вела борьбу с восставшими североамериканскими колониями, и в этой борьбе европейские государства ее не поддерживали.

Глава Государственной коллегии Иностранных дел канцлер граф Панин к договору с англичанами отнесся отрицательно. Но светлейший князь Потемкин встречался с Гаррисом. Он помог молодому дипломату получить аудиенцию у царицы. Екатерина II внимательно выслушала пространный доклад о современном политическом положении Европы и Англии. Однако определенного ответа еще не дала. Потому сэр Гаррис пользовался каждым удобным случаем, чтобы напомнить Ее величеству об этом. Во время партии в вист он также затронул данную тему, правда, в шутливой и образной форме.

Весь отчет английский посланник написал на родном языке, и Дорфштаттеру пришлось вызывать второго переводчика. Последние же два обширнейших абзаца были исполнены на латыни. Проанализировав текст, Отто пришел к выводу, что он закодирован при помощи так называемой «решетки Кардано», изобретенной миланским врачом и автором многих научных трудов Джилорамо Кардано, жившим в XVI веке.

«Решетка» – всего лишь лист бумаги или кусок ткани, в котором проделано множество отверстий – «окошек». Они располагаются в определенной системе, имеют нумерацию. «Решетка» накладывается на первоначальное послание, с первого взгляда вполне безобидное, и тогда сквозь «окошки» проступают буквы секретной депеши. Этот тип кодирования получил наименование «шифра перестановки».

Перед Дорфштаттером лежал уже расшифрованный отчет графа Сольмса. Следовательно, он знал тему и основные детали донесения. Это во многом ему помогло. После трех часов напряженной криптоаналитической работы Отто нашел ключ к английской «решетке Кардано» и прочитал депешу. Кроме диалога сэра Гарриса с царицей об англо-русском договоре в нем приводились имена дам, игравших в вист, и краткие справки о них.

Многостраничное донесение господина Корберона молодой математик отложил на следующий день. Французская дипломатия славилась по всей Европе своей изобретательностью в ведении тайной переписки. Однажды в венском «черном кабинете» так и не смогли вскрыть очередной их код. Разведке императора Иосифа II пришлось пойти на банальную кражу. Ночью ключ от кода изъяли из шкафа в спальне секретаря французской миссии, а к утру положили обратно. Дорфштаттер отлично помнил эту операцию.

Господин Корберон, составляя подробный отчет, как и сэр Гаррис, первую его половину написал на родном языке. «Против входной двери был устроен маленький храм, посвященный дружбе, со статуей богини, держащей в руках бюст Государыни, – читал Отто Дорфштаттер. – Эти маленькие покои очаровательны. Есть одна комната, вся убранная тонкими лакированным вещами из Японии, другая – из Китая. Кабинет, где находилась Государыня, весь затянут прекрасною китайскою тафтою в виде палатки… Там же я обратил внимание на прекрасную хрустальную люстру, отлитую на заводе князя Потемкина. В другом маленьком кабинете стоит диван, обитый богатой материей, которую вышивала сама Государыня…»[12]

Досадуя на французскую склонность к пустой болтовне, старший шифровальщик сразу перевернул три страницы. На четвертой и пятой он обнаружил неалфавитный и нецифровой шифр, в котором чередовалась знаки нескольких типов:

Несмотря на экзотический вид тайнописи, доктору математических наук не составило труда сразу соотнести знаки с буквами французского алфавита, гласными и согласными, и слогами, ударными и безударными, а все их вместе взятые – со словами, которые мог употребить Корберон, описывая игру в вист с императрицей. К вечеру он взломал код и практически полностью расшифровал депешу.

Его удивил резкий контраст между открытым текстом – с восторженными описаниями Аничкова дворца и губернского бала – и закрытым, наполненным сплетнями и домыслами весьма сомнительного свойства о важных персонах, участвовавших в празднике. Похоже, французский поверенный в делах хотел всячески очернить Екатерину II, ее двор, ее столицу, ее гвардию и армию, а также всю огромную страну перед своим сюзереном – французским королем.

Отто Дорфштаттер, человек в секретной канцелярии новый и далекий от дипломатических баталий, просто не знал, что Франция занимает по отношению к России откровенно враждебную позицию. Провозгласил такую политику Людовик XVI в 1762 году, поставив перед своими дипломатами и разведчиками одну задачу – постепенно удалить Россию от европейских дел, добиться полной ее изоляции.

Франция вмешалась в конфликт в Польше в 1769 году. Она стала поддерживать конфедератов, чьи партизанские отряды сражались против короля Станислава Понятовского и русских полков, его защищавших. Оружие конфедераты закупали на французские деньги, их действиями руководили французские офицеры-инструкторы. Но Польшу русские все-таки успокоили.

В Турции, благодаря интригам французской дипломатии, правительство султана Мустафы III решилось на новую войну с северным соседом. Боевые действия вспыхнули в сентябре 1768 года. Однако победы османам эта война не принесла. Наоборот, после Кучук-Кайнарджийского мирного договора, подписанного в 1774 году, к России отошли обширные территории в Северном Причерноморье, а Крымское ханство получило независимость от прежнего своего колонизатора – Оттоманской Порты.

Некоторые признаки специальной операции имело и «народное» восстание под руководством Емельяна Пугачева. Бунт сильно осложнил внутреннее положение в империи и очень порадовал ее врагов, ведь первая Русско-турецкая война была в самом разгаре. Пугачев получал финансовую помощь от французов и турок. В частности, известно, что в начале 1774 года король Людовик XVI направлял своего эмиссара с 50 тысячами ливров для самозваного «Петра III» через Турцию, Крым и Северный Кавказ в Россию. Другое дело, что русская внешняя разведка, умело действуя в Стамбуле, этому вояжу сумела воспрепятствовать.

Документы, подтверждающие связь Емельяна Пугачева с французскими спецслужбами, попали в распоряжение секретной канцелярии весной 1774 года, при аресте полковника, командира Владимирского драгунского полка Франца Анжели, тридцати девяти лет от роду, по происхождению француза. На русскую службу он поступил в 1770 году, участвовал в боях Русско-турецкой войны и даже удостоился награды – ордена Св. Георгия 4-й степени.

Чувствуя себя в полной безопасности, Анжели осмелел и стал чуть ли не в открытую встречаться с французскими офицерами, попавшими в плен к русским в Польше. После этого за ним установили наблюдение, но бравый полковник ни о чем не догадывался.

Изменив внешность и костюм, он тайно выехал за рубеж и вскоре вернулся обратно в Россию, но не один, а с помощником – неким графом Валисом, который выдавал себя за камергера Венского двора. По приказу Екатерины II, знавшей об операции своей разведки, шпионов нашли в Могилевской губернии и арестовали. После допросов их выдворили из страны, не подвергнув никакому наказанию…

Если кто и интересовал теперь господина Корберона, так это те люди, близкие к императорскому двору, которые были бы способны оказывать Франции услуги совершенно определенного рода.

Как правило, таких людей умелые вербовщики находят.

В них всегда есть некая червоточина. Что может заставить их изменить Родине? Да что угодно: жадность, глупость, трусость, слабоволие, болезненная жажда мести.

Надеясь на подобную находку, французский поверенный в делах уделил госпоже Аржановой в шифрограмме целых шесть предложений, довольно-таки длинных. Конечно, он не написал начальству о том, как, покоренный ее красотой пригласил дворянку из Курской губернии на танец и потом говорил ей комплименты в буфетной комнате за чаем. Корберон дал в отчете лишь профессионально точный психологический портрет молодой женщины. В нем умело сочеталось краткое описание ее внешности и черт характера, которыми, по предположению дипломата, она обладала.

Все это находилось в конце донесения, и Дорфштаттер невольно задержал взгляд на последних строчках. Он снова и снова перечитывал рассказ о решительном взгляде серо-стальных глаз, о светло-каштановых волосах, о гибкой, сильной фигуре, о привычке в минуты раздумья покусывать нижнюю губу, о хорошем, но несколько архаичном, книжном французском языке.

Незнакомка, словно живая, вставала перед глазами старшего шифровальщика и явно кого-то ему напоминала. От волнения у него запотели стекла очков и он протер их платком. Отто на всякий случай решил переписать для себя эти шесть сложноподчиненных предложений. Только после этого он отдал расшифрованный текст для изготовления двух копий: для канцлера графа Панина и для статского советника Турчанинова.

С копиистом, сидевшим в общей комнате за перегородкой, у окна, Дорфштаттер немного поговорил о русском языке, который начал усиленно изучать. Чиновник вызвался помогать ему и сейчас протянул очередной список русских слов по теме «Город», снабженных переводом на немецкий и транскрипцией. Отто поблагодарил его и вышел. Погруженный в глубокую задумчивость, он в коридоре чуть не сбил с ног истопника, тащившего вязанку дров. Но закрыв дверь кабинета, доктор математических наук бросился к столу, перечитал свою выписку из французской депеши и вдруг, расхохотавшись, хлопнул себя ладонью по лбу: перед ним лежало описание Амалии Цецерской!

Глава четвертая

Метель

Неизвестно, кто первым назвал Санкт-Петербург Северной Венецией. Действительно, три реки сразу омывали его набережные: величественная Нева, извилистая Мойка и Фонтанка, пошире, чем Мойка, но уже, чем Нева. Фонтанка в начале XVIII века как бы отгораживала град, заложенный царем Петром, от чахлых финских лесов и непроходимых болот и топей. К царствованию Екатерины II город шагнул далеко за ее пределы, хотя и застраивался там не каменными, а деревянными домами.

На сей раз вздумалось Анастасии гулять не по Невскому проспекту, а по набережной Фонтанки. Не переходя Аничков мост, она свернула на левую сторону и почти сразу увидела на другом берегу дворец, принадлежавший Шереметевым, – «Фонтанный Дом». Далее пошла она к Летнему дворцу, любимому жилищу покойной императрицы Елизаветы Петровны, и долго смотрела на это пышное строение, возведенное как раз на слиянии Мойки и Фонтанки. Пожалуй, в нем и вправду было что-то венецианское, изысканное, легкое и воздушное.

Но совсем не по венециански внезапно почернело низкое небо и холодный, пронзительный ветер закружил у ног Аржановой белую поземку. Она даже оглянуться но успела, как густо повалил снег, закрывая от нее сплошной пеленой Летний дворец, реку Фонтанку и ее набережную на той стороне с одинаковыми трехэтажными домами. Ветер все усиливался, и скоро Санкт-Петербург медленно, как тонущий корабль, опустился в пучину февральской метели – непроглядной, сырой, колючей.

Подхватив рукой подол платья, Аржанова заторопилась домой. Но путь от набережной к дому архитектора Земцова лежал совсем неблизкий. Она решила сократить его и пройти дворами. Однако за углом большого особняка ее чуть не сбил с ног бешеный порыв ветра, а снег ударил прямо в лицо. Глазам стало больно. Повернувшись к ветру боком, Анастасия побежала по узкой тропинке между сугробами.

Почему-то эта тропинка привела ее к глухой стене. Держась за кладку, молодая женщина с трудом пошла вдоль нее и вскоре обнаружила калитку. За калиткой был сад, за садом – пустырь, за пустырем – чей-то каретный сарай, за которым теснились покосившиеся бревенчатые хибарки. Больше в разгулявшейся метели не просматривалось ничего. Она поняла, что заблудилась.

Некоторое время она брела куда глаза глядят, как вдруг в безудержной пляске снега стали проступать каменные дома, хотя и не такие богатые, как на набережной. В окнах желтели огоньки, из труб валил серый дым и стлался, подчиняясь порывам ветра по самой земле. На крайнем строении Анастасия различила название: «улица Караванная».

Какие восточные караваны с верблюдами могут проходить по здешним лесам и болотам, ей было абсолютно непонятно. Еще более Аржанова удивилась, увидев дверь из полированного дуба с бронзовыми украшениями и наведенной сусальным золотом вывеской по-русски: «Волшебная лампа Аладдина», ниже то же по-французски: «La lampe magique d’Alladine», ниже – то же самое, но уже арабской вязью. Замысловатый сей декор напомнил Анастасии торговые заведения в Херсоне и Бахчисарае, принадлежавшие греческому коммерсанту Микису Попандопулосу, по совместительству – резиденту русской разведки в Крыму.

Ветер не ослабевал.

Продрогшая до костей и уставшая, Аржанова пожелала, чтобы за дубовой дверью сейчас действительно очутился ее крымский знакомый во всем своем великолепии – подвижный, как ртуть, маленький, толстенький, в парчовом кафтане с позументами, с черной косичкой на спине, задорно загнутой вверх, и с неподражаемым русским говором: «Стлафстфуйте, Анастасия Петлофна!» Поколебавшись совсем немного, она все-таки открыла дверь.

На звон колокольчика из глубины дома вышел не грек Попандопулос, а настоящий… турок – молодой, горбоносый, с усами, в красной феске и халате до пят. С крайним недоверием воззрился он на посетительницу, одетую в казакин и платок, повязанный по-деревенски, с берестяной корзиной в руках.

– Селям алейкум! – поздоровалась Анастасия.

Турок безмерно удивился, но ответил:

– Алейкум селям.

– Бугунь сувук, – продолжала она. – Мен ушююм. Ичери кирейим де.

– Бу – алтын салону.

– Пек яхшы. Парам вар, – Анастасия достала кошелек и показала ему золотые рубли.

– Буйрун![13] – турок открыл перед ней двери в торговый зал.

Точно прикоснувшись к волшебной лампе Аладдина, Аржанова из северной столицы, продуваемой ледяным ветром, перенеслась в теплые причерноморские края. В комнате жарко пылал очаг, вся ее обстановка была выдержана в восточном стиле. Красно-сине-желтый ковер на полу, низкий шестигранный столик «къона», вдоль одной стены – узкий диван «сет», вдоль второй – застекленные шкафы, наполненные изделиями из золота и серебра. Из этой комнаты широкий дверной проем вел в другую. Там, в легком полумраке, она различила две неясные фигуры. Скрестив ноги по-турецки, на плоских подушках «миндер», положенных на пол, сидели и курили кальян два почтенных рыжебородых мусульманина.

Турок предложил ей снять казакин и подойти к очагу погреться. С трудом действуя одеревеневшими пальцами, Аржанова развязала платок, сняла верхнюю одежду, запорошенную снегом. Теперь приказчик воочию убедился, что перед ним не бедная жительница городского предместья, а молодая красивая госпожа. Атласный чепчик, обшитый брюссельскими кружевами, прикрывал ее волосы, короткий синий сюртучок и юбка с воланами из дорогого тонкого сукна подчеркивали стройную фигуру, три золотых кольца с бриллиантами сверкали на руках. Подобострастно склонился перед нею услужливый сын Востока: «Хош кельдинъиз, сайг мусафир!»[14]

Она повернулась к витринам с товаром, Выбор был огромен. В двух шкафах слева находились всевозможные женские украшения, и от их разнообразия просто рябило в глазах. Три шкафа в центре занимала золотая и серебряная посуда с чеканкой: кофейники, чайники, кувшины, фляги, подносы, шкатулки. Кроме этого, в лавке «Волшебная лампа Аладина» имелось и художественно отделанное оружие, в основном, восточные кинжалы и сабли с гравировкой, резьбой, таушировкой золотом, чернением.

Что-то до боли знакомое заметила Анастасия за стеклом и тотчас указала на это изделие приказчику. Турок, удивившись интересу к оружию, проявленному прекрасной посетительницей, достал нужный предмет и передал ей. В руках у Аржановой оказался турецкий кинжал «бебут», похожий на тот, которым действовал Казы-Гирей, собираясь пытать ее в караван-сарае при деревне Джамчи.

Анастасия вынула клинок из ножен и провела пальцем по его острию, ближе к концу изгибавшемуся наподобие клюва хищной птицы. Она как бы вновь ощутила его холодное прикосновение к своей груди. Ровно и неглубоко тогда рассек ей кожу вражеский кинжал. Кровь немедленно заполнила этот тонкий след и каплями стала падать на грязный глинобитный пол.

Чтобы отогнать видение, молодая женщина резко вложила кинжал обратно в ножны и взвесила оружие на руке. Совпадало почти все: общая длина – 35 см, длина клинка – 23,4 см, ширина его у пяты – 4 см, а также два параллельных дола посередине клинка и маленькие фигурные отверстия у него наверху.

– Сколько стоит? – спросила она по тюркско-татарски.

– Пять рублей серебром, госпожа.

– Ты шутишь со мною. Его цена – не более двух рублей.

– Но клинок – булатный, взгляните еще раз на эту старинную турецкую работу, – приказчик достал клинок снова и показал ей на линии рисунка, еле проступающего на глади металла и характерного именно для булата. – Вещь будет служить вам вечно, враги задрожат от ужаса, когда увидят ее в ваших прелестных ручках.

– Может быть, ты сочиняешь стихи?

– Нет, просто люблю оружие.

– Я тоже его люблю. Три рубля, и ни копейки больше!

Хозяин «Волшебной лампы Аладдина», привлеченный разговором покупательницы с приказчиком, уже спешил в торговый зал с вежливой улыбкой на устах. Следом за ним шел и его гость, с которым хозяин только что курил кальян. Этот человек в черной каракулевой крымско-татарской шапке, в шелковом лиловом кафтане, перепоясанном цветным поясом, увидев Анастасию, вдруг остановился, как вкопанный.

– Анастасия-ханым! – услышала она его удивленный возглас и поспешно обернулась…

Таким образом ей пришлось задержаться в ювелирном магазине на улице Караванной почти на полтора часа. Следуя законам восточного гостеприимства, сначала ее угостили отличным кофе, затем пловом с мясом молодого барашка. Теперь, скрестив ноги по-турецки, она сидела на подушке «миндер» за столиком «къона», где стоял поднос со сладостями и фруктами, и слушала повествование о нынешних делах в Крыму. Вел этот рассказ Темир-ага, недавно прибывший в Санкт-Петербург во главе крымско-татарского посольства.

Темир-ага и Анастасия уже встречались в Крыму. Эта встреча произошла в октябре 1780 года в доме Али-Мехмет-мурзы, мухараса (члена ханского совета – дивана), исполняющего в ханстве обязанности министра иностранных дел.

Темир-ага был рад снова видеть госпожу Аржанову. Он знал, что она состоит в дальнем родстве со светлейшим князем Потемкиным, богата и знатна, что ей во время ее путешествия по полуострову оказывал знаки внимания его повелитель – сам светлейший хан Шахин-Гирей. В ту пору Темир-ага пребывал в должности второго дефтердара, то есть заместителя министра финансов. По просьбе своего сводного брата Али-Мехмет-мурзы он подготовил тогда для русской путешественницы краткий отчет о финансовом положении страны и получил от нее подарок – золотую табакерку с полудрагоценными камнями.

Скитаясь в метель по петербургским дворам и задворкам у реки Фонтанки, Анастасия устала физически. Однако разговор с крымским посланником стоил ей еще больших сил, но только – умственных и душевных. Во-первых, она с трудом понимала речь Темир-аги, поскольку тюркско-татарский язык уже подзабыла, во-вторых, сейчас ей следовало контролировать свое поведение и наблюдать за собеседниками, ведь Аржанова внезапно очутилась среди чужаков, принадлежащих к тому миру, в котором она действовала, как разведчик, и значит, под маской.

Улыбаясь, Анастасия слушала Темир-агу и кивала головой в знак согласия, на самом деле думала о том, что имеет полное право прервать затянувшуюся беседу. Она еще не получила никакого нового задания и пользовалась заслуженным отпуском. Но что-то настораживало ее в неторопливой речи крымчанина. С верноподданническим воодушевлением описывал он новые подвиги своего повелителя. Впрочем, эта манера восточной речи, витиеватой и многословной, насыщенной цветистыми сравнениями, обычно скрывающими суть дела, не могла обмануть Аржанову. Сводный брат давнего ее поклонника Али-Мехмет-мурзы сообщал ей сейчас некую весьма важную информацию.

Год после ее путешествия в Крым прошел у Шахин-Гирея насыщенно. Хан торопился осуществить в стране свой план реформ, каковой давно согласовал с правительством Екатерины II, получив на это немалые финансовые средства от русских.

Так, для укрепления обороноспособности государства он заставил подданных рубить и вывозить лес, ломать камень, рыть землю под фундаменты и возводить на них казармы, армейские склады и крепости, не платя им за это НИЧЕГО. Он призвал отроков из благородных семейств на военную учебу, желая сделать из них офицеров и унтер-офицеров новой, регулярной пехоты и артиллерии, но не озаботился тем, чтобы перевести гнусные для всякого мусульманина командные слова инструкторов-христиан на тюркско-татарский язык. Более того, хан решил одеть их всех в однообразные мундиры со знаками отличия, как принято в армиях у неверных, и таким образом глубоко оскорбил всех ревнителей ислама и древних татарских традиций.

Зная нравы и обычаи вольных сынов крымских степей и гор, Анастасия понимала, что Темир-ага повествует ей о поступках Шахин-Гирея, прямо ведущих к мятежу. Это русский народ терпеливо вынес на могучих плечах такие же преобразования царя Петра и сумел создать великую империю. Беззаботным же обитателям южного полустрова больше всего хотелось жить по-старому и без особых потрясений. Они были готовы вновь вернуться под власть османов, а не бороться за собственную свободу и независимость.

Наиболее важное сообщение Темир-ага припас напоследок. По его словам выходило, будто правитель одними военными реформами не удовлетворился. Как настоящий самодержец XVIII века он посягнул на власть духовенства, совершенно безграничную в мусульманских странах. Улемы, помня времена пророка Мухаммада, и сейчас хотели вмешиваться абсолютно во все. Твердя о соблюдении канонов веры, они контролировали и семейную жизнь прихожан, и общественную, и государственную.

Для начала хан потребовал, чтобы они отчитывались о своих доходах. Потом обложил священнослужителей налогом, равно как и кади – судей, вершивших дела по законам шариата. Все они, далеко не бедные жители полустрова, зароптали.

А Шахин-Гирей, словно нарочно пренебрегая их влиянием и тайной властью, совершил и вовсе невероятный поступок. Он заставил имама соборной мечети в Карасу-базаре выдать свою восьмую дочь за первого сына Сейран-аги, командира отряда бешлеев, то есть ханских гвардейцев… без калыма!

В знак сочувствия имаму Аржанова покачала головой. Но гораздо большее впечатление на нее произвел следующий рассказ Темир-аги. Хан, понимая, что его положение становится все более шатким, решился на превентивные меры. Он издал фирман, или указ, о сборе оружия, имеющегося у его подданных, в ханские арсеналы для лучшей сохранности и надежности, обещая в случае военных действий немедленно раздать оное обратно.

Рациональное зерно в этом, безусловно, было. Но надо знать традиции крымско-татарского народа. Потомки кочевников, с молоком матери впитавшие любовь к двум предметам: лошадям и холодному оружию – обиделись. Правда, далеко не все воины имели вожделенные для них булатные сабли – «шамшир», изделие персидских мастеров, и «килидж», и «пала», производимые в Турции. Но с какой стати отдавать хану семейные реликвии, пусть это кинжалы, копья. сабли, даже изготовленные здешними ремесленниками, или увезенные при последнем набеге из Польши, Венгрии, Валахии?…

Мусульмане были очень любезны с ней.

Крымский дипломат преподнес госпоже Аржановой подарок – турецкий кинжал «бебут», приглянувшийся ей ранее. Хитро блеснули при этом серые, совсем не татарские, глаза Темир-аги, и она прочитала в них надежду: может быть, теперь в секретной канцелярии светлейшего князя Потемкина осознают, что восстание в Крыму против Шахин-Гирея, а следовательно – против русских, близко, как никогда.

Владелец ювелирного магазина «Волшебная лампа Аладдина» открыл перед знатной покупательницей оба шкафа с женскими украшениями, чтобы она могла выбрать что-нибудь подходящее для себя. Но Анастасия решила пока воздержаться от покупок, хотя купец особенно расхваливал серьги с изумрудами. Тогда он выразил надежду, что госпожа Аржанова порекомендует его торговое заведение своим знакомым, и положил в ее берестяную корзину символический презент – расписную фанерную коробочку с рахат-лукумом.

Приказчик по распоряжению хозяина проводил молодую женщину до Невского проспекта. Он освещал дорогу большим фонарем и развлекал спутницу чтением стихов восточного поэта Низами, жившего в XII веке в городе Гяндже. Турок, с восхищением поглядывая на Аржанову, цитировал поэму Низами «Хосров и Ширин». Почему-то он выбрал отрывок, где описывалось купание красавицы Ширин в реке и ее нечаянная встреча с царевичем Хосровом Парвизом:

«В воде сверкающей и роза станет краше.

Еще нежней Ширин – в прозрачной водной чаше…

Она была, что клад, а змеи, тайны клада

Храня, шептали всем: «Касаться их не надо!».

Наверно, выпал ключ из пальцев садовода,

Гранаты двух грудей открыли дверцы входа.

То сердце, что узрит их дале вдалеке,

Растрескается все – как бы гранат – в тоске.

И Солнце в этот день с дороги повернуло

Затем, что на Луну и на воду взглянуло.

Парвиз, улицезрев сей блещущий хрусталь,

Стал солнцем, стал огнем, пылая несся вдаль…

Жасминогрудая не видела его

Из змеекудрого покрова своего…»

Метель продолжалась, но без прежнего остервенения. На пересечении улицы Караванной с главной магистралью столицы Анастасия остановилась. Она сказала, что дальше пойдет одна, так как дом ее уже виден. Не хотелось, чтобы они знали точно место ее жительства. Турок только почтительно поклонился. Скоро его фигура растворилась в снежной замяти.

Кинжал, главное ее сегодняшнее приобретение, лежал на дне берестяной корзины, которую Анастасия держала в правой руке. Медленно шагая по каменным плитам тротуара, она думала о том, удастся ли когда-нибудь применить это холодное оружие против Казы-Гирея, нанесшего ей рану не тяжелую, но памятную, как клеймо, выжженное на плече преступника палачом. Однако, чтобы увидеть двоюродного брата хана и резидента турецкой разведки в Крыму, придется снова ехать на полуостров.

Она почти дошла до особняка архитектора Земцова, когда некто в меховой шапке, закутанный в плащ с ног до головы, выступил из тени подъезда большого соседнего дома и двинулся за Аржановой. Свист ветра скрадывал звук его шагов. Снег, размывал очертания фигуры. Незнакомец, быстро догнав Анастасию, теперь шел след в след за ней и совсем не скрывался. Похоже, он даже хотел, чтобы молодая женщина обернулась и увидела его.

Аржанова сразу почувствовала преследование. Конечно, она не испугалась. Она обрадовалась. При подготовке операции «ПЕРЕБЕЖЧИК», когда они примерно месяц жили в Варшаве, Антон и Рудольф неоднократно отрабатывали с ней данную ситуацию. Они учили Анастасию не оглядываться и не выдавать себя, а сосредоточенно готовиться к нападению и осуществить его неожиданно для противника. В Вене навык не пригодился: операция прошла быстро, и в поле зрения австрийской разведки они не попали.

Но сейчас Анастасия внутренне собралась, как рысь перед прыжком. Она наклонила голову и ускорила шаги, перехватив ручку корзины удобнее для удара. До особняка оставалось уже немного. Но, видимо, и незнакомец знал, где находится ее жилище. Буквально в трех метрах от двери он схватил ее за левую руку и, не открывая лица, глухо скомандовал:

– Стоит на мест, каспажа Аржаноф!

В ту же секунду, резко повернувшись на каблуках, она нанесла ему удар берестяной корзиной по голове, метя в верхнюю ее часть, то есть в глаза и лоб. Незнакомец отшатнулся к стене дома и, пытаясь удержаться на ногах, оперся о нее рукой. Но это ему не помогло. По стене он сполз на тротуар. Круглые очки в металлической оправе слетели с его носа и разбились вдребезги, а на лбу образовалась обширнейшая ссадина с глубокими царапинами и кровоподтеком.

Дело в том, что в корзине Анастасия уже третий день носила довольно-таки тяжелую вещь – толстую рукописную книгу в кожаном переплете «Краткий лексикон тюркско-татарских слов с толкованием на русский и некоторые правила грамматики». Эту книгу она получила в отделе переводов секретной канцелярии светлейшего князя Потемкина в ноябре 1780 года. Теперь «Краткий лексикон» ей привезли аржановцы в Санкт-Петербург. Анастасия понемногу читала его, во время ясной, солнечной погоды устраиваясь в очищенной от снега и льда беседке Летнего сада.

Книга превратила легкую корзину в снаряд, вполне подходящий для обороны. Но и этого показалось Анастасии мало. Из корзины она выхватила турецкий кинжал с кривым клинком. Теперь она была вооружена по-настоящему и хотела ударить преследователя. Пусть не смертельно, коротким и прямым движением руки, а скорее демонстративно – длинным и скользящим ударом. Решительно склонилась она к незнакомцу, все еще сидевшему на тротуаре, и услышала знакомым голос:

– Oh, mein Gott! – воскликнул Отто Дорфштаттер, напуганный ее выражением лица. – Was hast du, teuerer Freund Amalie?

– Einigermaßen! – ответила Анастасия, схватила его за руку, помогла встать на ноги и подтолкнула к своей двери. – Jetzt fix!

– Nein, das kann ich nicht finden… – начал было доктор математических наук, тут же сослепу споткнувшись о порог и с трудом отыскивая дверную ручку.

– Schweiaden, Otto![15] – приказала Аржанова.

Открыв им двери, Глафира с самым невозмутимым видом осмотрела странного визитера. Она взяла из его рук меховую шапку, помогла снять плащ, стряхнула с этих вещей снег и разместила их на вешалке. Молодой математик стал беспомощно озираться в полутемной прихожей. Анастасия, раздевшись, молча взяла его за руку, привела в гостиную и усадила на диван. Только сейчас ощутил он боль от удара и потрогал ссадину на лбу. Она распухала прямо на глазах, наливалась синим цветом, кровоточила. Анастасия своим платком вытерла кровь.

– Никогда больше так не делайте! – спокойно сказала она с отменным южно-баварским акцентом.

– Почему… – старший шифровальщик поднял на нее глаза. – Почему вы напали на меня?

– Я вас не узнала. Из-за метели.

– Да, погода ужасная, – произнес он в задумчивости. – Но все-таки я вас нашел.

– Стоило ли трудиться?

– Думаю, вы знаете, Амалия, как сильно я люблю вас.

– Что теперь вы хотите делать?

– Быть здесь в гостях. Не только стрелою Купидона ранен я в сердце, но теперь получил удар по голове. Между прочим, она – мое главное достояние, и вы будете меня лечить…

– Лечить?

– Конечно. Как истинная христианка и добрая женщина, вы не выгоните страждущего из своего дома. Тем более – в метель.

– Ладно. Вам лучше прилечь, – Анастасия с беспокойством наблюдала, как опухоль со лба переходит на висок и щеку, нависает у Дорфштаттера над глазом.

– А жаль, что вы не ударили меня кинжалом, – продолжал старший шифровальщик, удобно устраиваясь на подушках, которые Аржанова заботливо ему подкладывала. – Две недели под вашим присмотром, это – как минимум. А ваш строгий начальник господин Турчанинов примерно наказал бы вас…

– За что?

– Вы полностью парализовали бы работу «черного кабинета». В то время как нерасшифрованной корреспонденции – уйма…

– Какую несусветную чушь вы городите, Отто! – Анастасия беззлобно усмехнулась.

В гостиную вошла Глафира с подносом, уставленным посудой. Там находились две склянки: одна со спиртом, вторая – с коричневатым настоем травы «бодяги» – для обработки раны и остановки кровотечения: графинчик анисовой водки – для общей анестезии; толстый моток корпии, вата и плошка с колотым льдом – для компресса. Прежде всего, горничная налила раненому водки, и он с удовольствием опрокинул в рот высокую серебряную чарку.

– Интересно, кто это съездил ему по башке с такой невероятной силой? – пробормотала Глафира, смачивая в спирте ватный тампон.

– Я! – призналась Анастасия.

Обычно горничная одобряла все без исключения действия своей госпожи.

– Так, может, вытолкать его отсюдова к чертовой матери? – спросила она. – Еще нашу лучшую водку, шаромыжник этакий, пить тут станет…

– Глафира, не болтай лишнего! – перебила ее Аржанова. – Произошла досадная ошибка. Сейчас обработай ссадину спиртом, затем присуши царапины травяным настоем и наложи компресс. Слава богу, что нет сотрясения мозга.

– Подумаешь, цаца какая! Чай, неспроста вы ему засветили-то?

Анастасия ничего не ответила верной служанке.

В содеянном она и вправду не раскаивалась. Однако, как поступать теперь с настырным «ПЕРЕБЕЖЧИКОМ» и каким образом докладывать об инциденте начальству, она не знала.

Судя по всему, бывший подданный императора Иосифа II был далеко не так прост, как всем поначалу показалось. Если статский советник Турчанинов сгоряча назвал его сумасшедшим, то ей, изучившей характер доктора математических наук более внимательно, следовало быть настороже и рекомендовать своему руководству другие меры конспирации. Ведь сумел же Отто Дорфштаттер каким-то способом узнать ее настоящую фамилию и найти в немаленьком столичном городе дом, который она арендовала. Неужели одна любовь вела его в этих изысканиях?

Совершенно удовлетворенный нынешним оборотом дела, старший шифровальщик лежал на диване. Он извлек из внутреннего кармана своего камзола запасные очки и теперь рассматривал комнату. Голова раскалывалась от боли, но зато гибкая фигура Амалии склонялась над ним, и Отто мог бы положить ладонь на ее божественную грудь. От такой мысли улыбка тронула его по-детски пухлые губы. Суровая служанка, не спускавшая с него глаз, возможно, угадала это тайное желание и крепко прижала спиртовой тампон к самой глубокой царапине, пересекающей его лоб, правую щеку и скулу.

– Oh, es tut mir weh![16] – завопил Дорфштаттер, спрыгивая с дивана на пол…

Около пяти часов вечера в особняк на Невском проспекте пожаловал еще один гость – адъютант светлейшего князя Потемкина. Денщик нес за ним огромный букет тюльпанов, коробку с марципановыми пирожными и бутылку шампанского. Как настоящий столичный франт, князь Мещерский надел для неофициального визита к даме не форменный офицерский кафтан, а наряд, ныне входящий в большую моду в Санкт-Петербурге и называемый «французским фраком». В отличие от кафтана, он плотно облегал фигуру, застегивался только на три пуговицы сверху и имел узкую спинку, стояче-отложной воротник, скругленные передние полы, фалды длиной ниже колен. Такой дымчато-серый фрак из сукна очень шел молодому кирасиру.

Михаил Мещерский дольше, чем обычно, задержался у зеркала в прихожей. Он поправлял на шее жабо из плиссированной белой кисеи, одергивал короткий дымчато-серый жилет, рукой приглаживал свежеуложенную куаферу – букли в два ряда над ушами, валик волос надо лбом и большой черный бант на затылке, у начала косы. Что скрывать, он всегда хотел привлечь к себе внимание госпожи Аржановой. Было в ней всегда нечто совершенно необъяснимое для него и волнующе-загадочное.

Однако нравиться красивой женщине, играющей в вист с императрицей, – целая наука. Потому он не обольщался. Но сегодня у него появился шанс. По поручению светлейшего секунд-ротмистр привез дворянке Курской губернии приглашение на аудиенцию к царице, назначенную на эту пятницу. Тему будущей беседы ему сообщили. Государыня хотела предложить сотруднице секретной канцелярии «Флоре» вновь поехать в Крым. За «Флорой» – формирование команды, определение даты выезда, маршрута и всех прочих условий работы экспедиции. Цель ее – помощь светлейшему хану Шахин-Гирею в событиях, назревающих сейчас на полуострове.

Мещерский уже говорил с Потемкиным об этом. Губернатор Новороссийской и Азовской губернии не возражал против поездки своего адъютанта в Крым. Тем более, что молодой офицер уже изучил географические, природные, социально-политические особенности края. Но светлейший подчеркнул: последние слово за Аржановой. Теперь она как человек опытный и проверенный будет решать абсолютно все.

Взяв из рук слуги букет цветов, Мещерский наконец вошел в гостиную. Анастасия улыбнулась и сделала шаг навстречу. С поклоном секунд-ротмистр вручил ей цветы, поцеловал руку и собирался сказать комплимент, но тут, к его великому удивлению, в гостиной возник новый персонаж. Это был молодой человек в кафтане горохового цвета, невысокий, худощавый, в очках и с головой, перевязанной корпией. Держался он уверенно и ошарашенному его появлением адъютанту кивнул весьма небрежно.

Как полагается, Аржанова представила гостей друг другу. Про бывшего подданного императора Иосифа II она сообщила, что он – немецкий путешественник – и случайно познакомился с ней в дороге из Берлина в Санкт-Петербург, а рану на голове получил час назад, споткнувшись о ступени крыльца дома архитектора Земцова, не заметив их из-за небывалой метели. Князя Мещерского она назвала своим родственником по отцовской линии, служащим здесь, в Академии наук, в издательском отделе, и прибывшим к ней сегодня исключительно для того, чтобы вместе отметить пятьдесят второй день рождения их обожаемой тети.

Выслушав эту ахинею с каменным выражением лица, оба посетителя обменялись крайне настороженными, недоверчивыми взглядами, но вслух не произнесли ни слова. Аржанова пригласила их к столу, благо ужин уже был сервирован. В дальнейшем светская беседа продолжалась в столовой и напоминала диалог слепого с глухим.

Мещерский с трудом вспоминал немецкие фразы, заученные в раннем детстве. Дорфштаттер, пока владеющий более или менее сносно лишь тремя темами: «Моя семья», «Погода» и «Город» – проявлял чудеса изобретательности в произношении русских слов. Аржанова время от времени приходила им на помощь, хотя особенно и не старалась. Правда, еще существовал французский, на котором все трое изъяснялись вполне свободно, но почему-то сейчас они решили это обстоятельство оставить в секрете.

Иногда Анастасия опасалась, как бы ее гости, не выдержав такого противостояния, не бросились в открытую драку. Из-за нее, из-за неожиданной и непонятной им ситуации, из-за злой метели. Бесспорно, они сразу почувствовали, что оба принадлежат к одной и той же команде. Почти сверстники, почти коллеги, они отлично знали ее законы. Но условия контакта для них заранее определены не были, и теперь им приходилось искать его самим и наугад.

Подобно двум молодым волкам, не уверенным в окончательном выборе волчицы, они, рыча и скаля зубы, словно бы кружили по снежной поляне среди леса, где в центре круга стояла ОНА, и ждали какого-то сигнала. Но волчья служба – долгая, непредсказуемая и случиться в ней может всякое. Никакого сигнала Анастасия давать им не собиралась, а только успокаивала то жестом, то взглядом, то словом.

Это оказалось наилучшим выходом.

В конце вечера она даже смогла отправить их вместе домой. Князь Мещерский, владеющий пароконным экипажем, согласился довезти легкораненого Отто Дорфштаттера до его квартиры на Крюковом канале. В прихожей они долго прощались с Анастасией и выражали надежду на скорое свидание. Затем адъютант светлейшего князя разыграл детский трюк. Он сделал вид, будто забыл перчатки, и от экипажа вернулся в дом. Здесь, с глазу на глаз, молодой кирасир вручил Анастасии записку от императрицы своим комментарием к приглашению. Суть его сводилась к тому, что он, Мещерский, готов сопровождать вдову подполковника в новой экспедиции в Крым и даже почтет за счастье для себя быть с нею рядом в новых испытаниях…

Немецкая принцесса София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская прибыла в Россию в феврале 1744 года, чтобы стать великой княжной Екатериной Алексеевной, женой наследника престола великого князя Петра Федоровича, племянника бездетной императрицы Елисаветы Петровны. Оглядевшись на новом месте, она решила, что прежде всего должна нравиться: а) будущему мужу, юноше престранному; б) императрице, даме очень капризной; в) русскому народу, молчание которого иногда представлялось ей грозовым. К резко континентальному климату огромной северной страны ей тоже пришлось привыкать. Трескучие морозы зимой и изнуряющая жара летом поначалу не очень досаждали немецкой девушке, в июне 1762 года в результате дворцового переворота возведенной на российский престол под именем Екатерины II. Однако с годами, при сильных перепадах атмосферного давления, Екатерину Алексеевну стали мучить головные боли.

Вот и сейчас, стоя у окна в покоях в Зимнем дворце, что находились на среднем этаже над правым малым подъездом, она смотрела на Дворцовую площадь и поневоле прислушивалась к своему внутреннему состоянию. Метель бушевала два дня и намела сугробы высотою в аршин. Теперь, похоже, она стала успокаиваться. Тучи над Санкт-Петербургом быстро таяли. Пульсирующая боль, появившись в затылке, отдавалась в висках и стягивала голову, точно железный обруч. В досаде царица приложила ко лбу влажный носовой платок и вернулась к письменному столу, где лежали ее черновики.

Единственное лекарство от боли – крепчайший черный кофе – она уже выпила утром, как обычно, вместо завтрака. Но позвонила камердинеру, чтобы его приготовили снова. Этот напиток варили, придерживаясь следующей пропорции: четыре столовых ложки с верхом кофе на четвертьлитровую кружку воды, причем без сахара. Однажды, в ненастную осеннюю погоду, ей пришлось угостить им прибывшего для доклада канцлера графа Никиту Панина. Старик, сделав несколько глотков, потерял сознание от сердечно-сосудистого спазма.

Но государыня на сердце, легкие, суставы, позвоночник не жаловалась. Только головные боли, да и то сугубо в соответствии с погодой, мешали ей. Все же Екатерина Великая старалась и в это время не отступать от стандартного распорядка своего рабочего дня, достаточно напряженного.

Вставала она рано – в седьмом часу утра – и до девяти писала в кабинете. Затем выпивала чашку кофе и переходила из кабинета в спальню, где около стены садилась на стул, имея перед собою два изогнутых столика. Они стояли впадинами: один – к ней, другой в противоположную сторону. Камердинер по очереди приглашал прибывших на доклад к императрице чиновников. В понедельник и четверг слушала она генерал-прокурора и командующего Санкт-петербургской дивизией; в среду – синодального обер-прокурора и генерал-рекетмейстера (заведующий протокольным отделом Государственной коллегии Иностранных дел. – А. Б.); в субботу – вице-канцлера, губернатора и губернского прокурора Санкт-Петербургской губернии.

После одиннадцати часов могли приезжать царские статс-секретари, отвечающие за разные направления работы, а также первые лица империи, вроде канцлера графа Панина или светлейшего князя Потемкина, а то и уважаемые ею знаменитые генералы, например, генерал-поручик Суворов. Появление последнего сопровождалось настоящим церемониалом, не Екатериной II установленным.

Открыв дверь, герой Русско-турецкой войны и защитник Крыма сперва подбегал к большой иконе Божьей Матери «Казанская» с лампадой, горевшей неугасимо. Там он падал на колени и клал три земных поклона, истово крестился и читал молитву. Затем оборачивался к царице и тоже отвешивал ей поклон до земли. Впрочем, Екатерина Алексеевна старалась такого не допускать, поднимала его и говорила: «Помилуй, Александр Васильевич, как тебе не стыдно это делать!» Но великий полководец обожал ее. Он счисамодержицей всероссийской. Поцеловав государыне руку, Суворов садился за столик напротив и кратко рассказывал об армейских делах.

В двенадцать часов дня прием докладов завершался. Во внутренней уборной комнате придворный парикмахер Козлов делал Екатерине Алексеевне прическу к обеду, весьма несложную, по старинной моде, с косами, уложенными за ушами. Одна камеристка Алексеева подавала царице лед, которым она натирала лицо, вторая Палакучи накалывала ей на голове флеровую наколку.

Обед начинался в первом часу дня и длился не более сорока минут. Государыня была крайне воздержана в еде. На обед подавали три-четыре блюда, и от них она брала понемногу, всегда пила хорошее виноградное вино: либо рюмку рейнского, либо рюмку венгерского. За таким повседневным, не торжественным обедом бывали у нее и гости: высшие придворные чины, статс-дамы, фрейлины, знатные зарубежные путешественники.

После обеда гости тотчас уезжали. Царица, оставшись одна, иногда разбирала иностранную почту, иногда принимала людей, ею же приглашенных на аудиенцию, иногда осматривала свои коллекции в Малом Эрмитаже, где сама делала бумажные слепки с камей…

Однако до обеда было еще далеко.

Выпивая маленькими глотками свой особенный кофе, Екатерина Алексеевна сидела за письменным столом. Небо совершенно прояснилось, и февральское солнце несмело заглядывало в окна ее кабинета. Боль в голове понемногу утихала. Императрица, надев очки, перечитала страницу черновика указа, который она назвала «Жалованная грамота дворянству». Давно она трудилась над ним. Это был, наверное, пятый или шестой вариант. Государыня вымарала там несколько предложений, подумала и отложила бумаги в сторону. Не следовало спешить с важным законодательным актом, направленным на упорядочение старинных прав, обязанностей и привилегий дворянского сословия в России.

Гораздо больше внимания требовала текущая политика, и она взялась за другую стопку документов. Три недели назад в Санкт-Петербург прибыло посольство из Крымского ханства. На публичной аудиенции 20 февраля 1782 года посланник хана вручил ей верительные грамоты и письма от своего повелителя. Перевод их Екатерина Великая бегло просмотрела. Ничего существенного, кроме обычных заверений в преданности просьб о поддержке, они не содержали:

«…и по сему в знак отменной благодарности моей сия благодарительная грамота написана и со вторым дефтердаром нашим, почтенным Темир-агою к Императорскому Вашему двору отправлена, по получении каковой усердно прошу об оказании и впредь Монаршего вашего благоволения и старания к продолжительному утверждению тишины среди помянутого татарского народа…»[17]

На ее взгляд, тон послания Шахин-Гирея находился в некоем противоречии с другими документами на столе. Так, комендант крепости Ея Величества подполковник Лешкешч в рапорте сообщал о вновь вспыхнувших волнениях среди кочевавших на Тамани племен ногайских татар, подданных крымского хана. Капитан Псковского драгунского полка Тугаринов, который ездил с партией солдат на Кубань к сераскеру и старшему брату хана Бахадыр-Гирею, доносил о претензиях данного представителя династии: он-де больше прав имеет на престол в Бахчисарае, чем его родственник. Русские об этих претензиях знали. Но, оказалось, недавно Бахадыр-Гирей неизвестно откуда получил деньги и стал вербовать черкесов десятками якобы для усиления своей охраны. Последний доклад статс-секратаря Турчанинова, основанный на донесениях наших конфидентов в Крыму, говорил о заговоре среди беев рода Барын и Майсур с целью отравить Шихин-Гирея. Особенно статский советник подчеркивал тот факт, что в заговоре была замешана сестра хана. Яд как будто бы нашли среди ее подарков, преподнесенных правителю в день его рождения.

Опровергнуть эти сведения или подтвердить их с наибольшей степенью достоверности мог бы посланник хана, и в Петербурге ожидали, что им, как и в прошлый раз, будет Али-Мехмет-мурза, мурахас, исполняющий при дворе Шахин-Гирея обязанности министра иностранных дел. Он давно находился в агентурной разработке, получая деньги и богатые подарки от светлейшего князя Потемкина. Более того, во время визита в Херсон в сентябре 1780 года Али-Мехмет-мурза сделался кунаком губернатора Новороссийской и Азовской губерний. При конфиденциальных переговорах оба представителя союзных государств, следуя многовековой восточной традиции, обменялись халатами.

По какой-то причине, русским неизвестной, Шахин-Гирей вместо этого опытного дипломата, чья пророссийская ориентация в проверке уже не нуждалась, вдруг назначил посланником заместителя министра финансов. На публичной аудиенции в Зимнем дворце Темир-ага впечатления на царицу не произвел. Текст речи, заранее согласованный, он выучил плохо и произнес ее со многими ошибками и неточностями. На завтраке, следовавшем за приемом, на вопросы, что задавал ему вице-канцлер граф Остерман, вразумительно не ответил и все чего-то стеснялся. В Иностранной коллегии призадумались и конфиденциальную встречу с ним перенесли на более поздний срок, решив вначале понаблюдать за крымчанином.

Правда, имя Темир-аги один раз упоминалось в донесении. Его написала «FLORA» после поездки в Крым. Императрица открыла ее досье в твердой зеленой обложке, подколотой к докладу Турчанинова, и начала читать. Екатерине Алексеевне понравились эти отточенные формулировки. Хотя Анастасия Аржанова и допускала некоторые грамматические ошибки, как впрочем, и сама царица, чувством литературного стиля она определенно обладала.

Темир-ага, сводный брат Али-Мехмет-мурзы, тоже принадлежал к роду Яшлав. Земельные владения рода располагались в предгорных долинах Южного Крыма и в районах, прилегающих к его столице, Бахчисараю. В отличие от коренных степняков из родов Кыпчак, Мансур и Кырк, чье благосостояние полностью зависело от разбойничьих набегов на Россию, люди рода Яшлав жили по-другому. Обширные сады, огороды и виноградники, поля, засеянные замечательной крымской пшеницей, давали им прекрасные средства к пропитанию и, таким образом, жгучей ненависти к северным соседям они никогда не испытывали.

В их умении культивировать фруктовые деревья и виноградную лозу, возделывать плодородные почвы, строить колодцы и оросительные каналы, делать отличное вино чувствовались знания, присущие иной, не кочевнической цивилизации. Да и выглядели они скорее, как европейцы, а не как азиаты. Голубые или серые глаза, светлые, а иногда и рыжие волосы, правильный овал лица, нос не приплюснутый, а прямой, рослая фигура – все это придавало им такое сходство. Похоже, они являлись потомками древних жителей полуострова: греков, готов, аланов, генуэзцев. В начале XIV века покорились они жестоким завоевателям из Золотой орды, под страхом смерти приняли их религию – ислам, – затем и смешались с ними. Недаром сами степняки называли жителей Южного Крыма не татарами, но «татами».

Темир-ага, по внешности настоящий «тат», мог подлежать вербовке, считала Анастасия. По примеру своего старшего родственника Али-Мехмет-мурзы, он искренне одобрял союз Крымского ханства с Россией. Как вести его вербовку она, однако, не написала. Но это, собственно говоря, и не входило в ее задачу. Путешествуя по стране, русскими совершенно не изученной, Анастасия должна была лишь собирать всевозможную информацию. Анализировать ее предстояло не столько управляющему секретной канцелярией Турчанинову, сколько светлейшему князю Потемкину, и в конечном счете – правительнице Российской империи. Столь важное значение стала с некоторых пор придавать она так называемому «крымскому вопросу».

Царица закрыла зеленую обложку досье, снова подколола его к докладу своего статс-секретаря и сняла очки. Дальнозоркость, появившаяся после пятидесяти лет, затрудняла лишь чтение и письменную работу, но в целом зрение у Екатерины Алексеевны оставалось хорошим. Потирая пальцами виски, она прошлась до комнате. К счастью, никакой боли в голове уже не ощущалось. «Это все метель, наша русская непогода!» – подумала Ее Величество по-французски.

Глава пятая

Царская воля

У дверей большого зала в Зимнем дворце, окнами выходящего на Дворцовую площадь, стояли в карауле два рослых кавалергарда в полном парадном обмундировании и снаряжении, с ружьями у правой ноги. Как средневековые рыцари, они блистали серебром. Серебряные шлемы с перьями, большие серебряные звезды на черных супервестах, надетых, подобно латам, на красные кафтаны, серебряные цепочки и накладки на рукавах и на ботфортах, пояса из серебряных пластин, серебряная отделка палашей, ружей, патронных сум. Немалая сила и выносливость требовалась, чтобы носить сей металлический убор. Но солдаты стояли неподвижно, представляя собой настоящую живую картину, превосходную по своему богатству и великолепию.

Проект об организации и униформе Кавалергардского корпуса отряда своей личной стражи численностью в 65 человек – императрица утвердила в 1764 году. Вскоре в Санкт-Петербурге изготовили мундиры и снаряжение для них. В кавалергардах могли служить исключительно дворяне ростом не менее 168 см, возрастом не старше 30 лет, имевшие от 50 душ крепостных, «собою видные и неженатые». Екатерина Алексеевна потратила на их новую форменную одежду 10 153 рубля из сумм собственного кабинета. Притом 15 фунтов золота и 50 пудов серебра высокой пробы взяли на Монетном дворе.

Анастасии серебро тоже нравилось больше золота. Пребывая в общем зале в ожидании аудиенции, она любовалась сиянием благородного металла на ладных, красивых царских стражниках. Она верила во все легенды, связанные с серебром: оно отгоняет злых духов; оно очищает воду и воздух; оно придает телу внутреннюю энергию.

Камердинер повел их – светлейшего князя Потемкина, статс-секретаря Турчанинова и вдову подполковника Аржанова – из общего зала в Тронную, затем прилегающую к ней Бриллиантовую, и далее – в Уборную комнату. Государыня ожидала их в спальне, где обычно принимала доклады чиновников до 12 часов дня. Раньше Аржанова здесь никогда не бывала.

Она присела перед царицей в глубоком реверансе и ответила на ее ласковые слова, но потом почему-то сразу повернулась к большой иконе Божьей Матери «Казанская», что висела в углу справа от дверей. Лампада неровно освещала богатый золотой оклад с чеканкой, одежду и плат Пречистой Девы, выложенные мелким и крупным белым жемчугом. Взгляд светло-карих глаз Богоматери, печальный и внимательный, неотступно притягивал к себе. Анастасии, как и генерал-поручику Суворову, захотелось склониться до земли пред этим светлым ликом.

«Заступнице усердная, Мати Господа Вышняго, за всех моливши Сына Твоего Христа Бога нашего и всем творивши спастися, в державный Твой Покров прибегающим», – сами собой складывались в голове Анастасии слова Тропаря Божьей Матери ради иконы Ее «Казанская». – «Всех нас заступи, о Госпоже Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех, обременных грехи многоми, предстоящих и молящихся Тебе умиленною душою и сокрушенным сердцем пред пречистым Твоим образом со слезами, и невозвратно надежду имущих на Тя…»

Первым сообщение делал статс-секретарь.

Знаток бюрократического обихода, Петр Иванович Турчанинов в полной мере владел канцелярским жанром, называемым «аналитическая записка». Он довольно долго утомлял присутствующих изложением известных им фактов, простейших выводов из них, определением причин и следствий. Гладкие слова его катились, как морская галька, не задевая никого, не вызывая ни протеста, ни одобрения. А речь, между прочим, шла о Шахин-Гирее, современном положении в его государстве и деяниях хана, которые так интересовали русских.

Глядя на икону, Анастасия почти не следила за докладом своего начальника, а лишь изредка отмечала в нем отдельные, как ей казалось, ключевые фразы. Это продолжалось до тех пор, пока Турчанинов громко не произнес имени Темир-аги, нового посланника Крымского ханства в России, чья персона вызывала в Иностранной коллегии – и соответственно в секретной канцелярии царицы – много разных вопросов. Воспользовавшись паузой, молодая женщина спросила, почему возникают все эти сомнения.

Ответила ей императрица.

– Я перечитала ваш старый отчет, – сказала она. – О Темир-аге там не говорится ничего конкретного.

– Теперь у меня есть новые сведения.

– Когда вы получили их?

– Два дня назад.

Турчанинов выразительно посмотрел на Потемкина. Два дня назад мела метель. Люди из службы наружного наблюдения довели Темир-агу лишь до дверей ювелирной лавки «Волшебная лампа Аладдина», расположенной на Караванной улице. Заведение принадлежало турецкому коммерсанту Назар-аге, появившемуся в Санкт-Петербурге менее полугода назад. До сего времени турок внимания к себе не привлекал. Но сейчас в секретной канцелярии вплотную занялись проверкой бумаг, представленных им для открытия магазина в столице, а также теми тремя подданными Ее Величества, которых он нанял на работу.

– Каким образом, Анастасия Петровна, вы вышли на этого человека? – спросил своим скрипучим голосом Турчанинов, строго глядя на нее сквозь круглые очки. Он хотел напомнить «ФЛОРЕ», что самодеятельность подобного рода в секретной канцелярии не поощряется.

– Совершенно случайно! – ответила Аржанова.

– Вы говорили с ним?

– Он окликнул меня, когда я находилась в ювелирной лавке «Волшебная лампа Аладдина».

– Как вы туда попали?

– Заблудилась из-за метели.

– Хорошо, – кивнул статский советник. – Но кому принадлежала инициатива разговора?

– Темир-аге.

– Это, как вы понимаете, меняет дело.

– Безусловно, Петр Иванович.

– Ваши выводы?

Анастасия усмехнулась:

– Они лежат на поверхности. Посланник крымского хана мне доверяет больше, чем вице-канцлеру графу Остерману, который напугал его бесцеремонными расспросами. Все же Темир-ага – не дипломат, а финансист. Он очутился здесь не по своей воле. Ехать должен был мурахас Али-Мехмет-мурза…

Государыня внимательно слушала этот разговор. О графе Федоре Андреевиче Остермане она давно имела определенное мнение. Должность вице-канцлера государственной коллегии иностранных дел досталась ему как бы в память о заслугах его отца, замечательного дипломата и верного соратника Петра Великого. Однако, 1742 году граф А. И. Остерман попал под суд с обвинением в заговоре против вступления на престол дочери Петра, Елисаветы. После долгих разбирательств его признали виновным и приговорили к казни через колесование, замененной пожизненной ссылкой в Сибирь вместе с женой и детьми, где он спустя пять лет и скончался. Екатерина II вернула его семью в Санкт-Петербург. К сожалению, выяснилось, что сыновья графа Остермана выдающихся талантов отца не унаследовали. При таком начальнике, как канцлер Панин, это было почти незаметно. Зато когда Иван Остерман один вырывался на оперативный простор…

– Если вы считаете, что Темир-ага говорил с вами откровенно, – царица обратилась к Анастасии, – то какое его сообщение представляется вам наиболее важным?

Аржанова на минуту задумалась.

– Наверное, Ваше Величество, то, что Шахин-Гирей быстро утрачивает контроль за ситуацией на полуострове.

– Неужели туркам снова удастся поднять там мятеж? Снова затеять кровавую братоубийственную бойню, как тогда, в октябре 1777 года?! – Екатерина Алексеевна вдруг встала из-за причудливо изгнутого столика и прошлась по комнате. – Не хочу поверить в это! Бог не допустит…

Она остановилась перед светлейшим князем Потемкиным, точно надеялась, что он немедленно разубедит ее, но губернатор Новороссийской и Азовской губерний лишь поклонился царице и ничего не сказал. Турчанинов тоже молчал, поправляя бумаги, выбившиеся из уже закрытой им сафьяновой папки. Анастасия с интересом наблюдала за всем. Ей тем более следовало держать язык за зубами и ждать, какое решение вынесет высокое начальство.

Императрица признавала справедливой поговорку: «Гнев – плохой советчик». Когда она чувствовала, что дело, рассматриваемое ею, по какой-либо причине начинает раздражать ее или вызывать сильное волнение, то старалась отложить его на следующий день. В случае, если времени для отсрочки не имелось, она вставала из-за стола, ходила по комнате и пила простую кипяченую воду, которую специально для нее охлаждали и наливали ежедневно в графин тонкого венецианского стекла. Сейчас царица подошла к столику с этим графином, налила в стакан воды и сделала насколько глотков. Присутствующие почтительно ожидали ее дальнейших действий.

– Собственно говоря, нашего друга и союзника светлейшего хана Шахин-Гирея мы давно знаем, – наконец сказала государыня совсем другим, более спокойным тоном и вернулась на свое место за столиком. – Он – человек по-восточному пылкий, увлекающийся, большой знаток старой итальянской поэзии. Но, боюсь, на этот раз великий стихотворец Данте Алегьери ему не помощник. Надо кого-то посылать в Крым… Госпожа Аржанова, вы готовы?

Пронзительный взгляд бирюзовых, ясных глаз императрицы остановился на лице Анастасии в тот момент, когда она собиралась еще раз оглянуться на икону, пробормотав последнюю фразу из Тропаря: «…избавления всех зол, всем полезная даруй и вся спаси, Богородице Дево…» Слова эти замерли у нее на губах. Такова была сила царской воли. Она существовала для молодой женщины с самой первой встречи с Екатериной Алексеевной как некое не поддающееся описанию, однако вполне ощущаемое ею явление. Потому без смущения и страха встретила Аржанова этот взгляд, отозвалась на него всем сердцем, произнесла негромко, но явственно:

– Да, Ваше Величество!

Анастасия думала, что теперь светлейший князь Потемкин, так долго разъяснявший ей в Аничковом дворце днем, вечером и утром современные задачи службы конфидента на юге Империи, должен шумно продемонстрировать одобрение, сразу заговорить о деталях поездки, а может быть, сначала и сердечно поздравить «ФЛОРУ» с доверием, вновь оказанным ей правительницей России. Но, к ее удивлению, он только издали поклонился и вяло обронил:

– Очень рад, Анастасия Петровна.

Губернатор Новороссийской и Азовской губерний во время этой аудиенции вообще держался как-то отстраненно. Стоял у окна, в разговор не вмешивался, на его участников не смотрел. В утреннем рассеянном свете лицо его внезапно показалось Аржановой безжизненным и серым. Она отлично знала эти приметы. Похоже, на ее великолепного возлюбленного надвигалась его сезонная болезнь, которую он называл «хандра». Тень тревоги мелькнула и в глазах царицы. Слабости ее тайного супруга ей были известны не хуже, чем вдове подполковника.

Помогая Екатерине Алексеевне, Потемкин, словно атлант, подставил плечи под тяжести небывалые: совместное с ней управление государством, но более всего – освоение приобретенных в 1774 году, после войны с турками, территорий в Причерноморье и в Прикубанье, пустынных, диких, необжитых. Не одну сотню лет принадлежали они Османской империи, но ничего толкового там мусульмане не сделали. Лишь подвластные им кочевые племена постоянно грабили в своих набегах оседлое население Украины и Южной России, добывая ходкий товар – «ясырь» – невольников и невольниц для турецкой и татарской работорговли. Теперь сюда пришли русские. В неоглядных степях начали они прокладывать дороги, возводить города, крепости, верфи, заводы, разбивать сады, учить кочевников земледелию. Недюжинного ума, великой силы духа, неисчерпаемой энергии требовала исполинская эта работа от губернатора Новороссийской и Азовской губерний. Сперва он с особой горячностью взялся за дело, но довольно скоро понял, какова истинная величина сей ноши.

Так что периодически, в дни полного упадка сил, Григорий Александрович запирался у себя дома. Он с утра до вечера валялся на неприбранной постели в одной рубахе, не умывался, не причесывался, не брился, ничего не ел, а только грыз печеную репу или яблоко. Важных генералов и представителей иностранных держав, украшенных орденскими лентами через плечо, он принимал в халате и со спущенными чулками. Назойливых полковников выгонял прочь, швыряя в них домашними тапочками. Адъютантов посылал – и это зимой! – за свежей земляникой в лес и на документах, присылаемых из канцелярии, ставил невообразимые резолюции.

Такое случалось с ним, правда, крайне редко, в том числе, и при начале их страстного романа, кульминацией которого стало тайное венчание 8 июня 1774 года в церкви Сампсония Странноприимца, что располагалась на окраине Петербурга, на Выборгской стороне, у реки Большая Невка. Именно там, в скромном храме городского предместья, бывшая немецкая принцесса, вдова императора Петра III, ныне сорокапятилетняя императрица и Самодержица всероссийская Екатерина II, чей полный титул с перечислением всех подвластных ей земель и владений занимал в указах примерно десять строчек, вторично сочеталась церковным браком с дворянином Смоленской губернии Григорием Потемкиным, тридцати пяти лет от роду. В июле 1775 года так же тайно родился их общий ребенок – дочь Елисавета, получившая фамилию Темкина.

«Я тебя люблю сердцем, умом, душой и телом. Всеми чувствами люблю тебя и вечно любить буду, – восторженно писала царица своему избраннику. – Пожалуй, душенька, я тебя прошу – и ты меня люби, сделай милость. Ведь ты – человек добрый и снисходительный. Приложи старание…»[18]

Потому не стоило большого труда Екатерине Алексеевне в это время приходить на помощь светлейшему князю при его болезни. Любовь творила чудеса. Пронзительный взгляд ее бирюзовых глаз, слова, идущие от сердца, горячие ласки, подобно волшебному эликсиру жизни, действовали на Григория Александровича. Повинуясь царской воле, столь ясно выраженной, вставал он с постели, точно ни в чем не бывало, и вновь принимался за дела.

В одном ошиблась великая царица. Ничто не вечно под луною, а тем более – нежные чувства. Любовь как плотская, телесная услада, очень похожая на головокружение, на беспамятство, вдруг ушла. Мучительно она осознала это. Затем сделала все возможное и невозможное, чтобы удержать, чтобы сохранить его, богатыря русского, рядом с собой. Новые ордена, новые звания и должности, обширные поместья с тысячами крепостных – для него самого; бесконечные пожалования для всех его родственников, близких и дальних; одобрение и поддержка его действий в сферах административной, военной, дипломатической.

Но любовь все-таки ушла.

В чертогах Аничкова дворца светлейший князь Потемкин бродил порою неприкаянно и пробирался в тесную спаленку на три окна за ситцевыми занавесками, падал там на постель. Он мечтал о пронзительном взгляде бирюзовых глаз своей августейшей супруги, о прежней его силе. Однако было совершенно ясно, что царская воля на него теперь не распространяется, и, следовательно, не может излечить ни душу его, ни тело. Екатерина Алексеевна оставила смоленского дворянина один на один с его странной болезнью.

Конечно, злого умысла в том у государыни не было. Она просто и в мыслях не допускала, что этот могучий и красивый человек, доблестный воин, прирожденный организатор, тонкий дипломат, блестящий царедворец, покоритель женских сердец, столь уязвим, столь неуверен в себе, столь одинок в нашем подлунном мире. Она не догадывалась, что он-то как раз собирался любить ее вечно…

Молчание в царской спальне становилось тягостным. Но никто не хотел его нарушать. Ни светлейший, по-прежнему стоявший у окна, ни императрица, все так же сидевшая за своим столиком, ни Анастасия Аржанова, поймавшая ее взгляд, тайком брошенный на губернатора Новороссийской и Азовской губерний. Этот взгляд сильно озадачил молодую женщину, ибо присутствовало в нем нечто иное, чем светская вежливость, чем забота руководителя о самочувствии подчиненного.

Лишь статский советник Турчанинов не заметил этой щекотливой ситуации. Когда «ФЛОРА» сказала долгожданное: «Да, ваше величество!», он вновь открыл сафьяновую папку и принялся перебирать в ней бумаги, отыскивая один, заранее им подготовленный, документ. Тот никак не находился. Наконец, статский советник извлек его на свет, пробежал глазами по строчкам, написанным четким канцелярским почерком с наклоном вправо. Затем шагнул к столику царицы и положил плотный, желтоватый лист прямо перед Екатериной Алексеевной.

– Весьма похвально, любезная Анастасия Петровна, – заговорил Турчанинов, – что вы согласились принять на себя исполнение сей ответственной миссии. Зная ваше прилежание к поручениям Ее Величества, верю абсолютно в успех нашего нового предприятия в Крыму.

– Я буду стараться, – скромно ответила Анастасия.

– Сейчас хотел бы передать на августейшее рассмотрение составленные мною заметки по исполнению операции. Во-первых, состав экспедиции…

– Мне он известен, – остановила его Аржанова.

Турчанинов недовольно сжал свои тонкие губы, выдержал значительную паузу и продолжал:

– Представляется необходимо нужным включить в состав экспедиции Рудольфа Мюллера и Антона Вендеревского, уже вам знакомых и отлично проявивших, себя в Вене…

– Не вижу такой необходимости.

– Что вы сказали? – не понял статс-секретарь.

– Они не поедут.

– Почему?

– Я не хочу.

Петр Иванович осторожно покосился на императрицу, молча сидевшую за столиком. Она взяла в руки его канцелярскую записку, но смотрела по-прежнему на Потемкина. светлейший, повернувшись к ней спиной, или делал вид, что не чувствует ее взгляда, или действительно не замечал его. Высокую, широкоплечую фигуру князя у окна все больше освещало солнце, поднимающееся к зениту, и в ярком, контровом свете она казалась какой-то плоской, точно вырезанной из бумаги.

– Вы пока не знаете всех целей экспедиции, – мягко сказал Аржановой статский советник.

– Тогда расскажите о них.

– Нас очень занимает персона Казы-Гирея, двоюродного брата крымского правителя.

– Меня он интересует тоже.

– Анастасия Петровна, его надо нейтрализовать. Как вы понимаете, это – весьма серьезное дело, связанное с немалым риском. Действовать тут придется жестко, быстро, решительно. Потому Мюллер и Бондаревский…

– Повторяю. Со мной они не поедут.

– По какой же причине?

– Не поедут, и все.

Турчанинов знал характер «ФЛОРЫ». Он не мог назвать его ни вздорным, ни слабым, ни переменчивым. В нем хватало упрямства и вспыльчивости. Но, выбрав цель, молодая женщина терпеливо, с упорством, достойным всяческих похвал, начинала двигаться к ней, и сбить ее с дороги мало кому удавалось. Однако сегодня что-то беспокоило ее, выводило из состояния душевного равновесия, это статс-секретарь наконец приметил. Ожесточенный спор с кадровым сотрудником секретной канцелярии, лично известным царице, пользующимся ее благосклонностью да еще в присутствии самой Высочайшей особы, вовсе не входил в планы управителя этой канцелярии.

Он решил уступить:

– Хорошо. Огласите ваш список.

– Да, – вдруг сказала Екатерина Алексеевна и перевела ласковый взгляд с Потемкина на Аржанову. – Я тоже послушаю.

Воодушевившись, Анастасия приступила к объяснениям:

– Ваше Величество, ведь на сей раз мне не нужна легенда, а значит, не нужны и посторонние люди. Я еду на полуостров под своим именем. Пусть со мной отправятся мои крепостные. В Крыму они уже побывали, про крымских татар и тамошнюю жизнь все знают и более ничего не боятся. С ними мне гораздо спокойнее…

– Логично, – кивнула императрица.

– Да, я согласна, специальная охрана необходима, – продолжала Аржанова. – Но тут, на губернском балу, я недавно увидела новотроицких кирасир, подшефных светлейшего князя. Достойно ли вящей храбрости этих воинов стояние в охране у японских редкостей? Думаю, нет. Особенно для столь прекрасных героев, как сержант Чернозуб…

– Кто-кто? – спросила царица.

– Ну есть у меня такой, – подал голос Потемкин, обернувшись. – Но стоящий хохол, упертый, как черт.

– Между прочим, ваша светлость, – ответила своему возлюбленному молодая женщина, – именно Чернозуб поклялся мне, что достанет хоть из-под земли Казы-Гирея, когда попадет в Крым. Поквитаться он с ним хочет за гибель от яда лучшего своего друга, кучера Кузьмы. Будет случай, поймает он сего зловредного татарина, это точно.

– Какие замечательные люди живут в нашей стране! – заметила государыня. Надев очки, она читала докладную Турчанинова, что-то зачеркивала в ней, исправляла и дописывала.

– Да ради бога, – проворчал светлейший. – Берите вы этого Чернозуба, и не одного, а с командой, коль без моих кирасир с Казы-Гиреем справиться некому…

Царица снова обмакнула гусиное перо в чернильницу и принялась быстро писать на отдельном листе бумаги. Присутствующие в молчании наблюдали за процессом. Екатерина Алексеевна поставила жирную точку, сняла очки, положила перо на стол и поднялась с места, давая понять, что аудиенция подходит к концу.

– Господа, настоящим постановляю: экспедиции в Крым быть! Если, не дай бог, вспыхнет там мятеж, то всемерно помогать Шахин-Гирею и честно выполнять взятые нами союзнические обязательства. Договору с Крымским ханством мы верны… – тут она печально вздохнула. – Да разве о народе своем они хлопочут? Это только их, Гиреев, внутрисемейная свара. Брат идет на брата из-за власти, денег, привилегий. Делят и делят общее свое богатство, а поделить-то никак не могут…

Императрица протянула Турчанинову его докладную с подколотыми к ней бумагами. Там находились: собственноручно написанное ею распоряжение об исключительных полномочиях «ФЛОРЫ» и примерная смета по расходам экспедиции на весьма солидную сумму. Сверху же лежал лист с двумя словами, начертанными в центре и крупно: «ЧЕРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ». Так было благоугодно самодержице всероссийской назвать новую операцию секретной царской канцелярии в Крыму…

На Невском проспекте давно горели фонари. Колеса экипажа мерно стучали по его мостовой, в окнах проплывали причудливые темные громады его роскошных строений. Секунд-ротмистр князь Мещерский вез Анастасию Аржанову в Аничков дворец, на свидание со всесильным своим начальником.

– Вы забыли обо мне, – обиженно говорил Мещерский, глядя в окно. – Вы не назвали Ее Величеству мою фамилию. Подумаешь, какой-то там сержант Чернозуб. На самом деле он выполнял мой приказ…

– Михаил, еще нечего не потеряно.

– Как же, как же… А ведь я просил вас о том особо. Все знают, у государыни – отличная память. Вот теперь она запомнит не меня, а Чернозуба.

– Значит, не поедете со мной?

– О чем это вы, Анастасия Петровна? – адъютант светлейшего повернул голову к ней. – Могу ли я бросить даму сердца в таком опасном деле? Престранные представления у вас об офицерах Новотроицкого кирасирского полка, однако…

– Обычные у меня представления.

– Тогда хотя бы светлейшему князю скажите, что начальником вашей охраны в Крымском ханстве буду я.

– Беспременно.

– Слово столбовой дворянки?

– Да.

Сейчас они ехали по заснеженной главной столичной магистрали, и Анастасии приходилось кутаться в шубу, чтобы не замерзнуть. Тем не менее все происходящее чем-то неуловимо напоминало ей первые дни бурного романа с губернатором Новороссийской и Азовской губерний. Декорации, конечно, были другими: город-новостройка Херсон, ветреная, дождливая осень 1780 года, домашний вечер у премьер-майора Фалеева, появление там генерал-аншефа Потемкина, веселые танцы с ним. А потом – спальня в губернаторском дворце, темно-голубой персидский ковер на полу, и уставший донельзя, большой, красивый человек опускается перед ней на колени: «Полюби меня!» Так она позволила ему перевернуть свою собственную жизнь.

Войдя в тесную спаленку с окнами, задернутыми ситцевыми занавесками, Аржанова даже не сразу увидела в ней Григория Александровича. Только две свечи освещали помещение. Он, одетый в темно-зеленый неформенный кафтан, стоял у самой печи, прислонившись к ней спиной и положив руки на теплую стену с изразцами. Из полутьмы светлейший шагнул к молодой женщине:

– Добрый вечер, душа моя!

– Лучше сказать, добрая ночь, ваше высокопревосходительство…

Ночь действительно была добрее дня для Потемкина, особенно – на исходе очередного приступа его болезни. Когда тонкий рог молодого месяца заглядывал в его жилище, он мог совладать с недомоганием и вставал с постели. Камердинер приносил ему чашку горячего, крепкого чая с лимоном. Князь брал в руки любимую книгу-сочинение древнеримского историка Гая Светония Транквилла «Жизнеописания двенадцати цезарей», которую читал на языке оригинала, – и рассеянно листал ее, прихлебывая напиток.

Из всех персонажей нравился Потемкину только Октавиан Август. Будучи совсем молодым и никому неизвестным в Риме, он завоевал сердца соотечественников необычным способом. Часть наследства Юлия Цезаря, доставшуюся ему, он, внучатый его племянник и приемный сын, продал вместе с другим своим имуществом, а деньги раздал народу. Так из беспомощного, недоучившегося мальчишки он сразу сделался первым среди римлян, словно с того света достав талисман, несущий славу великого полководца и императора. Потом он победил соратника приемного отца Марка Антония и прекратил череду гражданских войн, терзавших Римскую империю до 27 года нашей эры.

Повторяя про себя какую-нибудь интересную фразу по латыни, Потемкин закрывал книгу и подходил к конторке, заваленной бумагами. Он извлекал из этой кипы первый попавшийся документ, просматривал его и, как правило, ставил на нем положительную резолюцию: «Разреш. Кн. Потемк.» С этого и начиналось его возвращение к обычной государственной деятельности, кипучей и разнообразной.

Маленький томик в красном кожаном переплете с латинскими буквами, теснеными золотом на обложке, лежал в ворохе простыней и одеял на постели. Но Аржанова все равно его заметила и обрадовалась. Она подумала, что ее задача теперь упрощается. Светлейший обнял Анастасию и стал медленно, скорее осторожно, нежели страстно целовать.

– Разденься, – шепнул он.

Ничего особо пикантного в этом сейчас не было. На ночное свидание Анастасия отправилась не в бальном и даже не в парадном наряде, а в простом, почти домашнем. Он состоял из двух нижних полотняных юбок и одной верхней, кашемировой, из голубовато-серой блузки с большим отложным воротником, короткого бархатного корсажа поверх юбки, зашнурованного спереди, и толстой вязаной кофты. Великолепный ее возлюбленный развлекался тем, что находил разные места для предметов дамского туалета. Все три юбки он красиво развесил на спинке кровати, блузку и кофту горкой положил на стул, а корсаж устроил на комодике у стены, и тот, снабженный для твердости полосками китового уса, стоял там, подобно раскрытой морской раковине.

Светлейший наклонился, намереваясь поцеловать соски, пока не выступавшие выпукло и упруго, а только округло темневшие под прозрачной, тонкой тканью нательной рубашки. Длинные пряди его нерасчесанных каштановых волос свесились при этом ему на лоб и закрыли восхитительную картину. Анастасия, однако, хотела избежать ласки. Слегка отклонившись назад, она собрала пряди в ладонь и пропустила между пальцами, как бы расчесывая их и выпрямляя. Волосы струились точно шелк, щекотали ей кожу. Она всегда удивлялась, почему у Потемкина, такого здоровенного детины, волосы по-младенчески мягкие, легкие, тонкие.

Ее пальцы еще были запутаны в его шевелюре, но князь не стал ждать. Он поднял красавицу на руки, положил на постель и лег рядом. Его жаркие губы опустились к ее губам, белые зубы тянули ее нижнюю губку, пока Анастасия не раскрыла уста навстречу жадному, ищущему языку своего возлюбленного. Руками светлейший бережно поддерживал обе ее груди, словно две волшебные чаши с напитком, который ему разрешили испить до дна, чтобы опьянеть от любви и позабыть обо всем на свете.

Может быть, ей тоже следовало предаться сладкому забвенью, но что-то сегодня не получалось, хотя его ласки были по-прежнему изобретательны, настойчивы, длительны. Он знал, как довести ее до самой вершины страсти. Однако сейчас дорога с крутыми поворотами, хорошо им изученная, вдруг привела не к вершине, а к обрыву.

– Что с тобой? – спросил светлейший, приподнимаясь на локте и издали заглядывая ей в лицо. Анастасия лежала с широко открытыми глазами и тесно сжимала бедра.

– Я хочу задать вопрос, – она дотянулась рукой до его головы и накрутила на палец длинный каштановый потемкинский локон.

Губернатор Новороссийской и Азовской губернии удивился. По его разумению, время для вопросов еще не наступило. Он помедлил, но согласился:

– Задавай, душа моя.

– Царица была в тебя влюблена?

Многобразные амурные похождения, природный ум и житейская сметка давно научили Григория Александровича кое-каким правилам в обхождении со слабым полом. Одно из них заключалось в том, что при определенных ситуациях женщинам, влюбленным в него до безумия, нагими лежащим на постели и готовым ему отдаться, лгать уже не следует. Это может привести к большим неприятностям.

– Да, была, – ответил он.

Теперь светлейший приблизил свой единственный зрячий правый глаз к ее лицу, мгновенно ставшему отчужденным и холодным. Но за локон она его все-таки держала и в размышлении покусывала нижнюю губу.

– А ты? – спросила Анастасия. – Ты ее любил?

– Любил, и очень сильно.

– Это случилось давно?

– Более трех лет назад.

– Любовь ушла?

– Думаю, она превратилась в нечто иное. В безграничное уважение, например. Полное взаимное знание характера, привычек, возможностей. Нам всегда есть что сказать друг другу. Наши с императрицей точки зрения на разные факты и события обычно совпадают…

– Тогда это похоже на счастливое супружество, – произнесла она.

Потемкин мысленно сам себе сделал замечание. Уж который раз он недооценивает вдову подполковника Ширвансного пехотного полка. Еще немного, и этак она догадается о важной государственной тайне – втором церковном браке самодержицы всероссийской.

– Нет, вы ошибаетесь, любезная Анастасия Петровна, – спокойно и твердо сказал князь. – Просто и Ее императорское Величество Екатерина Вторая, и я, раб ее покорный, мы оба служим Российской империи. Всей душой, всем сердцем, всеми нашими помыслами и чувствами…

– Хорошо. Это мне понятно, – молодая женщина дернула за каштановый локон, накрученный на палец. Светлейший с готовностью склонился к Анастасии. Она коснулась губами его губ тотчас отодвинулась:

– Но ты же, наверное, считался ее фаворитом. И ты спал с ней!

– Спал! – с видом глубочайшего раскаяния признался губернатор Новороссийской и Азовской губерний своей прекрасной любовнице, ласково посмотрел на нее и со вздохом добавил:

– Такова была царская воля…

Глава шестая

Белый маг

Величественный, державный Санкт-Петербург, которым восхищалась Аржанова, на самом деле оставался для нее городом чужим, далеким. Родственников здесь она не имела. Близких друзей и подруг не могла завести по определению секретной канцелярии. Потому никто и никогда не провожал ее во время отъездов. Разве только владелец особняка архитектора Земцова приходил проверить, не причинили ли квартиранты какого-либо ущерба его недвижимому имуществу, не прихватили ли с собой – конечно, совершенно случайно – чего-нибудь из кухонной утвари или из обстановки в гостиной.

Но на сей раз провожающий все-таки объявился.

Ранним утром 15 марта 1782 года на заднем крыльце дома архитектора, выходившим во двор, курили трубки и оживленно разговаривали на смеси трех языков: французского, немецкого и русского – два молодых человека. Первый, одетый в походный офицерский сюртук на меху, был адъютантом Потемкина секунд-ротмистр князь Мещерский. Второй, закутанный в длинный, тяжелый плащ с пелериной, являлся бывшим старшим шифровальщиком из Вены Отто Дорфштаттером.

Совсем недавно он получил российское подданство, чин надворного советника, что по Табели о рангах равнялось VIII классу, должность заведующего «черным кабинетом», новое имя и фамилию – Юрген Шульц, – другую биографию. В его формулярном списке значилось: «родом из мещан города Кенигсберга, протестантского закона, выпускник Кенигсбергского университета». Так секретная канцелярия спрятала доктора математических наук, убедившись в его лояльности и твердом намерении честно служить великой царице.

Однако сегодня молодой математик отпросился со службы. Он считал необходимым для себя проводить в дальнюю дорогу – от северной столицы до деревни Аржановка Льговского уезда Курской губернии – свою хорошую знакомую, Анастасию Аржанову, которую по-прежнему называл Амалией.

Разрешение на участие в проводах дал ему Турчанинов. Это произошло после того как Анастасия доложила начальнику о внезапном столкновении с «ПЕРЕБЕЖЧИКОМ» на Невском проспекте, инциденте с ранением головы, главного его достояния, и нечаянной встрече с Мещерским у нее дома. Статский советник признал ее действия правильными. Необыкновенную настойчивость Отто-Юргена в достижении цели он решил направить в нужное русло, применить к полезному делу и пригласил его на беседу.

Дорфштаттер сразу попросился в экспедицию вместе с Аржановой. Статс-секретарь, апеллируя к его аналитическим способностям, доказал, что в настоящее время наиболее важным является его присутствие в Петербурге, пока «черный кабинет» не заработает стабильно, без малейших сбоев. Но к подготовке экспедиции австриец допуск получил. Турчанинов приказал ему придумать не слишком сложный, но достаточно надежный код для переписки Анастасии, поскольку на проведение операции «ЧЕРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ» отводилось более трех месяцев.

Доктор математических наук легко исполнил поручение. Он прибегнул к способу старому, как мир, – шифровальной машинке. По виду она напоминала забавную игрушку и умещалась в небольшом холстяном мешочке. Она состояла из двух дисков. Первый из них, внутренний и неподвижный, имел расположенные на краю и по часовой стрелке буквы латинского алфавита. На втором диске, внешнем и подвижном, помещались уже не буквы, а шифрознаки. Для кодирования донесения требовалось внешний диск поворачивать по часовой стрелке на один шаг. Таким образом слова превращались в группы причудливых значков. Разгадать их можно было, лишь имея подобную же машинку.

Турчанинову идея понравилась. Шифровальная машинка заметно упрощала процесс, и это обстоятельство очень подходило «ФЛОРЕ».

Ведь прежде с шифрами она не сталкивалась. Управитель секретной канцелярии счел, что работать на машинке она научится быстрее, чем уяснит себе суть применения цифровых кодов, которые по большей части и использовались в секреткой переписке российской спецслужбы.

Вчера вечером Отто-Юрген и Анастасия Аржанова провели вместе довольно много времени. Молодой математик сначала прочел ей краткую лекцию об истории криптоанализа и основах шифровального дела. Потом он приступил к демонстрации устройства. По очереди они поворачивали внешний подвижной диск, шифруя незамысловатые фразы, вроде: «Сейчас семь часов», «Вчера стояла солнечная погода», «На ужин будет гусь с яблоками».

Анастасия оказалась понятливой, толковой ученицей. Это давало доктору математических наук повод без конца восхищаться ею, шутить, говорить комплименты, целовать ручку и вообще держаться весьма непринужденно. Урок криптоанализа все больше напоминал бывшему старшему шифровальщику лучшие времена их знакомства в Вене.

Напоследок, в качестве контрольного упражнения, Отто-Юрген предложил Анастасии прочитать одно закодированное сообщение с помощью чудесной машинки. Она взяла у него листок с шифрограммой придвинула к себе свечу и нажала на диск пальцами, отыскивая на нем первый шифрознак из текста, составленного «ПЕРЕБЕЖЧИКОМ». Через десять минут она выполнила задание и протянула Дорфштаттеру-Шульцу расшифровку. «Сердечные раны никогда не заживают» – было написано по-немецки ниже двух строчек шифрознаков, какие изобразил на бумаге он.

– Браво, Амалия! – торжественно произнес Отто-Юрген.

– Здесь действительно все правильно? – не сразу поверила она.

– Да. Без единой ошибки.

– Это вы написали о себе?

– Конечно, – он печально кивнул.

– Не стоит огорчаться, – Анастасия улыбнулась ему. – Я хочу поблагодарить вас за интересный урок…

Она положила руки на плечи надворному советнику и поцеловала его в щеку. Тут Отто-Юрген расхрабрился по-настоящему. Он обнял свою ученицу за талию и, не встречая никакого сопротивления с ее стороны, прижал к груди. Он пылко поцеловал ее не один раз, а десять, бормоча при том нежные, ласковые слова. Анастасия не отвечала ему, но и не отталкивала от себя. Потом он все же остановился и снял вдруг запотевшие очки:

– О мой бог! Что вы делаете со мной…

– Отто, Отто… – она слегка коснулась рукой его волос, уложенных надо лбом широким ровным валиком. – Упрямый вы мальчишка! Разве ваша жизнь закончилась? Нет, она только начинается здесь, в России…

Так что настроение у математика из Вены, курившего турецкий табак на крыльце вместе с секунд-ротмистром Мещерским, было довольно бодрое. Пусть милая его сердцу Амалия уезжала. Зато он знал, куда, на сколько времени, с какой целью. Он получил возможность приватно переписываться с ней при помощи шифровальной машинки. К тому же Отто не сомневался, что экспедиция хорошо подготовлена.

Тому порукой, думал он, – железный порядок в спецслужбе у русских. Хитрым, хотя и не оригинальным способом, извлекли они его из Вены. Но здесь, в Санкт-Петербурге, ни в чем не обманули. Он получил чин, выше, чем имел у императора Иосифа II, на два ранга, должность начальника подразделения с правом самостоятельных решений, значительную денежную компенсацию. А добрые отношения с госпожой Аржановой, которые теперь складывались на совершенно иной основе, вообще не подпадали ни под какие меркантильные расчеты.

Живая, веселая картина последнего этапа сборов в дальнее путешествие, что разворачивалась сейчас перед глазами Дорфштаттера-Шульца на внутреннем дворе особняка, вполне отвечала внутреннему его душевному состоянию. Надворный советник следил за ней с чувством человека не чужого, а уже причастного к жизни очаровательной курской помещицы и ее слуг. Он с удовольствием вмешивался в их действия, стараясь говорить с ними на русском языке Они же косились на Отто в недоумении, но не протестовали и слушались его.

На дворе стояло два больших деревенских возка и крытая повозка. У крыльца высилась гора из сундуков, корзин, кожаных саквояжей, кулей, подушек, матрасов и перин, свернутых в валики и засунутых в клеенчатые чехлы. Аржановцы суетились вокруг, стараясь распределить вещи по трем транспортным средствам равномерно, с учетом их использования в дороге.

Два больших прямоугольных сундука Досифей сразу поставил на дно возка. Затем Федор-Фатих подал ему одну за другой три поместительных круглых корзины, сплетенных из ивовых прутьев, с крышками на висячих замках. Тут же по бокам они расположили несколько саквояжей, а сверху водрузили три матраса и три подушки, закрыли все это парусиной, перетянули пеньковыми веревками. Сейчас Досифей хотел пристроить объемистый куль овса на специальной откидной полке, находившейся на задней стенке возка. Куль туда никак не помещался. Наконец, тяжелая поклажа свалилась прямо ему на ноги, и он вскрикнул от боли. Молодой математик решил дать совет:

– Делайт так: тромб-тромб! Станет широк, но плоск. Тогда мог привязай…

Муж Глафиры, мастер на все руки – и лакей, и истопник, и сторож, и привратник – озадаченно почесал в затылке. Вроде бы, немец произносил знакомые слова, но что они у него значили, понять, убей Бог, было невозможно. Они с Федором-Фатихом переглянулись и снова взялись за куль.

– Nicht! – рассердился надворный советник. – Umgekehrt…[19]

Он подбежал к аржановцам, заставил их опустить куль на землю, несколько раз ударил по нему ногой, придавая плоскую и вытянутую форму, и после этого приказал: «Давай!» Слуги с его помощью подняли куль и уложили на полку.

– Карашо? – спросил их Дорфштаттер.

– Премного благодарны, ваше благородие, – поклонился Досифей.

– Молодец! – четко, с правильным ударением выговорил по-русски австриец и похлопал его по плечу.

Тем временем Николай и второй кучер Семен выкатили из каретного сарая барский экипаж. Не очень большой, всего двухместный, он имел рессоры, дверцы с квадратными окнами, еще одно продолговатое окно на передней стенке, слегка покатую крышу, обитую толстой кожей, четыре фонаря по углам. Это довольно элегантное изделие английского мастера Тимоти Джонса, работавшего в Петербурге, Анастасия приобрела недавно, перед поездкой в Вену, на деньги, выданные секретной канцелярией. Именно такой экипаж, совсем не роскошный, но удобный и добротный, могла иметь по представлениям Турчанинова, вдова майора австрийской легкой кавалерии пани Амалия Цецерская.

Один из маленьких сундуков, украшенный латунными полосками и фигурными наугольниками, требовалось укрепить в центре крыши экипажа при помощи специальных ремней с пряжками. Они продевались в отверстия, проделанные в широких деревянных планках, набитых но бокам крыши. Для этого Николай взобрался наверх и долго возился, отпуская вслух едкие замечания о сундуках, ремнях и экипажах, изготовленных инородцами «без царя в голове». Когда он затянул все ремни и застегнул все пряжки, собираясь спрыгнуть на землю, из дома вышла Глафира. Она несла высокую цилиндрическую картонную коробу для дамских шляп.

– Закончил? – спросила она у сына. – А это укладывать там кто будет?

– X… в пальто! – дерзко ответил ей раздосадованный Николай.

– Задницу сейчас надеру, матершинник! – горничная погрозила ему кулаком и передала коробку, которую тот принял с крайней неохотой.

– Что он сказаль? – молодой математик обратился к Мещерскому. – Вовсе я ничего не понимайт.

– Да так, – адъютант усмехнулся. – Непереводимая игра слов…

Тут ворота распахнулись, и целый военный отряд остановился на пороге. Два армейских полуфурка, выкрашенные, однако, вместо уставного зеленого в партикулярный темно-лиловый цвет, телега с высокими бортами, затянутая сверху мешковиной, девять кирасир в епанчах и треуголках, верхом на рослых лошадях одной масти – караковой – захотели все вместе въехать на узкий двор.

– Куда?! – заорал секунд-ротмистр, видя, что сейчас произойдет столкновение. – Осади назад!

– Слухаюсь, ваш-бродь! – таким же диким голосом радостно ответил ему сержант Чернозуб, поднял своего коня на дыбы и, лихо развернув его к солдатам, скомандовал:

– Почекай, хлопцы! Будемо рухатысь, но тильки опосля…

И все это потом приснилось Анастасии.

На перине, уложенной на широкое сиденье в экипаже, с подушкой под головой, укрывшись теплой заячьей шубой, она расслабленно смотрела в окно. Бескрайние белые поля расстилались там, огромные разлапистые ели, до верхушек усыпанные снегом, подступали к самой дороге, бревенчатые избы деревень, хотя и редко, но чернели вдоль обочины. Московский тракт за зиму укатали отлично.

Не рыхлые сугробы, но плотное, почти ледяное полотно летело под копыта лошадей. Шли они легко, и по большей части, – рысью. Экипаж, мягко покачиваясь на рессорах, как будто бы плыл в морозном мартовском воздухе.

Аржанова иногда закрывала глаза и погружалась в дремоту. Тогда размытые, неясные образы возникали в ее сознании. Собственные ее слова, думы, переживания, связанные с ними, возвращались к ней, однако в каком-то новом качестве. Бешеное коловращение столичного города, захватавшее ее в январе и феврале, ослабевало, уходило прочь. Она могла уже более спокойно окидывать мысленным взором события петербургской жизни, взвешивать их значимость для себя, искать связь причин и следствий, делать выводы.

Первым в этой череде воспоминаний являлся к ней Отто Дорфштаттер. Он провожал экспедицию до последней городской заставы. Остановившись у шлагбаума с полосатой будкой, они открыли бутылку шампанского. Искрящийся напиток пролился в три подставленных бокала: для надворного советника, для секунд-ротмистра, для вдовы подполковника Ширванского пехотного полка. Они выпили за успех предприятия, за благополучное возвращение, за дружбу и любовь.

Низко склонившись, молодой математик поцеловал ей руку. Под неярким утренним солнцем блеснули круглые стекла его очков. Однако выражения взгляда его голубых глаз за ними она не различила. Действительно печалился ли он о расставании, действительно ли задумывался о далекой встрече?

Турчанинов сказал Аржановой, что «ПЕРЕБЕЖЧИК» заслуживает большего внимания с ее стороны и что игнорировать чувства австрийца теперь нельзя. Да, он был целью одной из операций. Но смелыми поступками за два последних месяца он завоевал право стать полноценным участником той новой игры, что ныне затевала секретная канцелярия.

«Пожалуйста, сколько угодно! – думала Анастасия и поворачивала голову, пытаясь в глубине соснового бора, уходящего от дороги вдаль, найти светлую просеку. – Он и в Вене своей прекрасной не розы в оранжерее выращивал, а вскрывал чужие письма. Волчья служба, она везде одинакова. Если шкура приросла к плечам, то особей, нечаянно отбившихся от стаи, непременно потянет обратно…»

Бор с деревьями поистине сказочной высоты темнел рядом, точно крепостная стена таинственного города. Наверное, там могли бы жить персонажи, подобные Бабе-Яге, любительнице полетов в ступе, Лешему, лукавому управителю лесного царства, черту Анчутке, который заводит несчастных путников в болото. Наши предки в своих сказаниях наделяли их сверхъестественной силой. Впрочем, в России небывалую силу также давала власть, особенно – ничем не ограниченная. Она порою и обычных людей превращала в кикимор.

Переменчивая судьба свела Анастасию кое с кем из тех, кто пребывал на вершине власти. Наполовину по праву рождения, наполовину по воле Его Величества Случая занимала трон Екатерина Алексеевна. Но царской роли она соответствовала абсолютно, в этом Аржанова не сомневалась. Не слова, не чужое мнение, питали это ее убеждение, но ощущения, почти физические. С первой встречи в Зимнем дворце она поддалась необъяснимому магнетическому влиянию государыни.

Теперь молодая женщина узнала, что великолепный ее возлюбленный, блистательный губернатор Новороссийской и Азовской губерний, тоже находится в этом поле притяжения. Потемкин, как и она сама, дышал тем же волшебным воздухом, питался той же энергией никогда не заходящего солнца. Мысль об этом почему-то не давала ей покоя. Похоже, – ревность – черный цветок без листьев, колючий, словно кактус, – уже пускал ростки в ее сердце.

Но кого она ревновала?

Венценосную особу, мудрую правительницу громадной империи, что в постели со светлейшим, конечно же, становилась обыкновенной, слабой женщиной, жаждавшей его горячих ласк? Или, может быть, Григория Александровича, о чьих умопомрачительных романах со светскими дамами и простолюдинками с удовольствием судачили сплетники по всей России? Видимо, правда состояла в том, что они оба – и царица, и князь Потемкин – были невероятно дороги ей. Она их любила.

На первое место Анастасия сейчас, бесспорно, ставила верноподданическую любовь к своей монархине. Слитая воедино с любовью к Родине, она являлась для Аржановой отнюдь не пустым, красивым словом, а побудительным мотивом к действиям. Господь Бог дал ей возможность проявить это святое чувство в поступках, и теперь она гордилась успехами.

Вседержитель устами почтенных отцов церкви осуждал любострастие, и Анастасия признавала сие осуждение правильным. Чувственная, плотская любовь, которой научил ее светлейший князь, вовсе не относилась к гражданским добродетелям. Наоборот, ее следовало скрывать. Но, Боже мой, сколько неземных наслаждений испытала она, путешествуя вместе с ним по саду безумной страсти! Яблоко, подаренное Змием, скромной, наивной прародительнице нашей Еве оказалось сладким до терпкости и терпким до боли…

Наконец, сосновый бор остался за поворотом.

Все дальше и дальше уходили от Аржановой петербургские образы. Однако она не грустила об этом. Пусть скрываются за непроходимыми русскими лесами лики властителей, с которыми так трудно находиться рядом. Пусть бывший подданный императора Иосифа II тоскует и ждет, разгадывая по поручению секретной канцелярии шифры врагов и союзников ее родной страны. Пусть идеальная прямая Невского проспекта через густой туман, что всходит по утрам над болотистыми берегами, неотступно ведет к сверкающему шпилю Адмиралтейства. Она еще вернется сюда!

Московский тракт стал приметно расширяться, расходиться на более мелкие колеи, и это говорило о приближении города или деревни с почтовой станцией. Вдали уже виднелись палисадники и дома с двускатными крышами. За ними, чуть в стороне и выше, сквозь легкую изморозь рисовались контуры деревянного храма: высокая колокольня, крыша с пятью маковками, пристройки, галереи.

Мещерский, дав шпоры своему голштинскому жеребцу, догнал экипаж, постучал стеком в окно. Аржанова, проснувшись, подняла голову от подушки.

– Трубников Бор мы давно проехали, Анастасия Петровна, – сообщил ей молодой кирасир. – Впереди – Чудово.

– Хороший город.

– Пора сделать большой привал. Сварить кашу, дать отдых людям и лошадям. Можно и баньку истопить…

– Ну, проситесь на постой в избу побольше да побогаче. Я заплачу.

Так, не слишком поспешая, за десять дней они добрались до древней нашей столицы. Башни и стены Московского кремля остались у них за спиной. Двухэтажный особняк статского советника Петра Алексеевича Вершинина, отца Анастасии, располагался в Китай-городе. Здесь они пробыли три дня.

Аржанова знала, что особо теплых чувств родитель к ней не питает. Ему больше нравился наследник, сын Родион, появившийся на свет на два с половиной года позже Анастасии. Потому после скоропостижной смерти жены Вершинин легко согласился отдать старшую дочь на воспитание в семью ее тетки по матери, бездетной Ксении Константиновны Шестаковой. Сам он женился снова и переехал к супруге в Москву. Служба в городской управе столоначальником шла у него ни шатко, ни валко, но чин V класса он все-таки получил и дом в столице купил. Дети от первого брака выросли. Они самостоятельно, без его помощи устроились в жизни: Анастасия удачно вышла замуж, Родион в четырнадцать лет пошел служить в пехотный полк и через три года стал там офицером. Тут Петр Алексеевич и вспомнил, что первая семья когда-то существовала.

Он охотно принимал дочь и сына у себя, любил получать от них дорогие подарки и рассказывать при встрече трогательные истории о том, какой милой барышней была в юности их матушка, покойная Наталья Константиновна, урожденная Ростовцева. Вторая его жена тому не препятствовала. Женщина добрая, богобоязненная, она и совсем чужих людей могла приголубить.

Увидев на своем дворе целую экспедицию, Вершинин поначалу удивился. Аржанова поведала ему, что ездила в Петербург на губернский бал в надежде приискать себе достойного жениха, ибо вдовство ей надоело, годы уходят и пора подумать о ребенке. Князя Мещерского она представила старым сослуживцем подполковника Аржанова, сделавшим карьеру в столице и ныне отправленным с секретным военным грузом в Курск. Он, Мещерский, и предложил ей ехать вместе с его солдатской командой, поскольку это гораздо быстрее и безопаснее.

Разговор происходил за ужином в столовой у Вершининых. Пили отличное венгерское вино, ящик которого адъютант светлейшего презентовал хозяину дома. Анастасия же подарила отцу золотые часы с цепочкой и брелоками, а мачехе – браслет из серебра с мелкими бриллиантами.

– Меры безопасности в дороге – вещь теперь совершенно необходимая, – сказал Петр Алексеевич.

– А что случилось? – спросил Мещерский.

– Да недели две назад известный здешний вор и разбойник Ванька Каин из острога бежал…

Москва во второй половине XVIII века являлась городом весьма своеобразным. Грозный, красностенный Кремль, древнее жилище русских царей, окружали белокаменные палаты превосходной архитектуры, принадлежавшие старым боярским родам. «Сорок сороков» церквей и соборов сверкали на солнце куполами, покрытыми сусальным золотом. Однако, в отличие от Петербурга, Москва генерального, регулярного плана застройки никогда не имела. Потому она представляла собою не единый городской ансамбль, а скорее – совокупность нескольких деревень, беспорядочно разбросанных на холмах у Москвы-реки и образующих огромный лабиринт, в котором и сами их обитатели могли заблудиться.

Почти от стен Кремля начиналась паутина обывательских улочек с тупиками, неожиданными поворотами, пустырями, развалинами, оврагами. Овраги эти носили наименования. Например, «Страшный», «Бедовый», «Греховный». В них располагались хибары и полуразвалюхи жалкого вида, соединенные, однако, со схронами, пещерами, подземными переходами. Жили там «лихие людишки». Дело в том, что после окончания воровского «сезона» с ярмарок, перевозов, торгов в Москву съезжались на зиму преступники всех мастей. Из лесов в столицу приходили разбойники, потому что пережить холода в землянках и затопах было невозможно.

Московским жителям поневоле приходилось терпеть такое соседство. Потому зимними вечерами они по родным улицам даже не прогуливались. Дома свои окружали высоченными заборами, на ночь крепко запирали ворота, держали в обслуге много сторожей и дворников. Своры злобных псов, спущенных с цепи, свободно бегали внутри городских усадеб, охраняя покой хозяев.

Сыскной приказ, предназначенный для борьбы с уголовниками, существовал, но работал неудовлетворительно. Часто его чиновники только тем и ограничивались, что по утрам подбирали у страшных оврагов тела бедолаг, подчистую ограбленных и убитых ночью, привозили их на телегах к своей конторе и предоставляли родственникам право осматривать и опознавать несчастных.

Как сообщил гостям Вершинин, в штаб-квартире московского генерал-губернатора знали, что Ванька Каин недавно согласился стать тайным осведомителем Сыскного приказа. Ему устроили побег, передав запеченную в калаче ножовку. Рассчитывали с его помощью повязать банду другого крупного вора – Митяя Камчатки. Но что-то не сложилось либо у полицейских, либо у Ваньки Каина. Во время грандиозной пьянки в кабаке у Никитских ворот он заколол Митяя ножом, объединил его банду со своей и ушел в московское предместье Люблино.

Отец Анастасии был неплохим рассказчиком. Сегодня он отклонился от излюбленной темы – про первую жену – и стал передавать слушателям, видя их интерес, разные истории про Ваньку Каина. Истории эти отличались достоверными деталями так как Петр Алексеевич по роду своей службы иногда читал полицейские рапорты.

По словам Вершинина выходило, будто воровские приемы Каин применял нехитрые, но действовали они безотказно. Например, его банда ограбила придворного портного Рокса. Днем преступник проник в жилище, переодевшись разносчиком сладостей, и сумел спрятаться под кроватью у хозяина. Ночью он бесшумно выбрался оттуда и открыл двери сообщникам. Они, сняв башмаки, на цыпочках, подобно бесплотным духам, ходили в темноте по комнатам и через окно вытащили немало всякого добра, но никого, в том числе домашнюю собачку портного, не разбудили.

В другой раз ночное ограбление прошло не так гладко, и за ворами пустилась погоня. Уходя от нее, они бросили мешки и корзины в большую грязную лужу посреди улицы у приметного дома Чернышевых. Утром Ванька Каин придумал, как на виду у честного народа достать добычу. Нашли карету, посадили туда гулящую девку, наряженную барыней, подъехали к луже к сделали вид, что застряли в ней. Возникла привычная для Москвы картина: карета с отвалившимся колесом стоит посреди грязи, слуги, одетые в ливреи, пытаются устранить поломку, барыня, свесившись из окна, ругает нерасторопных холопов. Под таким прикрытием все награбленное из лужи переместили в карету, поставили колесо на место и уехали.

Дерзость и находчивость преступника даже вызывала улыбку. Но Анастасия и подумать не могла, что все это будет иметь отношение к ней и Ваньку Каина она увидит собственными глазами…

Хотя Петр Алексеевич и предлагал старшей дочери погостить у него еще, Аржанова, тем не менее, решила ехать дальше. Ее беспокоила погода. Оттепель следовала за оттепелью. Солнце пригревало, и тракт, твердый и гладкий в морозы, стал постепенно превращаться в нечто аморфное, мокрое, вязкое. В весеннюю распутицу, то есть примерно недели на две, на российских дорогах, которые все были грунтовыми, движение практически замирало.

Выехали они, как водится, ранним утром. Из московских переулочков долго выбирались на тульский тракт, а потом стали считать крупные станции: Москворечье, Царицыно, Щербинка, Подольск. Граница Московской губернии приближалась.

В Серпухове Анастасия планировала сделать большой привал.

Однако до Серпухова они добрались далеко не сразу.

Уж какая попалась им придорожная деревенька – то ли Калиновка, то ли Смородиновка – Аржанова не запомнила. Остановились они возле сельской кузницы потому, что у Мещерского расковалась лошадь. Пока кузнец делал подкову нужного размера, подгоняя свою заготовку, пока расседлывали, пока расчищали копыто, пока забивали специальные гвозди-штырьки, Анастасия вышла из экипажа прогуляться, размять ноги.

Не очень далеко от кузницы на обочине дороги стоял нищий, опираясь на клюку и внимательно рассматривая аржановский обоз, особенно – перекрашенные армейские полуфурки. Нищий, как нищий: драный и грязный зипун, подпоясанный веревкой, латанные валенки, потертый меховой треух, надвинутый низко на глаза, усы и кудлатая бородка, правда, аккуратно подстриженная. Аржанова, порывшись в сумочке, нашла серебряную монету с двуглавым орлом и надписью на обороте «ПЯТЬ КОПЕЕК». Это было щедрое подаяние.

Нищий поклонился и сказал: «Дай Бог доброго здоровья тебе, молодая барыня!» Он не вызвал у нее никакого интереса. Но уходя от него, Аржанова зачем-то обернулась. Нищий, выпрямившись, смотрел ей вслед. Вовсе не униженный взгляд попрошайки, не подобострастную гримасу забитого мужичка встретила она теперь, а смелую улыбку человека, очень уверенного в себе.

Курская дворянка в раздумьи остановилась. Нищий спохватился, опять сгорбился, припав к клюке, опустил очи долу. Чтобы окончательно отвлечь ее внимание, ему требовалось заговорить.

– Далеко ли путь держишь, добрая барыня? – спросил он.

– В Серпухов, – ответила она.

– Стало быть, свидимся.

– Где же это?

– А у переезда.

– Почему?

– Дак мост-то поломался. Вчерась соляной обоз из Тулы по самые ступицы на гнилых досках провалился. Две лошади ноги сломали. Теперича лишь по переезду ледяному на тот берег перейтить можно.

Информация вполне могла быть достоверной. Деревянные мосты на российских дорогах ломались нередко. Общегосударственного стандарта на них не существовало. Мосты находились в ведении уездных и городских управ. Они возводили их на деньги, отпущенные от казны, распределяя заказы между местными строительными артелями, как бог на душу положит. За взятки чиновники закрывали глаза и на гнилые бревна, и на некондиционные доски, и на всю конструкцию моста, где явно сказывалась купеческая «экономия».

– Дорогу к переезду знаешь? – спросила Анастасия у нищего.

– Знаю, – ответил тот.

– Ну-ка расскажи.

Нищий обрадовался.

– Дак за деревней будет поворот, – зачастил он. – Колея пойдет через липовую рощу. Оттуда переезд виден. Берега у реки низкие и вешками отмечены. Живо переберетесь…

Того не знал Ванька Каин, самолично проводивший разведку на дороге, что встретился он не с обычными путешественниками, а с экспедицией секретной канцелярии Ее Величества Екатерины II. Приглянулись ему полуфурки, охрану которых злодей посчитал незначительной. Молодая же барыня сразу запала в сердце разбойничье. Говорил он с ней, а виделась ему широкая лежанка в лесной сторожке неподалеку, напуганная и дрожащая красавица, уже нагая, и ночь, отданная бесстыдной страсти.

В банде Ваньки Каина в настоящий момент насчитывалось около тридцати человек, из них восемь – с охотничьими штуцерами и мушкетами, остальные – с рогатинами, дубинами, топорами и ножами. Численное превосходство было налицо. А на такие мелочи, как неумение подручных стрелять в цель и быстро перезаряжать кремнево-ударные ружья, главарь бандитской компании внимания не обращал. Ведь главное в его деле – сразу ошеломить. Далее бедные жертвы сами падали в ноги, начинали плакать, умолять о снисхождении, отдавать кошельки в обмен на жизнь, снимать с себя драгоценности.

Засаду преступник устроил у самого переезда, в зарослях густого кустарника, засыпанного снегом. Экспедиция, начав спуск к реке, притормозила, впереди двигался барский экипаж, запряженный четверней гнедых коней с берейтором, сидящим на молодом жеребце Громобое в первой паре слева. За экипажем, также парами, ехали шесть всадников в желтоватых епанчах и треуголках, за всадниками следовали полуфурки, крытая повозка, два деревенских возка, в конце всего обоза находились еще пять конников в форменной одежде. На первый взгляд, никакого оружия, кроме палашей, у них при себе не имелось.

Желая вдохновить своих людей, Ванька Каин выскочил на дорогу первым и засвистел по-молодецки, приложив два пальца ко рту. Затем он прыгнул на ступеньку барского экипажа, распахнул его дверцу и схватил за левую руку Анастасию, сидевшую близко к окну. Увидев разбойника, она отшатнулась в глубину кареты и увлекла его за собой. Больше Ванька нечего не помнил, так как искры посыпались у него из глаз. Молодая женщина другой рукой мгновенно выхватила на специального настенного кармана в экипаже свой дорожный пистолет и нанесла нападающему удар по голове.

В настенном том кармане во время поездок всегда хранился у нее «Мурзик» – один из пары пистолетов, изготовленных итальянской фирмой «Маззагатти» исключительно для дам, обожающих путешествия в одиночку. «Мурзик», отличаясь от своего брата «Тузика», стрелял не так метко и часто давал осечки. Зато у него была более тяжелая рукоять, которая оканчивалась массивной литой деталью, изображающей голову рассерженной кошки.

Эта кошка во всех своих подробностях тотчас отпечаталась на лбу Ваньки Каина, свалившегося под ноги Анастасии. Носком ботинка она перевернула безмолвное тело с бока на спину и склонилась к нему, рассматривая. Потертый меховой треух съехал на затылок разбойника. Хотя он теперь был в другой одежде, Аржанова узнала в нем того нищего, который рассказывал ей о поломке моста. Значит, экспедиция угодила в бандитскую засаду по собственному ее легкомыслию. Стыд-позор для сотрудника секретной канцелярии, давшего особую присягу императрице! Печально вздохнув, она стала заводить руки преступника за спину, связывать ему запястья шелковым шнурком от дамской сумочки-ридикюля.

Тут Ванька Каин застонал, все-таки мужик он был здоровый и сознание потерял ненадолго. Анастасия бросила взгляд в окно. Вся банда выходила из придорожных зарослей. Восемь человек с огнестрельным оружием приложили к плечам штуцера и мушкеты. Драка назревала серьезная, и участие в ней еще одного разбойника представлялось Аржановой совершенно излишним. Потому она снова ударила знаменитого московского вора – теперь ногой в солнечное сплетение, – и он остался недвижим на деревянном полу экипажа, покрытом пушистой козьей шкурой.

Исчезновение главаря несколько озадачило преступников.

Однако они, люди бывалые и отчаянные, видели свое численное превосходство, надеялись его реализовать и захватить полуфурки, как это приказывал им Ванька Каин, когда инструктировал перед засадой. Выйдя на самую короткую дистанцию, они дали дружный залп по шести кирасирам, уже повернувшимся к ним, смыкающим ряд и достающим пистолеты из ольстредей – кожаных сум, прикрепленных по обеим сторонам седла впереди и прикрытых суконными крышками.

Грохот залпа, такой внезапный в хрустальной лесной тишине, эхом раскатился над верхушками деревьев и словно бы хлестнул по ушам. Мало еще объезженный трехлетний жеребец Громобой, поставленный в упряжке коренником, резко поднялся на дыбы и прыгнул вперед. Емельян, дворовый человек Анастасии, обычно ездивший берейтором, от неожиданности не удержался в седле и упал на обочину. Николай, который один находился на козлах, тотчас изо всех сил натянул вожжи. Но тщетно. Три другие лошади, дико заржав, закусили удила и рванули с места вслед за Громобоем.

Упряжные понесли.

Экипаж выкатился с колеи на лед, сковывающий реку, и помчался по этой гладкой поверхности к другому берегу, бешено стуча колесами. Николай уже стоял на козлах во весь рост и тянул вожжи, телом отклоняясь к передней стенке экипажа. Это, однако, не помогало. Кони, задрав головы, шли полным карьером. Экипаж взлетел на откос и, по-прежнему двигаясь по колее, повернул в лес. Громкие крики Николая: «Оп-па, черти, оп-па!!» вскоре стихли за поворотом.

Последнее, что увидела Анастасия на том берегу, выглянув из окна, была горячая схватка на месте бандитской засады между новотроицкими кирасирами и разбойниками Ваньки Каина.

Нападавших оставалось не так много. Разбойничий залп значительного ущерба путешественникам не причинил: погибла одна верховая лошадь, два солдата получили легкие ранения. Но из пистолетов кирасиры стреляли, не в пример московским ворам, лучше. Каждый из них имел при седле два пистолета, и, следовательно, располагали они сейчас двадцатью двумя выстрелами. Семнадцать пуль точно поразили цель и вывели из строя самых нахальных преступников, тех, кто шел в первом ряду.

Вообще-то, разбойники столь ожесточенного отпора не ожидали. Обычно после их ружейного залпа жертвы приходили в растерянность и долго не сопротивлялись. Бойцы же элитного подразделения телохранителей светлейшего князя на бандитские пули, просвистевшие, по большей части, мимо, внимания не обратили. Бросив теперь ненужные пистолеты, они взялись за палаши.

Сержант Чернозуб по своему обыкновению вооружился оглоблей. Этот предмет, относившийся к запасному экипажному снаряжению, быстро достала из крытой повозки и передала ему Глафира. Могучий украинец только поднял оглоблю над головой, как три разбойника, приближавшихся к сержанту с топорами в руках, остановилась, а затем со всех ног бросались бежать обратно в лес.

– Эй, шо це воно таке? – крикнул им вслед кирасир, заметно разочарованный. – Вже злякалися? От бисовы диты! Аще бажали битысь со слугамы государевыми…

Тем временем лошади несли барский экипаж по лесной дороге со страшной скоростью. Он подпрыгивал на ухабах, опасно наклонялся при поворотах и скрипел всеми своими соединениями. Дорога постепенно сужалась. Ветви огромных елей стали колотить по крыше и стенам кареты.

Анастасия опустила стекло в боковом окне и припала к дверце, пытаясь разговаривать с Николаем. Она хотела успокоить молодого слугу и давала ему советы насчет управления взбесившимися скакунами. Но Николай, кучер не очень-то умелый, теперь и вовсе растерялся. На слова барыни он никак не реагировал.

Можно было бы, конечно, попробовать на ходу перебраться из кареты на козлы и вместе с Николаем тянуть вожжи первой пары. Но проделать подобный цирковой трюк Аржанова не решилась. Во-первых на полу экипажа, занимая почти все его пространство, лежал Ванька Каин, во-вторых, ей мешало тяжелое дорожное платье из плиса. В-третьих, деревья торчали у самой колеи, и она, высунувшись из кареты, неминуемо разбила бы об их стволы и ветви голову или руки.

По натуре человек предприимчивый, Анастасия полагала, будто безвыходные положения в жизни выпадают довольно редко. Но, похоже, сейчас наступал именно такой, безвыходный случай. Сжав кулаки, она медленно опустилась на сиденье и подумала, что остается ей одно – предаться воле Всевышнего. Коли угодно будет Господу нашему Иисусу Христу спасти курскую дворянку, то Он сотворит чудо.

Внезапно лес поредел, отступил далеко от обочины. Дорога круто повернула вправо и расширилась. На ней, прямо посредине колеи, стоял человек в черной шапке и в черном полушубке, с котомкой за плечами. Он вытянул вперед руку, раскрыл ладонь, поднял ее вверх и застыл в этой позе, словно изваяние.

Лошади с галопа перешли на рысь, потом – на шаг. Затем они, тяжело поводя боками и роняя на снег хлопья пены, остановились примерно в четырех шагах от человека в черной одежде. Николай, бледный, как полотно, бессильно откинулся на кучерскую скамью, закрыл глаза и бросил вожжи. Анастасия, положив заряженный «Мурзик» в меховую муфту, выбралась из кареты.

– Ты кто таков будешь? – спросила она нежданного спасителя.

– Сергей Васильев, сын Гончаров.

Он представился четко, по-старомодному, снял с головы черный поярковый колпак и вежливо поклонился ей. Аржанова окинула его недоверчивым взглядом; уж не разбойник ли он из той лесной банды, что напала на них, уж не беглый ли какой-нибудь солдат или крепостной крестьянин? Каким образом очутился он на проселочной дороге, затерянной на просторах Подмосковья?

Сергей Васильевич Гончаров своих пронзительных темно-голубых глаз под этим строгим взором в сторону не отвел, а наоборот, приветливо улыбнулся красавице. Не походил он ни на крестьянина, ни на дворянина, а явно был каким-то нездешним. Человек средних лет и росту невысокого, с лицом гладко выбритым, с волосами, абсолютно белыми, слегка вьющимися, рассыпанными по плечам, а не сплетенными по нынешней моде в косичку, в одежде не слишком богатой, но чистой, аккуратной, ладно подогнанной.

– Благодарю за спасение, – сказала Аржанова. – Ты остановил моих взбесившихся лошадей. Как это удалось?

– Не знаю, – ответил он.

– Они послушались тебя, – в задумчивости произнесла Анастасия и посмотрела ему прямо в глаза. – Не пойму, однако, с какой стати. Может быть, ты – кавалерист?

– Нет.

– Тогда кучер или конюх?

– Нет.

– Но ты не испугался и встал на дороге.

– Я просто хотел помочь.

– Ты всем помогаешь?

– Стараюсь…

Этот разговор не дал Аржановой никакой ясности в деле. Потому она продолжала пристально разглядывать незнакомца, пытаясь найти для себя объяснение этому необычному случаю. Гончаров, ничуть не стесняясь, стоял перед ней и терпеливо ждал, пока молодая женщина примет решение.

– А что у тебя в котомке? – вдруг догадалась она. – Покажи…

– Пожалуйста, – он скинул с плеча широкую лямку, опустил суму перед собою на снег, открыл крышку.

Первым на свет появился молитвенник в прекрасном кожаном переплете с золотым тиснением. Потом – зеркало в металлической оправе, икона с позолоченным окладом, свеча в подсвечнике, завернутая в холстину, деревянная коробка, в которой лежало две колоды карт, и наконец… два кинжала с узкими лезвиями, в стеклянных ножнах, оправленных в бронзу. Кинжалы он подал ей рукоятями вперед, и Анастасия осторожно коснулась их пальцами.

– Не бойтесь, – Гончаров опять улыбнулся, – Это – чисто ритуальные вещи…

– Так ты колдун! – воскликнула она.

– Ошибаетесь, сударыня! – он гордо выпрямился. – Я – белый маг, Семь-Семь-Семь Сергей.

А по дороге уже вскачь неслись к ним кирасиры, возглавляемые секунд-ротмистром князем Мещерским. Аржанова оглянулась на быстро приближающихся всадников и сказала Гончарову:

– Убери гадательные принадлежности в котомку и пока никому ничего не говори. Я еду из Москвы в свое имение в Курской губернии. Сюда попала по ошибке. Сейчас поверну на Серпухов…

– Мне с вами по пути, – ответил белый маг.

Солдат этот странник в черном полушубке, с котомкой за плечами не заинтересовал. Анастасия сразу сообщила им, что у нее в экипаже находится связанный разбойник из лесной банды. Сержант Чернозуб, спрыгнув с коня прямо у кареты, открыл дверцу и за шиворот вытащил на дорогу вяло упирающегося преступника. Убитая лошадь, два раненых товарища, сам факт дерзкого нападения предполагали акцию немедленного возмездия.

Намерение у кирасир было жестокое: избить бандита до крови, а уж потом допрашивать, везти в ближайшую управу и сдавать полиции. Став в круг, солдаты начали переталкивать еле державшегося на ногах разбойника от одного в другому и награждать при этом крепкими тумаками. Били по лицу, по груди, по животу, стараясь попасть в пах. По-прежнему связанный, Ванька Каин, как мог, уклонялся от ударов и просил их смилостивиться, отпустить его обратно в лес, обещая, что впредь добрых людей грабить не будет.

– Брешешь, ушкуйник! – рычал сержант Чернозуб. – Ой, як жеж ты брешешь, воровьска твоя морда!

Аржанова подвела князя Мещерского к Сергею Гончарову и представила его адъютанту светлейшего как странника, идущего на богомолье и сумевшего остановить на дороге их упряжных лошадей, которые понесли, вероятно, испугавшись выстрелов. Молодой офицер окинул белого мага внимательным взглядом, потом поблагодарил, затем спросил, что они могут сделать для него, чем наградить или чем помочь. Гончаров, скромно потупившись, от награды отказался, но попросил вывезти его из этой глухомани и доставить на почтовую станцию в Серпухов, если им нетрудно, конечно.

Истошный вопль прервал их учтивую беседу. От последнего кирасирского удара разбойник свалился в снег и подняться снова уже не смог. Чернозуб пошел к начальнику с рапортом:

– Кажись, вже добре вразумили негодяя, ваш-бродь.

– Хорошо, сержант, – похвалил Мещерский. – Положи его на круп лошади к себе за седло, одной веревкой свяжи руки и ноги. Сейчас отъезжаем. Четыре всадника – перед экипажем, два – за ним.

Вместе с секунд-ротмистром и Аржановой Гончаров приблизился к преступнику, которого солдаты поднимали с земли. Лицо у него уже распухало от полученных ударов, на скулы наплывали синяки, из губ сочилась кровь.

– Вот так встреча! – сказал белый маг и покачал головой.

– Ты знаешь его? – удивилась Анастасия.

– Отчего ж не знать. Ванька Каин, знаменитый вор московский.

– Сам Ванька Каин? – не поверила она.

Мещерский как начальник охраны экспедиции тотчас насторожился:

– Где и как вы познакомились?

– Давеча лечил я его от запоя. Но, видать, до конца не вылечил, коль пришло ему на ум напасть на ваш, государев, обоз…

Ванька Каин, услышав голос Гончарова, поднял голову и посмотрел на белого мага с ненавистью:

– А, это ты, колдун! – прохрипел он. – Жаль, не прирезал я тебя ножичком позавчерась-то… За предсказания твои дурацкие!

– Разве они не сбылись, Ванька?

– Сбылись аль не сбылись… Да пошел ты на х…!

Московский вор смачно плюнул Гончарову под ноги. Солдаты еще резче выкрутили ему руки и потащили прочь, к своим верховым лошадям, привязанным возле барского экипажа. Мещерский повернулся к белому магу:

– О чем вы оба сейчас говорили?

– Так, ерунда. Я советовал ему три ближайших дня провести в лесной сторожке, на дорогу на выходить. Он же меня не послушал…

Адъютант светлейшего и вдова подполковника молча переглянулись. Дело только больше запутывалось. Но смелое деяние человека с абсолютно белыми волосами и в черном полушубке, как ни крути, имело место. Лошадей он остановил и Аржанову от крупных неприятностей спас. Следовало отблагодарить его, а уж потом выяснять, колдун он или нет, как попал в банду Ваньки Каина, почему один стоял на дороге и куда вообще путь держит.

Глава седьмая

Всех праздников праздник

К появлению в экспедиции Сергея Гончарова кирасиры и аржановцы отнеслись вполне индифферентно. Одна Глафира выступила против. При мысли о том, что отныне не только ей, внучке деревенской знахарки и колдуньи, позволено будет тут читать заговоры и гадать на картах, а в трудных случаях напрямую сноситься с потусторонними силами, верная служанка почувствовала себя ущемленной в прежних правах, доселе никем не оспариваемых. Хитро она повела агитацию среди личного состава, но мало встретила интереса к данной проблеме. Тогда она обратилась к самой барыне, называя пришельца не магом, а обманщиком. Она предлагала во избежание тяжелых последствий немедленно высадить его на ближайшей почтовой станции и в Аржановку, как то решили сделать Анастасия и Мещерский, не везти.

Однако усилия горничной успехом пока не увенчались.

Гончаров все так же ехал на козлах барского экипажа, помогая Николаю управлять четверней гнедых лошадей, которые почему-то подчинялись ему лучше, чем сыну Глафиры. Иногда Аржанова приглашала его к себе в экипаж. Сидя на откидной скамье у передней стенки, Сергей неспешно рассказывал ей свою биографию.

Начал он с откровенного признания:

– После тридцати лет сделался я горьким пьяницей. К водке пристрастился на флоте, поскольку окончил Навигацкую школу и служил штурманом-мастером на большом купеческом корабле. Возили мы лес, пеньку, кожу, воск в Англию и Голландию. Так я повидал свет, узнал людей, женился, родил двух сыновей-наследников и дочь, но привычка к проклятому зелью не давала мне покоя…

– А пива ты даже в рот не берешь, – заметила Аржанова.

– Вылечил меня чудесный доктор, – продолжал Гончаров. – Имя его было Александр Романович, и слава о нем шла по всей земле Российской. Отовсюду съезжались к нему одержимые пагубной страстью, несчастные люди. По совету матери поехал лечиться и я.

– Доктор согласился тебе помочь?

– Он принимал всех, никому не отказывал. Всем прибывшим сперва читал общую, довольно долгую лекцию о вреде алкоголя. После нее каждого по отдельности приглашал в свой кабинет…

Гончаров задумался, посмотрел на Анастасию. Она слушала его внимательно. Тогда он заговорил снова:

– Навсегда запомнил я тот день: пятница, четвертое ноября. После лекции вошел к нему. Доктор посадил меня в кресло, положил ладони на голову, большими пальцами нажал на глаза, что-то шепча, потом дал горького травяного отвара, чтобы прополоскать рот и сразу выплюнуть. Но главное: выслушав его, я сам твердо решил бросить пить. Раз, и на всю жизнь!

– Весьма похвальное желание.

– Вот и доктор мне сказал: ты – молодец. Но знай, что в пятьдесят лет будет у тебя крутой поворот в судьбе.

– Неужели тебе пятьдесят?

Белый маг усмехнулся:

– Мне гораздо больше пятидесяти, сударыня.

– А по виду не скажешь. Но продолжай…

Все, что затем поведал ей Гончаров, скорее походило на сказку. Действительно, в пятьдесят лет случилась у него встреча с таинственным старичком в припортовом трактире. Этот старичок сказал, что он – колдун, давно ждет Сергея, чтобы передать ему свой дар колдовства. Так Гончаров получил две колоды карт, два кинжала, серебряный перстень и кое-что еще из колдовских принадлежностей. Кроме того, старичок показал ему разные приемы обращения с этими предметами, чтобы лечить людей от дурного сглаза, от запоя, гадать, предсказывать будущее…

Говорил Гончаров легко, складно. По-видимому, эта история тайной не являлась, а наоборот, входила в ритуал работы с людьми, обращавшимися к белому магу за помощью. Он ничуть не скрывал своих занятий, впрочем, и одежда его – исключительно черная – и ювелирные украшения из серебра высокой пробы: вместо серьги – в мочке левого уха крестик, массивный перстень на безымянном пальце – привлекали к себе внимание, свидетельствовали о какой-то необычности, избранности своего владельца, что ли. Анастасия верила и не верила белому магу. В том, что колдуны и колдуньи существуют на нашей грешной земле, она не сомневалась. Бывало, и Глафире удавались несложные приемы чародейства. Но положить на такое дело жизнь, зарабатывать им на хлеб насущный и содержать семью – сие представлялось вдове подполковника весьма странным поступком для здравомыслящего человека. К тому же, сейчас развелось множество шарлатанов, кои легко имитировали подобную деятельность. Они лишь нагло обманывали доверчивых и простодушных, продавая им свои «чудеса» по сходной цене.

Церковь, между прочим, сурово осуждала всяких магов, колдунов, гадалок, ясновидящих, целителей, знатоков спиритизма и оккультных наук. В 61-м пункте правил, принятых еще на VI Вселенском Соборе, проходившем в 680–681 годах в Константинополе, клирики определили их как самозванцев, «закосневающих в пагубных и языческих вымыслах», и предложили подвергать наказанию: шестилетней эпитимии. При неисправимом же упорстве в заблуждениях требовали и вовсе изгнать их из лона Матери нашей Святой Церкви. Ведь действительное знание будущего не полезно для прихожан, ибо оно есть только мудрый ПРОМЫСЕЛ БОЖИЙ. Бог сокрыл его от людей, и тот, кто дерзновенно пытается поднять завесу будущего, как бы идет против Бога. Истинному христианину всегда должно помнить, что лишь в надежде на Всевышнего, в глубокой преданности и покорности Ему – наше упование, наша сила и счастье…

Аржанова, однако, не искала Гончарова, не спрашивала его о своем будущем, не жаловалась на болезни, не давала ему денег. Он сам нашел курскую дворянку и сам продемонстрировал ей то, что умеет делать. Зачем? Чего он добивался? Чьей воле следовал? Об этом она говорила с Мещерским по-французски, глядя на белого мага, стоявшего рядом. Бывший моряк, он хорошо понимал английский и немного – немецкий, но французского не разумел, это они установили точно.

Команда, предназначенная для выполнения операции «ЧЕРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ», была сформирована. Анастасия тщательно подбирала помощников, выпрашивала их у великой царицы, у светлейшего князя Потемкина. Она знала, что там, в Крыму, каждому будет уготована своя роль, своя задача. Совершенно внезапно перед ней возник неизвестный человек, тоже претендующий на ее внимание. Божий странник, как иногда называл сам себя штурман-мастер, пожелал говорить с Аржановой о собственной жизни, о колдовстве, о явных и неявных законах бытия.

Судя по его рассказам, Гончаров исходил-изъездил уже половину России. Звали его к себе разные люди, страждущие, гонимые судьбой, болезные. Они могли быть даже состоятельными, даже достигшими значительных чинов и должностей. Но что-то вдруг ломалось в благоустроенной жизни. Уходили от них любимые жены или мужья, умирали или рождались мертвыми дети, друзья или родственники оказывались предателями, появлялись жестокие болезни, и первая в их числе – запойное пьянство.

Анастасия лишь рассмеялась в ответ на слова Гончарова:

– Я к запойным пьяницам не отношусь!

– Оно вам и не грозит, – подтвердил белый маг. – Но что-то есть такое, о чем вы сейчас просите Бога. О чем думаете неотступно и постоянно…

– Конечно, есть.

– Тогда расскажите.

– А не много ли ты берешь на себя, Божий странник? Разве твое дело допросы чинить слугам царевым?

– Ни в коем случае, сударыня. Только ваша дорога на Юг – дальняя, тревожная, опасная. Пригожусь я вам. Ей-богу, пригожусь!

– Да что ты, чародей, понимаешь во всем этом?

– Велика будет слава России, – убежденно произнес белый маг. – Империя протянет свои границы далеко на запад, на восток и на юг. Иные княжества, иные племена признают над собою верховную власть Екатерины II. Они придут к ее трону, моля о защите от старинных своих врагов – турок, персов, диких кавказских мусульман, испокон веку живущих разбоями и грабежами…

С удивлением внимала Анастасия взволнованному его монологу. Не ожидала Аржанова, что какой-то колдун может, как и она, размышлять о будущем государства Российского, желать ему силы и процветания. Возможно, такой человек действительно ей понадобится. Однако служба есть служба. Секретная канцелярия никому не доверяла с первого слова. Потому она решила все же присмотреться к белому магу и даже испытать его, но так, чтобы он о том не догадался…

Им повезло.

Они добрались до Аржановки перед самой распутицей. Унылый, великопостный звон колоколов местного храма, возведенного во имя апостола и евангелиста Иоанна Богослова, сопровождал появление экспедиции на единственной деревенской улице. Затем они повернули на дорогу, ведущую к господскому дому. Он стоял на отлогом холме, окруженном садом, и как бы возвышался над селением.

Давно не была здесь Аржанова.

Дом достался ей по завещанию и всегда напоминал прежнего хозяина – доблестного подполковника, командира второго батальона Ширванского пехотного полка, сложившего голову в сражении с турками у Козлуджи. Не роскошное, но добротное строение, три года назад капитально отремонтированное ею, на каменном фундаменте, бревенчатое, полутораэтажное, с восемью комнатами, мезонином и верандой, обращенной к саду. Входя в просторные сени, Анастасия перекрестилась и пробормотала: «Царство вам небесное, дорогой супруг мой Андрей Александрович! Пухом вам земля!»

Шла шестая неделя Великого поста.

Путешественники, немного придя в себя после дороги, попарились в деревенской баньке и на другой день дружно отправились к заутрене. Напоминая о скорбной стороне нашей жизни, церковная служба тянулась долго, храм был слабо освещен, облачения у всего причта – темные. Звучала молитва святого Ефрема Сирина, которая помогала прихожанам поститься и каяться.

– Господи и владыко живота моего, – рокотал под сводами бас священника, настоятеля церкви отца Евлампия, – дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему…

Усердно молились вместе с Аржановой ее слуги и солдаты Новотроицкого кирасирского полка. Клали земные поклоны, становясь на колени, головой почти касаясь пола, и пели с церковным хором: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» Анастасия изредка оглядывалась на Гончарова, проверяя, молится белый маг или притворяется. Но он все делал правильно. Видимо, Божий странник переживал в своем сердце раскаяние и смирение, что полагается делать всем христианам в эти особые дни.

Сильно беспокоясь о душе, Анастасия в то же время не могла забыть и о деле. Если в Вене должно было ей предстать перед Отто Дорфштаттером этакой жеманной, кисейной барышней, ученицей художника и утонченной любительницей искусства, то теперь следовало вспомнить другие манеры. Вернувшись из церкви домой, она прежде всего сняла со стены в кабинете мужа шпагу, подаренную ему еще летом 1773 года. Смазанный пушечным маслом четырехгранный клинок длиной 85 см согнулся в ее руках и тотчас упруго распрямился, стоило лишь отпустить его. Анастасия взмахнула шпагой и провела прием фехтования, давно освоенный ею – «parade-reposte» («защита – ответ» – А. Б.).

Однако с большим нетерпением и даже с некоторым волнением ждала Аржанова встречи с Алмазом, арабским жеребцом серой масти.

Уезжая из Аржановки, она поручила любимого коня заботам нового, нанятого вместо погибшего в Крыму Кузьмы, конюха Артема, из отставных драгун. Его рекомендовал князь Мещерский как человека непьющего, весьма сведущего в верховой езде и выездке лошадей.

При знакомстве Артем произвел положительное впечатление. Анастасия предложила ему оклад кавалерийского унтер-офицера в 30 рублей в год при полном пансионе: питание, проживание, форменная одежда (куртка, штаны, сапоги).

Точно перед свиданием с возлюбленным, молодая женщина задумалась, что лучше надеть, и выбрала кирасирский кафтан соломенного цвета, камзол, лосины, ботфорты. Эта одежда была на ней 23 октября 1780 года. Тогда из монастыря святого Климента поехала она на Алмазе в караван-сарай при деревне Джамчи. Собственноручной запиской вызвала ее туда крымская подруга, татарская принцесса, третья жена Шахин-Гирея юная художница Лейла. Плохо закончилось это свидание для Аржановой. Но могло быть гораздо хуже, если б верный и умный Алмаз, вырвавшись от татар, не навел князя Мещерского и новотроицких кирасир на колесную мастерскую, где пытал его хозяйку Казы-Гирей, резидент турецкой разведки на полуострове.

Анастасия, бросив взгляд в зеркало, поправила на кафтане узкий отложной зеленый воротник. Затем положила в карман угощение для жеребца – три горбушки хлеба, круто посоленные, – взяла перчатки, хлыст и вышла из комнаты. Примерно десять месяцев не встречалась она с Алмазом, но мечтала, чтобы он узнал ее сразу.

Артем вывел оседланного «араба» на широкий двор, прилегающий к конюшне и каретному сараю. Аржанова уже стояла за заднем крыльце дома, нетерпеливо постукивая хлыстом по сапогу. Увидев барыню в мужском кирасирском наряде, конюх очень удивился, но не сказал ни слова. Он не спеша подвел жеребца к крыльцу. Она ждала их, медлила и лишь смотрела на коня, а он, подняв голову, напряженно косил на нее лиловым глазом и переступал на одном месте ногами.

– Алмаз – хор-роший! – наконец произнесла Анастасия низким голосом. – Алмаз – крас-сивый! Алмаз – умный!

Жеребец поставил уши торчком, заржал и, вырвав повод у Артема, в два прыжка очутился у крыльца. Так они и встретились на его ступенях. Алмаз положил голову ей на плечо. Аржанова похлопывала его по шее, чесала за ухом и бормотала разные ласковые прозвища, которые давала своему коню раньше. В награду за отличную память она дала ему сразу две горбушки и кормила ими с ладони, чувствуя, как своими бархатными губами он осторожно касается ее кожи, подбирая все оставшееся крошки.

Эта идиллическая картина растрогала даже Артема, старого, закаленного в боях воина. Уж он-то знал, как много значит в кавалерийской службе привязанность лошади к всаднику. Его самого добрые кони не раз уносили от преследования, выручали при переправах через реки, прикрывали своим телом в перестрелках. Иными глазами взглянул он и на молодую барыню, с которой был еще мало знаком.

– Подбрось меня в седло, – приказала ему Анастасия. Она опасалась, что сейчас не сможет, как прежде, легко и быстро сесть на Алмаза, поставив одну ногу в стремя.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Не совсем уверенно приблизился Артем к барыне. Ведь ему впервые поручалось такое дело: взять хозяйку за согнутое левое колено и толкнуть вверх, на спину лошади. Аржанова помогла ему. Ухватившись за обе луки, она умело подтянулась к седлу. Затем села поглубже, разобрала поводья, проверила легким нажатием мышц все точки своего соприкосновения с конем: шенкеля, колени, шлюс. Алмаз ждал команды и сразу двинулся по двору шагом.

С тех пор как Андрей Александрович научил молодую супругу верховой езде на мужском седле, это занятие неизменно доставляло Анастасии большое удовольствие. Особенно ценила она то, что поездки развивали ловкость и силу, помогали поддерживать прекрасную физическую форму. Однако заниматься следовало регулярно, каждый день. У нее теперь получился длительный перерыв. Конечно, ей хотелось дать Алмазу шпоры и умчаться в чистое поле, услышать свист ветра в ушах, вдохнуть свежий, обжигающий холодом воздух.

Но осторожность, прежде ей не свойственная, тут одержала победу.

Постепенно, прислушиваясь к своим ощущениям, пристально наблюдая за поведением Алмаза, она усиливала аллюр: обычный шаг, собранный шаг, рысь простая, рысь строевая, сокращенный галоп, широкий галоп. «Араб» подчинялся ей беспрекословно. Прежнее, восхитительное чувство полного контакта с большим, сильным, умным животным захватило Анастасию.

Между тем первая встреча с Алмазом не сулила ничего подобного. Она произошла в крымской степи, у села Отар-Мойнак, где паслись бесчисленные табуны лошадей, принадлежавших карачи Адиль-бею из знатного крымско-татарского рода Кыпчак. Анастасия прельстилась превосходным, ярко выраженным породным экстерьером арабского жеребца и купила его, заплатив значительную сумму. Только потом она узнала, что он – почти необъезжен и обладает поистине бешеным нравом.

Все-таки Аржанова решила сделать из него хорошую строевую офицерскую лошадь. Это стоило ей немалых трудов. А однажды, при дальней поездке на разведку в степь, Алмаз вообще вышел из повиновения. Дикая скачка продолжалась около часа. Правда, при этом он самостоятельно доставил прекрасную наездницу прямо на постоялый двор «Сулу-хан» в Гёзлёве, где они тогда жили.

Здорово обозлившись, Аржанова хотела в конюшне наказать его как следует. Но ударила хлыстом лишь один раз. Жеребец панически испугался и весьма своеобразно попросил у нее пощады. Анастасия почему-то пожалела его. С того времени началась их дружба. Алмаз раз и навсегда признал молодую женщину своей настоящей хозяйкой и привязался к ней, как собака.

Аржанова отсутствовала довольно долго, но «араб» прежней выучки не забрал. Он чутко отвечал на малейшее натяжение повода, на малейшее нажатие шенкелей. В этом, бесспорно, была заслуга нового конюха Артема. Значит, он работал с жеребцом правильно, не мучая его лишними упражнениями, но и не давая поблажек.

Теплая, живая, мохнатая гора с упругими мышцами, движение которых Анастасия старалась сейчас отслеживать, вдруг остановилась. Сила инерции толкнула вдову подполковника вперед. Лицом она почти коснулась шеи Алмаза, но сразу выпрямилась и натянула поводья. В нескольких шагах от них стоял Сергей Гончаров и с удивлением рассматривал лошадь и стройного всадника в кирасирском кафтане.

– Добрый день, сударыня! – наконец сказал он, снял черную поярковую шапку и поклонился.

– Добрый день! – ответила Аржанова, досадуя на его появление на широком дворе у конюшни.

О поведении белого мага ей постоянно сообщала Глафира. Но пока ничего предосудительного в нем курская дворянка не находила. Гончаров много гулял по окрестностям Аржановки, свел знакомство с несколькими крестьянскими семьями. Вместе со всей командой он ходил к заутрене в церковь, иногда являлся на тренировки, которые проводил с солдатами Новотроицкого полка секунд-ротмистр князь Мещерский и сержант Чернозуб в большом амбаре, специально для того освобожденном от припасов. Там они упражнялись в фехтовании, метании ножей, приемах рукопашного боя, а на стрельбы ездили в ближайшую рощу.

Мещерский отменил занятия лишь на Страстную пятницу и на Страстную субботу. Солдаты строго постились в эти дни. Ничего, кроме хлеба и чая, им не давали. Вечером Страстной Пятницы кирасирская команда в парадном обмундировании участвовала в обнесении иконы «Святая Плащаница» вокруг сельского храма, чем придала церемонии вид весьма внушительный. Жители Аржановки, от мала до велика, собрались поглазеть на небывалое зрелище.

Так, шаг за шагом, всех праздников праздник, особенно любимый православными – Светлое Христово воскресенье, – вступал в пределы деревни, затерянной среди полей и лесов. Слишком религиозной Анастасия себя не считала. Но пасхальная служба, как никакая другая, глубоко трогала ее сердце. Конец земной жизни Сына Божьего и Сына Человеческого, страдания Его на кресте за грехи людей, Его сошествие в ад для спасения умерших и Его Воскресение, в которое не сразу поверили даже ученики Христа, – все это она воспринимала как некий урок. Не надо ждать ни благодарности, ни признательности от людей за добрые свои поступки. Надо лишь следовать собственным путем, предначертанным Всевышним.

Безграничная радость пасхальной ночи началась с крестного хода с хоругвями и иконами вокруг храма апостола и евангелиста Иоанна Богослова. Держа в руке зажженную свечу, Аржанова шла вместе с другими. Крестный ход остановился перед закрытыми дверьми церкви, и отец Евлампий провозгласил мощным своим басом «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав…»

Двери широко распахнулись.

Народ под торжествующий перезвон колоколов заполнил церковь, красиво украшенную, полностью освещенную. На парчовой, расшитой золотыми нитями и блестками ризе священника заиграли блики от множества огней. Он взмахнул кадилом, приветствуя прихожан: «Христос воскресе!» Дружный хор ответил ему: «Воистину воскресе!..»

Праздничный пасхальный стол для всех участников экспедиции Анастасия распорядилась накрыть в гостиной барского дома. Кухарка Зинаида, будучи на шестом месяце беременности, тем не менее постаралась на славу. На столе находилась целая батарея куличей всех размеров, сырных «пасх» с изюмом, тертым миндалем и ванилью, блюда с кусками буженины и копченого окорока, домашние колбасы, говяжий студень, пироги с начинкой, выставленные для особого, пасхального декора тарелки с пророщенной травой нежно-зеленого цвета чередовались с глиняными мисками, наполненными доверху крашеными яйцами: синими, желтыми, красными.

Пока христосовались, обменивались подарками и рассаживались по местам, Аржанова ничего не замечала. Но потом поняла, что в тесном кругу не хватает кого-то из ее людей, уже примелькавшихся и знакомых. Глафира, пододвинув барыне стул, тихо сказала:

– Колдун пропал.

– Давно? – спросила Анастасия.

– Не видела его со вчерашнего вечера.

– На крестном ходе он был?

– Не знаю.

Молодая женщина задумалась:

– Во всяком случае, мне на глаза он тоже там не попадался…

– Говорила же я вам, матушка барыня! – горничная не стала скрывать своих чувств. – Взяли в дом незнамо кого. Бредни его всю дорогу слушали… А ежели он – наймит бусурманский? Как татарский повар Саидка тогда в Бахчисарае? Сыпанул отраву в суп да и был таков…

– Хватит тебе болтатъ!

– А что? Дело-то нешуточное…

Невольно поддавшись напору верной служанки, Аржанова в тревоге оглядела стол и всех, за ним сидящих. Роскошные яства в должной мере вознаграждали христиан, прошедших Великий пост. Радостью светились лица людей, сегодня приобщившихся к главному празднику своей веры. Не подвергает ли она их теперь страшной опасности?

Тут увидела Анастасия, что Зинаида из-за приоткрытых дверей делает ей какие-то знаки. Аржанова встала и направилась к ней. Кухарка быстро повела барыню на кухню, объясняя попутно, что произошло одно странное событие.

Во дворе, прямо за окном кухни, распахнутым настежь, чтобы вышел чад и пар от приготовления еды, стоял Сергей Гончаров в несколько помятом виде и с руками, связанными впереди пеньковой веревкой. Другой ее конец держал Данила, местный церковный и кладбищенский сторож, сорокапятилетний ветеран первой Русско-турецкой войны, хромой на левую ногу, но сильный, рослый, ражий мужик, ничего на свете не боявшийся.

Данила служил капралом в первой, гренадерской роте батальона Андрея Александровича Аржанова и был лично известен подполковнику. Вместе с ним Данила пошел в смелую атаку на штаб-квартиру турецкого главнокомандующего в сражении при Козлуджи и получил там тяжелое ранение ноги. Из-за перебитой кости гренадера отставили от службы. В память о погибшем супруге Анастасия взяла его сослуживца в Аржановку, обещая дать избу, двух лошадей, корову и женить на хорошей девушке. Но жениться и крестьянствовать Данила не захотел, а попросил для себя лишь место церковного сторожа. Курская дворянка уважила просьбу ветерана.

– Христос воскресе, ваше высокоблагородие, – сказал сторож, снял шапку и поклонился.

– Воистину воскресе, – ответила Аргунова. – Что за дело у тебя ко мне?

– Не извольте гневаться, матушка Анастасия Петровна, – спокойно продолжал отставной капрал, – но нынче ночью поймал я на нашем кладбище вурдалака…

– Неужели? – Аржанова с интересом посмотрела на белого мага. Гончаров только пожал плечами:

– Полная чушь!

– А ты заткнись, нечистая сила! – рявкнул сторож. – В канун Пасхи колдовство твое недействительно, вот ты мне и попался!..

Затем Анастасия выслушала красочный рассказ. Оказывается, Данила, в полночь обходя вверенные его охране владения, заметил невысокую черную фигуру перед воротами кладбища. Сторож решил спрятаться и ждать, что будет дальше. Он наблюдал, как Гончаров, став лицом к деревенскому погосту, зажег свечу и громко прочитал «Отче наш», закончив молитву словами: «За здравие тех, кто за мной!» После этого белый маг вступил на территорию кладбища, зажег вторую свечу, очертил на земле ритуальным кинжалом круг, встал в его центре и принялся говорить заклинания, Даниле совершенно непонятные.

Дальше показания обоих участников прошествия расходились кардинально. Отставной капрал утверждал, будто бы «вурдалак» двинулся к могилам и начал вызывать покойников, которые отвечали ему загробными голосами. Гончаров с подобной версией не соглашался. Он говорил, что просто в тот момент луна зашла за облако и у кладбищенской ограды завыли собаки. Потому сторожу и померещилась вся эта сцена.

Как бы то ни было, но напал на Гончарова именно церковный сторож. Когда белый маг уже покидал кладбище, Данила выскочил из засады. Он крикнул: «С нами крестная сила!» – и огрел божьего странника палкой по спине, повалил на землю, несколько раз ударил кулаком и связал руки. После сего героического деяния он запер Гончарова в своей сторожке и отправился в церковь, где застал конец богослужения.

Опустившись на колени перед главной иконой храма, изображающей апостола и евангелиста Иоанна Богослова, бывший гренадер долго молился. Он просил святого избавить его от кладбищенского наваждения и спасти его душу, искушаемую, по-видимому, самим дьяволом. Понемногу Данила успокоился и вспомнил, что, вроде бы, встречал «вурдалака» в деревне раньше, что тот приехал сюда вместе с госпожой Аржановой и солдатами-кирасирами и живет в барском имении.

Много дел было у Данилы в храме после всенощной. Сначала сторож помогал убирать церковь, потом ждал, когда отец Евлампий разделит между всем причтом праздничные подношения прихожан: куличи, «пасхи», крашеные яйца, деньги. Получив свою долю, он решил священнику ничего не рассказывать, а отвести пойманного на кладбище человека прямо к барыне.

– Ты правильно поступил, Данила, – сказала ему Аржанова. – Иди сейчас к заднему крыльцу дома и пленника своего веди. За храбрость и преданность я желаю тебя наградить.

– Премного благодарен, ваше высокоблагородие!

Таким образом в руках у сторожа очутился золотой с четким профилем императрицы Елисаветы Петровны и надписью на обороте «ИМПРСКАЯ РОССИЙС. МОН. ЦЕНА ПЯТЬ РУБЛЕЙ» выпуска 1756 года. От радости отставной капрал чуть не подпрыгнул на месте. Ночная охота на вурдалаков принесла ему настоящий – по деревенским меркам, конечно, – капитал. Торжественно передал он барыне конец веревки, связывающий руки Гончарова, поклонился в пояс и, сжимая монету в кулаке, пошел прочь со двора.

Анастасия жестом предложила божьему страннику войти в дом. Он выглядел смущенным и искал ее взгляда. Медленно переступив через порог, Гончаров протянул ей руки, чтобы она их развязала. Но двойной узел, сделанный сторожем, был прочен, и сразу ничего не получилось. Она приказал белому магу следовать за ней. Через анфиладу комнат вдова подполковника привела его в кабинет мужа, где прежде он не бывал. Там Аржанова сняла со стены пехотный тесак и перерезала веревку. Гончаров начал растирать занемевшие запястья.

– Зачем ты ходил на кладбище? – спросила она.

– Набраться силы.

– Какой еще силы? Разве чужая сила тебе нужна, коль ты – колдун?

– Да, нужна. Это черные маги берут ее у живых людей. Но я – белый маг, я питаюсь силой мертвых…

Анастасия поморщилась:

– Господи, ну что ты несешь!

Гончаров подошел к окну, выходившему в сад, и долго смотрел на деревья. Теперь, в конце апреля, они казались совсем ожившими, отряхнувшими зимнее свое оцепенение. Помощник садовника Фатих-Федор недавно перекопал сад, заново отсыпал дорожки в нем мелкими камнями, выбелил стволы деревьев на аршин от земли. Кое-где яблони и вишни уже выпустили первые зеленые листочки.

– Распутица кончается, – задумчиво произнес белый маг.

– Дороги высохнут дня через три, – согласилась Аржанова.

– Нам пора ехать, – Гончаров повернулся к молодой женщине. – Но в этом году в Крыму будет жарко. Мятеж татарский… Ваши друзья и недруги… Война…

– Ты боишься?

– Нисколько. Тем более, что вам, сударыня, там все на руку нынче.

Последние его слова Анастасия пропустила мимо ушей. Сожалела лишь об одном. Занятая хлопотами по подготовке путешествия в полуденный край, в бдениях Великого поста, в предвкушении всех праздников праздника совсем позабыла она о Божьем страннике и никакой проверки ему не устроила. Знала, правда, что бывал он на учениях кирасир, там досконально ознакомился с кремнево-ударным оружием, освоил стрельбу из него.

Экзотическая ночная прогулка на деревенское кладбище ничего в этом раскладе не поменяла, новых качеств в Божьем страннике ей не открыла. Он чудил и оставался по-прежнему человеком неизвестным, загадочным. Судя по всему, покидать экспедицию госпожи Аржановой Гончаров не намеревался. Наоборот, размышлял о ее целях и задачах и пытался давать курской дворянке советы. Анастасия подумала: «Да Бог с ним!» – и, назначив небольшое жалованье, приставила белого мага к лошадям. Под неусыпное наблюдение Николая и подальше от жизненно важных припасов продовольствия, фуража, пороха, пуль, снаряжения и вооружения.

Глава восьмая

Переправа

При первой поездке в Крымское ханство Аржанова застала на полуострове осень. Природа, тронутая увяданием, понравилась русской путешественнице своей уходящей, неброской красотой. В октябре на бескрайних пространствах степи рыжела выгоревшая на летнем солнце щетина ковыльных трав. Фисташковые и буковые деревья роняли багряные листья на суглинок. Колючие ветви можжевельника, неподвластные капризам погоды, скромно зеленели на склонах холмов и в предгорьях.

Весной, в первой половине мая, степь представляла собой совершенно другую картину – веселую, яркую, буйную. Густая и сочная трава покрывала всю ее неоглядную равнину плотно, подобно бархату, вытканному на станке неведомой мастерицей-волшебницей.

На этом зеленом бархате проступали дивные узоры: то поля лиловых фиалок, то всплески бело-желтых ромашек, то острова красных тюльпанов, то прогалины светло-фиолетовых крокусов.

Степь не только цвела. Она звенела на тысячу птичьих голосов. Самые верхние, пронзительные ноты брали жаворонки, летающие высоко и потому едва различимые в голубизне небесного свода. Грозный клекот орланов-белохвостов, кряканье крачек-чеграв и серых уток, гортанные, ни на что непохожие голоса серебристых чаек-хохотуний, резкие крики дроф и журавлей, ритмичное пощелкивание скворцов и галок – все эти звуки сливались в одну весеннюю симфонию. С раннего утра и до позднего вечера лилась она над серыми водами залива Сиваш, называемого местными жителями Гнилым морем.

Перелетные птицы давно облюбовали Сиваш.

В течение столетий бесчисленные стаи пернатых ранней весной перебирались из теплых африканских краев на родину, к северной суше Европы и Азии. Крым лежал на этом птичьем пути. Гнилое море будто специально для удобства вечных странников имело извилистые переплетения земли и воды, десятки бухточек, заливов и заливчиков, островков и полуостровков. Птицы располагались на них и чувствовали себя в безопасности. Крымская степь и Сиваш давали им в это время отдых и пропитание…

В ясный майский полдень экспедиция достигла южного окончания полуострова Чонгар, самого крупного на всем Сивашском заливе. Очарованные необычным зрелищем путешественники остановились и вышли из повозок. Водная гладь простиралась слева и справа. Прямо перед ними находился довольно узкий и длинный перешеек, соединяющий Чонгар с Крымом. Дорожная колея пролегала по его коричнево-серой, кое-где растрескавшейся почве. Она то пропадала в вязкой, влажной земле, то появлялась вновь среди чахлых кустиков бурьяна.

– Эх, какая охота! – воскликнул князь Мещерский.

Взор его мечтательно устремился вперед, на крымский берег, темневший за водой. Там, на расстоянии не более одной версты, на зеленом бархате травы шумел и беспрестанно двигался огромный «птичий базар». Многочисленные гнездовья чаек, серых уток и нарядных крачек-чеграв с белым оперением, черной «шапочкой» на голове и красным клювом располагались буквально в двух-трех шагах друг от друга.

Но время близилось к обеду.

Анастасия решила сейчас не переправляться на полуостров по этой плохой, раскисшей дороге, а устроить большой привал с приготовлением горячей пищи на Чонгаре. Благо, у них за спиной остался колодец и густые заросли «держи-дерева», барбариса и боярышника. Можно было набрать сушняка для костра, распрячь и привязать лошадей.

Ничто, однако, не могло удержать адъютанта светлейшего князя от излюбленной им забавы. Закинув за плечо легкий егерский штуцер, он сказал Аржановой, что через полчаса доставит сюда отличное добавление к надоевшей всем каше и солонине. Это будет свежая дичь: не менее пяти серых уток из той сотни, которая сейчас беспечно бултыхается возле берега на той стороне.

Вместе с секунд-ротмистром вызвались идти два кирасира. Они зарядили карабины и, весело переговариваясь, спустились к перешейку. Их черные ботфорты тотчас по щиколотку погрузились в рыхлую, непросохшую землю. Но охотники бодро шли вперед. Их манил к себе, обещая добычу, полуостров Крым.

Анастасия долго смотрела вслед Мещерскому и его солдатам. Погода между тем начинала портиться. Ветер усилился и подул с востока. По водам Сиваша побежала рябь. Они словно бы пришли в движение. Мелкие волны одна за другой покатились на совершенно пологие коричнево-серые берега перешейка. Аржановой даже почудилось, будто вода шаг за шагом захватывает земную твердь…

Собственно говоря, переходов с материка на полуостров существовало всего три.

Первый из них и наиболее удобный был на Перекопском перешейке. Он имел ширину около девяти верст. Чтобы затруднить проникновение в Крым нежелательных пришельцев, крепостной вал на Перекопе возвели киммерийцы еще до нашей эры. Затем его всемерно укрепляли скифы. Татары, придя в Крым лишь в конце XIV столетия, тоже занимались этим оборонительным сооружением. В правление хана Сахиб I Гирея они с помощью турок усилили крепостной вал, вырыли ров перед ним и построили крепость Ор (или Op-Капу) с несколькими бастионами и башнями. Недалеко от крепости находились единственные на всем валу ворота с подъемным мостом, переброшенным через ров.

При набегах на сопредельные государства в XVI–XVII веках татары по большей части пользовались именно Перекопским переходом. Тогда по причерноморским степям они уходили на северо-запад, добираясь до Галиции, Польши и Литвы. Затем, также через Перекоп, возвращались обратно, ведя пленников, табуны лошадей и обозы с награбленным добром. Бывало, за разбойниками пускалась погоня, но Перекопский вал защищал, их. Так, в 1687 и 1689 годах князь Голицын подходил к Перекопу со своим войском, однако взломать оборону крымцев он не сумел.

Все же русские постепенно научились воевать со степняками, наследниками монголо-татарской Золотой Орды. В XVIII веке Перекоп утратил былую неприступность. Российская императорская армия дважды брала его штурмом. В мае 1736 года это сделал фельдмаршал граф Миних, в июне 1771 года – генерал-аншеф князь Долгоруков.

Второй переход, который и выбрала для своей экспедиции Анастасия, пролегал по полуострову Чонгар, расположенному почти на середине Сивашского залива. Особенно удобным он не являлся потому, что при восточных ветрах нагонные воды Гнилого моря частично его заливали. Зато дорога через Чонгар уводила на северо-восток, в Россию, и далее по Серпуховскому тракту – прямо в Москву. Этим переходом летом 1571 года воспользовалось многотысячное конное войско хана Девлет-Гирея, когда он собрался в традиционный свой поход на север за «ясырем», то есть за невольниками.

Узнав о приближении крымской орды, царь Иван Грозный не стал защищать столицу, он просто бежал из нее. Татары ворвались в город, полностью разграбили его и затем сожгли. Всех жителей, оставшихся в живых после штурма, они увели с собой, чтобы продать в рабство туркам. Тех, кто ней мог или не хотел идти, умертвили на месте.

По зыбучим почвам Чонгара и прошел скорбный путь тысяч и тысяч московитов – мужчин, женщин и детей – в горькую мусульманскую неволю. Чонгарская – переправа стала для них последним рубежом. Серые воды Сиваша навсегда отделила их от родины, пока беззащитной перед наглым напором агрессора. Какие горячие мольбы, наверное, звучали здесь, сливаясь с завываниями ветра, какие страшные проклятия сотрясали воздух!

Теперь Анастасия стояла на этой переправе, на самом краю обрыва, над Гнилым морем. Все тот же восточный ветер морщил его поверхность, заставляя воды двигаться к западу. Аржановой казалось, будто из толщи столетий он доносит до нее голоса тех несчастных русских людей, ее далеких предков. Они грозили своим поработителям неотвратимой Божьей карой. Она слушала их и думала о возмездии.

Нет срока давности таким преступлениям, и возмездие обязательно наступит. Оно проявится по-разному. В кровавой резне, что устроит между собой надменная крымская знать. В крахе их средневекового государства, чье процветание зиждилось на разбоях. В поражениях, какие потерпит внезапно их феодальное войско от северного соседа, прежде малосильного, татарами презираемого. В их повальном бегстве с этой земли, некогда ими завоеванной благодаря чудовищной азиатской жестокости.

И тогда они заговорят иначе.

Хитро притворяясь, они напомнят победителям о снисхождении к побежденным. О милосердии, издавна присущем христианским народам. Они попросят справедливости и начнут жаловаться на превратности судьбы. А в заключение объяснят всем и каждому, что ислам – самая мирная религия на Земле…

– Анастасия Петровна, – раздался веселый голос Мещерского у нее за спиной. – Почему так мрачно смотрите вы на крымские берега?

– Вспоминаю одну инструкцию господина Турчанинова.

– О чем это?

– Про мусульман плохих и хороших.

– Да ну их к лешему! – рассмеялся адъютант светлейшего. – Взгляните лучше на мою добычу.

Аржанова обернулась.

Хотя на щегольский кафтан молодого офицера кое-где насел птичий пух, а ботфорты почти до колен испачкались в грязи, чувствовал он себя превосходно. Секунд-ротмистр держал за серые перепончатые лапки не очень большую, немного похожую на утку птицу весьма необычной расцветки – ярко-оранжевой. Она, вися вниз головой, пыталась освободиться и изредка хлопала бело-зелено-оранжевыми крыльями.

– Ничего подобного никогда не видела! – призналась Анастасия.

– Я – тоже, – сказал Мещерский, – великолепный экземпляр, не правда ли?

Он поднял птицу повыше, чтобы курская дворянка могла рассмотреть ее во всех подробностях. Птица, воспользовавшись этим, сделала рывок вверх и ущипнула адъютанта светлейшего за полу кафтана.

– Как вы ее поймали? – спросила Аржанова.

– Дело в том, что я не ловил. Она сама пошла в руки. Прямо у гнездовья… Такое вот доверчивое, непуганное существо. А еще мы с солдатами подсрелили шесть серых уток.

– Значит, охота была удачной?

– Вполне.

– Поздравляю.

– Это – вам в подарок, – Мещерский протянул оранжевую птицу Анастасии. – Крымская диковинка…

– И что с ней делать? – Аржанова продолжала рассматривать трофей секунд-ротмистра, но не спешила брать его в руки. – Убивать жалко. Давайте мы ее отпустим…

На лице молодого офицера тотчас отразилась обида, и она поторопилась добавить:

– Я пошутила, Михаил…

– У вас же был талисман в прошлой поездке, – сказал Мещерский. – Древнегреческая камея с профилем богини Афины-воительницы, подаренная к тому же татарином… Почему бы и теперь нам не обзавестись чем-то вроде талисмана… Нужна необычная, но сугубо крымская вещь. Эта птица – странная и очень красивая. Тем более, пришла сама…

– Птица-талисман?

– Думаю, такое возможно.

Аржанова не первый день знала начальника своей охраны. Иногда его посещали абсолютно невероятные фантазии. В сентябре 1780 года, когда они прибыли в Гёзлёве, там разразился сильнейший шторм, длившийся три дня. Так молодой кирасир захотел именно в это время искупаться в море, прыгнуть в бушующие волны со скалы. Но она не разрешила. У них произошла первая ссора. На счастье, вечером к ним приехал Микис Попандопулос, резидент русской разведки в Крыму. Их обязали кое в чем ему подчиняться, и греческий коммерсант завершил бессмысленный спор жестким приказом.

До сих пор Аржанова пребывала в уверенности, что нервный срыв случился у Мещерского от непривычной обстановки. Тогда всю неделю они ездили в степь искать потайные татарские колодцы. А степь, она действует на русского человека как наркотик. От безграничности ее безжизненного пространства у него начинается головокружение, потом – тоска, затем – приступ неуправляемой энергии.

Теперь коварная крымская степь, хотя и не безжизненная осенняя, а зеленая весенняя, снова лежала перед ними. Едва ли Мещерский боялся ее. Он был человеком не робкого десятка. Но что-то непредсказуемое и вместе с тем почти неотвратимое, уже пережитое им здесь, могло смущать секунд-ротмистра.

– Ладно, – сказала Аржанова. – Посадим птицу в клетку, где раньше находились куры. Все равно, сейчас она пустует.

– Очень хорошо, – отозвался молодой офицер.

Впоследствии они выяснили, что адъютанту светлейшего попалась огарь, вернее, селезень огари, о чем свидетельствовала узкая черная полоска на его желтой шее. Редкий вид из отряда гусеобразных, крымский эндемик, огарь зимует в Африке, но в апреле возвращается в родные края. В присивашских степях птицы сбиваются в пары, устраивают гнездовья, откладывают 8-10 яиц и высиживают птенцов. Кормятся они водными растениями и животными. Правда, Апельсин – так назвала Анастасия подарок Мещерского – ел и размоченный хлеб, и сваренные вкрутую порубленные яйца, и даже творог.

Пока его помещали в клетку, селезень вел себя буйно: больно щипался, бил крыльями, издавал грозные гортанные крики. Угощение в виде кусочков сдобной булки, предложенное ему курской дворянкой, он поначалу отверг. Но она продолжала держать их на ладони, и Апельсин вскоре передумал. Он жадно проглотил несколько кусочков и стал ждать продолжения, глядя на хозяйку немигающим черным круглым глазом. Анастасия улыбнулась: все получилось, как всегда. Обычно животные сперва яростно сопротивляются ей, затем привязываются на всю жизнь.

Оранжевая птица находилась в центре внимания довольно долго. Аржановцы и кирасиры обсуждали ее экстерьер, поведение и дальнейшее использование. Желания прирезать красавца не возникло ни у кого. Наоборот, говорили о том, даст ли огарь потомство, если скрестить селезня с домашней уткой или с гусыней.

Обед поспел, и люди сели вокруг костра на ковры, положенные прямо на коричнево-серую землю Чонгара. Приготовленные по-охотничьи утки – разрубленные на куски и на шампурах поджаренные над костром – имели нежное, но немного отдающее вкусом морской воды мясо. Сивашских птиц заели пшенной кашей, запили чаем и стали собираться в дорогу.

Перешеек уже вовсю заливали нагонные волны.

Не то, чтобы они покрывали сушу полностью, но переодически перекатывались через нее, повинуясь ветру, который по-прежнему дул с востока на запад. Дорога утратила свой привычный вид. Колея то скрывалась под водной рябью, то обнажалась вновь, Края ее осыпались вниз и добавляли воде коричневого цвета, замутняя ее мельчайшими частицами почвы.

Переменчивая картина бегучих этих вод, наступающих на перешеек, почему-то сильно напугала лошадей. Они не хотели спускаться с обрыва, сопротивлялись понуканиям и даже поднимались на дыбы. Кирасирам пришлось спешиться и вести коней вповоду. С упряжными поступили точно так же. Аржановцы вылезли из повозок и пошли рядом с ними, подбадривая животных криками и ударами кулаков по бокам и спинам.

Однако такие меры не подействовали на великолепного Алмаза.

Не доходя сажень пяти до воды, он чуть не вырвался из рук сержанта Чернозуба, державшего поводья сразу двух лошадей: своего могучего каракового жеребца по кличке Бурелом и изящного серого «араба». Спокойный и неповоротливый Бурелом лишь косился на буйного соседа и упирался молча. Алмаз же тревожно ржал, бил копытом в землю, приплясывал на месте, но вперед тоже не шел.

Аржанова остановила весь обоз. Поспешно переодевшись в экипаже, накинув кирасирский кафтан и камзол, она взяла хлыст и спрыгнула в коричнево-серую жижу.

– От шо за бовдур такый, ваш-выско-бродь! – пожаловался ей Чернозуб. – Зовсим не слухается мэне…

– Крепко держи его под уздцы, – приказала Анастасия.

Концом хлыста, снабженным петелькой из твердой кожи, она медленно провела по лбу Алмаза. Он, тотчас задрав голову, отшатнулся, но, удерживаемый рукой сержанта, далеко уйти не смог. Столь же медленно Аржанова коснулась хлыстом его раздувшихся от страха ноздрей, потом – бархатных губ, потом – подбородка, потом – ганашей, и наконец – плеча. Удара не было, но Алмаз вздрогнул.

– Ну? – спросила она у жеребца. – Ты вспомнил?

– А то як же ж! – ответил за него великан-кирасир и передал поводья молодой женщине.

«Араб» топтался на месте, прядал ушами, всхрапывал, но не отводил от хозяйки выкатившегося из орбиты огненного глаза. Анастасия засунула хлыст в сапог, вставила ногу в стремя и поднялась в седло. Ежедневные тренировки в Аржановке позволили ей сделать это быстро и уверенно. Она разобрала поводья, слегка тронула бока лошади шпорами:

– Алмаз, вперед. Рысью – марш!

Так называемой «строевой рысью» ее любимый конь ходил очень красиво. Изогнув шею, он как бы упирался головой в укороченные поводья, задние ноги подводил под круп, а передние выносил высоко и ритмично. Это особенно хорошо получалось у него в манеже.

Но сейчас, чувствуя железную волю наездницы, он постарался и пошел не хуже, а лучше. Сначала послышались четкие удары его копыт о твердую почву Чонгара. Затем он вступил в воду. У берега она доходила ему почти до путового сустава. Потому фонтаны брызг взметнулись вверх от двигающихся ног жеребца. Но Алмаз не испугался. Отличной, размеренной рысью шел он и шел, пока не добрался до сухого участка дорога. Там, не выдержав бешеного напряжения, все-таки сорвался в галоп и лихо домчал свою прекрасную наездницу до крымского берега.

Одним прыжком преодолел «араб» довольно высокий откос и замер на его краю, тяжело поводя боками. Чтобы восстановить ему дыхание, Анастасия заставила жеребца продолжать движение, ношагом. Сделав небольшой круг вдоль дороги, она остановилась, сняла треуголку и помахала ею своим людям на той стороне Сивашского залива. Они радостно завопили что-то в ответ. Путь был проложен. Лошади экспедиции, ободренные примером, начали осторожно, одна за другой вступать в мутные желтовато-серые воды Гнилого моря.

Подобно птице, перелетев на Алмазе через его колеблемые ветром пространства, Аржанова теперь наблюдала, как обоз с трудом ползет по размягченной почве перешейка. Мелкие волны лизали копыта лошадей, ударяли в широкие ободья деревянных колес, наносили слой ила на черные ботфорты кирасир и на сапоги слуг Анастасии. Ошметки коричнево-серой липкой грязи, поднятые с дороги колесами, падали им под ноги, мешая идти быстро. Но дорожная грязь – не препятствие для русских людей, привыкших путешествовать по необъятным просторам родной страны.

Так состоялась эта переправа.

Потом Аржанова долго ехала верхом впереди обоза. Иногда к ней присоединялся князь Мещерский. Тогда их лошади спокойно шли рядом по дороге, ведущей на юг полуострова. Солнце, выглянув из-за туч, сияло над весенней степью. Весело звенели птичьи голоса. Отпустив поводья, всадники неспешно беседовали. Конечно, темой разговора служили крымские дела, и в первую очередь – предстоящая встреча с Микисом Попандопулосом, который ждал их в селении Ак-Мечеть (совр. Симферополь. – А. Б.). Они еще не ведали о том, что вскоре всем им придется изрядно потревожиться и весьма поторопиться, ибо как раз за четыре дня до их прибытия на Чонгар случилась в Крыму еще одна переправа, не столь трудная, но совершенно изменившая ход событий на полуострове…

Обер-комендант двух крепостей – Керчь и Ени-Кале – генерал-майор Федор Петрович Филисов стоял на бастионе «Восточный», опираясь локтями на широкий каменный парапет, и смотрел в подзорную трубу. Отлично отшлифованные линзы сокращали расстояние примерно в четыре раза. Таким образом генерал-майор хорошо видел очертания берегов полуострова Тамань, дикую пляску волн в Керченском проливе на самом узком его месте, называемом татарами «Камыш-Бурун», и двухмачтовые суда под косыми парусами, которые легко преодолевая эти волны, шли прямиком от Таманского полуострова к Крыму.

Опытным глазом военного Филисов сразу определил численность переправляющихся: не более пятисот человек. Отдельно, на паромах, они перевозили своих верховых лошадей. Их количество не превышало двухсот голов. Этого было совершенно недостаточно для успешной атаки на русские оборонительные сооружения, его командованию вверенные. Недавно здесь установили 75 орудий, капитально отремонтировали стены и башни, гарнизоны довели до трех с половиной тысяч солдат. Запас пороха и снарядов для пушек составлял две тысячи выстрелов.

Рядом с генерал-майором Филисовым находился командующий всей крепостной артиллерией полковник Вильгельм Мартынович Ферзен. Он тоже смотрел в подзорную трубу на татарскую переправу. В отличие от обер-коменданта, Ферзен был настроен более воинственно:

– А не дать ли, ваше превосходительство, сейчас залп картечи? Хотя бы из десяти орудий. Басурманы все-таки…

– Нет, – сказал Филисов. – Они известили меня об этом заранее.

– О чем, ваше превосходительство?

– О том, что сегодня старший брат правителя Крымского ханства Шахин-Гирея сераскер Едичкульской орды Бахадыр-Гирей станет переправляться вместе с охраной через Камыш-Бурун для важных переговоров со своим августейшим родственником.

– И это его охрана? – полковник указал подзорной трубой на суда, лодки и паромы, идущие в кильватерной колонне.

– Ну да, – неуверенно ответил Филисов.

– Что-то многовато, ваше превосходительство.

– Мне сказали, такие у них обычаи.

Ферзен покрутил одно из сочленений походной подзорной трубы, добиваясь максимального увеличения и четкости, вскоре в поле его зрения оказался сам Бахадыр-Гирей, высокий, плечистый татарин лет шестидесяти отроду. Он важно стоял на носу переднего двухмачтового парусника, был одет в роскошный парчовый кафтан, застегнутый на круглые пуговицы из жемчуга, и опирался рукой на кривую турецкую саблю. За его спиной толпились молодые воины. Все – в черных черкесках и разноцветных бешметах, в коричневых папахах, с кинжалами «кама» у пояса и с кавказскими шашками. Они смеялись, оживленно переговаривались между собой и показывали на берег Крыма.

– Ишь волчата! – пробормотал начальник крепостной артиллерии.

– Думаете, переговоры здесь не при чем? – покосился на него Филисов.

– Конечно. Больше похоже на десант.

– Может быть, расстрелять их всех к чертовой матери, пока к пристани не подошли?

– Почему бы и нет, ваше превосходительство. Но самое главное – приказ.

– К сожалению, точного приказа я не имею.

– Очень жаль, – ответил ему Ферзен.

Несмотря на немецкую фамилию, он считал себя русским. В России родился его отец. Лишь дед, Готлиб Ферзен, подданный прусского короля, в молодости проживал в Потсдаме и сюда приехал по приглашению царя Петра Великого, чтобы служить в бомбардирской роте лейб-гвардии Преображенского полка. Служба протекала замечательно. Побывав во многих битвах Северной войны, Готлиб Ферзен вышел в отставку майором армейской артиллерии, купил дом в пригороде Санкт-Петербурга. Он вырастил трех сыновей. По примеру отца они тоже стали артиллерийскими офицерами. Теперь в артиллерии служили и пятеро внуков. Целая династия Ферзенов перевозила трехфунтовые полковые орудия по дорогам империи, несла службу в крепостях и мечтала о победоносной войне, дабы отличиться в ней, как дедушка.

Свежий попутный ветер надувал паруса, и татарские корабли шли полным ходом. Они уже достигли середины Керченского пролива. После долгого молчания Ферзен заговорил снова:

– Значит, заряжать, ваше превосходительство?… По судам – выстрелов десять картечью. На паромы – шесть ядер. А для общего впечатления – гранаты. Но не менее восьми штук. Ко дну пойдут, как миленькие…

– Подождите, полковник, – с некоторым раздражением остановил его Филисов. – Открыть огонь – дело нехитрое.

– Время-то идет, ваше превосходительство.

– Не хуже вас знаю!

Совсем недавно Федор Петрович Филисов отметил пятьдесят первый свой день рождения. На военной службе он находился более тридцати лет и начал ее, как многие дворянские недоросли в то время, с чина капрала в гвардейской пехоте, будучи в пятнадцатилетнем возрасте. Поворотом в его судьбе стал день 14 июня 1771 года. Тогда он был подполковником во Втором Гренадерском полку, приписанном к Крымской армии генерал-аншефа князя Долгорукова.

Князь доверил ему командование одной из колонн, атакующих турецко-татарскую крепость Ор-Капу на Перекопе. Филисов под сильным огнем противника довел солдат до этого оборонительного сооружения, первым взошел на его стены и лично заколол шпагой двух янычар, подав достойный пример храбрости подчиненным. Крепость пала. За подвиг сорокалетнего офицера наградили орденом Св. Георгия 3-й степени. С тех пор карьера его была обеспечена: полковник, командир пехотного полка, генерал-майор, командир бригады, и наконец – обер-комендант двух крепостей, правда, не очень больших.

Распрекрасно жилось Филисову в годы первой Русско-турецкой войны. Он получал приказы и четко исполнял их. Однако, война закончилась. Год назад он снова попал в Крым, сменив генерал-майора Борзова на должности обер-коменданта Керчи и Ени-Кале. На первый взгляд, место, вроде бы было хорошее, открывающее перспективы для карьерного роста. В действительности же оказалось оно слишком удаленным, требующим самостоятельных и – что особенно печально – политических решений. В политике генерал-майор разбирался плохо.

В кабинете, в верхнем ящике стола, чтобы всегда находились под рукой, он держал папку с основополагающими документами и регулярно их перечитывал. Первым среди них являлся текст Кучук-Кайнарджийского мирного договора на трех языках: французском, русском и тюркско-татарском. Договор подписали Всероссийская империя и блистательная Оттоманская Порта в июле 1774 года. Оба государства признали в нем «преобразование крымских и всех прочих татар в область вольную, независимую и никому, кроме Бога, неподсудную…»[20]

Второй и третий артикулы этого договора, трактующие о разных деталях взаимоотношений России и Крымского ханства, Филисов знал почти наизусть. Но считать их инструкцией к конкретным действиям представлялось ему весьма затруднительным. Уж слишком сильно окружавшая его действительность расходилась с провозглашенными в дипломатических бумагах постулатами.

Недаром в другом важном документе из его папки – в «Торжественной декларации всем татарам на Крымском полуострове и на Кубани обитающим», подписанной императрицей 14-го января 1779 года, – прямо говорилось: «… с того времени (то есть с июля 1774 года. – А. Б.) произошли между двумя высокими империями, по новости такового татарских народов преобразования, разные недоразумения, несогласные толки, неприятные изъяснения и деятельные меры…»

Видимо, под словом «недоразумения» государыня понимала демарш повелителя всех мусульман султана Абдул-Гамида I, который в марте 1776 года вознамерился в одностороннем порядке аннулировать артикулы Кучук-Кайнарджийского договора о независимости Крымского ханства и о передаче России двух турецких крепостей в Крыму – Керчи и Ени-Кале. Русские войска на Украине были тотчас приведены в боевую готовность и двинулись к границам Крыма. Турки испугались новой войны. В полевых битвах они не раз терпели поражения от северного соседа. Потому договор открыто нарушать уже не осмелились, а перешли к другой войне – тайной, подпольной, с мятежами, диверсиями, убийствами из-за угла.

«Несогласные толки» – это, конечно, мятеж против российского ставленника Шахин-Гирея, организованный турецкой разведкой в октябре 1777 года. Он сопровождался кровавой междоусобной резней и унес жизни двенадцати тысяч жителей полуострова. Русские подавили его через три месяца, введя в Крым несколько полков.

Слова «неприятные изъяснения», скорее всего, относились к крейсерованию турецкой эскадры у берегов полуострова летом 1778 года с той целью, чтобы внезапно высадить в подходящем месте многочисленный десант и снова вернуть Крымское ханство под власть султана. У османов ничего не получилось. Командующий русским корпусом в Крыму генерал-поручик Суворов быстро создал уникальную систему обороны и высадки десанта не допустил. Осенью того же года, не сделав ни одного выстрела, вражеские корабли убралась обратно в Стамбул.

Таковы были «деятельные меры» Екатерины Алексеевны.

В «Торжественной декларации», разосланной беям, мурзам и улемам татарских народов: крымских, буджакских, кубанских – а также – эдисанцам, джамбулукцам и едичкульцам, обитающим на Тамани, она вежливо напоминала, что правление их прежнего сюзерена – турецкого султана – кончилось. Покушаться на религиозные традиции мусульман и их многовековые обычаи царица ни в коем случае не собиралась. Но мягко советовала вышеупомянутым ордам, родам и племенам мирно жить под сенью скипетра нынешнего их хана Чингизского поколения Шахин-Гирея, всем татарским обществом единодушно избранного и на престол возведенного в марте 1777 года…

Если суть двух первых документов, органично дополняющих друг друга, Федор Петрович кое-как усвоил и тактику своего поведения с крымско-татарской администрацией выработал, то официальные бумаги, собранные в нижнем ящике стола, иногда приводила его в недоумение, но чаще – в ярость и настоящее бешенство. Это были письма Петра Петровича Веселитского, действительного статского советника, полномочного министра и посла, представляющего при дворе светлейшего хана Шахин-Гирея интересы двора Ея императорского Величества Екатерины II.

Сложность ситуации заключалась в том, что непосредственный начальник обер-коменданта – Главнокомандующий Украинской армией генерал-фельдмаршал граф Петр Алексеевич Румянцев, легендарный полководец и победитель турок в битвах при Ларге и Кагуле, – редко удостаивал Филисова вниманием. От силы одно его письмо в месяц приходило в Керчь. Эти короткие приказы всегда заканчивались фразой о том, что генерал-фельдмаршал полностью полагается на добросовестное исполнение службы и инициативу в делах самого обер-коменданта. Зато Веселитский писал Филисову каждую неделю и всякий раз ставил перед ним новые задачи.

Генерал-майор считал, что никакого формального права на подобные распоряжения действительный статский советник не имеет. Согласно Табели о рангах, оба они состояли в одном и том же классе – четвертом, причем статские чины в России традиционно считались ниже военных и даже получали меньшие оклады жалованья. Кроме того, принадлежали они к разным ведомствам: Филисов – к Военной коллегии, Веселитский – к Иностранной коллегии. По возрасту полномочный министр и посол в наставники к обер-коменданту тоже не годился: было ему чуть-чуть за пятьдесят.

Филисов не знал, да и не мог знать о своем антагонисте главного. Веселитский не являлся обычным карьерным дипломатом, выслужившим определенное количество лет на определенных должностях в посольствах. Он прошел превосходную школу разведчика. К генеральскому чину поднялся, начав с места канцеляриста по иностранной переписке в штабе Главнокомандующего русской армией в Пруссии во время Семилетней войны. В совершенстве владел пятью языками: немецким, французским, греческим, молдавским и тюркско-татарским. Пять лет проучился в Венским университете.

«Восточным вопросом» Веселитский стал заниматься с 1763 года, по поручению Екатерины II, решившей создать широкую сеть «конфидентов» в самом Крымском ханстве и в пограничных с ним районах Малороссии. Много разных приключений пережил Петр Петрович, лично выполняя секретные поручения. Так, в 1770 году он оказался в Едисанской орде, в 1771 году – в Ногайской орде, в 1772 году – в городе Бахчисарае, при дворе светлейшего хана Сахиб-Гирея. Менталитет мусульман, как кочевников, так и оседлых жителей, он изучил досконально и теперь давал обер-коменданту дельные советы.

Например, он предлагал в апреле 1782 года один из крепостных батальонов перевести на полевое содержание и создать цепь постов вдоль береговой линии Керченского пролива – для демонстрации силы и круглосуточного наблюдения за передвижениями татар на Тамани. Два русских военных баркаса с парусно-весельным снаряжением и однофунтовой пушкой должны были, по мысли Веселитского, постоянно крейсеровать около Камыш-Буруна и устрашать тех, кто захочет через пролив переправляться. Также очень просил полномочный министр и посол, чтобы генерал-майор не доверял льстивым посланиям Бахадыр-Гирея, ибо ситуация в крымско-татарском государстве близка к критической. Судя по донесениям секретных агентов Веселитского, старший брат хана на турецкие деньги завербовал отряд черкесов, изгнал с Тамани чиновников, верных Шахин-Гирею, присвоил себе доходы со здешней ханской таможни, а 120 сейменов, присланных из Бахчисарая для наведения порядка, попросту разоружил.

К несчастью, Федор Петрович Филисов к этим советам не прислушался. Он воспринял их как совершенно недопустимое, грубое вмешательство в собственные прерогативы. Потому солнечным майским днем переправа с Тамани в Крым под дулами грозных русских пушек прошла у бунтовщиков быстро, спокойно, без сучка и задоринки.

Убрав паруса, первым к пристани приблизился двухмачтовик, на котором находились зачинщики мятежа: сам Бахадыр-Гирей, его средний брат Арслан-Гирей, его племянник Мехмет-Гирей. Матросы еще не успели навести швартовые канаты на кнехты пристани, как с борта корабля посыпались, точно горох, люди из их охраны, числом – около пятидесяти человек. Они отличались от прочих неким подобием униформы – все в черных черкесках – и почти единообразным вооружением: кинжалы «кама», кавказские шашки, кремнево-ударные ружья за плечами.

Затем с корабля на пристань перебросили трап. Бахадыр-Гирей, медленно и важно шагая по нему, ступил на землю. Тотчас его охрана опустилась на колени и склонила головы до земли. Подобным образом здесь полагалось приветствовать только одного человека – хана, повелителя крымско-татарского народа.

– Аллах акбар! – Бахадыр-Гирей поднял правую ладонь к небу.

– Аллах кадыр! Аллах даим![21] – дружно отозвались воины.

Пристань и прилегающие к ней дорога и поле постепенно заполнялись людьми, прибывшими с Тамани. Черных черкесок, коричневых папах и ружей за плечами насчитывалось лишь сотни полторы. Зато преобладали восточные кафтаны всех расцветок, чалмы, фески, круглые татарские черно-каракулевые шапочки. Вооружение этой толпы составляли только копья разной длины и конфигурации и кинжалы у пояса. Немало было и совсем безоружных. Они занимались разгрузкой: выводили с парома лошадей и волов, выкатывали двухколесные арбы и четырехколесные мажары, выносили сундуки, корзины, хурджины – перекидные мешки из толстого холста.

С высоты бастиона крепости Керчь обер-комендант, не прибегая более к помощи подзорной трубы, мог наблюдать это внушительное зрелище. Оно нравилось ему все меньше и меньше и все больше вызывало тревогу. Некоторое оправдание своим действиям генерал-майор находил, вспоминая фразу из второго артикула Кучук-Кайнарджийского мирного договора: «…быть татарским народам вольными,… независимым от всякой посторонней власти…»

В общем-то, об этом писал ему и Бахадыр-Гирей. В апреле его письма приходили часто, их привозил с Тамани один и тот же чуходар – военный курьер. Похоже, татарский вельможа знал о конфликте обер-коменданта с полномочным министром. В своих посланиях, исполненных на отличной пергаментной бумаге арабской вязью и с приложением двух чернильных печатей – собственной и брата Арслан-Гирея – он, витиевато рассуждая, внушал Филисову одну мысль: русская администрация не должна вмешиваться в семейные споры между представителями владетельного рода Гиреев.

«За помощью божьей ни от вас, почтенного приятеля нашего, ни от нас, здесь находящихся, противного мирному трактату (то есть Кучук-Кайнарджийскому договору. – А. Б.) ничего не будет, ежели дружески посудите, то из сего быть ничего и не может… За Божьей помощью, получа сие письмо и узнав слова наши, берегитесь думать о чем другом, но о дружбе нашей представьте. Шахин-Гирея, братца нашего, да благославит Бог ханством и народами. Все мы по законам и обрядам приводить народ в спокойствие должны, а иных споров между собой не имеем… Во всяком случае, мы мирный трактат почитаем, и Богу известно, что в противность онаго ничего не делаем. Ежели дружески рассудите, то у нашего братца, хана, лжи много и по дружбе ни в чем ложным словам его не верьте. С вами же наша дружба навсегда…»[22]

В самом дурном расположении духа Федор Петрович спустился с бастиона в свой кабинет, бросил на стол подзорную трубу и открыл заветную папку с документами. Все буквы, слова, запятые, точки и тире находились там, вроде бы, на прежнем месте. Однако генерал-майору почему-то вдруг почудилось, будто смысла длинных предложений он до конца не понимает. Неужели этот несчастный «штафирка» Веселитский был прав, а он, кавалер ордена св. Георгия 3-й степени Филисов, сегодня допустил ошибку, которая пагубно повлияет на его дальнейшую карьеру?…

Глава девятая

Танец дервишей

Письмо к полномочному министру и послу при дворе светлейшего хана Шахин-Гирея Турчанинов вручил Аржановой буквально за два дня до ее отъезда из Санкт-Петербурга. Также он объявил, что в связи с особой обстановкой в Крыму Петр Петрович Веселитский имеет право отдавать «ФЛОРЕ» распоряжения, разнозначные приказу. Анастасия удивилась. При первой поездке ей советовали с посланником Константиновым часто не встречаться и своими просьбами ему не докучать. При форс-мажорных ситуациях могла она обращаться только к Микису Попандопулосу, владельцу магазинов в нескольких крупных городах полуострова.

Обращения эти состоялись.

Аржанова запомнила греческого коммерсанта как человека доброго, отзывчивого, чувствующего себя в хитросплетениях крымско-татарской жизни, точно рыба в воде. Она было уверена, что новое поручение обязательно сведет ее с купцом снова. Начальство решило немного иначе: поскольку опыт она уже получила, то Попандопулос поможет ей лишь на первых порах, а при выполнении своей миссии советоваться она будет с Веселитским.

Анастасия ничего о нем не знала.

Статс-секретарь императрицы просил молодою женщину не беспокоиться. Он коротко обрисовал ей биографию дипломата. В ней была история, сходная с проишествием, пережитым Анастасией в Крыму в октябре 1780 года. Если Аржанову завела – вольно или невольно – в западню, устроенную османской разведкой, третья жена хана юная красавица Лейла, то Веселитского выдал командиру турецкого десанта в Крыму сераскеру Али-бею хан Сахиб-Гирей. Произошло это в июле 1774 года. Турки, в нарушение всех международных законов о дипломатической неприкосновенности, на глазах у посла умертвили его охрану и слуг, разграбили дом, а самого, заковав в кандалы, бросили в зиндан – глубокую яму, вырытую в земле.

Но мусульмане немного опоздали.

Суворов вместе с Каменским уже нанесли очередное сокрушительное поражение турецким войскам в битве при Козлудже. Султан запросил мира, и Кучук-Кайнарджийский договор был подписан очень быстро. Вместе с этим Екатерина II послала в Стамбул энергичную и гневную ноту. Она сообщала побежденным, что таким действием они нанесли России оскорбление, и требовала немедленно освободить Веселитского. Через три месяца турки отпустили пленника. Ничего они от него не добились. Хотели же, по своей традиции, одного: чтобы принял он ислам да выдал русские секреты, ему известные.

Рассказ впечатлил Анастасию.

Пусть облик, манеры и привычки этого человека оставались ей неизвестными, но его характер она теперь хорошо себе представляла. Она восхищалась им, ибо видела главные его качества: верность присяге и профессиональному долгу, несгибаемую волю и бесстрашие. Государыня повелела, и Веселитский в декабре 1780 года вернулся в ту страну, где выдержал сильнейшие испытания. Он не держал зла на туземцев, чье вероломство едва не стоило ему жизни.

Он надеялся, что в этом народе есть и другие люди. Надо лишь дать им власть, помочь обрести силу, привить правила иного, цивилизованного обихода…

В сонной, пыльной Ак-Мечети, лежащей посреди степи в ста пятидесяти верстах к югу от Чонгара, они легко нашли магазин Микиса Попандопулоса. Как и другие заведения греческого коммерсанта, он располагался в центре города и вид имел фешенебельный: зеркальные витрины с надписями, наведенными сусальным золотом, полированные двери из дуба, с литыми бронзовыми украшениями. Сам грек за те полтора года, что они не виделись, совсем не изменился. Маленький толстый человек, живой, как ртуть, не вышел, а прямо-таки выкатился им навстречу, сияя улыбкой. Он отвесил общий поклон и затем с чувством поцеловал руку курской дворянке:

– Фесьма лат! Фесьма счастлиф, госпожа Алжанофа, фитэть фас снофа ф Клыму и ф тоблом стлафии!..

Выговор Микиса Попандопулоса был просто невероятным, вместо буквы «в» он произносил «ф», вместо «д» – «т», вместо «з» – «с», вместо «р» – «л». Потому речь его иногда напоминала курлыканье птицы. Однако это не мешало Микису говорить много и быстро. Владел он не только русским языком, но и армянским, и тюркско-татарским, и естественно, – греческим. При таких познаниях, при своем веселом нраве, общительности и умении найти контакт с любым собеседником, он стал сущей находкой для секретной канцелярии губернатора Новороссийской и Азовской губерний светлейшего князя Потемкина. Канцелярия приступила к созданию сети собственной агентуры в Крымском ханстве в начале 1777 года, при воцарении там молодого хана Шахин-Гирея. Микис дал согласие быть негласным помощником русских.

Выдающуюся роль сыграл он в важной внешне-политической операции, задуманной Потемкиным, – в переселении крымских христиан – греков, армян и грузин, всего чуть более 30 тысяч человек, – на берега Азовского моря, в Россию. Операция прошла успешно. После нее Попандопулос сделался резидентом русской разведки на полуострове, удачно сочетал коммерческую деятельность со шпионской.

Усадьба, которую он снял для Аржановой, находилась на южной окраине Ак-Мечети, недалеко от тракта, ведущего в Бахчисарай. Предполагалось, что путешественники проведут здесь дней пять, отдыхая после долгой дороги. Но Попандопулос огорошил их сразу, не дав пригубить даже чашки с черным, густым кофе:

– Нэтафно тут плоисошли события очень сельесные…

– Шахин-Гирей убит? – спросила Анастасия, поставив чашку обратно на стол.

– Нет. К счастью, он жиф. Пока…

– Что значит «пока»?

– Ф настоящее флемя. А тальше – неисфестно. Его сталший блат Бахатыл-Гилей с отлятом ф пятьсот наемникоф фысатился около Келчи и тепель итет к голоту Кефа[23].

– Зачем?

– Они хотят сместить Шахин-Гилея с тлона. Хотят фыблать себе нофого хана, Бахатыл-Гилея.

– Но это открытый мятеж! – воскликнул Мещерский.

– Та, – печально согласился с ним греческий коммерсант, – Софелшенно отклытый. Бесо всякого плитфолстфа…

Наступило тягостное, долгое молчание.

Попандопулос вспоминал первый мятеж против Шахин-Гирея. Тогда толпа фанатиков ворвалась в его магазин на центральной улице Бахчисарая. Перед этим они камнями разбили витрину и топорами выломали двери. Он не стал никого останавливать. Мятежники в мгновение ока растащили весь его склад. Но купца и его работников-греков не тронули, хотя кулаками грозили и в лицо кричали: «Кет, кяфир!» – «Вон отсюда, неверный!»

Убивали они совсем других людей, а именно: своих соплеменников, крымских татар, работавших в администрации Шахин-Гарея, принадлежавших к так называемой «русской партии». Недалеко от магазина Попандопулоса находилась усадьба Касай-мурзы из рода Мансур. Он служил булюк-пашой, то есть сотником, в отряде бешлеев, телохранителей хана. Расправу с ним греческий коммерсант наблюдал воочию. Сотника и трех его сыновей закололи кинжалами, женщин изнасиловали и потом убили, дом разграбили, разгромили и подожгли.

При свете пожара Микису показалось, что действиями толпы умело руководит, правда, через помощников, один человек – рослый, горбоносый, с черными усами, свисающими ниже подбородка. Спустя год, грек снова увидел его на улице столицы и пошел следом за ним. Затем, подключив свою агентуру, Попандопулос установил его личность: Джихангир-ага, турок из Стамбула, всегда представлявшийся капитаном купеческого корабля…

Анастасия молчала потому, что ей было грустно. Мысленно она прощалась с инструкцией № 1, превосходным документом, созданным в недрах секретной канцелярии Ее Величества. Очень подробная, всесторонне продуманная, эта инструкция предусматривала маршруты ее передвижения по полуострову, время и место остановок, встречи, явки, контакты, шифрограммы, приезд курьеров. Для претворения в жизнь инструкции № 1 теперь не хватало самой малости: мирно существующего под майским солнцем Крымского ханства.

Руководствоваться «ФЛОРЕ» отныне предстояло инструкцией № 2. Она отличалась краткостью и содержала в себе лишь четыре пункта:

а) обеспечить безопасность Шахин-Гирея;

б) предотвратить физическое уничтожение крупнейших вдохновителей «русской партии»: мурахаса, члена ханского Дивана Али-Мехмет-мурзы из рода Яшлав и каймакама округа Гёзлёве Абдуллы-бея из рода Ширин, а также других, менее известных их сторонников;

в) нейтрализовать, или по крайней мере максимально затруднить, деятельность резидента турецкой разведки двоюродного брата хана Казы-Гирея;

г) исполняя все это, стараться по возможности сохранить здоровье и жизнь, как свои собственные, так и остальных членов экспедиции.

Князь Мещерский сейчас сосредоточенно размышлял над этим последним параграфом. Инструкцию № 2 он знал наизусть не хуже Аржановой. Но секунд-ротмистр не считал, что положение изменилось очень сильно. Ведь во время первого приезда сюда осенью 1780 года чего только им не устраивали – причем совершенно безнаказанно – их противники из МУХБАРАТА, или турецкой разведки. Они стреляли из лука в окно экипажа Аржановой прямо на центральной улице Бахчисарая, подсыпали яд в пищу, организовали засаду в караван-сарае у деревни Джамчи.

Восстание лишь обнажит этот глубокий конфликт, и оно – к лучшему. Противоборствующие стороны выступят открыто, с оружием в руках. Русским теперь не придется изображать здесь беспечных туристов, оглядываться на местные законы и обычаи, на суверенитет ханства, наконец, и на другие, тому подобные обстоятельства, уже значения не имеющие. Это от бессилия и на свою голову турки и их приспешники решили развязать на полуострове боевые действия. А война, как всегда, все спишет, и держись, Казы-Гирей!

Молодой офицер видел себя во главе небольшого, человек на сто, но хорошо вооруженного конного отряда. Он сам отберет бойцов для него. Служить будут не только русские, но и татары. Последние – скорее, из идейных соображений. Хотя и за деньги тоже. Денег у них хватит. Приличное по здешним меркам жалованье, верховые лошади, обязательно – сабли и пара пистолетов при седле, возможно – карабины с кремнево-ударным замком, длиной в 120 см, драгунские, довольно легкие…

Микис Попандопулос, видя, что его гости молчат и кофе не пьют, велел слуге подать бутылку выдержанного крымского портвейна. Может быть, подумал он, крепкое вино больше подойдет для беседы, которую ни приятной, ни веселой не назовешь. Плохо разбираясь в винах, Анастасия сразу сделала большой глоток, закашлялась и в удивлении посмотрела на коммерсанта: раньше таких напитков он ей не предлагал.

– Где сейчас находится светлейший хан? – спросила она.

– Ф голоте Кефа. Там у него летний тфолец на белегу моля.

– Он уехал один?

– Нет. С ним – лусский посол Веселитский, слуги, охлана, галем.

– Что советуете делать?

– Мне тлутно тепель софетофать фам, любесная Анастасия Петлофна, – тяжело вздохнул Попандопулос. – Но Касы-Гилея тва дня насат мои люти фители ф Бахчисалае…

Весьма угнетенные этим разговором, Аржанова и князь Мещерский сели в свой экипаж и поехали от магазина греческого коммерсанта на окраину Ак-Мечети, где расположилась в усадьбе для временного отдыха их экспедиция. В городе было тихо, пустынно, безлюдно. Редкие прохожие провожали напряженными взглядами европейское транспортное средство, сильно отличавшееся по внешнему виду от местных повозок. Когда экипаж двигался мимо фонтана на пересечении двух улиц, то несколько мальчишек, возле него игравших, засвистели им вслед, а оборванец, набиравший воду в кувшин, погрозил кулаком.

Адъютант светлейшего князя плотно задернул шторку на окне и повернулся к Анастасии:

– Раньше такого здесь не водилось.

– Не забывайте, теперь мы – в новой, иной стране. Сейчас из всех щелей полезут недовольные Шахин-Гиреем. А довольные – попрячутся.

– Может, повернуть обратно к Чонгару?

Она ответила вопросом на его вопрос:

– Считаете, что миссия невыполнима?

Он выдержал паузу:

– Но согласитесь, надо что-то придумывать…

Аржанова размышляла не очень долго. Решение она объявила людям в тот же день, после ужина, на общем сборе. Для начала рассказала про вторжение мятежников с Тамани, затем сообщила, что выход, по ее мнению, у них есть – сделаться похожими на крымских татар. В полном недоумении уставились на курскую дворянку и ее слуги, и кирасиры Новотроицкого полка. Один Федор-Фатих радостно захлопал в ладоши. Не только попасть на родину, но и вновь принять облик соотечественников – на такое счастье он никогда не рассчитывал.

Ободренная его поддержкой, Аржанова продолжала речь. Данная операция представлялась ей достаточно простой. Всем – поменять русскую одежду на татарскую. Мужчинам – выбрить головы, но отпустить усы и бороды, усиленно загорать, дабы приобрести хоть немного смуглости. Обязательно учиться у Федора-Фатиха обиходным татарским словам и фразам.

Кстати, говоря, к уроку иностранного языка можно приступать хоть сейчас. Но вот новое одеяние она сразу дать им не может. В наличии пока имеется лишь три комплекта мужских восточных нарядов, остальное придется покупать на базаре. Вообще оборот россиян и крымчан выльется в приличную сумму. Ведь потребуется не только одежда, но, например, арба, мажары, седла, упряжь, кое-какая домашняя утварь и даже оружие – те же излюбленные татарами кинжалы, которые многие носят тут за поясами. Однако она пойдет на траты. В противном случае делать им на полуострове больше нечего.

Сержант Чернозуб выступил вперед, оглянулся на рядовых, что сидели, уныло повесив головы, и понес на своей неподражаемой русско-украинской «мове» такое, отчего Анастасия чуть дара речи не лишилась. Оказывается, снять превосходный кирасирский мундир, государыней императрицей им присвоенный, никак невозможно, косу – красу и гордость каждого солдата – вовеки они не отрежут, татарские ичиги вместо ботфортов не наденут, ибо перечисленное есть не что иное, как унижение российского воинства, проклятых басурманов шесть лет кряду, от 1768 до 1774 года, на полях сражений громившего!

Нешуточные страсти улеглись лишь под вечер, после криков и споров, по накалу прежде в команде «ФЛОРЫ» немыслимых. Согласились верные слуги и доблестные солдаты выполнить таковую прихоть госпожи Аржановой исключительно из уважения к ней и веры в ее предвидение…

Яркие краски восточного базара всегда нравились Анастасии.

Она с удовольствием посещала эти шумные, изобильные торжища, даже не собираясь делать там покупки. Загадочная для европейца мусульманская жизнь, сотканная из контрастов: роскошь и нищета, пышное многообразие и унылая одинаковость, – проявлялась здесь с наибольшей убедительностью. Старинный, широко раскинувшийся в юго-западной части Бахчисарая «Ашлык-базар» тоже нес в себе эти черты. Неспешно гуляя по торговым рядам, Аржанова только приглядывалась и прислушивалась. Все-таки она отсутствовала полтора года. Сейчас требовалось восстановить прежние ощущения от мира, бесконечно чуждого, далекого.

Солнце припекало совсем по-летнему.

В белой накидке «фериджи» с капюшоном, закрывающим голову и лицо, с просторными рукавами и длинными полами, в которые татарские женщины заворачивались так, что фигуры их скрывались полностью, в шелковых шароварах и желтых туфлях с загнутыми вверх острыми носами, на каблучках, русская путешественница почти ничем не отличалась от других посетительниц «Ашлык-базара». Ее охрана состояла лишь из трех человек – столько они имели комплектов восточной мужской одежды.

Впереди шел князь Мещерский в темно-лиловом кафтане и пестрой чалме, с турецким кривым кинжалом «бебутом» за поясом и «камчой» – длинной плетью в руке. Успешно подражая татарам, он иногда выкрикивал: «Ёлла! Ёлла!» – «Дорогу! Дорогу!» На три шага позади Аржановой двигались, устрашая местных жителей своим ростом и видом, два кирасира: сержант Чернозуб и капрал Ермилов. Их одежда, обычная для крымских степняков, заключалась в полосатых кафтанах, полотняных штанах и островерхих войлочных шапках.

Они миновали ряды здешних аристократов-богатеев – ювелиров и ковровщиков – и подошли к среднедостаточным торговцам: кожевникам, табачникам, гончарам, кузнецам. Их лавки теснились одна возле другой, похожие на большие дощатые клетки – без окон, без дверей, без прилавков. Как правило, хозяин, человек выше средней упитанности, сидел, поджав ноги, на коврике перед лавкой. Его работник – худой и бедно одетый – действовал внутри ее, показывая покупателям приемы ремесла.

Например, у гончара они увидели не только полки с десятками тарелок, чашек, блюд, кувшинов и кувшинчиков, но и сам гончарный круг. За ним работал молчаливый «усто» – мастер. Влажными, коричневыми от глины ладонями он формировал очередное свое произведение – чашу весьма затейливой формы и с толстым ободком по краям.

Кузнец не собирался маскировать шумную, покрытую пеплом и золой мастерскую с наковальней, горном, мехами-поддувалом. С молотом в правой руке он готовился нанести удар по раскаленной заготовке для лопаты, держа ее черными большими щипцами на такой же черной наковальне. По его сигналу два помощника – изможденные, закоптелые татары в тюбетейках – налегали на длинный рычаг мехов. Воздух со свистом вырывался оттуда, и заготовка вспыхивала ярко-алым цветом. Молот бил по ней, в стороны летели искры.

Торговые ряды вели, как и положено, к харчевне. Зал ее, кухня, очаг – все находилось на виду. На деревянном полу стояли маленькие столики, окруженные плоскими подушками «миндер». На полках у одной из трех стен высились стопки синих тарелок, латунных джезв, сверкали начищенными боками огромные кастрюли из белого металла. Бородатый повар ловко поворачивал над очагом вертел с бараньей тушей, уже зажаренной, покрытой золотистой корочкой. Но внимание русских путешественников привлекло другое – объемистая стеклянная бутыль с мутноватой белой жидкостью.

Сержант Чернозуб остановился, как вкопанный, и четко произнес: «Это – буза!» Конечно, он не ошибся. Он сохранил наилучшие воспоминания о крымско-татарском национальном напитке. Его в количестве, нужном для утоления жажды двадцати человек, в прошлый раз прислал госпоже Аржановой в подарок каймакам округа Гёзлёве Абдулла-бей. Хозяин харчевни тут же вышел навстречу посетителям. Он объяснил, что буза у него – свежайшая, приготовленная на этой неделе, и стоит недорого – пол-акче за кружку. Эту кружку он продемострировал. Ее размер показался сержанту вполне подходящим и он вопросительно посмотрел на вдову подполковника.

Законы шариата категорически запрещают мусульманкам не то, чтобы заходить, но даже приближаться к заведениям, подобным харчевне или кофейне. Потому Анастасия бросила свой кошелек Чернозубу и поспешно отступила подальше. Она заняла позицию у лавки со сладостями напротив харчевни и оттуда наблюдала, как кирасиры дегустируют бузу. Судя по их реакции, напиток оказался просто изумительным.

У лавки Аржанову стал занимать разговором продавец сладостей, темпераментно повествуя о своих товарах: нуге, халве, шербете, рахат-лукуме. Она вслушивалась в его речь, отмечала про себя особенности произношения и некоторые грамматические ошибки. Молчание покупательницы не смутило торговца. Нырнув куда-то за лотки, он достал кисть сушеного черного винограда и почти насильно вложил ее в руки Анастасии.

В рассеянности она отщипнула несколько ягод.

В это время среди людей, толкавшихся перед лавками, появились два дервиша.

Их головные уборы – высокие серовато-желтоватые поярковые колпаки – Аржанова увидела еще издалека. Теперь они остановились перед харчевней. Одежда их была своеобразной: серовато-беловатые балахоны длиной до пят, сильно расклешенные, стянутые на талии широкими черными поясами, и короткие куртки поверх них того же, серовато-беловатого цвета. Молодой дервиш с едва пробивающейся бородой и усами перебирал четки. Его товарищ, возрастом гораздо старше и ростом поменьше, держал небольшой деревянный ящик с крышкой. Сосредоточившись, Аржанова прочитала надпись на нем. Тарикат мавлавийа (братство «вертящихся» суфиев. – А. Б.) просил мусульман пожертвовать толику средств на возведение их обители в пригороде Бахчисарая Салачике.

Кирасиры в восточных кафтанах, пьющие бузу из массивных глиняных кружек, представляли собой живописную, приметную группу. Молодой дервиш с четками вежливо обратился к ним с просьбой о подаянии. Князь Мещерский ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Это послужило сигналом к выступлению. Оба дервиша дружно затянули молитву на тюркско-татарском:

– О те, которые уверовали! Вспоминайте Бога частым упоминанием и прославляйте Его утром и вечером! Он – тот, который благословляет вас, и ангелы Его, – чтобы вывести вас из мрака к свету. Он – милостив к верующим![24]

Исполнив отрывок два раза подряд, дервиши подали русским путешественникам ящик, и сержанту Чернозубу пришлось бросить туда три турецких серебряных пиастра. Монеты блеснули на солнце. Дервиши увидели их и, наверное, быстро пересчитали общую сумму на местную валюту. После этого они в знак особой признательности низко поклонились кирасирам, прижав руку к сердцу.

Но сержант уже шагал к Аржановой, чтобы вернуть ей кошелек. Так она тоже попала в поле зрения странствующих монахов. Они двинулись к лавке вслед за Чернозубом. Теперь-то Анастасия узнала молодого дервиша и едва удержалась от возгласа удивления.

– Госпожа, – сказал он ей, – ваши слуги явили образец щедрости. Не желаете ли вы увеличить их взнос подаянием, соразмерным вашему богатству?

– Желаю, – ответила она и достала из внутреннего кармана «фериджи» золотую монету в один флюри.

– Бог воздаст вам за все сторицей.

– А люди воздадут, Энвер?

Молодой дервиш впился в ее лицо взглядом. Однако ничего, кроме белой муслиновой ткани и серых глаз, пристально смотрящих на него, увидеть не смог. Выждав минуту, Анастасия чуть-чуть отогнула край капюшона.

– Анастасия-ханым! – выдохнул дервиш. – Вы снова в Крыму…

– Ты не забыл меня?

– Вас забыть невозможно.

– Что значит твое одеяние?

– Я вступил в братство.

– Зачем?

Дервиш оглянулся. Старший его напарник подошел ближе, желая слышать их разговор. Он успел заметить, как богатая дама на мгновение открыла лицо перед молодым послушником. Этот поступок свидетельствовал о совершенно определенных отношениях. Она – либо его родственница, либо близкая знакомая, которую он давно не видел. Такое бывает, но может ли это принести пользу тарикату мавлавийа, образовавшемуся на территории Крымского ханства всего год назад?…

Энвер еще раз оглянулся на напарника и быстро сказал по-русски:

– Обо мне – разговор долгий.

– Мы увидимся? – она тоже перешла на русский.

– Да. Но нужно сделать пожертвование на обитель.

– Сколько?

– Хотя бы сто пятьдесят пиастров.

– Хорошо.

После этого молодой дервиш заговорил с напарником на тюркско-татарском. Он отрекомендовал Анастасию как первую жену своего родственника с Тамани, русскую по происхождению, но принявшую ислам и желающую внести сто пятьдесят пиастров на строительство обители в Салачике. Тот сразу приветливо улыбнулся и представился: Юсуф-эфенди, духовный наставник Энвера. Он пригласил госпожу вместе со слугами посетить завтра «хадарат» – очередное собрание членов братства, – где будет «зикр» – молитвенное, мистическое радение. Там она лично убедится в том, что деньги пойдут на благое, угодное Богу дело.

По правде говоря, Аржанова, неожиданно встретив Энвера на «Ашлык-базаре», уже и не сомневалась в этом.

Их знакомство произошло в октябре 1780 года, в Гёзлёве, где она жила на постоялом дворе «Сулу-хан», а отец Энвера, турок по имени Шевкет-ага, был его управляющим, или назиром. Энвер знал русский язык. Он выучил его, работая в Ени-Кале в конторе двоюродного дяди, купца, торгующего с русскими лесом.

В Ени-Кале Энвер посещал кофейню крымского татарина Селямета и там пристрастился к игре в кости. Три раза он проигрывался до последнего акче. Выручал его из беды приказчик Микиса Попандопулоса. Таким образом у резидента русской разведки в Крыму оказались три его долговые расписки. Суша, обозначенная в них, весьма и весьма огорчила бы назира Шевкет-агу. Анастасия имела разрешение напомнить восемнадцатилетнему турку о его долге. Но это не понадобилось.

Принятый на работу в экспедицию в качестве переводчика Энвер, мечтательный юноша, сходу влюбился в русскую госпожу. Она лишь кокетничала с ним. На большее молодой мусульманин, однако, и не рассчитывал. По турецким обычаям, чтобы добиться благорасположения красивой женщины, мужчина обязательно должен делать ей дорогие подарки. Энвер же собственными средствами не располагал.

Зато он безоглядно, верой и правдой мог служить предмету своей страсти. С его помощью Аржанова довольно легко выполнила первое из заданий – нашла в юго-западной части крымской степи потайные татарские колодцы.

Копии долговых расписок Энвера и сейчас находились среди ее бумаг. Секретная канцелярия приказывала «ФЛОРЕ» отыскать влюбчивого и пылкого сына Шевкет-аги и снова привлечь его к сотрудничеству, но, как и прежде, «втемную», то есть не открывая ему свое инкогнито, а используя его сердечную привязанность и склонность к азартным играм. Переход Энвера из мирской жизни в монашескую несколько озадачил Анастасию. Она почти ничего не знала о мусульманских аскетах и мистиках – суфиях – и о суфизме, древнем религиозном учении.

Но Энвер изобретательно солгал, представляя ее своему духовному наставнику Юсуфу-эфенди. Это означало, что еще не полностью подчинил его себе шейх тариката мавлавийа. Судя по одежде, молодой дервиш уже прошел две ступени приближения к Божественной истине и из мюридов был посвящен в члены братства, дав «ахд» – клятву, обет – и надев вместо обычного восточного кафтана «хирку» – монашеское рубище. Следовательно, он принадлежал к третьей ступени – «марифа», или мудрость, и назывался «арифом», то есть познающим.

Да, Энвер пользовался большим доверием главы братства «вертящихся» суфиев Ходжи-Ахмада. Когда-то в медресе турок был любимым и лучшим его учеником. Потом Ходжи-Ахмад, рассорившись с улемами города Гёзлёве, уехал в Медину, где и приобщился к тарикату мавлавийа. Через три года он получил звание «шейх» и поручение: совместно с тремя другими «арифами» основать отделение братства в Крымском ханстве.

Первым, кого он здесь нашел и обратил в монашество, стал Энвер. Сын назира Шевкет-аги знал наизусть почти половину Корана, а под влиянием Ходжи-Ахмада увлекся религиозной мистикой, будучи еще школяром. Главные проповеди суфизма: бессеребренничество, служение бедным, деятельное благочестие, безграничная самоотдача Богу – быстро нашли отклик в его сердце. Тем более, что коммерческая деятельность, к которой пытался приобщить его отец, совершенно Энверу не давалась…

Довольно долго стучал он железным кольцом, висящим на воротах, по их дубовым доскам. В усадьбе, где поселилась Аржанова, никто не отзывался. Энвер прибыл слишком рано. Русские путешественники, отобедав, почивали и не собирались в знойный полдень ни выходить из дома, ни принимать гостей. Наконец, на лай злющих псов появился Фатих-Федор, определенный здесь в привратники. Он стал выяснять, кто стоит за воротами и чего хочет. Молодой дервиш уверял, что русская госпожа ждет его.

Показывая похвальное рвение к службе, Фатих-Федор отвечал ему сурово, затем оставил гостя за воротами и ушел выяснять этот вопрос у хозяйки. Не прошло и получаса, как он вернулся, открыл Энверу калитку и проводил его на веранду. Там у столика «къона» уже хлопотала Глафира, чтобы подать мусульманину русский обед: щи, кашу с жареной курицей, компот.

Таково было распоряжение Анастасии, приводившей себя в порядок после сна. Не без оснований она полагала, что в братстве заботой монахов не балуют: Энвер, по сравнению с их прошлыми встречами, заметно похудел. Действительно, от угощения дервиш не отказался и даже выпил две чашки компота, макая в него татарскую пшеничную лепешку «пита».

Аржанова появилась в дверях, когда с обедом Энвер покончил, и Глафира, поставив на столик блюдо, наполненное клубникой, удалилась прочь. Увидев Анастасию, одетую в просторное домашнее платье из белой кисеи, через которое просвечивал темно-розовый корсаж, турок вскочил на ноги и низко ей поклонился. Глаза у него заблестели. Вместо приветствия он медленно продекламировал четверостишие:

«С той, чей стан – кипарис, а уста, словно лал,

В сад любви удались и наполни бокал.

Пока рок неминуемый, волк ненасытный,

Эту плоть, как рубашку, с тебя не сорвал!»

– Чьи это стихи? – спросила она, улыбнувшись.

Энвер читал стихи хорошо, с выражением, паузами отделяя одну строку от другой. Тема произведения: сопоставление любви и смерти – показалась Анастасии несколько мрачной. Но, возможно, для монаха, посвятившего жизнь Богу, именно это и было естественным.

– Несравненного и непревзойденного Гийаса ад-Дина Умара ибн Ибрахима ал-Хайама. Рубаи под номером 550. Перевод на тюркско-татарский – мой.

– Я слышала об этом поэте.

– Не может быть.

– Отчего, Энвер?

– Женщин обычно не интересует поэзия, – снисходительно пояснил ей турок.

– Ошибаешься. По-моему, Хайам жил в провинции Хораоан, в XI веке, писал на персидском языке, занимался математикой и философией. Даже служил у какого-то шаха придворным астрономом. Те его стихи, что я читала раньше, были, по большей части, про вино…

Жестом она пригласила молодого дервиша снова опуститься на подушку «миндер» у столика, сама села на такую же подушку напротив него и положила в рот сочную бардово-красную ягоду клубники. Энвер, не сводя с русской госпожи бесконечно удивленного взгляда, тоже сел и скрестил ноги.

– Все правильно, – после долгого молчания сказал он. – Но известно ли вам, о каком вине идет речь?

Аржанова пожала плечами:

– Наверное, о виноградном.

– Нет. Это другое вино, разрушающее границы человеческого «Я». Оно – символ четвертой формы познания.

– Что-что? – переспросила Анастасия, чуть не подавившись клубникой.

– Умар ибн Ибрахим ал-Хайам был суфием! – торжественно произнес Энвер. – Потому непосвященные не могут постичь глубинной сути его произведений. Слова в них служат для выражения Божественного откровения, возможности полнее осознать свое единение с Богом. Цель одна – понять мир и собственное место в нем…

– И ты понял этот мир?

– Только когда стал суфием.

– Тогда скажи мне, что – главное.

– Погруженный в мистическое созерцание Бога суфий поднимается над пучиной жизни. Он забывает о своем существовании. Он не разделяет мир на верных и неверных, на добро и зло. Он чувствует лишь саму основу мира, и эта основа – Бог…

Аржановой пришлось выдержать полтора часа богословской беседы с ученым монахом. Единственное, о чем она попросила Энвера, – чтобы он перешел на русский язык, ибо философских терминов на тюркско-татарском она не знала. Молодой турок сжалился над ней, но часто затруднялся сам, подыскивая нужные русские слова. Анастасия приходила ему на помощь, и в этом случае слово они заменяли рассказом о нем, перечислением всех его смыслов.

Оказывается, в теоретических произведениях суфии давно сформулировали понятие о четырех формах познания, символами которых являются четыре жидкости.

Первая форма познания подобна воде.

Практически каждому человеку без подготовки доступно восприятие и постижение явлений окружающего мира с помощью пяти органов чувств и разума. Эта форма познания породила науку. Как вода, она легко усваивается, но мало что дает верующему, хотя без нее жизнь невозможна.

Вторая форма познания подобна молоку.

Главную роль здесь играет воображение и интуиция человека, его умение улавливать отголоски иных миров в своем сознании и облекать их в слова, образы, звуки. С этой формой познания связаны искусство, литература, мышление. Символ интуитивного познания – молоко, оно более питательно, чем вода.

Третья форма познания подобна молодому, жидкому меду.

Опыт Пророка Мухаммеда и корифеев суфизма, выраженный в их теологических творениях, во многом отличается от непосредственного восприятия мира. Все они имеют дело с реальностью без вкуса, запаха, цвета, звука. Она не оказывает воздействия на органы чувств, но дает верующему необыкновенно яркие ощущения. Суфии сравнивают ее с медом: весьма питательно и в то же время очень сладко.

Четвертая форма познания подобна вину.

Только специально подготовленный человек, избранник Бога, развивший в себе особое, духовное восприятие мира, способен на переживание ВЫСШЕЙ РЕАЛЬНОСТИ, которая не доступна ни органам чувств, ни интуиции. Тогда познание из последовательного, логического акта становится Божественным откровением, озарением. Суфий достигает мистического экстаза. В чем-то это похоже на воздействие вина, но вина Божественной мудрости. Опьяненные им есть свидетели ИСТИНЫ.

Вот о каком вине писал в рубаях Умар ибн Ибрахим ал-Хайам, великий суфий.

Энвер говорил так долго и увлеченно, что спорить с ним или задавать провокационные вопросы уже представлялось Анастасии опасным для дела. Хотя она, припомнив кое-какие стихи персидского поэта, находила в них слова «сок винограда», «кувшин вина», «глоток вина», «сто чаш осушу», «я, правда, пьяница, блудник и мужелюб», «умирая с похмелья». Значит, не только неземное вино Божественной мудрости употреблял Хайам…

Из всего сказанного, тем не менее, вырисовывалась картина, весьма интересная для секретной канцелярии. В сущности, молодой дервиш рассуждал о собственной исключительности, о полной независимости от мирских правителей и законов, ими установленных для своих подданных. Посредством отшельничества, изнурения плоти, упражнений на концентрацию внимания и медитации суфий достигает единения с Богом и имеет право, не подчиняясь никому, сам решать, что в этой жизни хорошо, а что – плохо.

Суфизм превратил Энвера в законченного индивидуалиста. Это было очень ценное качество на фоне толпы его соотечественников – малообразованных, фанатичных, живущих по понятиям родо-племенного строя, легко управляемых духовенством, которое внушало им неистовую ненависть ко всем иноверцам.

Впрочем, свободное толкование догматов ислама могло стоить монахам жизни. Например, шейха Хусайна ибн Мансура ал-Халладжа, основателя одного из братств, жившего в Багдаде в X веке, били плетьми, распинали на кресте, затем обезглавили, тело сожгли и пепел бросили в реку с минарета. Другой знаменитый проповедник суфизма Съеча Сити Дженар, живший в XV веке, много лет провел в тюрьме и в конце концов тоже был казнен…

Гладкие каменные плиты во внутреннем дворике Тахталы-Джами (мечети с деревянным полом. – А. Б.) еще хранили тепло жаркого крымского полдня. Но тисовые и буковые деревья, обрамлявшие двор и небольшой водоем с фонтаном для ритуальных омовений, уже отбросили длинные тени на землю. Служки из мечети подметали плиты вениками, расстилали на них ковры и раскладывали подушки, образуя во дворе ровный правильный круг.

Русские путешественники, ведомые Энвером, пришли на «хадарат» в числе первых.

Само собой разумеется, одежда их оставалась восточной: Анастасия – в белой накидке «фериджи», ее охрана – князь Мещерский, сержант Чернозуб и капрал Ермилов – в кафтанах, но теперь – вооруженные саблями. Молодой дервиш сразу представил гостей шейху тариката мавлавийа Ходже-Ахмаду. Глава братства сказал русской женщине несколько приветственных слов и протянул руку для поцелуя.

Это был знак особого благорасположения. Аржанова, наклонившись, слегка коснулась губами сухой, морщинистой ладони почтенного старца. Худой и невысокий Ходжа-Ахмад носил одежду, одинаковую с другими монахами, но серовато-беловатый балахон его дополнял не простой колпак, а с навернутой на него белой чалмой, обозначающей, что ее обладатель совершил паломничество в Мекку. Анастасия передала ему два мешочка с монетами и поблагодарила за высокую честь, ныне ей оказанную.

– Давно ли, дочь моя, ты перешла в нашу веру? – спросил шейх.

– Полтора года назад.

– Срок небольшой. Но на нашем языке ты говоришь довольно гладко.

– Думаю, Аллах помогает мне.

– Сегодня ты увидишь, как Его благодать снисходит на посвященных.

– С трепетом в сердце буду ждать этого чуда.

– Место для тебя и твоих слуг готово. Садись вон там, под деревом, – старец указал на раскидистый бук, что рос почти у самого водоема. – Вам подадут кофе, выпей чашку сразу и до дна…

В качестве накиба-ал-меджлиса, или распорядителя собрания, выступал уже знакомый Анастасии Юсуф-эфенди. Он встречал каждого гостя и усаживал его на подушку возле круга. Собралось человек двадцать пять. Кроме Аржановой, женщин не было. Да и она находилась достаточно далеко от мужчин и в общей с ними молитве принимать участия не могла.

Наконец, Ходжа-Ахмад вышел на середину круга и сел на подушку, положенную там. Мгновенно установилась полная тишина. Шейх дал знак Юсуфу-эфенди. Тот негромко, но медленно и отчетливо стал читать наизусть фрагмент из древнего сборника хадисов «Муснад», трактующий об отношении Бога к людям:

– Ничего из того, что сделает Мой слуга для приближения ко Мне, не дойдет до Меня скорее, чем исполнение им долга, мною предписанного. Мой слуга приблизится ко Мне, творя и другие дела, показывающие его преданность ко Мне, и тогда Я возлюблю его. Я стану ухом, которым он слышит, глазом, которым он видит, рукой его, удар наносящей, ногой его, ступающей по земле…

Пока накиб-ал-меджлис говорил, служки разносили маленькие металлические чашечки с горячим кофе. Участники собрания выпивали его одним глотком. Аржанова поступила так же, и скоро почувствовала, что напиток оказывает на нее какое-то странное воздействие: сердце забилось сильнее, дыхание участилось, а в голове как будто просветлело. Она оглянулась на Мещерского, сидевшего на подушке справа от нее. Похоже, и он испытывал нечто подобное.

Однако «зикр» только начинался.

После чтения хадиса Ходжа-Ахмад громко продекламировал первую часть шахады: «Ла-иллаха-илла-л-лаху» – «Нет никакого божества, кроме Бога». Присутствующие хором повторили ее вместе с главой братства двадцать раз. Их голоса ритмичным эхом перекатывались во дворе мечети, создавая своеобразную звуковую волну.

– Хува, хува, хува, Аллах! – провозгласил шейх, вставая с места.

– Хува, Аллах, хува! – отозвались участники «зикра», тоже поднимаясь с подушек.

– Хува, Аллах, хай ва даим! – трижды повторил шейх.

– Йа азиз, йа азиз![25] – трижды ответили ему молящиеся.

Затем раздались резкие, пронзительные звуки турецкой флейты и словно бы оттеняющие их равномерные удары барабана. На пустое пространство круга вышли шесть суфиев. Энвер находился в их числе. Они приняли особую молитвенную позу: ладонь правой руки обратили к небу, ладонь левой руки – к земле, отставили в сторону левую ногу, чтобы отталкиваться ею и поворачиваться на правой ноге.

– Ла-иллаха-илла-л-лаху-ва Мухаммаддун расулу-л-лахи! – голос шейха сделался подобным грому, когда он впервые произнес всю шахаду – исповедание веры – полностью.

Новый удар барабана заставил Аржанову вздрогнуть и обратить взор на дервишей в центре круга. Закрыв глаза, они начали свой мистический танец. Каждый из них кружился вокруг собственной оси. Вместе с этим они двигались один за другим, сохраняя точную дистанцию, по кругу. Они изображали ход планет вокруг Бога. Их серовато-беловатые балахоны стали приподниматься и как бы раздуваться под действием центробежной силы, напоминая большие распускающиеся цветы. Двойное вращение все убыстрялось. Барабан и флейты задавали ему темп и оглушали всех: тех, кто танцевал, и тех, кто безотрывно наблюдал этот танец.

Перед глазами Анастасии возникали какие-то неясные тени. Яркий свет сменяла темнота. Это было и радостно, и страшно. Она чувствовала такую легкость во всем теле, что хотела броситься вперед и присоединиться к танцующим, чтобы дать выход невероятным ощущениям, переполняющим сейчас ее сердце. Но следовало держать себя в руках. Бешеным усилием воли Аржанова перевела взгляд от дервишей, кружившихся в центре круга, на других участников «зикра», теснившихся по краям его.

Это лицо она узнала бы из тысячи лиц. Глаза – темно-карие, почти черные, как дно колодца, нос – с небольшой горбинкой, чуть выступающие скулы, худые щеки, черные жидкие усы, не прикрывающие злой складки узких губ, черная бородка, обрамляющая подбородок и щеки. Как все тут, он следил за дервишами, и взгляд его, скорее, казался опустошенным, чем задумчивым.

– Казы-Гирей! – воскликнула молодая женщина.

– Наконец-то вы тоже заметили нашего старого крымского знакомого, – тихо произнес князь Мещерский, наклонившись к ней. – Каюсь, и я увидел его не сразу. Даже не знаю, когда он появился. Но, видимо, в начале этого бесконечного танца…

Адъютант светлейшего выразился абсолютно точно: представление о времени они утратили. Давно или недавно начали кружиться, как заводные, эти люди в развевающихся балахонах? Давно или недавно они сами зашли во двор мечети, чтобы увидеть тех, на кого снисходит Божья благодать?

Прохладные тени на каменных плитах, неподвижные кроны деревьев, точно вырезанные из зеленой бумаги, вода, падающая из фонтана в мраморную чашу бассейна – немало по-настоящему реального, поддающегося осязанию, рассматриванию, осмыслению было в таинственной восточной картине под названием «зикр». Но самой реальной ее деталью для Аржановой теперь являлся Казы-Гирей, который, сложив руки на животе, стоял на краю пестрого, пушистого ковра и, по-видимому, чувствовал себя в полной безопасности.

От Анастасии его отделяло шагов пять, не более, и еще – круг танцующих дервишей. Естественно, он не мог узнать «ФЛОРУ». Белая бесформенная накидка «фериджи» скрывала ее лицо и фигуру. Не вызывали у него подозрений и слуги с саблями. Скрестив ноги по-турецки, они сидели на кожаных подушках вокруг госпожи – единственной женщины на собрании братства «мавлавийа».

Курская дворянка не сводила взгляда со своего противника. Мысленно она благодарила Микиса Попандопулоса за мудрый совет: в связи с неясной политической обстановкой в ханстве членам экспедиции лучше принять облик мусульман. Князь Мещерский с ним не согласился. Секунд-ротмистр предлагал поступить как раз наоборот – немедленно создать конный русско-татарский отряд, хорошо его вооружить и начать партизанские действия против наемников, вторгшихся в Крым с Тамани.

Однако по настоянию Анастасии все кирасиры коротко остригли волосы, лишившись предусмотренных Уставом армейских украшений: буклей над ушами и косечк на спине. Кроме того, они перестали бриться и вскоре на щеках и подбородках появилась густая щетина, весьма напоминавшая бороды здешних жителей. Жаркое южное солнце быстро покрыло загаром их лица. С помощью Фатиха-Федора солдаты даже выучили кое-какие бытовые, обиходные фразы по-тюркско-татарски.

Благодаря таким нехитрым уловкам, они сейчас находились рядом с Казы-Гиреем. Но воплотить в жизнь пункт «В» инструкции № 2, касающийся нейтрализации резидента турецкой разведки, было невозможно. Оба они – и Аржанова, в напряжении сжимая кулаки, и князь Мещерский, механически положивший ладонь на рукоять сабли, – отлично понимали это.

Ничего не изменилось в заунывной мелодии двух флейт. Слишком протяжные звуки чередовались в ней с короткими, при которых барабанщик ударял палкой в небольшой барабан. Но из шести дервишей продолжали танец только трое, в том числе и Энвер. Монахи больше не двигались по кругу. Они вращались каждый вокруг собственной оси там, где застал их последний выкрик шейха Ходжи-Ахмада:

– Аллах акбар!

Случайно или нет, но Энвер в этот момент очутился перед Анастасией. Она решила, что он находится в полуобморочном состоянии. На лбу молодого турка выступила испарина, глаза ввалились, резко обозначились скулы, кожа преобрела мертвенно-бледной оттенок и дыхание с трудом вырывалось из приоткрытого рта. Наверное, как и шейх Хусайн ибн Мансул ал-Халлайджа, он уже был готов произнести сокровенное: «Я есть Истина», – а потом спокойно принять адские муки и смерть от тех людей, кому Божественное откровение недоступно.

– От шо воны робят? Шо робят… – раздался хриплый голос сержанта Чернозуба, сидевшего за Аржановой. – Аж голова у мени кругом… Зовсим ничого не розумию…

– Не смотри туда! – приказала она.

– Пробачьте, вже ни як то не можно, ваш-выско-бродь.

– Что за глупости, сержант!

– Це не глупости, а тако лыхо, шо черти прямо пред очамы скачуть и скачуть… Водного з ных я, кажись, знаю… – кирасир указал в сторону Казы-Гирея. – Почекайте трошки, ваш-выско-бродь! Вон допрыгается. Зараз я его до смерти зарублю…

Надо отдать должное князю Мещерскому. Все-таки сумел остановить секунд-ротмистр своего подчиненного великана. Он просто бросился ему под ноги. Могучий украинец со всего размаха шлепнулся задом обратно на кожаную подушку. Кроме того, капрал Ермилов незаметно наступил Чернозубу на руку и надолго задержал сапог в этом положении.

В общем, инцидент они замяли.

Главе братства Аржанова объяснила, что простому мусульманину, впервые попавшему на «зикр», стало худо от созерцания Божьей благодати. Почтенный старец, очень довольный, кивнул: подобное у них на собраниях случается, и это есть свидетельство чистоты сердца и помыслов верующего, обратившего взгляд к Богу.

А Казы-Гирей ушел.

Как и другие участники «хадарата», в конце действа он приблизился к шейху Ходжи-Ахмаду, поклонился, поцеловал ему руки и затем быстро направился к воротам. Два охранника в одинаковых темно-синих кафтанах неотступно следовали за ним. Уже под аркой ворот, затененной кипарисами, двоюродный брат хана вдруг обернулся. Аржанова могла поклясться, что Казы-Гирей смотрел на нее.

Глава десятая

Плохие новости

Копытца двух серых осликов, запряженных в тележку с кувшинами и макитрами, бойко выстукивали дробь по грунтовой дороге. Она тянулась между бесконечными дувалами – толстыми, глухими заборами из камня или глины, с черепицей наверху. Молочник Сервер, догоняя своих животных, довольно быстро двигался к самой дальней на этой улице усадьбе. Сегодня он начинал объезд клиентов именно с нее, исподняя просьбу давнего и постоянного покупателя – греческого купца Попандопулоса, щедро платившего даже за незначительные услуги.

Кроме молока, сливок и сметаны Сервер вез обитателям усадьбы конверт, запечатанный восковой печатью. На всякий случай – мало ли что придет в голову неверным – молочник тщательно осмотрел и ощупал его, но ничего подозрительного не обнаружил. Внутри, судя по всему, находился листок плотной бумаги, снаружи – надпись, сделанная черными чернилами: «FLORA». Крымский татарин Сервер и свою-то тюркско-татарскую грамоту не знал, а уж латинские буквы и подавно видел впервые. Он понял лишь одно: это – какой-то условный знак.

За ворота усадьбы его обычно не пусткали. На стук сразу выходил суровый привратник по имени Фатих. Он расспрашивал Сервера о привезенных продуктах, пробовал их, выбирал нужные и брал прямо в кувшинах и макитрах, сполна платя по счету. Молочник, человек очень общительный, всегда пытался завязать с Фатихом разговор. Привратник отвечал уклончиво и спешил попрощаться.

Сейчас же Сервер сперва вручил ему конверт от Попандопулоса, а затем отрекомендовал свои изделия, советуя обратить внимание на сметану невероятной густоты и жирности. Но Фатих посмотрел не на сметану, а на конверт, потом, не говоря ни слова, исчез за калиткой. Молочник надеялся, что обычная закупка все-таки будет произведена. Потому он отвел осликов вместе с тележкой в тень под буковое дерево с раздвоенным стволом, привязал там вожжи и стал ждать.

За высоким забором усадьбы вдруг началась суета. Раздалась голоса, говорившие на языке, Серверу незнакомом, хлопанье дверей, ржание лошадей, позвякивание конной амуниции, перестук копыт. Наконец ворота отворились, и четыре всадника в восточных кафтанах и разноцветных чалмах, навернутых по-янычарски на поярковые колпаки, выехали на улицу.

Хорошо еще, что Сервер убрал тележку с дороги заранее. Породистые верховые лошади горячились, и особенно – самый лучший среди них, серый арабский жеребец превосходного экстерьера и явно немалой цены. Встав на дыбы, он попятился к дереву с раздвоенным стволом. Молочник испугался за свой товар и схватил кнут. Но дело обошлось без его участия. Совсем молодой, безусый наездник, сидевший на «арабе», справился с управлением и остановил коня. Он даже успел бросить Серверу монету в пять акче и крикнуть звонким мальчишеским голосом:

– Алла разы олсун![26]

Подняв облако белой бахчисарайской пыли, всадники ускакали.

Фатих быстро закрыл ворота и вышел на улицу, чтобы купить молока и сметаны. Какой же крымский татарин не разбирается в лошадях, и разговор у них теперь получился более содержательным. Сервер на все лады расхваливал серого арабского жеребца. Фатих поддакивал, но на вопросы о его молодом хозяине, умелом коннике, отвечать не стал, сказав лишь, что тот – из богатой семьи и сюда приехал недавно, в гости к родственникам.

Подобный вызов предусматривался у них с Попандопулосом только в экстренных случаях.

Ведя Алмаза галопом по тихой окраинной улице, Аржанова ломала голову над тем, какова его причина. Добравшись до Базарной площади в центре ханской столицы, она с удивлением обнаружила, что это место, прежде очень людное и шумное, замерло точно по мановению волшебной палочки какой-нибудь злой феи.

Все лавки и магазины были закрыты. Татарский гужевой транспорт – двухколесные деревенские арбы с волами и длинные мажары с лошадьми – куда-то вдруг подевался, хотя обычно занимал тут значительную часть территории. Напрочь исчезли разносчики со всевозможными лотками. Наконец, нигде не наблюдалось и покупателей, как правило, весьма активных в первой половине базарного дня.

Когда Анастасия, князь Мещерский, сержант Чернозуб и капрал Ермилов подъехали, приказчик Микиса Попандопулоса с шумом опускал железные жалюзи на второй зеркальной витрине магазина. Правда, двери пока оставались открытыми, и купец, ожидавший гостей, встретил их в торговом зале. Кирасиры, вооруженные пистолетами, остались там, а курская дворянка вместе со своим начальником охраны прошла в кабинет Попандопулоса. Он пригласил их сесть за стол и плотно прикрыл двери.

– События ласфифаются, – грустно сообщил резидент русской разведки.

– Это мы поняли, – сказала Анастасия.

– Мой осфетомитель только нынче ф полночь плискакал ис Кефы. Потому я фысфал фас слочно.

– Какие новости?

– Очень плохие, – Попандопулос вздохнул. – Четыле тня насат, то есть пятнадцатого числа сего месяца мая, сфетлейший хан Шахин-Гилей и лусский посол Феселитский были фынужтены покинуть голот Кефу.

– Где они находятся теперь?

– На колабле «Алаб», плинатлежащем хану, отплыли ф клепость Келчь, пот сащиту лусского галнисона…

– О Господи! – вырвалось у Аржановой.

– Следовательно, – князь Мещерский посмотрел в упор на коммерсанта, – весь полуостров уже в руках мятежников?

– Ну, положим талеко не фесь…

Грек повернулся к дверце потайного шкафа, декорированной под зеркало в тяжелой деревянной раме, и открыв ее, извлек карту Крыма и расстелил на столе. Он стал рассказывать об изменениях политической ситуации в ханстве и подчеркивать красным карандашом названия разных населенных пунктов. По словам Микиса выходило, будто зачинщиков бунта Бахадыр-Гирея и Арслан-Гирея не поддерживают жители южнобережных городов Судак, Алушта, Партенит, Ялта, Алупка и западно-бережных городов Балаклава и Инкерман.

Здесь по-прежнему проживают немало современных христиан-греков и армян – и так называемых «татов», чьи предки – первохристиане-готы, аланы и феодориты – были обращены в ислам насильно золотоордынцами и потом смешались с завоевателями. В стороне от татарских распрей, как всегда, останется и многочисленная община караимов, исповедующих иудаизм, но антиталмудического толка.

Ее представители обладают значительным влиянием в порту Гёзлёве и его округе, в городах средне-южной части полуострова Карасу-Базар и Солхат, одни населяют старинную крепость Чуфут-Кале, что по соседству с Бахчисараем…

В задумчивости Аржанова смотрела на карту. Красных пометок на ней становилось все больше и больше. С особой тщательностью Попандопулос сейчас заштриховывал красным карандашом Тарханкутский полуостров с городом Гёзлёве, ей хорошо знакомым, с поселениями Отар-Мойнак, Ялы-Мойнак, Орта-Мамай, озером Сасык, где ей довелось побывать осенью 1780 года.

Должность каймакама округа Гёзлёве занимал Абдулла-бей, человек, с которым ей секретная канцелярия предписывала встретиться непременно. Его младшая сестра Рабие-ханым, молодая голубоглазая красавица, познакомилась с русской путешественницей в турецкой бане. Удивительное это было знакомство, и Аржанова запомнила прекрасную Рабие навсегда…

– Каковы силы мятежников в настоящий момент? – секунд-ротмистр новым вопросом отвлек коммерсанта от раскрашивания географической карты.

Микис отложил карандаш и почесал в затылке:

– Сколее фсего, около тысячи челофек.

– Да ведь это сущие пустяки! – фыркнул молодой офицер. – Непонятно, почему люди в Бахчисарае перепугалась.

– Фсе боятся погломоф.

– Чего? – не понял Мещерский.

– Погромов, – догадалась Анастасия.

– Та, – подтвердил грек. – Фы же снаете, что погломы, пофальные глабежи и убийстфа инакомыслящих – спутники любой лефолюции.

– Возможно ли прекратить бесчинства толпы? – Анастасия снова посмотрела на карту, на которой слово «Бахчисарай», в отличие от слова «Гёзлёве», опасно чернело на желтоватой тонированной бумаге.

– Нужно хотя бы две пушки, – повернулся к ней секунд-ротмистр.

– Это так, – резидент русской разведки согласно кивнул. – Сутя по опыту их последней войны с нами, пушечного огня, особенно – салпофого калтечного, таталы не фытелживают софсем. Тотчас облащаются ф бегстфо.

– А какого черта они тогда восстали?!

Микис Попандопулос остановил внимательный взгляд на адъютанте светлейшего князя. Молод был Мещерский, неопытен и горяч. Однако тот же вопрос, правда, в более мягкой форме, уже задал ему и его непосредственный начальник статский советник Турчанинов в последнем послании, полученном из Санкт-Петербурга. «Ежели крымские татары снова восстанут, – писал секретарь кабинета Ее Величества, – то что, по вашему мнению, будет подлинною причиною сего действа? Настоящее ли их недовольство правлением Шахин-Гирея или одно подстрекательство турецкое, подкрепленное деньгами и военными демонстрациями?…»

Пожалуй, сегодня греческий коммерсант мог бы ответить на вопрос Турчанинова с большей долей определенности.

Его агент, прискакавший ночью в Бахчисарай, привез сразу несколько донесений. В одном из них подробно описывалась сходка, какую устроил Халим-Гирей-султан, сообщник мятежников, в селении Ак-Гиоз, расположенном в двадцати верстах от Керчи. Выступая там перед толпой поселян, он лживо утверждал, будто бы Российская империя возвращает Оттоманской Порте ранее взятые у нее крепости Азов, Керчь, Ени-Кале и Кинбурн; будто бы великая царица, рассердившись на Шахин-Гирея, лишила его своего благорасположения и военной помощи; будто бы в поддержку Бахадыр-Гирея, перешедшего с черкесами и абазинцами из Тамани в Крым, здесь вскоре высадится крупный турецкий десант[27].

– Не бойтесь, правоверные! – кричал Халим-Гирей-султан толпе мусульман, упорно хранивших молчание. – Русские сюда больше не придут! Давайте прикончим Шахин-Гирея, проклятого вероотступника, и выберем себе нового, хорошего хана.

Из толпы вперед шагнул деревенский аксакал, седобородый, согбенный, опирающийся на клюку. Надтреснутым голосом он спросил, есть ли у пришельцев хоть какой-нибудь документ, подтверждающий эти слова.

– Есть! – отозвался Халим-Гарей-султан. – Сейчас вы его увидите, правоверные…

Он продемонстрировал поселянам… письмо генерал-майора Филисова. Там имелась большая сургучная печать с двуглавым орлом, шелковый шнурок, который она скрепляла, и собственноручная размашистая подпись русского военачальника. Переводчик медленно и громко прочитал отрывок из послания. Обер-комендант крепостей Керчь и Ени-Кале клятвенно обещал адресату, то есть Бахадыр-Гирею, не вмешиваться в его спор с августейшим братом, проистекший только из-за распределения между ними наследства Чингизидов – полуострова Крым и трех сераскерств: Буджакского, Едисанского, Кубанского.

Это возымело действие.

Жители Ак-Гиоза встретили мятежников с почетом, как победителей, и безвозмездно снабдили их провиантом и фуражом. Более того, вооружившись вилами, косами и кольями, часть из них присоединилась к отряду, чем увеличила его численность на тридцать восемь человек. После однодневного отдыха в Ак-Гиозе Бахадыр-Гирей двинулся к Кефе, собирая таким же образом по деревням не только простолюдинов, но и мурз, владеющих там полями, виноградниками и садами.

Поначалу Шахин-Гирей хотел защищать Кефу и дать восставшим отпор своими силами. Но посланные им отряды сейменов и бешлеев либо переходили на сторону противника, либо разбегались по домам, либо возвращались в Кефу ни с чем, сея панику среди солдат и чиновников, еще верных крымскому правителю. Кончилось тем, что триста человек вместе с ханом погрузились на корабли и отправились в Керчь. Бунтовщики вошли в город без боя. Толпа сразу разграбила летний дворец и обоз Шахин-Гирея, находившийся там, портовые склады, около сотни домов, покинутых жителями.

– Конечно, – сказал Попандопулос, завершая рассказ, – мятеж больше фсего нужен османам.

– Однако, ситуация интересная, – Аржанова сосредоточенно смотрела через окно во двор магазина, где приказчик и двое слуг выносили из торгового зала и грузили на мажары туго свернутые штуки сукна, парчи, бархата, шелка.

– Интересная? – удивился секунд-ротмистр.

– Они хотели захватить хана, но не смогли, – продолжала Анастасия. – Хотели перебить чиновников его администрации и тоже – не смогли. Посол страны, которую они очень боятся, уехал в Керчь вместе с главой государства. А ведь Веселитский – не Филисов…

– Бесуслофно, – уверенно подхватил Попандопулос. – Им его никогта не обмануть!

– Во-первых, сил для штурма русской крепости у них пока недостаточно, – она загнула один палец. – Во-вторых, поддержку они нашли лишь в деревнях восточной части полуострова и в Кефе, да и то – обманом. В-третьих, население других городов сохраняет полное спокойствие… Что будет делать Бахадыр-Гирей и его сообщники?

– Кое-какие шаги они уже плетплиняли, – ответил греческий коммерсант.

– Наверное, выдвинули ультиматум, – усмехнулся секунд-ротмистр.

– Почти, – грек положил на стол следующее донесение, написанное на тюркско-татарском языке.

Аржанова довольно быстро перевала текст, поскольку он был небольшим и составленным из простых, коротких фраз. Автор его, по-видимому, входил в ближайшее окружение руководителей бунта. Он сообщил резиденту русской разведки о трех письмах, недавно отправленных Бахадыр-Гиреем. Первое – Веселитскому, с вежливым приглашением на переговоры, второе – Филисову, с настойчивым требованием выдать мятежникам тех крымских татар, что уехали вместе с Шахин-Гиреем в Керчь, якобы – лишь по его принуждению. Третье – в Стамбул, с нижайшей просьбой к султану принять при дворе четырех депутатов с магзаром – официальным обращением, – а затем утвердить на крымском престоле нового хана – самого Бахадыр-Гирея, который будет избран татарским народом буквально на днях…

– Ясно, – сказал князь Мещерский. – Им надо быстро собирать сторонников повсюду.

– И прежде всего, – добавила Аржанова, – люди Бахадыр-Гирея поедут в столицу.

– Они уже ф пути, – Попандопулос, достав плоскую сумку из твердой кожи, спрятал туда карту с пометками и все донесения.

– Численность этого отряда? – строго посмотрел на грека молодой офицер.

– Мой осфетомитель написал о пятитесяти конных челкесах.

– Небойсь, все – отъявленные головорезы.

– Бес фсякого сомнения. Их тут очень жтет фаш снакомый Касы-Гилей.

– Значит, у нас нет времени, – Аржанова поднялась из-за стола.

Коммерсант ласково ей улыбнулся:

– Абсолютно фелно, любесная Анастасия Петлофна…

Парадные дубовые полированные двери уже были закрыты изнутри на засов, а снаружи скрыты за опущенными железными жалюзями.

Им пришлось выходить через заднее крыльцо во двор. Погрузка там закончилась. Арбу и две пароконные мажары, наполненные товарами из отдела тканей, работники Попандопулоса обтягивали парусиной и веревками. Много вещей из отдела парфюмерии и галантереи купец спрятал в подвале дома, куда вел потайной лаз из коридора.

Анастасия хотела вернуться домой немедленно, но Попандопулос удержал ее. Он попросил о дружеской услуге: сопроводить обоз до его загородной усадьбы, которая располагалась к северу от Бахчисарая, за районом, называемым Эски-Юрт. Семь верст туда и семь верст обратно – не так уж и много для тренированных всадников. Однако наступил полдень, и молодая женщина сказала, что коммерсант должен сначала накормить ее людей и лошадей.

В беседке, увитой плющом и виноградом, для них накрыли стол. Походный обед состоял из горячих чебуреков, лепешек, овечьего сыра, вина и чая с восточными сладостями на десерт. О лошадях позаботились тоже. С отпущенными подпругами они стояли у коновязи и ели хозяйский овес из холстяных торб, повешенных им на головы.

Микис, неутомимый говорун и любитель искрометных шуток, на сей раз помалкивал. Плохие новости удручали его. К тому же, купец думал об убытках. Он закрыл магазин, а налог хану за торговлю в мае уже заплатил полностью. Эта сумма, составлявшая примерно пятнадцать процентов от обычного оборота, едва ли при этаком раскладе будет возмещена в июне, июле, августе.

Аржанова соглашалась с ним: новости действительно плохие. Вместе с тем из инструкции № 2 начисто выпадал пункт «А», предписывающий ей заботиться о безопасности крымского правителя. Отныне в крепости Керчь со всеми ее башнями, бастионами и батареями за жизнь светлейшего хана отвечает перед императрицей генерал-майор Филисов.

Правда, совершенно непонятно, как в данных обстоятельствах «ФЛОРА» может передать письмо действительному статскому советнику Веселитскому и перейти в его подчинение, коли он пребывает так далеко от нее и, по сути дела, заперт за стенами русского оборонительного сооружения. Может быть, его конфиденты из восточной части Крыма и поддерживают связь с ним, но стоит ли Аржановой стремиться в Керчь, если Казы-Гирей – это она установила точно – сейчас находится в Бахчисарае? Конечно, он готовит здесь выступление против своего двоюродного брата, захват ханского дворца, уничтожение сторонников «русской партии».

Пусть Микис Попандопулос прячется в лесах. Теперь он – слишком важная фигура для секретной канцелярии Ее Величества. Поскольку Веселитский оказался с ханом в Керчи, то нити конспиративной работы неизбежно сойдутся в руках греческого коммерсанта, свободно передвигающегося по Крыму. Немало людей на полуострове с нетерпением будут ждать от него приказов, советов и… денег. Она же со своей экспедицией является только одной из ячеек невидимой сети, и ей пора определиться. Нечего торчать на явочной квартире и вообще – мозолить глаза резиденту. Надо приступать к работе. Надо уходить в «поле», где разведчику дана свобода действий и выбора средств при выполнении задания, если он отчетливо понимает его целесообразность и необходимость. А у нее в «поле» сейчас много всего разного: и город Бахчисарай, притихший в ожидании новых событий, и Казы-Гирей, обнаруженный ею, замышляющий бунт и убийства, и дервиш Энвер, готовый вернуться к своей прекрасной госпоже, и даже Али-Мехмет-мурза, который вчера прислал русской путешественнице приглашение в гости…

Маленький обоз, сопровождаемый четырьмя вооруженными всадниками, катил по окраинной улице. Она вела на север мимо самого древнего в городе дюрбе, или мавзолея, построенного в начале XV века неким Мухаммадом-Шах-беем для своей обожаемой матушки Бей-Юде-султана. За строением, имеющим вид куба со скошенными углами и крышей-куполом, виднелась ветряная мельница и мучной склад богатого караимского купца Аджи-аги Бобовича.

Мельница, стоявшая на взгорке, работала. Легкий ветерок поворачивал шесть ее крыльев. Толстый вал, на котором они находились, вращался со скрипом. Зубья, сделанные из твердого кизилового дерева, легко перетирали знаменитую крымскую пшеницу, называемую арнаутской или греческой. Ее красивые зерна, крупные, продолговатые и как бы прозрачные, превращались в муку светло-желтого цвета. Бобович с большой выгодой продавал ее в Италию, где «арнаутку» употребляли для производства макарон.

У мельницы дорога сужалась.

Здесь она круто, почти перпендикулярно поворачивала налево. Длинное складское здание, построенное напротив мельницы, закрывало собою весь вид за поворотом и делало это место весьма опасным для передвижения транспорта. Чтобы разъехаться, встречным повозкам требовалось держаться очень близко к обочинам.

Кучера греческого коммерсанта, понукаемые хозяином, которому хотелось покинуть Бахчисарай поскорее, сильно разогнали лошадей. Теперь они с трудом удерживали их. Арба, где сидел Микис, короткая и двухколесная, прошла поворот удачно. Но следующая за ней четырехколесная мажара, горой нагруженная штуками тканей, в поворот не вписалась и перегородила его поперек. В результате, она не смогла разминуться с большой повозкой, забитой мешками с мукой, внезапно выехавшей из ворот склада.

Оба транспортных средства сцепились ступицами задних колес. От этого мажара наклонилась набок. Груз ее резко сместился на одну сторону, угрожая опрокинуть повозку в кювет. Обоз Попандопулоса остановился. Его слуги, крича, выбежали на дорогу. Им навстречу, точно так же крича и размахивая кулаками, устремились из ворот склада работники Аджи-аги Бобовича. Пересыпая речь ругательствами, местные жители темпераментно обвиняли друг друга в случившемся и ничего не делали для изменения ситуации на дороге, сейчас полностью перекрытой.

Арба, проехавшая далеко вперед, снова вернулась к складу, и Попандопулос соскочил с нее на землю. Здесь его ожидал Эзра Мичри, старший приказчик и дальний родственник Бобовича. Он, как и все караимы, гораздо больше походил на мусульманина, чем на еврея. Среднего роста, поджарый, с короткой бородкой, в черно-каракулевой круглой крымской шапочке и длинном восточном кафтане, перепоясанном шелковым платком, он под мышкой держал амбарную книгу, в руке – карандаш, поскольку недавно отпускал товар заказчикам и считал мешки с мукой.

Мичри и Попандопулос давно были знакомы по совместным торговым операциям. Случайное столкновение повозок не являлось причиной для ссоры серьезных, деловых людей. Потому они обменялись приветствиями и в один голос выразили сожаление по поводу происшедшего. Караим объяснил греку, что лично наблюдал инцидент и, по его мнению, обе стороны в равной мере несут ответственность, но еще более – проклятое место на дороге, где вечно бывают аварии, и никто не имеет возможности предотвратить их.

Попандопулос охотно согласился с подобной версией.

Он велел слугам прекратить спор и расцепить повозки, для чего следовало сначала выпрячь из мажары лошадей, потом приподнять ее и протащить на руках вперед. По приказу Мичри работники Бобовича начали помогать им. Наблюдая за этими действиями, Эзра и Микис продолжили беседу, коснувшись и последних событий: высадки Бахадыр-Гирея в Крыму, бегства светлейшего хана и посла Веселитского из Кефы в Керчь под защиту русского гарнизона.

Старший приказчик внимательно осматривал обоз греческого коммерсанта. Ему стало ясно, что хитрый и осторожный Попандопулос по какой-то причине закрыл свое заведение в Бахчисарае и вывозит товар, наняв вооруженную охрану. Мичри желал бы узнать, отчего купец так поступает, но не решался прямо заговорить о щекотливом деле. Разве скажет ему правду Микис Попандопулос? Конечно, нет! Однако обоз идет на север, его охраняют какие-то нездешние люди в янычарских чалмах, и не пора ли в этом случае и ему закрыть хозяйский склад, ведь при любой заварушке в Бахчисарае мука мгновенно вырастет в цене…

Между тем дорога продолжала быть закрытой для проезда.

Со стороны центральной улицы к повороту приблизились три мажары. Одна – с пустыми корзинами, вторая – с дровами, третья – с татарским семейством численностью не менее десяти человек. Две женщины, закутанные в белые накидки «фериджи» с головы до пят, остались сидеть в повозке, но мужчины вышли из нее и приняли самое активное участие в разборке дорожного происшествия. За мажарами встала крестьянская арба, запряженная парой волов, за арбой – таратайка старьевщика с серым мулом.

Наконец, послышался громкий перестук подкованных копыт верховых лошадей. Семь всадников вылетели к повороту и чуть не врезались в толпу. Раздавая направо и налево удары плетьми, бешлеи в форменных темно-синих кафтанах кричали: «Дорогу! Дорогу!» Простолюдины бросились в разные стороны, но мажара Попандопулоса и повозка с мешками муки все еще торчали посередине.

Тут из-за широких спин охранников вперед выехал Казы-Гирей, одетый богато и красиво: высокая шапка, обвернутая цветной чалмой, шелковые кафтан и шаровары, на поясе – парчовый кушак, на ногах – красные сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носами, на боку – драгоценная персидская сабля. Держался двоюродный брат хана величественно. С тех пор, как до него дошла весть о бегстве венценосного родственника из Кефы в Керчь, молодой татарин поверил в свой счастливый случай.

Казы-Гирей тотчас перебрался из комнатки, каторую занимал прежде во флигеле дворца, в кабинет правителя, реквизовал его забытый в шкафах гардероб, снял со стены оружие и приказал охране выехать вместе с ним на улицы города – для оценки сложившейся ситуации и рекогносцировки. До прибытия в столицу давно обещанного ему отряда кавказских наемников оставалось совсем немного, и резидент турецкой разведки на полуострове хотел точно спланировать план действий.

Авария на дороге возле мельницы ничего в этом плане не меняла. Однако в целях установления порядка Казы-Гирей поманил к себе греческого коммерсанта и старшего приказчика караимского купца. Низко кланяясь, они поспешили на зов. Двоюродный брат хана начал выговаривать обоим за учиненное ими на территории столицы безобразие.

– Это – необыкновенная удача, – сказал курской дворянке Мещерской, протягивая правую руку к суме, пристегнутой к передней луке седла. Там у него лежал пистолет.

– Что вы хотите сделать? – Аржанова старалась не поворачиваться к Казы-Гирею лицом.

– Застрелить его.

– А попадете?

– Обязательно. Я сейчас еще ближе к нему подъеду. В неразберихе никто не заметит.

– Но его охрана?

– Отобьемся. В общей сложности у нас – восемь пистолетных выстрелов. Лошади же – хорошо отдохнувшие. Не догонят… Только предупредите Чернозуба и Ермилова.

Анастасия задумалась на секунду. В принципе она была не против. Она считала, что спонтанные решения иногда могут быть самыми правильными.

– Ладно. Я готова.

– С нами Бог, Анастасия Петровна…

Едва ли Микис Попандопулос, отпущенный Казы-Гиреем восвояси, услышал этот разговор. Грек догадался о нем, посмотрев на лица адъютанта светлейшего князя Потемкина и сотрудницы секретной канцелярии Ее Величества «ФЛОРЫ». Без конца кланяясь, он задом отступал от двоюродного брата хана, дошел до Аржановой и Мещерского, схватил обеими руками поводья их лошадей.

– Умоляю, не нато! – прошептал Микис по-русски.

Слова его донеслись до них невнятно, точно шелест листьев в саду. Скорее, они просто поняли их смысл, перехватив взгляд купца, исполненный неподдельного ужаса. Его выразительные миндалевидные карие глаза взывали русских к милости. Они-то, свершив акт возмездия, уйдут. Но что тогда будет с ним? С его замечательными товарами, в которые он вложил столько денег? С его торговлей в Бахчисарае, которая кормит его многочисленную семью?

– Трус! – процедил сквозь зубы секунд-ротмистр.

– Конечно, его здесь схватят, – Анастасия настороженно оглянулась вокруг.

Десятка три людей, собравшихся на дороге, работали дружно.

Они облепили мажару Попандопулоса с трех сторон. Таким образом им удалось сконцентрировать усилия и приподнять ее. Пройдя вбок три шага, они опустили мажару на землю. Большая повозка с мешками муки освободилась от зацепивших ее колес. Кучер сел на козлы, взмахнул кнутом над лошадиными спинами и под одобрительные крики покатил вперед. Теперь, по крайней мере, половина дорожного полотна на повороте открылась для проезда.

Первыми этим воспользовались бешлеи вместе с Казы-Гиреем. Провожая вельможу царского рода, толпа низко склонила головы, а он даже взором не удостоил подданных хана. Напоследок посмотрел только на обоз греческого коммерсанта, словно запоминал, из чего тот состоит. С видом глубочайшего почтения и полной покорности поклонились молодому татарину и четверо всадников в янычарских чалмах, стоявшие возле этого обоза…

Дорога к усадьбе Микиса Попандопулоса пролегала мимо большого и древнего мусульманского кладбища «Кырк-Азиз» – «Сорок святых», мимо обширных абрикосовых садов в цвету. Затем она пересекала овраг и взбиралась по отлогому склону, заросшему редким сосновым лесом.

Арба, как и прежде, шла впереди, показывая путь. В нескольких шагах за ней держались сержант Чернозуб и капрал Ермилов. Мажары следовали за ним. Аржанова и Мещерский прикрывали обоз сзади. Опасаясь погони или нападения, они часто оглядывались, останавливались, прислушиваясь к разным звукам.

Говорить о чем-либо не хотелось.

Анастасия мысленно перебирала события нынешнего дня и старалась оценивать их беспристрастно. Покоя ей не давали внезапные появления Казы-Гирея. Уже дважды он возникал перед ними и всякий раз, точно заколдованный, уходил целым и невредимым. Безусловно, он – на своей территории, а они – пришельцы, у них слишком много забот. Сначала, на собрании дервишей, они не решились рисковать собственной жизнью. Теперь, у мельницы, пожалели резидента русской разведки и его мущество. Что еще помешает им при следующей встрече с коварным и неуловимым противником?…

Маленькая горная деревенька дворов на пятнадцать открылась за холмом неожиданно. Крайний дом принадлежал греческому коммерсанту. Он отличался от других здешних строений добротностью, высоким забором из камней и воротами с дубовыми створками, обитыми полосами железа. Со второго этажа дома увидели обоз и предупредительно распахнули створки. Попандопулос подошел к Аржановой и Мещерскому и предложил заехать к нему в гости, намекая на роскошное угощение. Но русские отказалась. Тогда он сказал:

– Фсю нетелю я буту стесь.

– Надежное укрытие, – Анастасия окинула взглядом усадьбу.

– Фосможно, небольшой штулм оно и фытелжит, – согласился купец.

– Давайте надеяться на лучшее, – Аржанова развернула Алмаза на месте и чуть-чуть дотронулась до его бока плетью. Верный конь всхрапнул и с места пошел рысью.

– Не сабутьте об Али-Мехмет-мулсе! – крикнул ей вслед Микис.

– Да. Я отвечаю за жизнь этого человека…

Глава одиннадцатая

Рукопись, найденная в Чуфут-кале

Люди из рода Яшлав воздвигли двухэтажный дом над рекой Чурук-су очень давно. Возможно, даже раньше, чем хан Ходжи-Девлет-Гирей перенес сюда столицу своего молодого государства, уже окончательно отделившегося от Золотой Орды. Бахчисарай и земли вокруг него с начала XVI века считались наследственным владением, или бейликом, рода Яшлав, многочисленного, сильного, богатого. Дома наподобие этого, они смогли построить и в других селениях на своей территории: в крепости Чуфут-кале, в деревнях Ак-Тачи, Улаклы, Аджи-Булат, Бурлюк и Бия-Сала.

Бахчисарайская усадьба Али-Мехмет-мурзы до сих пор выглядела внушительно, хотя фундамент дома немного просел, опустился в рыхлую почву. Средневековые строители вывели три внешние его стены из грубо отесанного камня, связанного глиной. Их толщина равнялась 60 см. Четвертая, внутренняя стена, выходившая во двор усадьбы, была более тонкой, сделанной согласно крымско-татарским традициям из сплетенных ветвей орешника, промазанных саманом – глиной, смешанной с песком и резанной соломой. Двери и окна имелись только в ней. Вдоль этой же стены на первом и втором этажах располагалась деревянная веранда. Над двускатной красно-кирпичной крышей высоко поднимались узкие трубы от четырех печей.

Спутники Аржановой остались на веранде первого этажа. Там за низким столиком «къона» для них приготовили черный кофе, мед и печенье «шекер-къыйык». Слуга повел Анастасию дальше: на второй этаж, к угловой комнате, дверь которой закрывала плотная занавеска с причудливой вышивкой.

С первого взгляда русская путешественница даже не узнала хозяина дома.

Мурахас, член ханского совета – дивана, – исполняющий обязанности министра иностранных дел при Шахин-Гирее и верный его соратник, Али-Мехмет-мурза, сорока девяти лет от роду, по воспоминаниям Аржановой, был мужчина среднего роста и весьма плотного телосложения, невозмутимый, неспешный, малоразговорчивый. Образование мурза получил в Турции, знал итальянский язык, тогда имевший статут международного, но постепенно выучил и русский, трижды посетив с посольством Крымского ханства Россию.

В полутемной комнате с наполовину прикрытыми ставнями ей навстречу поднялся человек, изглоданный какой-то болезнью. Глаза его лихорадочно блестели, пересохшие губы складывались в слабую улыбку, руки нервно теребили бороду, почти совсем поседевшую. По восточному обычаю он поклонился ей, сначала приложив руки к сердцу, потом – ко лбу.

Их первый разговор получился торопливым и как будто пунктирным, посвященным сразу нескольким темам, но ни одной – глубоко. Али-Мехмет-мурза обрадовался новому приезду Аржановой в Крым и сожалел о том, что он свершился слишком поздно. Мурахас, естественно, находился в курсе последних политических событий на полуострове, однако влиять на ведение дел уже не мог: самочувствие его стремительно ухудшилось, и в апреле поездка вместе с ханом из Бахчисарая в Кефу стала ему уже не по силам. Он просил русскую путешественницу немедленно написать императрице и дать ей совет о присылке войск в Крым, чем быстрее, тем лучше, ибо ссоры между Гиреями за трон, случавшиеся и прежде, приводили, как правило, к большим жертвам среди народа.

Анастасия слушала его, не перебивая.

Затем она вознамерилась расспросить давнего знакомца о его недуге. Али-Мехмет-мурза воспротивился. Он остановил ее жестом, когда Аржанова попыталась узнать симптомы болезни. Крымско-татарский этикет не позволял затруднять уважаемого гостя столь подробными беседами. Когда гость появляется в доме, там все должно быть в отменном порядке, а здоровье обитателей – в первую очередь.

Вскоре слуга принес им традиционный черный кофе в металлических чашечках. Анастасия попросила у Али-Мехмет-мурзы разрешения открыть ставни на окнах. Он согласился. При ярком свете дня молодая женщина составила себе более точное представление о недомогании, мучившем мурахаса. Аржанова уверилась, что оно скорее всего связано или с бронхами, или с легкими. К тому же, татарин в течение беседы сильно кашлял, прикладывая платок ко рту. На один вопрос Али-Мехмет-мурза все-таки ответил. Болезнь навалилась примерно полгода назад, в декабре, после его поездки в Балаклаву, когда он попал под проливной дождь со снегом и ветром.

– Достопочтенный мурза, – спросила Аржанова, – бывает ли у вас лекарь?

– Бывает! – мурахас безнадежно махнул рукой.

– Он что-то прописал для лечения?

– Разные средства вроде горячего молока с медом в сотах и отвара из белого калгана и белого имбиря.

– Помогает?

– Разве вы не знаете, что болезни посылает нам Аллах за грехи наши?… – глубоко вздохнув, Али-Мехмет-мурза тут же надолго закашлялся. – По повериям моего народа, существует еще злой дух «див», великан, обросший шерстью. Он душит людей во сне. Мне кажется, его рука иногда сжимает мое горло, и я задыхаюсь…

– Дорогой друг, вы должны жить. А злого духа прогонит мой колдун, – задумчиво произнесла Аржанова…

Белый маг Сергей Гончаров, будучи принят в состав экспедиции с жалованьем в 23 рубля 50 копеек в год, с питанием и предоставлением форменной одежды, заключавшейся в поярковом картузе, суконной куртке, штанах и яловых сапогах, по дороге в Крым не докучал курской дворянке. В очередь с Николаем он или правил лошадьми барского экипажа или, покуривая короткую морскую трубочку из корня черешневого дерева, сидел на козлах рядом с сыном горничной и рассматривал окрестности. На юге России и в Малороссии он еще не бывал, и все, встречавшееся на пути, вызывало у него неподдельный интерес.

Правда, один раз Гончаров вмешался в распоряжения Аржановой, порекомендовав задержаться на почтовой станции.

И оказался прав. Через час началась сильнейшая гроза. Молнии так и блистали в небе, ударяя в землю долины реки Молочная, где вился между полей и лесов широкий шлях, ведущий к Чонгару. Потом у этого шляха они встретили немало сухих деревьев, дочерна спаленных безжалостным небесным огнем.

Зато в Крыму Божий странник впервые проявил непокорство. Он категорически отказался менять свой облик: состригать абсолютно белые, слегка вьющиеся волосы, отпускать бороду, вынимать из мочки уха серебряную серьгу, имевшую вид креста, убирать подальше массивный перстень с печаткой, снабженной загадочной латинской монограммой. Анастасия вызвала его к себе для разговора и объяснила, что подобным образом он не только подвергает опасности собственную жизнь, но и препятствует выполнению задач, поставленных перед экспедицией.

– Нет, – сказал Гончаров и пристально посмотрел ей в глаза.

Такой прием Аржановой был знаком.

Однако гипнозу и внушению она не поддавалась, этот факт секретная канцелярия установила еще перед ее поездкой в Вену.

То, что белый маг вдруг захотел подчинить ее своей воле, заставило молодую женщину задуматься о причинах его отказа. Он охотно рассказывал о своей жизни и своих путешествиях, о наиболее удачных случаях излечения больных, но существовали темы, которых он не касался никогда. Они, по наблюдениям Аржановой, затрагивали сферу его отношений с потусторонним миром.

Потому она не стала добиваться от божьего странника объяснений, не стала требовать неукоснительного выполнения приказа. Она лишь попросила его пока не покидать пределов усадьбы. Белый маг ответил согласием. Ему в обязанность вменили чистку лошадей, их кормление и поение, а также уборку конюшни.

Вернувшись от Али-Мехмет-мурзы, Аржанова нашла Гончарова на рабочем месте. Одетый в пропыленную полотняную куртку, он старательно подметал пол в коридоре перед денниками. На ее просьбу о помощи белый маг откликнулся с радостью, но попросил дать ему время на подготовку к встрече со страждущим.

В чем состояла эта подготовка, она так и не узнала.

Примерно через час Гончаров появился перед ней снова, свежий, как розан, умытый, причесанный, в черной шелковой рубашке с длинными рукавами, хотя дневная жара подходила к тридцати градусам, и со своей котомкой на плече. Вместе с курской дворянкой он сел в крытую арбу, запряженную двумя лошадьми. Федор-Фатих открыл перед ними ворота. Николай, сидевший на месте кучера, щелкнул кнутом. Они поехали в центр Бахчисарая, к старинному дому над рекой.

Вообще-то, приглашение «ирымджи», или колдуна, знахаря, для лечения у крымских татар считается делом обычным. Какой-то местный знаток черной и белой магии уже посещал соратника Шахин-Гирея. Он долго молился, читал заговоры, жег в курильнице волшебную траву и даже разбрызгивал святую воду, но злого духа, принесшего болезнь, не изгнал. Аржанова сказала об этом Гончарову. Он остановился перед дверью, ведущей в комнату мурахаса и спросил Анастасию, действительно ли она желает выздоровления своему татарскому знакомому. Она безмерно удивилась:

– Конечно!

– Что будет потом?

– Мы увезем его отсюда.

– Далеко?

– Не очень. Две версты по горной дороге. На территория бейлика рода Яшлав есть крепость Чуфут-кале. У мурзы там дом. Правда, довольно ветхий.

– Две версты, – как бы про себя повторил Гончаров, – То есть не более трех часов ходу. Ну, это – возможно.

Перекрестившись, белый маг решительно толкнул дверь рукой…

Камни, камни и снова камни видела Аржанова под копытами Алмаза. Белые, почти квадратные камни, два с половиной столетия назад точно подогнанные один к другому, но теперь кое-где провалившиеся, кое-где поднявшиеся выше дорожного полотна. Не более полутора метров в ширину занимала эта дорога. Слева от нее склон горы круто уходил вниз и терялся в густых зарослях грецкого ореха. Справа от дороги гора вздымалась вверх. Однако деревья, цепляясь корнями за почву и сплетаясь ветвями, удерживались на ней и скрывали от путников свет заходящего солнца.

Отряд, о котором мечтал князь Мещерский, возник совершенно стихийно.

В него вошли кирасиры Ново-Троицкого полка и слуги Аржановой в восточной одежде, а также – родственники Али-Мехмет-мурзы. Всего набралось тридцать два человека. Они имели верховых лошадей, холодное и огнестрельное оружие, запас пороха и пуль. Свою боевую задачу они уяснили отлично. О ней сначала рассказал им секунд-ротмистр, а курская дворянка перевела его речь на тюркско-татарский язык. Потом нужные акценты расставил Али-Мехмет-мурза в проникновенном обращении, сказанном тихим, но твердым голосом. Правда, один из воинов, а именно младший сын татарского вельможи шестнадцатилетний Бекир, недавно вернувшийся домой из ханского медресе Зынджирлы, тут же задал ехидный вопрос. Он хотел знать, что делает в отряде женщина, одетая в мужской костюм, и как это сообразуется с законами шариата. Для присутствующих вопрос явился полной неожиданностью. Они переглянулись, но ответить любознательному юноше быстро, четко и убедительно на смогли. Тогда мурахас взял сына за руку и увел в свою комнату для воспитательного разговора.

Аржанова и Мещерский остались ждать результата беседы. Они понимали, что в сущности все здесь далеко не просто.

Бекир был последним и самым любимым ребенком татарского вельможи, избалованным до предела. Старшие сыновья Али-Мехмет-мурзы давно покинули его дом. Они служили на хороших должностях в армии и в администрации Шахин-Гирея, имели собственные семьи и владения. Дочери, удачно выданные замуж, проживали в разных районах полуострова.

Согласно родовой иерархии, Бекир в отсутствие старших братьев занимал в семье высокое положение, сразу после самого мурахаса. Его должны были слушаться другие члены рода. Потому Али-Мехмет-мурза, обсуждая с Анастасией и Мещерским организацию отряда, выдвинул на пост командира татарского подразделения младшего сына, хотя и при своем непосредственном контроле за его действиями.

Князь Мещерский, недовольный предложением, теперь спрашивал курскую дворянку, как осуществлять это в реальности. Ведь Али-Мехмет-мурза серьезно болен, он не в силах ездить верхом, носить оружие, управлять людьми ни в походе, ни в бою. При внезапном изменения ситуации, где его искать, с кем контактировать? С надменным и неопытным юнцом, который уже дал негативную оценку руководству отряда?

Анастасии Бекир тоже не понравился. Она с удовольствием надрала бы уши заносчивому мальчишке и отправила бы его в детскую – играть в «солдатики». Но пренебрегать волей такого союзника, как Али-Мехмет-мурза, теперь отнюдь не время. А следовало искать какой-то компромисс, и прежде всего, ей в голову пришел вариант с подарком.

Мещерский усомнился:

– Задабривать молокососа? С какой стати?

– На Востоке любят подношения.

– По-моему, в нашем обозе нет игрушек.

– Зато есть две булатные сабли персидской работы.

– И вы отдадите ему саблю?!

– Отдам.

– Ну знаете!!

– Не только саблю, но и портупею к ней. Из юфтьевой красной кожи, с золотыми чеканными бляшками…

Как ни странно, Аржанова угадала.

Собственного орудия Бекир до сих пор не имел. То ли мурахас не желал так скоро превращать сына в воина и отпускать на службу, то ли запамятовал, погруженный в переживания по причине своей болезни, то ли не имелось в наличии у него подходящих сабель – не слишком дорогих, но достаточно качественных для дворянина из рода Яшлав. Когда русская путешественница вручила татарчонку вышеозначенный предмет, глаза у него загорелись.

Бекир немедленно достал саблю из ножен и убедился в том, что она – булатная. Следовательно, это был дар, его достойный. Рукою он коснулся изогнутого клинка с характерным рисунком и раз, и другой, и третий. Потом, низко поклонившись Анастасии, сказал дрогнувшим голосом:

– Алла разы олсун, ханым!..[28]

Опоясанный портупеей с этой саблей, наследник древнего рода ехал сейчас рядом с Аржановой с левой стороны, как бы оберегая ее серого жеребца от неосторожного шага в сторону обрыва. Бекир слушал ее увлекательный рассказ о битве русских с турками при деревне Козлуджи, где она сама впервые вышла на поле боя. Он надеялся вскоре тоже опробовать свое первое в жизни холодное оружие – поражать им бунтовщиков, врагов его государя Шахин-Гирея в рукопашной схватке. А она, как ему объяснили, уже не за горами…

Отряд растянулся на дороге в ущелье Марьям-дере более, чем на шестьдесят саженей. Кроме всадников в нем состояли вьючные лошади числом в двадцать голов, мулы, мажары и арбы. Стучали ритмично по камням подкованные копыта, скрипели колеса повозок. Али-Мехмат-мурза увозил из Бахчисарая всю семью и часть имущества. Аржанова тоже прихватила с собой немало всякого добра. В арендованной усадьбе под присмотром Федора-Фатиха она оставила явно ненужные сейчас вещи вроде сундуков с европейским платьем для себя и слуг, двухместного экипажа, изготовленного мастером Тимоти Джонсом, перекрашенных армейских полуфурков.

На последней арбе, которой управлял Николай, среди корзин сидел усталый и задумчивый Сергей Гончаров. Соседкой его была Глафира. Она бережно держала на коленях клетку с Апельсином, найденным в тихих заводях залива Сиваш.

В отличие от Анастасии, горничная легко поверила в то, что оранжевая птица может стать талисманом экспедиции, и сразу привязалась к ней. Селезня огари она находила необычным, красивым, умным, способным к дрессировке. Глафира сама кормила Апельсина и много занималась с ним. Она уверяла хозяйку, будто селезень уже откликается на свое имя, различает людей, окружающих его, и умеет по команде подавать голос и хлопать крыльями.

Апельсин, просунув голову между прутьев клетки, в тревоге смотрел по сторонам. Если колесо арбы попадало на выступающий камень, и вся повозка подпрыгивала на нем, то селезень испускал короткий пронзительный крик. Тогда Глафира гладила его по роскошным оранжевым перьям и говорила: «Ну, тихо, тихо!», Гончаров вздрагивал, Николай оборачивался, а лошади безо всякого принуждения со стороны кучера ускоряли шаг.

За арбой ехал на черном муле дервиш Энвер.

Это вышло совершенно случайно. В разгар лихорадочных сборов молодой турок появился у ворот усадьбы, и Аржановой не оставалось ничего другого, как взять его с собой. Впрочем, он встретил ее предложение с радостью, никаких вопросов не задал и сказал только, что ездить верхом на лошади так и не научился. В результате странствующему монаху достался злой и упрямый мул. Он сильно лягался и потому мог идти лишь в конце каравана. Зато, почти упершись головой в заднюю стенку арбы, мул двигался за ней неотступно, никуда не сворачивал и на команды всадника никакого внимания не обращал…

Внезапно лес кончился.

Они очутились на склоне горы, поросшем травой и редким кустарником. Дорога, петляя, круто уходила вверх, туда, где над долиной вставали огромные, до 30 метров высоты, серо-желтоватые и как бы слоистые скалы. Горное плато, которое они образовывали с трех сторон – северной, западной и южной, – лежало в 540 метрах над уровнем моря. Скалы служили мощной естественной преградой. Над ней люди сумели возвести еще одну, искусственную – крепостную стену с башнями и воротами. Это и была крепость Чуфут-кале, конечный пункт путешествия.

Никто из спутников Анастасии не знал точной даты ее основания, в том числе – Али-Мехмет-мурза, весьма сведущий в истории Крыма. Он объяснил, что первое упоминание о крепости в письменных источниках относится к 1298/99 году и названа она там: «Кырк-Ор» – «Сорок укреплений». Арабский путешественник Абульфеда в 1321 году видел ее и утверждал, что она принадлежит аланам, они используют укрепление в качестве убежища при внезапном нападении врагов.

Потом крепость захватили татары. Кырк-Ор стала первой столицей Крымского ханства. Резиденцию в ней имели первые его правители: Ходжа-Гирей и Менгли-Гирей. На месте христианского храма они возвели мечеть, чуть дальше – медресе и монетный двор, принимая в крепости иностранных послов. В это время в Кырк-Ор проживали мусульмане, христиане, иудеи.

Однако в начале XVI столетия Гиреи построили себе новую столицу – Бахчисарай. Вместе с ханским двором туда переехали все мусульмане. Жить на горном плато остались христиане: греки и армяне, а также иудеи – караимы и евреи талмудического толка. Место получило другое название – Чуфут-кале, или Иудейская крепость. Караимы именовали ее «Джуфт-калэ» – Двойная крепость. Татары устроили в ней оружейный склад и тюрьму. Например, здесь, в подземном каземате, около двадцати лет томился Шереметьев, русский воевода, попавший в плен к крымцам в 1661 году.

Вывод христиан из Крыма, организованный правительством Екатерины II, затронул Чуфут-кале напрямую. Греки и армяне покинули ее навсегда, переселившись на берега Азовского моря. В старинной крепости с 1778 года обитали только караимы, купцы, торговцы и ремесленники. Утром они спускались в долину и открывали в Бахчисарае конторы, лавки, мастерские, вечером же возвращались в свои дома на горном плато. Таков был ханский указ, запрещавший им проживание в новой крымско-татарской столице…

Солнце клонилась к горизонту.

Мглистые тени залегли в ущельях между горами. Леса, покрывающие их склоны, казались темными, неправдоподобно густыми. День кончался. Предзакатная тишина обнимала окрестности.

Стражники собрались закрывать Южные, или Малые ворота Чуфут-кале на ночь. Но увидев Али-Мехмет-мурзу во главе каравана, они придержали дубовые створки, сплошь обитые полосами кованого железа. Путники сначала попали в мрачный, узкий коридор между скалой и крепостной стеной. Затем, поднявшись выше, обнаружили черные зевы трех десятков пещер, вырубленных в скале одна над другой.

Сзади раздался протяжный, гулкий скрежет. За ним последовал глухой удар. Аржанова оглянулась. Стражники свели вместе тяжелые створки ворот и опустили на металлические крючья поперечный длинный брус, запирающий их изнутри. Почему-то Анастасии, вдруг показалось, что она в ловушке. Такое странное, тревожное ощущение вызывал внутренней вид крепости.

Здесь они очутились в настоящем царстве камня.

Уличная колея была не выложена булыжником, а именно пробита в скале серо-синеватого цвета, как и тротуар сбоку от нее. Стены домов, по большей части двухэтажных, неоштукатуренные, возведенные из грубо отесанных плит, без единого окошка или открытой калитки, высились слева и справа, почти закрывали небо, напоминая то горное ущелье, по которому путники проехали час назад. Лишь красные края черепичных крыш, нависающие над тесным пространством, несколько оживляли эту картину.

Караван уже двигался по улице, именуемой Средней. Она пересекала вдоль один за двух городских районов – «Старый город». Это только снизу Чуфут-кале казалась громадной, царящей над долиной. На самом деле «Старый город» занимал едва ли семь гектаров. Потому очень скоро путники увидели Среднюю оборонительную стену, Средние ворота – Орта-Капу – прорезающие ее в центре, и Главную площадь, расположенную перед ними. Дома расступились. Бешеный ветер, гуляющий на плато, ударил им в лицо.

Орта-Капу не закрывали на ночь потому, что за ними находился второй городской район, в два раза меньше первого – «Новый город». Его возвели где-то в XIV–XVI столетиях вместе с другой оборонительной стеной – Восточной. Она тянулась поперек плато, с юга на север, имея длину 128 метров и высоту – около 8 метров, Большие ворота с прямоугольной башней – Биюк-Капу – и круглую башню с бойницей на южном фланге. Перед Восточной стеной строители вырубили в скале двойной ров, и взять ее штуромом было непросто.

Но возможно, в XVI веке никто уже не угрожал Чуфут-кале ни осадой, ни штурмом. Времена лихих золотоордынских набегов кончилась. Полуостров с 1475 года находился в полной зависимости от Османской империи. Турки держали в его приморских городах гарнизоны. Их вассалы – крымские ханы – сами водили стотысячное конное войско в походы на сопредельные северные земли, добывая главное богатство тех лет – невольников.

«Новый город» застроили караимы. В далекие первобытные времена этот народ входил в состав Хазарского каганата, могущественного государства, объединявшего тюркские племена в Средней Азии. Чингисхан уничтожил его. Каким образом караимы попали в Крым – точно неизвестно. Однако появились они здесь раньше татар. Постепенно Чуфут-кале сделалась их родовым гнездом. Свидетельством тому служило кладбище в Иосафататовой долине, буквально в двух шагах от крепости. Сотни и сотни каменных надгробий с караимскими именами стояли там, у священных для этого народа дубов «Балта тиймэз» – «Топор не коснется».

Потому не было ничего удивительного в том, что навстречу каравану из Средних ворот вышел человек поистине библейской наружности: статный, с белой окладистой, слегка волнистой бородой до середины груди, смуглый, с крупными, но приятными чертами лица, в просторном кафтане до пят и в небольшой шапочке с меховым околышем и четырехугольным суконным верхом. Одной рукой он опирался на посох, другую держал на плече мальчика лет десяти. Мальчик нес фонарь, хотя сумерки только наступали, и дорога еще просматривалась хорошо.

Караван остановился.

Али-Мехмет-мурза придержал лошадь и ждал, пока старец приблизится. Тот не ускорял шагов, выступал медленно и важно, однако подойдя к вельможе, низко поклонился ему первым. Они заговорили по-тюркско-татарски. Анастасия подъехала к мурахасу, чтобы слышать разговор. Старец покосился на нее и стал говорить громче.

Впрочем, ничего важного не содержалось в их беседе. Простой обмен приветствиями, вопросами о здоровье, погоде, видах на урожай и состоянии крепости. Здесь все было в полном порядке: стены и башни отремонтированы, ворота исправны, отряд стражи – в комплекте, а население, достигавшее 1200 человек, недавно внесло в ханскую казну обычный полугодовой налог. Али-Мехмет-мурза спросил, есть ли в крепости усадьбы, сдающиеся в наем. Старец ответил утвердительно. Тогда мурахас указал на Анастасию:

– Это – мои друзья. Они приехали издалека.

Старец вежливо поклонился русской путешественнице:

– С благополучным прибытием!

– Им нужен дом, – продолжал Али-Мехмет-мурза.

– Большой или маленький?

– Большой. Но главное – со мною рядом.

– Много домов теперь пустует в Чуфут-кале.

– Какая причина?

– Люди на лето переезжают в свои сады в долине реки Качи около селения Шуры. Они будут работать там до осени… Долго ли пробудут у вас ваши гости, достопочтенный мурза?

– Может быть, месяц.

– В таком случае это легко устроить.

– Помогите им, Авраам-эфенди, – сказал мурахас, и Аржанова, услышав библейское имя в сочетании с тюркским обращением, в удивлении воззрилась на седобородого старца.

– Мой родственник Аджа-ага Бобович, имеющий усадьбу в «Старом городе», охотно сдаст ее, если господа внесут всю сумму сразу и золотыми турецкими флори.

– Лучшего нам не найти! – Али-Мемет-мурза повернулся к Анастасии. – Дом семьи Бобович – большой, с тремя хозяйственными пещерами и расположен на Бурунчакской улице, совсем близко от меня.

– Я согласна, – произнесла Аржанова.

При звуках ее голоса старец взял фонарь у мальчика и поднял его высоко над головой, чтобы полностью осветить конную фигуру рядом с татарским вельможей. Курская дворянка, положив руку на эфес сабли, спокойно выдержала его испытующий взгляд. Теперь, когда вопрос об их пребывании в крепости решился, следовало посвятить доброго знакомого Али-Мехмет-мурзы в некоторые детали.

– Все ясно, – старец в задумчивости погладил свою великолепную бороду. – Белые женщины не похожи на наших жен, сестер и дочерей. Им нечего делать в гареме.

– Разве вы – мусульманин? – спросила она.

– Я – караим, – он гордо выпрямился. – Меня зовут Авраам Виркович.

– И у вас есть гарем?

Виркович ушел от прямого ответа.

– Наши обычаи – сродни крымско-татарским, – пояснил он. – Женщина должна быть дома, на женской половине, и подчиняться мужу. Он – ее господин. А мужчина может иметь наложниц.

– Так было всегда?

Старец посмотрел на нее с интересом:

– Конечно, нет.

– Вот видите. Рабыней женщину сделал ислам. Но он распространился в Аравии не ранее VIII века.

– Я знаю, – Виркович кивнул. – Случайно мне попался один древний манускрипт. Там я прочитал рассказ о прежней жизни моего народа. Сначала караимы верили шаманам и почитали единого бога – Тенгри. За женщиной-прародительницей Тенгри признавал силу и власть над людьми ее рода.

– Прекрасные примеры старины! – Анастасия мило улыбнулась ученому старцу. – Не все они забыты. Власть великой царицы безгранична в России…

– Вай-вай! – Виркович даже всплеснул руками. – Как я сразу не догадался! Ведь вы – русская…

– Совершенно верно.

– Идемте! – он решительно оперся на посох. – Я сам отведу вас! Это недалеко… Наступает ночь. Пора подумать о ночлеге. В доме Аджи-аги Бобовича сейчас находится его старший приказчик Эзра Мичри…

Аржанова еще раз убедилась, что в Чуфут-кале размеры и площади весьма относительны. Так, «большая усадьба» Бобовича едва ли занимала триста квадратных метров. Через ее открытые настежь ворота их арба протиснулась с трудом и заняла изрядное место на прямоугольном дворе, вымощенном камнем. Слева тянулся длинный двухэтажный дом с верандой на втором этаже, куда вела наружная деревянная лестница. Еще два строения находились справа: первое, двухэтажное – прямо у ворот, второе, одноэтажное – в дальнем углу двора, впритык к стене.

Эта стена высотой и прочностью не отличалась. Анастасия заглянула за нее и тотчас отодвинулась в испуге. Стену построили вровень с обрывом скалы: впереди – только небо, далеко внизу – долина Ашлама-дере с дорогой, похожей на нитку, с домиками, как игрушки, с аккуратными квадратиками огородов.

Однако жители Чуфут-кале давно приспособились к тесным ее пространствам. Не успели люди Аржановой оглянуться, как двое слуг Бобовича под началом старшего приказчика завели лошадей и мулов на первый этаж дома, где располагалась конюшня и сарай, ловко раскидали по комнатам второго этажа корзины, сундуки и саквояжи. Затем они предложили постояльцам осмотреть всю усадьбу и даже заказать ужин.

В распоряжении Анастасии оказалась угловая крохотная комнатка с двумя узкими окнами и дверью на веранду. В конце ее крепко сбитая скамья одной стороной входила в стену, другой упиралась в резные, крашенные масляной краской балясины веранды. На скамью Глафира поставила клетку с Апельсином, открыла ее и, прицепив к перепончатой лапке селезня длинный ремешок, выпустила его гулять и осваиваться на новом месте. Птица-талисман захлопала крыльями и уронила на деревянный пол, покрытый плетеным ковриком, легкое оранжевое перышко.

Без сомнения, Аржанова узнала в Эзре Мичри того самого человека, кто долго разговаривал о Микисом Попандопулосом у ветряной мельницы два дня назад. Но и Мичри ее узнал. Он очень удивился, когда известный всем караимам в Крыму Авраам Виркович, философ, книжник и историк, привел этих людей в усадьбу его хозяина, поручился за них и вообще оказывал им всяческие знаки внимания. Потом Мичри понял, что среди пришельцев есть переодетая женщина и ей принадлежит руководство. Кроме того, она – молода, красива, уверена в себе и деловита. Это вызвало у него большое любопытство: за тридцать лет жизни с подобным он не сталкивался. Таких женщин среди его народа никогда не было и быть не могло.

Теперь он осторожно стучал в ее комнату, оглядываясь на необычную птицу, не то утку, не то гуся, которая разгуливала по веранде. На стук никто не отзывался, пока птица не испустила короткий пронзительный крик. Дверь отворилась. Появилась рослая служанка, одетая, как жительница полуострова, в белую длинную рубаху, поверх нее – в синее платье с широким вырезом на груди, фартук, шаровары и папучи – туфли с загнутыми носами, – но без головного убора и платка, скрывающего лицо. Она сказала два слова на незнакомом ему языке:

– Чего надо?

– Афу этинъиз, мен сизни раатсызладым. Be лякин мен истёрым гёстермэк эв[29], – поклонился ей с улыбкой караим.

Глафира окинула пристальным взглядом его поджарую фигуру. Инородец продолжал улыбаться. Никакой угрозы, исходящей от него, она не почувствовала. После уроков Федора-Фатиха в ее словаре имелось несколько тюркско-татарских фраз. Горничная выбрала такую:

– Буюрнус…[30]

Однако не дом желал показать Анастасии старший приказчик, а пещеры, расположенные под ним. Он держал в руке смоляной факел, а русская путешественница спускалась по ступеням, вырубленным в скале, ниже и ниже. Наконец-то ей стало понятно, откуда на этой высоте строители Чуфут-кале взяли во множестве мягкий меловой известняк для возведения домов и заборов, для мощения дорог, улиц и дворов. Они просто находили его у себя под ногами, пробивая в горе целые залы, коридоры, лестницы. Дополнительных подпорных колонн и балок им не требовалось. Скала выдерживала все и стояла неколебимо.

Пещеры в усадьбе Бобовича имели достаточно высокие потолки, ровно выведенные стены, гладкие полы. Они напоминали не страшные катакомбы, а обыкновенные хозяйственные постройки: простые, удобные, надежные. Воздух здесь был прохладным и свежим, что указывало на существование вентиляции.

Аржанова задала этот вопрос своему спутнику. Мичри загадочно улыбнулся и поманил ее дальше. В третьей пещере, не столь просторной, как предыдущие, у стены в ряд стояли пифосы – большие глиняные сосуды яйцеобразной формы, – наполненные зерном разного сорта. Приказчик отодвинул один, опустил факел, и Анастасия увидела лаз со ступенями, круто уходящими вниз.

Здесь пришлось двигаться, согнувшись в три погибели, руками держась за стены, изредка ударяясь головой о невидимые выступы. Скоро ступени привели к отверстию диаметром не более метра. Она выглянула наружу. Небо темнело вдали, но яркие южные звезды еще не зажглись.

Прямо перед Аржановой, закрывая собою потайной ход, на отвесной скале росло одинокое дерево. Ощупью она нашла его узловатую ветку, сломала и поднесла к глазам. Реликт крымской флоры – тис ягодный, с красноватой корой, с узкими, плоскими, блестящими листьями и красно-сизыми плодами-шишечками подарил ей сладковатый, томный аромат.

Еле-еле развернувшись, молодая женщина полезла обратно в пещеру. Эзра Мичри сидел там на корточках у пифоса и, наклонив факел, смотрел, как капли расплавленной смолы падают на пол. Анастасия оперлась о глиняный бок сосуда, стоящего напротив.

– Значит, выход отсюда есть, – сказала она.

Старший приказчик кивнул.

– Но без каната не выбраться…

Караим встал, просунул руку куда-то между пифосами и вытащил связку довольно толстых пеньковых веревок:

– Здесь – тридцать саженей.

Аржанова попробовала веревку на разрыв.

– А зачем вы сделали это?

– Что я сделал, госпожа?

– Ну, показали потайной ход.

Он поднял факел вверх и осветил ее лицо:

– Вы мне понравились.

– Именно я?

– Вы и вся ваша команда.

Вздохнув, Анастасия отдала веревки Мичри. Он аккуратно их свернул и положил на прежнее место. Курская дворянка постаралась его запомнить и похлопала ладонями по крутым бокам двух пифосов. Их доверху наполняли зерна ячменя.

– Есть ли у вас оружие? – спросила она.

– Нет, – приказчик покачал головой. – Мои предки были смелыми воинами. Они даже ходили в походы с крымскими ханами. Но я – сугубо мирный человек.

– Я думала, в крепости у всех есть оружие.

– Эти времена давно прошли. Хотя, может быть, у кого-то оно и сохранилось. Точно я не знаю.

– Жаль.

– Неужели вы надеетесь только на оружие? – грустно заметил он. – А другая помощь вам не нужна?

Аржанова медлила с ответом. Интуиция подсказывала ей, что на Эзру Мечри можно положиться. Немало добрых, отзывчивых людей попадалось ей на жизненном пути. Часто они приходили на помощь и вовсе не из-за холодного расчета или надежды на щедрое вознаграждение, а скорее по велению сердца. Нужно лишь понравиться им, вызвать доверие к себе.

– Мы приехали в Крым из России, – сказала она. – Многое здесь нам непонятно, а кое-что тревожит всерьез. Поэтому я и говорю об оружии. Все зависит от обстоятельств.

– Конечно, – он согласился с ней, и Анастасии показалось, будто караим принял какое-то важное решение. – Но завтра – суббота, наш праздничный день. В соборной кенасе состоится торжественное богослужение. Много людей из окрестных сел соберется на него. Я тоже останусь. Вы можете на меня рассчитывать…

– Спасибо, Эзра!

– Кстати говоря, мое имя переводится как «помощь»…

Две кенасы – молитвенные дома караимов – вроде сестер-близнецов, похожие одна на другую, находились рядом во дворике, огороженном невысоким забором на территории «Старого города». Соборную кенасу, ту, что побольше, украшала аркада из хорошо отделанных камней серовато-белого цвета. Из такого же камня строители вытесали и узкие скамьи под ее плоской черепичной крышей.

Многое здесь напомнило Аржановой мечеть. Кенаса тоже была сориентирована на юг. Пол ее устилали ковры. На деревянном треугольнике у потолка привешивались светильники и модели страусовых яиц в натуральную величину, украшенные шнурами и кистями. Прихожане, вступая в кенасу, оставляли обувь у входа, молились, стоя на коленях и образуя тесные ряды. И конечно, сюда не допускали женщин. Они могли присутствовать на богослужении, лишь незаметно поднявшись по боковому входу на балкончик над частью зала, скрытый за густой деревянной решеткой.

При всем при этом служба шла на… древнееврейском языке. Естественно, простые караимы его не знали. Они только распевали псалмы вслед за газаном – священником в белом халате с воротом, расшитым золотыми нитями, и в головном уборе, наподобие чалмы. По просьбе Вирковича газан соборной кенасы разрешил чужестранцам присутствовать на праздничном субботнем богослужении. Им отвели места у двери, напротив амвона. Там, на скамьях, обитых войлоком и кожей, сидели дряхлые старики, уже не способные выстоять службу на коленях и молиться, а также – люди, скорбящие об умерших недавно родственниках.

Аржанова терпеливо слушала протяжные напевы. После молитвы Виркович обещал показать ей свою коллекцию старинных книг и манускриптов. Они хранились в соборной кенасе. Он с гордостью говорил русской путешественнице, что в молодости побывал в Персии, Аравии и Турции и собрал около ста раритетов на арабском, тюркском и древнееврейском языках, которые сам знал отлично.

Когда кенаса, наконец, опустела, почтенный старец открыл резную дверцу бокового шкафа и весьма торжественно извлек на свет не книгу, как ожидала Анастасия, а деревянный цилиндр размером не менее сорока сантиметров в длину и сантиметров пятнадцати в диаметре. Он повернул задвижку где-то сбоку, и цилиндр распался на две равные половины, напоминая чем-то грецкий орех. В нем лежала рукопись, намотанная на два штыря, исполненная старинным куфическим, то есть «квадратным» письмом на плотной пергаментной бумаге.

– Что это? – спросила молодая женщина.

– «Книга светил». В X веке ее составил Абу-Юсуф Якуб аль-Киркисани, последователь нашего вероучителя Анана бен Давида…

Чтобы прочитать целиком столбец из рукописи, Аржанова чуть отвернула бумажную ленту с правого штыря, расправила ее и повела пальцем по строчкам справа налево, читая по-тюркски медленно и громко:

«… вы вкусили, что благ Господь.

Приступя к нему, камню живому,

человеками отверженному, но Богом

избранному, драгоценному, и сами будьте,

как живые камни, устраивайте из себя

дом духовный и священство святое,

дабы приносить духовные жертвы,

благоприятные Богу, следуя заповедям

Иисуса Христа, безгрешного сына Божьего…»

Тут Анастасия остановилась и посмотрела на Вирковича. Обитатели крепости Чуфут-кале удивляли ее все больше. Найти имя Христа и хвалебный отзыв о Нем в манускрипте, написанном на тюркском языке и, возможно, действительно в X веке, – это ли не загадка для досужего путешественника?

– Безусловно, Киркисани хорошо знал Евангелие, – сказал ей седобородый старец.

– Вы тоже его знаете?

– Мы, крымские караимы, священной книгой почитаем Тору.

– Как интересно! – восхитилась Анастасия совершенно искренне…

Нет, не скоро вышли они из соборной кинасы. Вдохновленный ее словами, Авраам Виркович одну за другой доставал с полки свои сокровища. Он открывал цилиндрические деревянные футляры и прокручивал в них бумажные ленты, испещренные древнееврейскими буквами. Он листал ломкие страницы фолиантов, переплетенных в коричневую кожу, читал ей отрывки на арабском языке и комментировал их, переходя на тюркско-татарский. Книги и рукописи, в основном, повествовали о религиозных исканиях, о царствах и народах, исчезнувших с лица Земли.

Мало кто из обитателей «Старого» и «Нового города» хотел слушать речи любителя древностей. Соплеменники Вирковича ценили простые, обыденные знания, которые помогали им культивировать фруктовые сады и виноградники, ухаживать за домашним скотом, обрабатывать кожу, изготовлять на продажу сыр и масло. О прошлом они задумывались, когда хоронили своих близких на священном кладбище «Балта тиймэз», а о будущем – когда платили хану налоги, постоянно возраставшие.

Как истинный философ, Авраам Виркович был одинок, пользовался репутацией человека странного, хотя и обеспеченного. Состояние, нажитое его дедом и отцом посредством успешной виноторговли, позволяло ему жить, не заботясь ни о чем, и иметь в «Новом городе» усадьбу, не меньше, чем у Аджи-аги Бобовича. Именно туда он и пригласил Аржанову на традиционный субботний караимский обед.

Под аркадой у соборной кенасы уже не было никого из прихожан. На скамье сидел лишь князь Мещерский. Он ждал Анастасию. В двух словах она объяснила адъютанту светлейшего ситуацию и сказала, что, по-видимому, приглашение Вирковича надо принять.

– Они открыли и Малые, и Большие ворота, – ответил молодой офицер. – По улицам крепости сейчас шатается немало праздного люда. Сдается мне, далеко не все они – здешние жители…

– Суббота. Караимы отмечают свой выходной.

– На всякий случай я объявил боевую готовность. Люди вооружены и несут караул на отведенных им местах.

– Правильно! – одобрила она.

– Вот ваши «Тузик» и «Мурзик», – Мещерский из-за спины достал дамскую сумочку, сшитую из гобеленовой материи, – Николай почистил их, проверил и зарядил.

– Ура! Верные друзья снова со мной! – пошутила Аржанова и прижала сумочку к боку, локтем ощутив изогнутую рукоять, взведенный вверх курок с кремнем и шестигранный ствол одного из них.

Обед для гостей сервировали не в доме, а во дворе, в деревянной беседке. Там лежал ковер и подушки, в центре стоял низенький столик. На нем размещалось очень большое медное блюдо, уставленное тарелками, мисками, пиалами, узкогорлыми кувшинами. Мясо во всех видах – вяленое, сушеное, жареное, вареное – являлось главным действующим лицом на этом празднике чревоугодия.

Виркович настойчиво советовал гостям отведать «къой айакълары» – бараньи ножки. Их готовили в Крыму только караимы по старинному кочевническому рецепту. Ножки ягнят чистили, тщательно мыли, натирали специями, сушили в тени и потом вялили на ветру, что дует на горном плато постоянно. Мясо получается мягким, нежным. С ним отлично идет и буза, и «ракы» – виноградная водка.

Пропустив по стаканчику вышеназванного напитка, все развеселились. Виркович, управляя трапезой на манер опытного тамады, рассказывал разные смешные истории из караимского фольклора.

Вовсе не аскетами, не религиозными фанатиками, нетерпимыми к чужой вере, выступали в них караимы. Наоборот, они любили вкусно поесть, хорошо выпить, выкурить трубку доброго табаку, сыграть на деньги в карты и в кости. Они по-настоящему ценили крепкую мужскую дружбу и пылкую женскую любовь, хотели быть в мире со всеми и в полной мере наслаждаться жизнью, срок которой так мал…

В разгар пиршества скрипнула калитка. Пригнувшись под низкой ее аркой, во двор вступил сержант Чернозуб, одетый в чалму и восточный кафтан.

– Так шо дозвольте доложить, ваше благородие! – обратился он к секунд-ротмистру и по-кирасирски четко приложил руку к чалме. – Зараз на шляхе у Иосафатовой долине наблюдается отряд всадников из двадцати чоловик. Идуть до крепости. Уси воны у чорних черкеськах…

Авраам Виркович ничего не понял, но реакция гостей заставила его прервать на полуслове очередной анекдот. Аржанова и князь Мещерский вскочили на ноги и схватились за свои портупеи с саблями, отстегнутые и лежавшие рядом. Курская дворянка повернулась к старцу и спросила, распространяется ли та глубокая любовь к ближнему, которую проповедует религия караимов, на них, усталых пришельцев из северной страны. Виркович ошеломленно кивнул.

– Тогда немедленно прикажите закрыть все крепостные ворота, – сказала она. – Остальное мы берем на себя.

Глава двенадцатая

Встречный бой

Другое дело, что с просьбой обратилась Анастасия, как говорится, не по адресу. Но это выяснилось позже.

Едва Аржанова и Мещерский застегнули портупеи на поясе и вместе с Чернозубом зашагали к калитке, как створка ее с грохотом распахнулись. Пять человек, мешая друг другу, пожелали одновременно протиснуться через узкий проход во двор с диким воплем:

– Олю-юм! Ольдурмек кяфирлар-нын![31]

Еще вчера Анастасия прошла бы мимо них, не заподозрив ничего дурного. Круглые черно-меховые шапочки и фески с кисточками, кафтаны из дешевого домотканого полотна, стянутые кушаками, широкие шаровары, заправленные в толстые шерстяные носки, на ступнях «чарыки», или туфли из воловьей кожи, – так одевались в Крыму бедные татары из предгорных районов. Уместнее было бы им и сейчас держать в руках мотыги для обработки своих полей, а не турецкие ятаганы.

Об огнестрельном оружии мусульмане, конечно, знали.

Но тот, кто нанял их, не потрудился объяснить несчастным, как могут выглядеть некоторые его образцы и как быстро они действуют. Любимый Аржановой метко бьющий «Тузик» сверкнул им в глаза изукрашенным чеканкой стальным стволом, подобно солнечному блику, и выплюнул круглую свинцовую пулю весом в 17 граммов. Пролететь мимо она не могла ибо расстояние до цели не превышало шести шагов. Широкоплечий крестьянин в феске уронил ятаган, покачнулся и рухнул сперва на колени, потом – на бок. От соприкосновения со свинцом сердце его остановилось мгновенно.

Однако с левой руки курская дворянка стреляла гораздо хуже. Да и «Мурзик» при всем оригинальном оформлении столь удачной балансировкой, как «Тузик», не отличался, часто давая осечки. О сильном ударе курка об огниво, о сухом порохе в затравочном отверстии Аржанова попросила Господа Бога. Второй нападающий шел прямо на нее и ятаганом метил в грудь. Так что просьба о помощи вспыхнула в ее мозгу, словно молния.

И гром потряс воздух, и молния ослепительно в нем мелькнула. «Мурзик» сработал. Он спас хозяйку. Правда, при выстреле рука у нее дернулась вверх. Пуля вспорола второму татарину кожу на виске, снесла половину уха и уже на излете попала в плечо стоявшего за ним человека, но не ранила, а только контузила.

Этого было достаточно.

В ужасе озирая двор, он попятился к калитке. Кто бы предположил такое! Не прошло и пяти минут после их вторжения в усадьбу глупого караима, вздумавшего привечать русских, как один его товарищ уже валяется бездыханным, а второй, разбрызгивая кровь и схватившись за голову, качается из стороны в сторону зовя на помощь. Два других правоверных сошлись в жестокой рукопашной схватке с кяфирами, вооруженными саблями. Но шансов на победу у них не было: сабли длиннее ятаганов, и кяфиры здоровы, как быки.

– Турмах![32] – крикнула ему Аржанова.

Оглянувшись на нее, он со всех ног бросился к калитке, до сих пор открытой. Упускать пятого участника нападения никак не следовало. Сильно оттолкнувшись от каменных плит, Анастасия прыгнула ему на спину, обхватила правой рукой шею и заломила голову назад. Вместе они упали на лестницу из четырех ступеней, ведущую к калитке. Противник находился внизу, Аржанова сидела на нем верхом. Но страх придал крымчанину силы, и он энергично ворочался, пытаясь освободиться.

Кто-то стал помогать молодой женщине. Анастасия увидела рядом сапоги с загнутыми вверх носами, серые шаровары, заправленные в них. Авраам Виркович с ловкостью, неожиданной для его возраста, выкрутил татарину одну руку, затем – вторую, накинул на них веревку, стянул ее и завязал узел. Пленник прекратил сопротивление.

– Черт знает что! – сказала Аржанова и поднялась на ноги.

Положим, схватку они выиграли.

Один убит выстрелом из пистолета. Второй раскроен саблей от плеча до пояса и, естественно, умер на месте. Третий ранен пулей в голову. Еще двое скручены веревками и неподвижно лежат у стены. Но какое дерзкое нападение!

А это все таинственная горная крепость. Они вскарабкались на ее тридцатиметровые скалы-уступы, миновали ворота, обитые кованным железом, прошли по средневековым узким улочкам с домами без окон-дверей и почувствовали себя в полной безопасности. Добрые и веселые караимы еще больше притупили их бдительность. Но потомкам древнего народа, не имеющего собственного государства, терять нечего. Им же, слугам государевым, всегда следовало, что заклятые враги не дремлют.

Какие события происходят сейчас в Чуфут-кале на других улицах, в других усадьбах? Закрыты ли ворота? Где остальные бойцы их маленького отряда? И как им всем поступать дальше?…

Русские путешественники в некоторой растерянности молча смотрели друг на друга. Наконец, сержант Чернозуб вытер клинок о кафтан поверженного им татарина и со стуком бросил оружие в ножны. Анастасия подобрала с каменного пола пистолеты и печально заглянула в их стволы: ни пороха, ни пуль, чтобы снова зарядить «Тузика» и «Мурзика» у нее больше не имелось. Князь Мещерский со злостью пнул ногой раненого, который на коленях подполз к нему, бормоча какие-то татарские слова.

Только Авраам Виркович, похоже, никакой растерянности не испытывал. Медленно, опираясь на посох, он поднялся к калитке, запер ее на засов и через маленькое наблюдательное окошко вверху принялся рассматривать улицу, прислушиваясь ко всему, происходящему там.

– Шу-саат сосах-устюнде яваш, – вскоре сообщил он и посоветовал. – Ашикмалы!

– Эбет-эбет[33], – согласилась Аржанова.

Поблагодарив почтенного старца за угощение, за беседу, за поддержку в схватке с неизвестными разбойниками и пообещав забрать пленных позже, они поспешно покинули усадьбу. А на улице остановились, как три богатыря на распутье. По армейской привычке секунд-ротмистр сначала взглянул направо. Дорога с двумя колеями, пробитыми в скале, метров через семьдесят подводила к Большим воротам Восточной оборонительной стены. Они хорошо просматривались. К великой радости, путешественники обнаружили, что Биюк-Капу уже закрыты. Среди четырех воинов крепостной стражи с копьями в руках возвышались фигуры кирасир с ружьями: капрал Ермилов и два рядовых.

– Ермилов! – рявкнул Чернозуб, сложив руки рупором. – Ходь сюды.

Капрал обернулся, забросил карабин за плечо и радостно кинулся на зов командира. Они выслушали его рапорт. Подробностями он не отличался, но существенно дополнял картину происшедшего.

Князь Мещерский утром отправил к Большим воротам наиболее надежных бойцов: Чернозуба, Ермилова и двух старослужащих солдат.

Когда на дороге показался отряд черкесов, сержант поспешал с докладом к молодому офицеру и почему-то задержался. Ермилов сам догадался закрыть ворота. Подъехав к ним, черкесы стали стучать и что-то громко требовать. Стражники заволновались. Но кирасиры не дозволили им снять поперечный брус, лежавший на толстых дубовых створках, снаружи обитых железом.

Гораздо раньше этого на пустынной улице из дальнего переулка появились в пять человек с ятаганами. Ермилов немедленно приказал изготовиться к стрельбе. Тогда, погрозив солдатам кулаками, вооруженные люди свернули к усадьбе Вирковича, где, как было капралу известно, находились секунд-ротмистр и госпожа Аржанова. Затем оттуда донеслось два негромких выстрела. И опять разумный Ермилов принял правильное решение: от ворот не покидать и ждать на своем посту дальнейшего развития событий. Тем более, что жители сугубо караимского «Нового города» на стрельбу не отреагировали, из домов на улицу не вышли.

– Молодец! – похвалил его Мещерский.

– Рад стараться, ваше благородие.

– Значит, ты по-прежнему держишь оборону здесь. Не тревожься, тех, с ятаганами, мы успокоили… Думаю, надолго.

Ермилов, знавший обычаи людей из секретной канцелярии Ее Величества, кивнул. Может быть, бусурманов прикончили, а может, изувечили, особого значения сие уже не имело.

– Очень хорошо, ваше благородие, – сказал он.

– Теперь я иду к усадьбе Бобовича, где все наши. Сержант Чернозуб – к Малым воротам. Их охраняют родственники Али-Мехмет-мурзы. Анастасия Петровна проверит его домовладение. Какая ситуация сложилась в этих местах крепости, мы пока не знаем. Но, если смогу, я пришлю тебе подкрепление. Ясно?

– Так точно, ваше благородие.

– Ничего, капрал. Прорвемся…

– Обязательно, ваше благородие!

С таковым напутствием доблестного Ермилова они повернули налево от усадьбы Вирковича и почти бегом двинулись к Средним воротам в Средней оборонительной стене, разделявшей Чуфут-кале на два района. Они хотели побыстрее попасть в «Старый город». Очутившись на Главной его площади, снова остановились и прислушались. Гробовая тишина царила сейчас в крепости. Праздный люд, так беспокоивший адъютанта светлейшего князя утром, пропал с улиц бесследно. Лишь ветер пел свою песню, свободно гуляя между глухих стен и высоких заборов.

– Ну, с богом! – тихо сказал Мещерский, и они одновременно перекрестились.

Сержанту Чернозубу следовало взять от Главной площади левее и идти вниз мимо небольшой заброшенной мечети с провалившейся крышей и полуразобранным минаретом, мимо двора с двумя зданиями-близнецами – караимскими кенасами. Эта улица представляла собою кратчайший путь к Малым, или Южным, воротам. При большой ширине его шага великан-кирасир добрался бы до цели минут за десять.

Но заброшенная мечеть внезапно ожила.

На него посыпался оттуда град камней. Их метали, умело пользуясь пращами, какие-то люди, появившиеся между разломанных стропил двускатной, когда-то крытой черепицей крыши. Несколько этих древних боевых снарядов угодили в спину и плечи Чернозуба. Он бросился обратно на Главную площадь, под защиту двухэтажного углового дома, стоявшего наискосок от Средних ворот.

Вслед ему раздался оглушительный выстрел, эхо которого гулко прокатилось над горным плато. Из дверей мечети поднялось облако черного дыма, а по заборам и каменному полотну дороги застучали маленькие пульки. Прижавшись к стене дома, Аржанова с Мещерским переглянулась. Судя по всему, нападавшие привели в действие дондербуз – устарелое, еще 30-х годов XVIII столетия кремнево-ударное оружие с конической каморой в казенной части и сильно расширяющимся к концу стволом. Дондербуз имел вид короткого ружья весьма изрядного веса – до 4 кг – и за один выстрел мог выбрасывать из дула около ста граммов свинцовых дробин, но совсем недалеко. В России подобный вид называли «мушкетоном» и, как правило, снабжали им – в ограниченном количестве – гарнизоны крепостей.

– Вот она, вторая диверсионная группа, – сделал вывод князь Мещерский.

Анастасия приложила ладонь к щеке – обломок черепицы, пролетая мимо, острым краем оцарапал ей кожу, потом вздохнула и сказала:

– Возможно, есть еще и третья.

– Но с оружием у них слабовато, – утешил курскую дворянку секунд-ротмистр. – Дондербуз – такое старье!

– Разве я вам не рассказывала? Светлейший хан весь последний год настойчиво изымал его у своих подданных…

– Хоть это он сделал правильно!

– Да? Зато татары недовольны. Считают, будто правитель таким образом ущемляет их исконные права и свободы, между прочим, в этом – одна из причин мятежа…

– Можно подумать! – фыркнул Мещерский. – У бунта всегда найдется тысяча причин. Но первая из них в данном случае – деньги, полученные заговорщиками от заинтересованных лиц…

Их теоретические споры обычно возникали буквально на пустом месте, часто заканчиваясь размолвками, после которых они даже не разговаривали друг с другом. Однако сейчас трудно было бы придумать более неподходящий момент для выяснения некой абстрактной истины. Засевшие в мечети противники продолжали забрасывать русских путешественников камнями и обломками черепицы, не давая им найти более надежное укрытие. Но вдруг обстрел прекратился. Те, кто вел его, спрятались среди развалин на крыше.

По узкому проулочку справа от Главной площади шествовал новый штурмовой отряд. Впереди – Николай, за ним – Досифей, а прикрывал арьергард Сергей Гончаров, беспрестанно оглядывавшийся. Три длинных армейских пистолета сын Глафиры засунул за кушак, на одном плече висел егерский штуцер, на другом – сума, до отказа набитая бумажными патронами. Досифей держал в руках две пехотные фузеи со штыками, белый маг – кавалерийский карабин.

От радости Анастасия чуть не бросилась на шею своим верным слугам. Они объяснили, что сигналом к выступлению им послужил очень громкий выстрел. Вручив Глафире четвертый, последний пистолет, они оставили ее вместе со старшим приказчиком Эзрой Мичри и дервишем Энвером в усадьбе, сами же двинулись по Бурунчакской улице навстречу тому бою, какой, по их мнению, сейчас начинался в центре «Старого города», среди стен и заборов.

Сержант Чернозуб, невозмутимо стоявший у стены, потянулся было за фузеей со штыком, наиболее серьезным оружием из всего, доставленного слугами Аржановой. Но вдруг как-то странно передернул плечами:

– Шось там у мени е. Дуже щекотится. Або колется. А шо воно, нэ розумию…

– Повернись! – приказала ему Аржанова.

На могучей спине украинца, ближе к лопаткам, взрезанная ткань кафтана чуть-чуть топорщилась в двух местах. Анастасия коснулась их пальцами. Те самые свинцовые дробинки из дондербуза сидели там в запекшейся крови.

– Да ты ранен, сержант!

– Цьего нэ може буты, – спокойно возразил Чернозуб.

– Говорю тебе! Две пульки, но неглубоко. Видно, убегал от них быстро, – пошутила Анастасия. – Можешь идти в усадьбу, к Глафире. Она обработает раны, а вечером я их извлеку, – пообещала молодая женщина.

– Шоб я пишов, колы мои друзи з басурманамы битысь будэ? Да ни у жисть!

Анастасия с материнской нежностью взглянула на великана. В отличие от князя Мещерского, этот человек никогда, ни при каких обстоятельствах не доставлял ей хлопот. Слава богу, что Потемкин согласился отпустить сержанта в крымскую экспедицию. Светлейший князь тоже очень ценил Чернозуба, одного из самых надежных людей в отряде своих телохранителей.

– А выдержишь? – спросила она.

Он утвердительно кивнул:

– Тильки визьму шо полегше…

Они быстро распределили оружие и уточнили боевую задачу для каждого. Николай оставил себе егерский штуцер с восемью нарезами в стволе, отличавшийся метким боем. Курская дворянка просила его вперед не лезть, выжидать, пока появится тот, кто руководит группой террористов, засевших в мечети, и затем снять его одним выстрелом. Кроме того, сын Глафиры отвечал за боезапас и заряжание. Князь Мещерский примерился к пехотной фузее. Ее штык длиной в 45 см позволял активно участвовать в рукопашной схватке. Досифей встал рядом с секунд-ротмистром, у него имелась такая же фузея. Сергей Гончаров уверил Анастасию, что справится с карабином не хуже других.

К сожалению, любимые «Тузик» и «Мурзик» остались лежать в сумочке: пуль нужного размера не было. Во-вторых, «Тузик» и «Мурзик» все-таки предназначались для действия на очень близком расстоянии. Потому она, с сожалением положив их обратно, взяла длинный армейский пистолет. Если держать его двумя руками, то, пожалуй, хороший выстрел у нее получится.

Сержант Чернозуб молча засунул за кушак два оставшихся пистолета и доложил о своей готовности к уличному бою.

Разумеется, за их приготовлениями внимательно наблюдали люди, затаившиеся в мечети. Дверь мусульманского храма по-прежнему оставалась полузакрытой, в окнах мелькали какие-то тени. Русские помнили про дондербуз, и толстый короткий ствол его теперь высунулся из слухового окошка под коньком крыши. Второй выстрел враги произвели сверху вдоль стены дома, где стояли изготовившись к атаке Мещерский, Досифей, Гончаров, Анастасия и Чернозуб.

Как пригоршня камешков, брошенная с невероятной силой, застучали дробинки по дороге и никого, к счастью, не задели. Выбежав вперед, русские дали в ответ дружный залп, а потом залегли, пользуясь неровностями дорожной колеи, как прикрытием. Две их пули выбили рамы на окнах, одна угодила в стену, взметнув фонтанчик белой пыли. Но две последние, видимо, попали в петли на двери. Она вывалилась наружу, полностью открыв темное пространство внутри помещения. Кто-то, одетый в феску и синий кафтан, поспешил к дверному проему, желая закрыть вход широкой доской.

Николай, согласно диспозиции, в перестрелке не участвовал и прятался за выступом, у калитки. Штуцер он держал наготове. В сумраке заброшенного храма заалела феска. Эта цель показалась молодому слуге подходящей. Он поднял штуцер к плечу, сощурил левый глаз, совместил мушку с прицельной планкой и осторожно положил палец на спусковой крючок.

Наконец-то барыня взяла Николая в настоящий бой и доверила важное дело. Нет, не зря он занимался стрельбой по три раза в неделю в старом амбаре в Аржановке. Штуцер Николай изучил, как свои пять пальцев, привык к нему и даже придумал оружию прозвище – «Дружок».

– Ну, Дружок, не подведи! – пробормотал он.

Тяжелая егерская пуля, получила толчок от вспыхнувшего пороха, заскользила по нарезам в канале ствола и, вращаясь, ушла к цели. Человек в феске был обречен. Свинец пробил ему лоб над переносицей и застрял в затылке. Феска, помелькав желтой кистью, выкатилась за порог, а ее обладатель, рослый и плотный мужчина, свалился, словно сноп, на дорожку перед мечетью.

– Ага! – ликуя, воскликнул Николай, перебросил штуцер с руки на руку и поцеловал его светлое ложе из березового дерева.

Порыв ветра унес дым от выстрелов. Над Чуфут-кале сияло голубое безоблачное небо, и полуденное солнце нагревало безмолвные каменные глыбы. Ни малейшего движения не наблюдалось за стенами мечети. Русские тоже выжидали. Они вернулись на свою прежнюю позицию. Николай споро перезарядил всем ружья и пистолеты. Аржанова тихо совещалась с Мещерским. Секунд-ротмистр предлагал немедленно атаковать диверсионную группу. Анастасия колебалась.

Почему-то сначала они подумали, что это – мираж.

Копья, два или три длинных ружья, чалмы и фески, потом головы, потом плечи, обтянутые кафтанами. По улице вверх, от Малых ворот к Главной площади, медленно поднималась толпа восточных людей. Они махали русским путешественникам руками, потрясали в воздухе оружием, кричали и пытались хором скандировать аяты из Корана, восхваляющие победы пророка Мухаммада над язычниками и неверными.

Впереди на осле, картинно подбоченившись, ехал Бекир. За ним двигались родственники Али-Мехмет-мурзы рангом пониже: племянники мурахаса, двоюродные братья Бекира со стороны матери, – а также слуги и воины крепостной стражи. Они катили тачку, на которой лежали пять мертвых тел и палками подгоняли двух пленных со связанными впереди руками.

Анастасия не успела ничего сказать младшему сыну татарского вельможи. Она лишь боковым зрением увидела дондербуз в разбитом окне и человека с рыжей бородой, склоняющегося к старинному ружью. Затем вместе с яркой вспышкой раздался взрыв. Осколки, обломки, свинцовые пульки полетели во все стороны. Пламя охватило стропила на крыше, раму и переплет на окне, черный дым пополз по стенам. Из мусульманского храма выбежали пять террористов в тлеющей одежде. Русские сгоряча хотели пристрелить их сразу, на месте. Но они, бросившись на колени, завопили, что сдаются в плен.

Тем не менее адъютант светлейшего князя, настроенный весьма решительно, снова вскинул фузею к плечу:

– Пленных не брать!

– Подождите, Михаил, – сказала Аржанова, рассматривая недавних противников. – Ведь это – почти подростки.

И вместо оружия у них – палки.

– Кто будет возиться с ними здесь?

– Ну кто-нибудь.

– Ей-богу, ваша пресловутая гуманность, Анастасия Петровна, доведет нас до беды!

– Придумала! Отдадим их Али-Мехмет-мурзе в качестве приза за удачный бой. Пленники – законная добыча степного воина во все времена. Уж он-то знает, что с ними делать…

– Туркам продаст! – продолжал сердиться Мещерский.

– Хотя бы и так. Пусть он, а не мы с вами…

– Воля ваша, – насупился секунд-ротмистр, но фузею поставил у ноги. – В таком случае я умываю руки.

Она примирительно улыбнулась:

– Спасибо за поддержку!

Бекир, остановившись в двух шагах, слушал их разговор и поглядывал на юных мусульман, которые продолжали стоять на коленях, с низко опущенными головами в знак полного своего смирения. Указав на них, молодая женщина принялась объяснять, каким будет решение их участи. Сыну мурахаса оно очень понравилось.

Аржанова похвалила действия людей из рода Яшлав при защите Малых, или Южных, ворот, и Бекир гордо выпрямился. Несмотря на внезапность нападения, ворота они не открыли и от диверсионной группы отбились. Он коротко, но выразительно описал детали этой схватки. Победили они не уменьем, а числом, и наиболее яростно боровшимся противникам просто перерезали глотки. Крымские татары – молодцы. Однако и русские не оплошали.

Бекир покосился на мечеть.

Она догорала. Крыша ее превратилась в обугленный остов, окна – в черные провалы. Караимы, живущие по соседству, высыпали на улицу, пытаясь потушить очаг пожара. Построившись цепочкой от колодца до Главной площади, они передавали друг другу деревянные бадейки, наполненные водой. В старинной крепости воду тщательно собирали после дождей и берегли, но огонь являлся слишком серьезной угрозой для жителей.

Бой, длившийся около часа, завершился.

Это поняли все. Народ на Главной площади прибывал, оживленно о чем-то переговаривался, тараща глаза на убитых, пленных, на бойцов из двух отрядов: русских и родственников Али-Мехмет-мурзы. Следовало объяснить людям, что здесь произошло. Аржанова оглянулась на Бекира. Но сквозь толпу к ним уже пробирался молодой татарин в форменном кафтане бешлея, подпоясанный шелковым офицерским шарфом с бахромой на концах, в шлеме, украшенном перьями. Это был официальный представитель хана – начальник крепостной стражи Мубарек-мурза. Он поднял руку вверх, требуя тишины. Затем громко сказал, что схватка между наемниками, присланными бунтовщиком Бахадыр-Гиреем сюда для захвата крепости, и бешлеями светлейшего хана, окончилась победой воинов, верных своему государю.

Исход столкновения убедительно свидетельствовал о силе законной власти. Люди из рода Яшлав на Главной площади положили для всеобщего обозрения тела убитых, коих число достигало девяти, включая и рыжебородого из мечети, страшно изуродованного самопроизвольным взрывом дондурбуза. Караимы с опаской рассматривали тела, но знакомых среди них не находили.

Милый юноша, выпускник медресе Зынджирлы Бекир, глубоко изучавший там историю ислама, отозвал курскую дворянку в сторону. Он деловито предложил сейчас отделить головы от тел, насадить их на копья и выставить перед закрытыми Малыми и Большими воротами крепости. По его мнению, это положительно повлияло бы на местное население и, кроме того, послужило бы предупреждением тем, кто, польстившись на лживые посулы заговорщиков, может прийти сюда с оружием снова.

Аржановой претил такой подход.

Она слушала доводы крымчанина и морщилась, как от зубной боли. Князь Мещерский спросил, в чем дело, и безоговорочно поддержал Бекира. Победа далась нелегко, сказал он, и потому результатами боя надо пользоваться в полной мере, особенно – для морального воздействия на противника.

– С варварами – только по-варварски! – он наставительно поднял палец вверх.

– Не? – спросил у него сын мурахаса. – Не дыр бу татарджа?

– Пек яхшы, дост![34] – похлопал его по плечу секунд-ротмистр.

При сложных жизненных ситуациях Анастасия старалась придерживаться принципа «Déjà passé» – «уже проехали» – и вслед повозке, катящейся по дороге помимо ее усилий, кулагом никогда не махать. Теперь следовало заниматься не мертвыми, а живыми, и она пошла к пленными, тоже собранным на площади. Аржанову интересовало, кто руководил операцией, кто нанимал людей, раздавал им оружие и деньги. Пленные вступили в беседу весьма охотно и уверяли молодую женщину, будто это был один и тот же человек. Они назвали его: Джихангир-ага, турок из Стамбула, капитан купеческого корабля.

Имя было знакомо Анастасии, оно встречалось в донесениях Микиса Попандопулоса. Греческий коммерсант полагал, что это, скорее всего, важный сотрудник османской разведки, имеющий право отдавать приказы Казы-Гирею и даже следить за его работой.

– Вы лично видели Джихангир-агу? – продолжала расспросы Аржанова. – Сколько ему лет? Как он выглядит? Где может сейчас находиться?

– Он находится здесь! – огорошил русскую путешественницу тот татарин, которого она взяла в плен во дворе дома Авраама Вирковича и с его помощью.

– Здесь? – удивилась Аржанова.

– Да! Нечестивый обманщик, он уже горит в огне ада.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Вон он! – крестьянин махнул рукой в сторону убитых. – Пуля пробила ему лоб над переносицей, и так свершилось правосудие Аллаха…

Она склонилась над телом поверженного врага. И вправду, одет он был гораздо богаче прочих террористов, да и внешним видом от них отличался. Рослый, крупнотелый, скорее – толстый, с горбатым, несколько свислым носом, с большими миндалевидными глазами навыкате, с густыми черными усами, спускающимися ниже подбородка. В луче солнца матово блеснул на правой его руке массивный золотой перстень-печатка с надписью «Аллах акбар», исполненной арабской вязью и в форме замысловатого овального рисунка.

Все это совершенно точно совпадало с описанием, данным ей Попандопулосом. Следовательно, кадровый работник «МУХАБАРАТА» лично отправился в иудейскую крепость, давно утратившую боевое значение. Он хотел убить Али-Мехмет-мурзу? Уничтожить отряд, возглавляемый русскими шпионами? Или имелась у него какая-то другая, но не менее серьезная цель?

Тут Аржанова пожалела, что Джихангир-ага больше никому ничего не скажет. А ей бы хотелось поговорить с ним. Может быть, забитый в колодки, посаженный в подземелья Чуфут-кале, он бы вспомнил про Казы-Гирея, знатного своего подопечного, хитростью завоевавшего доверие венценосного родственника…

– Видите, матушка-барыня, – Николай приблизился к ней, держа ружье на плече. – Штуцер-то бьет отлично.

– Кто его убил? – спросила Анастасия, по-прежнему глядя на Джихангир-агу. – Ты?

Молодой слуга забеспокоился:

– Вы же сами приказали.

– Ну конечно! – усмехнулась она: ирония судьбы!..

– Надо было только ранить? – Николай искательно заглянул ей в лицо, и задумчивое его выражение еще больше смутило сына Глафиры.

– Нет, наверное, все-таки убить, – медленно произнесла Аржанова.

– Слава богу!

– Ты – настоящий герой, Николай, – курская дворянка вернулась от своих размышлений к действительности и улыбнулась доброму малому. – Проси в награду чего хочешь…

Николай просиял:

– А штуцер в мое вечное владение можно?

– Можно.

– И еще – этот его перстень басурманский. Заковыристая штучка. Как бы на память. Ведь он – первая моя охотничья добыча…

Медный казан такого размера Анастасия в жизни не видела. Достали его из хозяйственной пещеры в усадьбе Али-Мехмет-мурзы для приготовления «пилава» – риса, сваренного на бараньем жиру, с кусочками молодой баранины, моркови, лука и зелени. Мурахас пожелал усадить за стол непременно всех участников схватки и достойно угостить их в честь боевого крещения, принятого сегодня его младшим сыном Бекиром.

Достархан развернули прямо до дворе усадьбы. Кроме «пилава» угощение составляли лепешки и овечий сыр. Южные овощи вроде помидор, огурцов, кабачков, баклажанов, перцев, обычно богато украшающие крымское застолье, еще не созрели. Но бутыли с бузой и кувшины с водкой «ракы» возвышались среди пиал и тарелок. Виноградное же вино мусульманам пить запрещалось.

Анастасия беседовала с Али-Мехмет-мурзой около получаса. Он чувствовал себя неплохо, говорил, что воздух Чуфут-кале, лучшего города среди всех владений его предков, подействовал на него благотворно. О Джихангир-аге верный соратник хана не слышал и, естественно, не видел его. Нигде не могли повстречаться министр иностранных дел Крымского ханства и капитан купеческого корабля. Аржанова рассказала мурахасу о минувшем бое. Диверсионная группа Джихангир-аги, состоявшая из двадцати человек, осуществила нападение примерно в одно и то же время и в трех местах: у Малых ворот, у Главной площади и заброшенной мечети, у Больших ворот и усадьбы Вирковича. Именно в начале ее действий к Чуфут-кале со стороны Иосафатовой долины подошел конный отряд черкесов. Видимо, они рассчитывали, что террористы, перебив малочисленную крепостную стражу и русских пришельцев, откроют им ворота.

Зачем Бахадыр-Гирею понадобилась средневековая иудейская крепость, не имеющая современного вооружения?

Али-Мехмет-мурза ответил ей не сразу. Он молчал, в задумчивости поглаживая бороду, и смотрел на слуг, хлопочущих у костра с медным казаном. Похоже, процесс изготовления «пилава» приближался к финалу. Во всяком случае, запах мяса, сдобренного приправами, исходил от казана восхитительный.

– Цель была, – наконец, произнес мурахас.

– Какая, достопочтенный мурза?

– Арсенал.

– Неужели здесь до сих пор располагается ханский арсенал? – не поверила Аржанова.

– Нет, это – дополнительный склад. Сюда свозили оружие, в основном, холодное, изъятое у жителей по приказу Шахин-Гирея. Возили по ночам, тайно. И откуда они только обо всем узнали?…

Вопрос Али-Мехмет-мурзы показался русской путешественнице сугубо риторическим, не требующим ответа. Она лишь пожала плечами, попрощалась с мурахасом и покинула усадьбу.

Пир победителей происходил без нее. Аржановой не хотелось шокировать доблестных татарских воинов. Для них совместная трапеза с особой женского пола являлась нарушением законов шариата. Достаточно того, что они терпели ее присутствие рядом с собой в течение этого нелегкого дня. Вместе с женщиной противостоять бандитам еще допустимо, но вкушать с ней праздничный «пилав» – поступок для правоверных немыслимый.

Представительская роль выпала князю Мещерскому. Он взял с собой капрала Ермилова, двух рядовых, Досифея и Сергея Гончарова, на присутствии которого особенно настаивал Али-Мехмет-мурза. Дервиш Энвер тоже попал в эту кампанию. Он трудился в качестве переводчика, успевая пить и есть за троих.

Может быть, и сержант Чернозуб по праву занимал бы место за достарханом, но самочувствие его к вечеру ухудшилось. Он жаловался на слабость, высокую температуру и боли в спине. Аржанова приказала ему готовиться к хирургической операции. Она намеревалась провести ее в одной из восьми комнат дома Агджи-аги Бобовича, подыскав такую, чтобы кирасир при росте в 195 см поместился бы на диванчике-сете свободно.

Скальпель, пинцеты двух видов, зажимы, склянка со спиртом тускло поблескивали при свете масляной лампы. Анастасия тщательно мыла руки над тазом. Глафира лила воду из узкогорлого кувшина. Сержант, сидя на диванчике, наблюдал за этими приготовлениями, изредка смахивая пот со лба. Ему было очень страшно.

Стограммовый стаканчик водки прибавил Чернозубу решительности. Аржанова попросила его снять рубашку и лечь лицом вниз. Тут могучий украинец застеснялся. Предстать перед благородной дамой и ее служанкой с торсом, обнаженным до пояса, – на такой поворот в лечении он почему-то не рассчитывал. Анастасия деликатно отвернулась.

Почерневший вражеский свинец сидел неглубоко. Для начала она выбрала рану над правой лопаткой Чернозуба, взрезала ее скальпелем крестообразно, раздвинула края и наложила пинцет. Круглая пуля поддалась тотчас, но кровь, заполняя пустоту, полилась обильно. Глафира поспешно приложила тампон из корпии, смоченной спиртом.

Наверное, они немного ошиблись с анестезией. Ста граммов «огненной воды» для великана-кирасира оказалось совершенно недостаточно. Он не опьянел. Крепко обхватив диванчик, Чернозуб рычал, как зверь, скрежеща зубами. Молодая женщина, наклонившись к пациенту, положила холодную ладонь ему на воспаленный лоб. Он мгновенно притих, потом через силу улыбнулся.

Глава тринадцатая

Око за око

Утро нового дня выдалось пасмурным.

Ветер с севера дул всю ночь. Он принес низкие дождливые облака, и они щедро оросили старинную крепость водой. Скалы-уступы Чуфут-кале из светло-серых и желтоватых стали темно-серыми. Луговые альпийские травы на склонах долины Марьям-дере приникли к земле. Ореховые деревья, раскачиваясь под порывами ветра, осыпали горную дорогу тысячами холодных капель.

На этом ее повороте деревья расступались и образовывали широкую прогалину. Отсюда отлично просматривались Малые, или Южные, ворота, плотно закрытые, хотя время приближалось к десяти часам утра. Казы-Гирей остановил лошадь, поднес к глазам подзорную трубу и навел ее окуляр на ворота.

В поле зрения оказались сначала камни на дороге, затем – створка с черными полосами железа, и наконец – копье, воткнутое между двух небольших валунов, с насаженной на него головой Джихангир-аги. Рядом с ней, так же на копьях, торчали головы еще трех человек, вчера отправленных им в крепость. Двоюродный брат хана даже помнил их имена: Исмаил, Саадет, Айдер.

– Мында бир тюрлю ярдым этменин чареси ёк[35], – пробормотал молодой татарин.

О том, что вчерашняя операция успехом не увенчалась, он знал. Черкесы вернулись в Бахчисарай, так и не дождавшись открытия ворот. Рамзан Аблоев, чеченец, командовавший ими, рассказал Казы-Гирею о стрельбе, которую они слышали внутри крепости, о столбе дыма, поднявшемся над ее стенами. Но все же резидент турецкой разведки в Крыму ожидал другого исхода. Ведь обычно хитрому Джихангир-аге удавалось выкручиваться, выходить сухим из воды: в нужное время отступить, где-нибудь спрятаться, обмануть противника в процессе переговоров.

Казы-Гирей снова взялся за подзорную трубу и отрегулировал ее на максимальное увеличение. Оптика приблизила все предметы у ворот словно бы на расстояние вытянутой руки. Он увидел пулевое отверстие над переносицей турка, капли воды, стекающие по его одутловатым, уже пожелтевшим щекам, остекленевшие глаза, густые черные усы, испачканные в пыли теперь нелепо торчащие.

Их знакомство продолжалось несколько лет.

Первая встреча произошла в Стамбуле. Затем Джихангир-ага приехал в поместье под городом Виза, где Казы-Гирей жил у своего старшего родственника, шестидесятилетнего Селим-Гирея, дважды всходившего на престол в Крымском ханстве, но оба раза ненадолго: два года и год.

Бывший хан не обнаружил ничего симпатичного или приятного в этом человеке. Появись он в Бахчисарайском дворце во время его правления, то наверное, тучного, горбоносого турка, не очень опрятно одетого, не пустили бы дальше Посольского дворика. Там слуги определяли, кто из чужестранцев достоин встретиться с правителем, а кто – нет. Однако и дворец, и Посольский дворик находились чрезвычайно далеко от поместья в Визе. Обоим Гиреям пришлось выслушать сотрудника «МУХАБАРАТА» со всей внимательностью и терпением.

Дело в том, что после 1774 года, когда Крымское ханство получило независимость от Турции, а русская армия остановилась у самых его границ, положение Гиреев при султанском дворе сильно пошатнулось. Больше они не могли каждый год посылать в Стамбул свой традиционный подарок – сто молодых и красивых невольников и невольниц, захваченных в северных землях. Не могли и выставлять по первому приказу султана многотысячное конное войско для его завоевательных походов. Из представителей могущественного и древнего рода, правящего богатой провинцией, превратились они в бедных родственников, проживающих в крае, охваченном смутой.

Правда, Гиреям все так же принадлежали поместья в турецких городах Виза, Янболу, Сарадж-Эли, Су-Баши, Чатарджи. Но прежнего величия и богатства не было. Иссяк источник, почти два столетия щедро питавший их фамильное достояние, – разбой и работорговля. Русские научились защищать свою страну от опустошительных крымско-татарских набегов.

Последним удачный поход за «ясырем» в Россию совершил в 1769 году как раз отец Казы-Гирея – хан Кырым-Гирей, которого народная молва нарекла богатырем, смелым воином, мудрым правителем. Основания для того имелись. Через Чонгар он пригнал на полуостров примерно восемнадцать тысяч пленников и с выгодой продал их. Денег хватило на украшение ханского дворца в модном стиле «рококо», на возведение в Бахчисарае красивейшей мечети «Ешиль-Джами», на постройку мавзолея для его любимой жены Диляры Бикеч с необычным фонтаном под названием «Сельсебиль» (сейчас больше известен, как «Фонтан слез», воспетым А. С. Пушкиным. – А. Б.)

Но на пятьдесят втором году жизни крымский герой внезапно скончался. Самому младшему из его сыновей, Казы, рожденному шестой женой, по происхождению грузинкой, едва исполнилось двенадцать лет. Ранее с отцом он виделся мало. Теперь получил возможность, размышляя о своем будущем, бывать на ханском кладбище при дворце и читать поэтическую надпись на роскошном мраморном надгробии: «Он, Аллах, всегда жив, вечен! Война была ремеслом знаменитого Кырым-Гирея-хана; глаза голубого неба не видали равного ему. Так как он из этой суетной столицы выехал, то да будет, по воле Вселюбящего, ночлегом его приют вечности…»[36]

Затем они с матерью перебрались из Крыма в Турцию. Образование Казы-Гирей получил в медресе при мечети Ени-Джами, построенной в центре Стамбула в XV веке. Это учебное заведение посещали только дети придворных. Там преподавали Коран, историю ислама, географию, астрономию, арабский и французский языки, основы военных знаний. Однако младшему сыну хана лучше всего давались спортивные упражнения, вроде игры «джеррит» – метание на всем скаку с лошади коротких копий в цель.

Дядюшка Селим побеспокоился о его трудоустройстве и добился приема у монарха. Случилось это 27 мая, в день рождения пророка Мухаммада. Повелитель всех правоверных Мустафа III устроил праздник по случаю обрезания своего сына. Вместе с принцем обряду подверглись еще пятьсот знатных юношей, и Казы-Гирей попал в их число. Тогда султан милостиво сказал представителю рода Гиреев несколько слов.

Вскоре выяснилось, что такая аудиенция ничего не значит. Вместо почетной и нетрудной, но денежной службы отпрыску славного Кырым-Гирея предложили выполнять поручения тайные и весьма опасные. Ему следовало вернуться на родину, в Крым, и напомнить о себе двоюродному брату, Шахин-Гирею, в марте 1777 года всенародно избранному на престол.

С этим родственником Казы-Гирей познакомился довольно близко, когда тот был не ханом, а никому неизвестным молодым татарином, вторым сыном Ахмад-Гирея, который сам не царствовал. Ахмад-Гирей умер рано, его семья скиталась по свету, и в Стамбуле задержалась на полгода перед отъездом в Грецию. Двоюродные братья не раз встречались в медресе при Ени-Джами, и Шахин рассказывал юному Казы, как безгранично уважает его отца и своего дядю – великого правителя Кырым-Гирея.

Разве кто-нибудь из них знал тогда, чем все закончится?

Премудрый юноша, любитель книг, свободно владеющий арабским, греческим, итальянским, знаток западноевропейской литературы и поэт, Шахин-Гирей сначала стал сераскером, или военачальником, в Ногайской орде, затем – калга-султаном, или наследником трона, при хане Сахиб-Гирее, следующие ступени – глава посольства Крымского государства в Санкт-Петербурге, – самодержавный властитель в Бахчисарае. Как человек европейски просвещенный он задумал план грандиозных реформ, направленных на модернизацию своей средневековой страны, и принялся осуществлять их неуклонно и жестко. Русские дали ему денег на эти реформы. Таким образом он сделался злейшим врагом турецкого султана, фанатичного мусульманского духовенства и простого народа, о благе которого никогда не думал.

Хан очень нуждался в толковых помощниках для новой административной работы. Потому Казы-Гирея он встретил сердечно, поселил у себя во дворце, допустил на заседания ханского совета-дивана, – снабдил деньгами, предоставил слуг. Шахин-Гирей надеялся, что двоюродный брат унаследовал от знаменитого отца его деятельный характер, живой и острый ум. Конечно, он не ведал о том, какого рода обязательство тот подписал перед отъездом из Стамбула, и кто является его настоящим начальником…

Сейчас Казы-Гирей сожалел о гибели Джихангир-аги. Жизнь лжекапитана купеческого корабля в основном протекала на его глазах. Комфортом, покоем и богатством она не отличалась. Конец же ее и вовсе не вписывался в канонические правила, обеспечивающие правоверному переход в мир иной, где в райском саду под журчание фонтана его бы стали ласкать прекрасные гурии-девственницы.

В сущности, никто не заставлял Джихангар-агу лезть в пекло. Но действия в старинной крепости, в которой проживали беспечные караимы, и в которой спрятался от восставших смертельно больной Али-Мехмет-мурза, показались ему настолько легкими и простыми, что он решил показать себя с лучшей стороны руководству «МУХАБАРАТА». А еще был верный шанс захватить врасплох маленький отряд русских, посланных в Крым секретной канцелярией царицы Екатерины II. По непроверенным агентурным данным, в этом отряде находилась переодетая женщина, шпионка с особыми полномочиями.

Видя, что Казы-Гирей уже полчаса неподвижно стоит на повороте дороги, к нему подъехал Рамзан Аблоев, командир черкесов, и из-под руки тоже посмотрел на Чуфут-кале.

– Мой господин, а чьи головы там, у ворот? – спросил он.

– Наших людей, – мрачно ответил молодой татарин.

– Погибли все?

– Возможно.

– Что прикажете?

– Убивать проклятых кяфиров повсюду!

– Само собой, – согласился чеченец. – Но объясните, как. Мы идем на штурм?

– Штурм, штурм… – повторил за ним Казы-Гирей, в подзорную трубу оглядывая скалы-уступы и крепостную стену над ними. – У нас нет сил для открытого штурма.

– Хорошо бы выманить врагов в долину, – предложил Рамзан. – Тут мы их перебьем, а головы вот так же выставим в Бахчисарае, у дворца. Бахадыр-Гирей будет рад.

– Конечно, – кивнул двоюродный брат хана. – Только сейчас они из крепости не выйдут…

– Будем ждать, – весело улыбнулся ему чеченец.

Аблоев, бывалый воин и наемник, деньги за услуги брал немалые. Он знал свое дело: держать в руках малоуправляемых кавказских джигитов, умело действовать кавказской шашкой в бою, нанимателям не перечить, но и в лишние приключения не ввязываться, а самое главное – живым и невредимым возвращаться в родной аул Центорой да еще привезти туда добычу. Вчера при разграблении домов чиновников ханский администрации ему достались хорошие вещи – золотые и серебряные украшения, медная посуда, большой ковер и три верховых лошади с седлами.

Отвесные скалы горной цитадели воинственного азарта в нем не пробуждали. Рамзан уже понял, что ее защитники – люди упорные, нетрусливые, достаточно вооруженные и нападающим просто так, от растерянности, никогда не сдадутся. Кроме того, истинная численность их неизвестна. Ведь с отрядом стамбульского турка, обещавшего ему легкую и быструю победу, они разделались лихо…

Время шло.

Казы-Гирей и Аблоев в молчании взирали на Чуфут-кале, точно надеялись, что от их сердитых взглядов ее каменные глыбы могут рассыпаться в прах. Но на фоне голубого неба, постепенно очищающегося от дождевых облаков, скалы выступали все явственнее, все четче. Крепость, неприступная и далекая, словно бы парила над зеленой долиной.

Это было совершенно невыносимо.

Давно утвержденный план предписывал без хлопот открыть Малые и Большие ее ворота, найти в пещере арсенал и раздать оружие особо проверенным заговорщикам. С их помощью Джихангир-аге и Казы-Гирею следовало «зачистить местность», то есть переловить и уничтожить всех сторонников свергнутого правителя, обитающих как в Бахчисарае, так и в его окрестностях, дабы прибытие Бахадыр-Гирея из Кефы в столицу государства действительно получилось триумфальным, спокойным, торжественным.

Великолепные тактические разработки к данному плану сделал предприимчивый Джихангир-ага. Настоящий профессионал, он отлично владел навыками своего ремесла. Но с двоюродным братом хана делился знаниями крайне неохотно. Теперь они остались при нем, в голове, насаженной на копье, за устами, запечатанными вечным молчанием.

Злясь на него и на себя, Казы-Гирей медленно, как жернова, ворочал в уме воспоминания об их последних встречах и разговорах, посвященным разным деталям операции. Ясно, что тяжесть ее отныне перемещалась на его плечи. Уместно ли представителю царствующей династии близко знаться с людьми столь низкого происхождения, входить в такие незначительные подробности?…

Хотя, конечно, в Чуфут-кале вместе с Джихангир-агой он побывал, и совсем недавно.

Они оба приняли вид богобоязненных мусульман-паломников, приехавших поклониться древней гробнице великой государыни Джанике-ханым, дочери золотоордынского хана Тохтамыша, жене ханского эмира Едигея, владелице Чуфут-кале, тогда именовавшейся иначе – «Кырк-Ор». В начале XV столетия Джанике самостоятельно, без мужа, совершила хадж в Мекку, что в те времена являлось большой редкостью. В жестокой междоусобной схватке за наследство между родственниками Тохтамыша она поддержала первого хана из династии Гиреев – Хаджи, – и таким образом Кырк-Ор стала первой столицей нового татарского государства, отделившегося от Золотой Орды.

Джанике-ханым умерла в 1437 году в возрасте 55 лет. Хан, чтя ее огромные заслуги, построил для нее дюрбе, или мавзолей, в «Старом городе» на самом почетном месте – за Главной площадью, напротив мечети. Восьмигранное здание с шатровой черепичной крышей и порталом, украшенным орнаментом и надписями арабской вязью составило превосходный архитектурный ансамбль с мусульманским храмом.

Постелив молитвенные коврики перед порталом мавзолея, Джихангир-ага и Казы-Гирей встали на колени и хором прочитали одну из сур Корана за упокой души великой государыни. Потом поднялись и обошли вокруг мавзолея несколько раз. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, свернули налево, миновали маленькое мусульманское кладбище и по узенькой улочке добрались до той северной части «Старого города», где Средняя оборонительная стена заканчивалась.

Здесь их интересовали два помещения, вырубленные в скалах.

Первое называлось «Чауш-кобасы», и, судя по названию, когда-то служило помещением для начальника гарнизона – «чауша». Эта пещера, по их сведениям, имела два этажа, удобные лестницы и переходы, большой зал с тремя прямоугольными окнами, выходящими на долину Ашлама-дере. Правда, располагались они очень высоко. Но при необходимости через окна вполне можно было тайно спускать и поднимать грузы, в том числе – и ящики с оружием.

В «Чауш-кобасы» их не пустили по веской причине – она теперь находилась в частной собственности, на территории усадьбы богатого караима и использовалась его семьей в качестве хозяйственного склада. Джихангир-ага попытался завязать разговор, чтобы выяснить, нет ли в пещере случайно еще чего-нибудь, кроме поленицы дров, пифосов с зерном, горшков с медом и вареньем, бочек с засоленной капустой и огурцами. Такой интерес владельцам усадьбы показался подозрительным. У наблюдательного окошка за плотно закрытыми воротами собралась целая орава караимских родичей мужского пола, и их настроение дружелюбием не отличалось.

Оба сотрудника «МУХАБАРАТА», не желая привлекать к себе внимание, двинулись дальше, на восток от «Чауш-кобасы». В метрах пятидесяти они наткнулись на узкий, прорубленный в скале проход. По правую от него сторону находилось помещение, напоминающее караульню, а по левую – коридор, ведущий в глубь скалы. За ним виднелась просторная пещера, ничем не освещенная, с двумя подпорами-столбами. Согласно их сведениям, это и был второй крупный подземный комплекс Чуфут-кале, именуемый «Тюрьма». В XVI–XVII веках здесь содержали заключенных, а сейчас она пустовала.

Только они вступили в коридор, как им навстречу вышел стражник с копьем в руке и кинжалом за поясом. Он весьма решительно преградил путь Джихангир-аге и Казы-Гирею, спрашивая у них ханский фирман, или приказ. Его исследователи крепости не имели, и потому хотели поспешно ретироваться. Стражник стал громко звать командира. Тотчас из караульного помещения появились еще три человека. Они приказали Казы-Гирею и Джихангир-аге немедленно остановиться. Турецкие шпионы сочли за благо выполнить приказ.

Первым к ним подошел молодой татарин в новеньком темно-синем кафтане, которые носили бешлеи, отборные всадники-телохранители Шахин-Гирея. На рукавах у него по европейской военной моде поблескивали узкие золотые галуны – знак офицерского чина. Ожесточенную дискуссию вызвало сие нововведение крымского правителя в обществе. Ортодоксальные мусульмане считали золотые нашивки такой формы на одежде отметинами Сатаны, придуманными кяфирами исключительно для унижения правоверных. Но бешлей, вероятно, придерживался иного мнения. Он положил руку на эфес сабли так, чтобы золотой галун стал виден лучше, и гордо представился:

– Байрактар[37] Мубарек-мурза!

– Я – Казы-Гирей, двоюродный брат светлейшего хана.

А это – мой слуга.

Молодой офицер учтиво поклонился Казы-Гирею, но потом зорко взглянул на него:

– Позвольте спросить, высокостепенный господин, что вы здесь делаете?

– Мы пришли помолиться на могиле Джанике-ханым.

– Но ее мавзолей находится в другой стороне.

– Заодно решили осмотреть всю крепость.

– Ваш осмотр, достопочтимый Казы-Гирей, должен закончиться на этом месте.

– Почему, байрактар?

– Приказ светлейшего хана…

Прибыв в Бахчисарай два года назад, летом 1780 года, Казы-Гирей уже не раз сталкивался с подобными представителями крымско-татарской служилой молодежи. Они повзрослели в период правления его родственника. Стремясь ограничить власть и влияние на дела государства крупных феодалов, вроде людей из родов Ширин, Мансур, Кыпчак, Барын, молодой хан стал приближать к себе выходцев из мелкопоместного дворянства. Он раздавал им чины и высокооплачиваемые должности в администрации, в новой, регулярной армии. Пока их было немного. Но они отличались от прежних мурз, привыкших к безграничному восточному деспотизму, независимостью, чувством собственного достоинства и личной преданностью государю.

Ничто не могло смутить их: ни пышные титулы, ни цитаты из Корана, ни посулы, ни угрозы. Они твердо знали свои права и никого, кроме самого хана, не признавали. Может быть, при Кырым-Гирее байрактар подобострастно исполнил бы любой каприз его сына. Теперь же Мубарек-мурза, опираясь на саблю, стоял перед Казы-Гиреем и всем видом показывал ему, что дальнейший осмотр крепости, а тем более – вопросы о ней, совершенно нежелательны.

И Казы-Гирей отступил.

Многословно начал он рассказывать молодому офицеру о происхождении династии Гиреев и их дальней родственнице Джанике-ханым, чьей вотчиной, полученной по материнской линии, являлась в XV веке крепость Кырк-Ор, о хане Хаджи-Гирее, который пригласил для возведения мавзолея армянских строителей и щедро оплатил работу. В этот момент они как раз проходили мимо двух стен восьмигранного дюрбе, обращенных к западу. Камни там отличались почти идеальной шлифовкой, в связи с чем поступок Хаджи-Гирея казался вполне оправданным.

Байрактар Мубарек-мурза и два солдата слушали красочное повествование и шагали вместе с сотрудниками османской разведки к Главной площади. Оттуда, все так же молча, стражники довели их до Биюк-Капу, или Больших ворот в Восточной оборонительной стене. Затем наблюдали, как двоюродный брат хана и человек, названный его слугой, садятся в пароконную повозку и отъезжают от крепости по направлению к Иосафатовой долине. Как все крымские дороги, эта тоже было грунтовой, обильно присыпанной белой пылью, и экипаж вскоре исчез в густом белом облаке, поднятом копытами лошадей и собственными его тяжелыми колесами.

В скверном настроении Казы-Гирей и Джихангир-ага катили в своей повозке на юго-восток от Чуфут-кале. Местность, однако, была под стать их мрачным мыслям. Справа от дороги, за каменным забором, тянулось огромное иудейское кладбище. Около пяти тысяч надгробий стояло там. Формы они имели весьма причудливые: прямоугольные плиты, домикообразные, гробообразные, иные – плоские, но снабженные по краям двумя столбиками-навершиями, простые обелиски и стелы. У ворот с аркой располагалось скромное жилище сторожа. Вверх от него, по склонам, заросшим редкими деревьями, уходила извилистая аллея.

Неизвестно, почему, но стамбульский турок вдруг предложил остановиться и погулять по кладбищу. Пожалуй, для конфиденциального совещания по проведению операции с захватом арсенала уединенный некрополь подходил больше всего. Караимы считали его священным из-за трех могучих столетних дубов, осенявших своими раскидистыми кронами не очень широкие ворота.

Тишину здесь нарушали только удары молотка. На ближайшем ответвлении аллеи, у свежего надгробия из мелового известняка трудился седобородый мастер-камнерез Иехуда Казас из караимской общины Чуфут-кале. Стоя на коленях и часто сверяясь с каким-то свитком, он выбивал на камне надпись из семи строк на древнееврейском языке. Мастер низко поклонился важным татарским посетителям и продолжил работу.

– Когда мы победим, – сказал двоюродный брат хана, – этого байрактара я повешу…

Джихангир-ага оглянулся на камнереза в черно-каракулевой круглой шапочке и в кожаном фартуке. Тот, не размахиваясь, нанес молотком короткий удар по долоту, и от надрогробия отлетел маленький белый кусок.

– Есть надежный способ, – начал объяснять турок. – Нужно подкупить какого-нибудь караима, проживающего в цитадели. Община у них – обособленная, замкнутая, и чужаков там не любят.

– Деньги сделают свое дело, – меланхолически произнес молодой татарин.

– Кандидатура у меня имеется.

– И кто это?

– Авраам Виркович, собиратель древних книг.

– Так он, наверное, совсем не беден.

– Конечно, не беден. Но из-за неуживчивого, вздорного нрава перессорился со многими соплеменниками. Он обличал их в невежестве, чрезмерном корыстолюбии, обвинял в забвении заветов вероучителя и святого Анана бен Давида…

– Отщепенец и фанатик, – сделал неутешительный вывод Казы-Гирей.

– Именно потому он и будет нашим приобретением! – ответил турок, рассмеявшись…

Имя Авраама Вирковича все-таки всплыло сейчас в голове двоюродного брата хана. Он вспомнил и другое. Джихангир-ага даже показал ему усадьбу караима, стоящую у крепостной стены. Крышу дома можно было разглядеть отсюда, со стороны долины Марьям-дере, она находилась чуть дальше, чем крыши обеих кенас. Казы-Гирей навел окуляр на этот объект и убедился, что усадьба на месте, а из трубы хозяйственной постройки у нее во дворе вьется серый дымок.

Кавказские джигиты у него за спиной начали перешептываться, переглядываться, со звоном и стуком перебирать поводья лошадей. Им надоело стоять на узкой горной дороге, край которой обрывался в ущелье. К тому же приближалось время «уйле намазы» – полуденной молитвы. Мусульманам следовало прекратить всякую деятельность, совершить омовение лица, рук – до локтей, ног – до щиколоток, расстелить «намазлык», или специальный коврик, и, повернувшись лицом к Мекке, приступить к молитве длительностью в четыре «ракаата». Каждый «ракаат» включал в себя цикл определенных движений: поклоны, повороты головы вправо и влево, и наконец, припадание лбом к земле. Проводить эти манипуляции правильно на узком месте да еще с ориентировкой на север представлялось им невозможным.

Казы-Гирей все слышал и все понимал.

Терпению черкесов пришел конец, и они имели право выразить недовольство. Но он надеялся, что созерцание Чуфут-кале вот-вот даст ему ключ к наследству Джихангир-аги, и он вспомнит самое главное – когда, на каких условиях турок завербовал этого сумасшедшего караима, любителя древностей. Однако, как на зло, ничего нужного на ум не приходило. Пустота зияла в воспоминаниях, и лишь причудливые надгробия иудейского кладбища вставали перед его мысленным взором. Рамзан Аблоев осторожно коснулся рукава шелкового кафтана Казы-Гирея, желая отвлечь его от глубоких и бесконечных, но пока, увы, бесплодных раздумий:

– Мой господин, нам необходимо вернуться в Бахчисарай…

Не без труда черкесы развернули своих лошадей на узком пространстве над ущельем и отправились обратно. Дорога вела вниз и все больше прижималась к нависающей над ней скальной стене. Справа, на дне ущелья, сквозь кроны ореховых и дубовых деревьев проглядывала красно-черепичная крыша и часть резного портала восьмигранного мавзолея двух первых правителей из династии Гиреев: Хаджи и его сына и наследника Менгли. Он и возвел здесь ханское дюрбе в 1501 году. Недалеко от мавзолея находилось медресе Зынджирлы, одно из первых крупных мусульманских учебных заведений на полуострове, также построенное по приказу Менгли-Гирея. Через несколько минут хода слева от дороги показались белые стены зданий, как бы вросших в желтовато-серые скалы – древний православный Успенский монастырь.

Двоюродный брат хана со злости плюнул в сторону христианской святыни. Но такова была реальность Крыма: в близком соседстве здесь пребывали храмы трех религий: христианской, иудейской, мусульманской. Лучше всего свидетельствовали они о своеобразной тысячелетней истории полуострова, когда разные племена в разное время приходили сюда, и Крым становился родиной для их новых поколений.

Пещерный монастырь возник не ранее XII–XIII веков. Видимо, основали его жители православного княжества Феодоро, существовавшего в юго-западной части полуострова до вторжения османов. Многие христианские церкви и обители турки разрушили, но Успенский монастырь уцелел, став центром православия в Крыму и резиденцией митрополита. Московское правительство всегда оказывало ему помощь.

В 1778 году в истории монастыря случился крутой поворот. Крымские христиане – греки и армяне – вместе с митрополитом Игнатием переселились на берега русского Азовского моря. Они увезли с собой знаменитую икону Богоматери из главной церкви. Явление ее народу произошло 15 августа, в день Успения Пресвятой Богородицы, что, собственно говоря, и дало название самой обители. Теперь монастырь, прежде богатый и широко известный, начал постепенно утрачивать былое значение.

Но июньским полднем 1782 года фрески на фасаде пещерного храма Успения еще играли яркими красками. Купол и кресты сверкали в лучах солнца, а колокол в надвратной колокольне ударил три раза, сзывая послушников и монахов на трапезу. Всадники оценивающе взглянули на длинную лестницу, от дороги круто всходившую к крепко запертым воротам. Они давно думали, как взломать их, как добраться до парчовых священнических риз, унизанных драгоценными камнями, до икон в золотых окладах, и кассы монастыря, наверняка, не опустевшей окончательно.

Отсюда было рукой подать до Салачика, старинного предместья Бахчисарая. Джигиты ускорили бег коней и по дороге, стиснутой с двух сторон обрывами каньона реки Чурук-су, довольно быстро доскакали до мечети Тахталы-Джами. Муэдзин уже появился на балконе ее высокого, массивного минарета. Протяжное его пение – призыв на полуденную молитву – разнеслось над крышами татарских домов:

– А-алла-ах акба-ар! Ла иллаха-аилл-ал-лаху ва Мухамма-адун расу-улул-л-ла-ахи…[38]

С имамом Биюк-Хан-Джами, отношения у Казы-Гирея не сложились. Тот во всем поддерживал крымского правителя. Но имам Тахталы-Джами, престарелый Кемал-эфенди твердо стоял за древнее благочестие, за вековые традиции, за прежнее подчинение ханства турецкому султану. Недаром три его старших сына давно служили в Стамбуле, в придворном конном полку «спаги». Родственник хана иногда приезжал в гости к имаму просто так, чтобы для поддержания собственного боевого духа послушать его зажигательные речи против неверных.

Кемал-эфенди умел говорить красиво. Слово у него шло за словом легко, и картины перед прихожанами он рисовал феерические. Считая Шахин-Гирея уже свергнутым с трона, священнослужитель в сегодняшней проповеди был особенно красноречив. Он нарисовал портрет вероотступника, убедительный и подробный. Оказывается, светлейший хан имел только трех жен, ел, сидя по-европейски на стуле за высоким столом, пользовался ножом как вилкой и ложкой, как это принято у кяфиров, пил виноградное вино и ездил не на арбе, как делали его достойные предки, а в карете, купленной за большие деньги в заграничном городе Вене. Карета возмущала имама особенно: белая, украшенная орнаментом: из сусального золота, со стеклянными окнами, латунными фонарями, с рессорами и четырьмя колесами, стянутыми железными ободами.

Правоверные, в конце молитвы стоявшие на коленях, теперь сели на пятки. Они угрюмо слушали Кемала-эфенди. Но о белой карете, неосмотрительно оставленной Шахин-Гиреем во дворце, остались лишь воспоминания: ее более не существовало. Позавчера, под вечер, толпа примерно в сто человек, вооруженная палками, открыла ворота правительственной резиденции и ворвалась на ее территорию. Прежде всего, жители Бахчисарая разломали на составные части именно роскошное изделие проклятых кяфиров, весьма деловито и сметливо.

Стекла, вещь очень дорогую и здесь дефицитную, они вынули из окон, фонари и другие металлические детали свинтили, белую шевровую кожу на сидениях срезали. Все это мгновенно исчезло в их мешках, котомках и карманах. Они намеревались забрать даже колеса, но раздались команды идти к трем корпусам гарема, которые никем не охранялись. Колеса явно помешали бы им лазать по узким лестницам и коридорам, шарить по шкафам и кладовкам в опустелом жилище ханских жен, детей и близких родственников.

Из гарема восставшие вынесли немало всякого добра. Затем они направились к апартаментам самого правителя. Но черкесы, занимавшие их, сходу дали залп по толпе и ранили несколько человек. Таким образом возмущение народа богопротивными порядками Шахин-Гирея было введено в нужное русло. Толпа быстро покинула дворец и с криком: «Аллах акбар!» двинулась по центральной улице, громя торговые заведения караимов, греков, армян и крымчаков.

Однако, к удивлению организаторов, погром продолжался недолго – около часа. Потом восставшие, таща мешки, свертки и котомки, набитые разнообразной добычей, разошлись по домам. На следующее утро на улицах Бахчисарая было спокойно, тихо и безлюдно. Революция кончилась.

Теперь Кемал-эфенди втолковывал прихожанам, что они должны единодушно поддержать Бахадыр-Гирея. Для этого им следовало бросить все свои дела и взять в руки оружие, сформировать отряды для борьбы с неверными и вероотступниками, постоянно патрулировать дороги, день и ночь нести караулы в своих деревнях и городах. Никто не возражал имаму. В стенах мечети этого делать не полагалось. Но в головах правоверных, покорно, вроде бы, опущенных, бродили совершенно другие мысли.

Во-первых, зима и весна 1782 года в Крыму выдались исключительно благоприятными. Заморозков, столь губительных для здешних полей, садов, огородов и виноградников, не случилось вовсе. В нужное время выпали обильные дожди. Солнце хорошо пригревало, и уже первые всходы на полях, завязи в садах получились очень дружными. Все говорили о том, что вызревает невероятно богатый урожай, какого они не видали последние пять лет. Работы заметно прибавилось, но природа обещала усердным земеледельцам щедрое вознаграждение за их труды – полные закрома и зерна, и плодов.

Во-вторых, Шахин-Гирей царствовал уже пять лет, и в целом, – достаточно спокойно. Конечно, налоги росли, впрочем, они росли и до его правления. Междоусобное остервенение восстания, организованного турками в октябре 1777 – феврале 1778 года, унесло жизни многих, ни в чем неповинных людей, однако победу османам и их сторонникам в ханстве не принесло. Русские за это время ничего плохого на полуострове не сделали, вели себя вполне корректно. Безусловно, часть духовенства и дворянства, все крупные феодалы – извечные угнетатели народа – были очень недовольны реформами государя. Но какое дело пахарю и садоводу до бесконечных распрей знати из-за денег, из-за власти?

Пусть разбираются между собой сами, а простые крымчане – вольные сыны степей и гор – еще посмотрят, кто из них сильнее, кто победит…

Тахталы-Джами опустела, и Кемал-эфенди, прихрамывая, подошел к знатному посетителю. Разгоряченный своей речью и раздраженный инертностью прихожан, он нервно поглаживал бороду, выкрашенную хной в рыжий цвет. Казы-Гирей поцеловал протянутую руку духовного пастыря. Скрестив ноги по-турецки, они сели на ковер у масляного светильника, перед подставкой для книг, имеющей вид буквы «X».

– Вижу, ты чем-то огорчен, сын мой, – сказал имам, пристально глядя на Казы-Гирея.

– Истинная правда, – родственник хана тяжело вздохнул. – Вчера в крепости Чуфут-кале погиб мой верный товарищ, достопочтенный Джихангир-ага, житель Стамбула.

– Неверные убили мусульманина?

– Да, это так.

– Надо им отомстить! – священнослужитель сжал сухой кулачок и потряс им в воздухе. – Око за око, зуб за зуб, как сказано о том в Коране.

– Пока я не знаю, что делать.

– Пророк Мухаммад, обращавший в ислам племена и народы, обитавшие в Аравийской пустыне, дал бы тебе лишь один совет.

– Какой, Кемал-эфенди?

– Огнем и мечом.

– Совет хороший, – согласился Казы-Гирей. – Но не хватает именно мечей.

– Тогда подумай об огне, – имам выдержал паузу. – За последние годы в Чуфут-кале пересохло несколько колодцев. Вода куда-то ушла. Если нет снега зимой, дождей весной и осенью, то караимам приходится возить воду на гору в курдюках и бочках, набирая ее в источнике Казы-Мансур, на другом склоне долины. Правда, у них есть и запасное подземное водохранилище с колодцем. Оно расположено недалеко от Малых ворот, под «Пенджере-Исар»[39].

– То есть за пределами крепости? – уточнил молодой татарин.

– За пределами, – подтвердил Кемал-эфенди и продолжал: – Ты можешь легко занять дорогу к Казы-Мансуру и устроить засаду у «Пенджере-Исар». А далее нужны два-три человека со смоляными факелами, но смелых, предприимчивых…

Молодость имама прошла в походах. Последним для него оказался набег Кырым-Гирея в 1769 году на Украину и южную Россию. Там в стычке с драгунами Кемал-эфенди получил тяжелое ранение – пуля перебила ему кость левой ноги. Он долго лечился, однако хромота осталась. Из-за этого крымчанин обратился к Богу. Казы-Гирей ценил дружбу с настоятелем Тахталы-Джами. Не столько суть Божественных откровений передавал ему имам, сколько делился своими навыками и познаниями бывалого воина.

После молитвы и встречи со священнослужителем резидент турецкой разведки, весьма приободренный, поскакал во дворец в сопровождении отряда черкесов. Там их ждал обед. Затем Казы-Гирей решил дать отдых наемникам. Ему хотелось самостоятельно обдумать все детали новой операции против врагов ислама, засевших в горной цитадели. Хотя ничего нового про Авраама Вирковича он до сих пор не вспомнил, дело уже не представлялось ему таким уж безнадежным.

Младший сын великого Кырым-Гирея почувствовал себя настолько хорошо и уверенно, что вызвал слугу и приказал привести к нему в Кофейную комнату Анаит – одну из пяти наложниц хана, оставшихся во дворце после отъезда крымского правителя. Все они были далеко не красивы и не молоды, а две – беременны на последних сроках. Осматривая имущество, оставленное Шахин-Гиреем, в виде дюжины старых упряжных и верховых лошадей, трех полуслепых соколов, обученных для охоты, брошенных любовниц, проживавших в самом ветхом и дальнем, четвертом корпусе гарема, он сразу обратил внимание на пышнотелую армянку лет тридцати от роду. Пожалуй, единственным украшением ей служили черные длинные густые и вьющиеся волосы. Это ничего, подумал тогда Казы-Гирей, за неимением гербовой бумаги можно писать и на простой.

Решение двоюродного брата хана несказанно обрадовало обитательниц четвертого корпуса. После погрома, учиненного толпой в трех первых зданиях, женщины опасались за свою жизнь. Еще они ожидали, что после свидания нового их господина с Анаит – если она, конечно, ему понравится – им станут выдавать хоть немного больше еды из дворцовой кухни. Потому с особым рвением они принялись готовить чернокудрую армянку к пребыванию на ложе удовольствия: купать, подкрашивать особым составом из сока свеклы соски, выбривать волосы на теле, умащивать благовониями.

Казы-Гирей, валяясь на диванчике – «сете» в одной рубахе, курил кальян и предвкушал появление женщины. Сначала он заставит Анаит обнажить груди, такие большие и округлые. Потом она, приспустив ниже пупка шелковые шаровары, исполнит для него «танец живота». Ритмичные движения полных ее бедер и ягодиц, окутанных тонкой и прозрачной тканью, вызовут у него нестерпимое желание. Дальше он разденет ее сам и заставит принять ту позу, которая покажется ему подходящей для первого совокупления.

Эти сладостные мечты прервало появление слуги.

Но привел он не Анаит, а… Рамзана Аблоева. Здорово рассердившись, родственник хана чуть не швырнул в чеченца подушкой. Лишь выражение лица кавказского джигита, серьезное и таинственное, удержало Казы-Гирея от столь непосредственного, детского поступка. Сообщение Аблоева действительно оказалось важным. Патрульный конный разъезд черкесов около Салачика задержал подозрительного человека. Это был рядовой бешлей из отряда крепостной стражи, сбежавший сегодня из Чуфут-кале.

Стараясь ничем не выдать радости, Казы-Гирей надел кафтан и шаровары, уселся, скрестив ноги, на диван. Вот оно, благорасположение Аллаха! Молитвы достопочтенного Кемала-эфэнди дошли до Всемогущего и Вселюбящего. Искреннее, идущее от сердца пожелание имама: «Око за око!» осуществилось. Молодой татарин приказал себе на полчаса забыть о прелестях пышнотелой армянки и сосредоточиться на предстоящем допросе бешлея, чтобы выудить из него все полезные сведения.

Арестованного привели.

С одного взгляда резидент турецкой разведки в Крыму определил сущность беглеца. Несмотря на форменный темно-синий кафтан, он, конечно, не принадлежал к лучшей, первой сотне ханских гвардейцев. Туда отбирали только проверенных людей ростом не менее 167 см, лицом пригожих, фигурой ладных, в возрасте от 17 до 25 лет. Этот же солдат, вероятно, числился в пятой сотне, относившейся к резервным, вспомогательным частям. Низкорослый, худой и сутулый, с лицом, испорченным оспой, лет тридцати пяти, он сразу пал на колени перед двоюродным братом хана и взмолился о пощаде. Он обещал рассказать все, лишь бы его не казнили, не били палками и плетями.

С суровым видом Казы-Гирей выслушал доклад о вчерашнем бое в Чуфут-кале. Дезертир находился вместе с байрактаром Мубарек-мурзой у Кучук-Капу, или Малых ворот. Он клялся и божился, что сам никого не резал. Родственники мурахаса Али-Мехмет-мурзы, будучи в страшной ярости, кроваво разделались с первой диверсионной группой, возглавляемой татарином Исмаилом из селения Дуванкой, расположенного в десяти верстах от Бахчисарая.

Теперь Казы-Гирею стала ясна роковая ошибка коллеги. Турок, уверенный в успехе двух вооруженных групп, действовавших у Малых и Больших ворот, ожидал их выхода к Главной площади и слишком засиделся в заброшенной мечети. Свою роль сыграла и случайность – взрыв дондербуза.

Но главное бешлей припас напоследок. Более или менее подробно он описал русских. По его словам выходило, будто бы переодетая женщина и впрямь среди них есть, и она, похоже, играет там важную роль. Казы-Гирей не выдержал, вскочил на ноги и, схватив беглеца за край кафтана на груди, встряхнул:

– Сын мула, вспоминай все! Или я тебя повешу!

– Она очень красивая, мой господин.

– Ничего другого ты не заметил?

– Она хорошо говорит на нашем языке.

– Дальше!

– Почему-то… почему-то… – начал заикаться дезертир, – с ней подружились… как их… караимы…

– Какие караимы?

– Авраам Виркович… Он показывал ей крепость… приглашал в кенасу… к себе в гости…

Солдат замолчал. Свирепость вельможи довела его до нервной дрожи и икоты. Видя это, Казы-Гирей решил переменить тактику. Он предложил пленнику быть гостем, сесть на подушку «миндер», заказал для него кофе и варенье, пообещал принять в свой отряд. Выпив кофе, бешлей немного успокоился и заговорил снова. Образ русской путешественницы ожил. Теперь-то резидент турецкой разведки совершенно точно угадал, кто она – Анастасия Аржанова, давняя его противница.

Чтобы вступить в отряд и делом доказать преданность новому правителю Крыма Бахадыр-Гирею, беглец согласился провести черкесов к тому подземному ходу, через который он выбрался из Чуфут-кале в долину. Правда, он честно предупредил, что ход – очень узкий, неудобный и ползти по нему вверх к одной из хозяйственных пещер на улице Бурунчакской будет трудно. Казы-Гирей, усмехнувшись, похлопал его по плечу:

– Не беспокойся! Мы справимся. Но ты пойдешь туда вместе с нами…

А чернокудрую Анаит он оставил у себя до утра.

За ночь Казы-Гирей сумел четыре раза добраться до конца, отдавая наложнице свое раскаленное семя. От резких его толчков большое податливое мягкое женское тело колыхалось, точно тесто. Сама же армянка, многоопытная обитательница гаремов – ее подарил хану купец из Тамани в благодарность за огромный заказ на солдатское сукно – держалась абсолютно безучастно. Она лежала на спине, смотрела на резной деревянный потолок Кофейной комнаты и, разбросав руки в стороны, перебирала пальцами бахрому на краях парчовых подушек.

Если сегодня что-то и получалось у молодого татарина в постели лучше, чем обычно, то причиною тому являлось его разыгравшееся воображение. На месте Анаит он представлял себе Аржанову. После их встречи в караван-сарае у деревни Джамчи, Казы-Гирей все еще хранил в памяти ее облик: высокая шея, хрупкие плечи, восхитительно тонкий белый стан. Алые капли крови падали тогда на грязный пол из раны на груди, которую он нанес ей кривым кинжалом, но она молчала.

В тот миг он словно бы ощутил бешеную силу, от нее исходившую. Овладеть красавицей для него означало одно – приобщиться к этой силе, получить частицу волшебного дара. Многое бы он отдал, чтобы стать желанным для нее возлюбленным. Разве она равнодушно и отстраненно взирала бы поверх его головы в такие удивительные минуты? Конечно, нет! Она бы отдавалась ему пылко, лаская своего любимого с изощренной нежностью.

Тут Анаит, вдруг вспомнив о просьбе соседок по гарему насчет увеличения порций на обед и ужин, приподнялась и обняла нового господина за плечи. Приторно-сладкий, навязчивый запах сандала от ее волос Казы-Гирея только раздосадовал. Прекрасную шпионку в караван-сарае окружал, подобно легкому облачку, совсем другой аромат: немного жасмина, немного лепестков розы, немного веток соснового дерева.

Возвращение от снов к реальности всегда злило младшего сына великого Кырым-Гирея. Особенно, когда это проделывали с ним столь ничтожные существа, как женщины. Он сильно сдавил наложнице соски и наконец-то услышал от нее стон, отдаленно похожий на голос страсти. Может быть, Аржанова, принимая в свое лоно тот живой, горячий и упругий ключ, что открывает для двоих влюбленных врата рая, стонала точно так же.

Глава четырнадцатая

Огненная стена

Байрактар Мубарек-мурза пришел к русским, живущим в усадьбе купца Бобовича, без приглашения. Они завтракали в большой комнате на мужской половине дома, называемой «селамлык». Ханского офицера тоже пригласили к столу и предложили русскую утреннюю еду – манную кашу. Ее приготовила Глафира на коровьем молоке, с добавлением изрядного количества сливочного масла.

Крымчанин покосился на белое полужидкое варево в мисках и вежливо от него отказался. Тогда Анастасия попросила караимов сделать традиционный на Востоке черный кофе, подать мед, варенье и «къурабие» – коржики, из песочного теста. Она с улыбкой указала нежданному гостю на место рядом с собой. Он опустился на кожаную подушку и отпил из металлической чашечки горячий густой напиток.

Поначалу курская дворянка уделила мало внимания начальнику крепостной стражи. В его отряде насчитывалось только двенадцать воинов, не имевших ни сабель, ни пистолетов, ни ружей. После вчерашнего боя Аржанова задумалась о том, на какие силы здесь можно еще опереться, и визит байрактара пришелся, как нельзя, кстати.

Мубарек-мурза пил кофе, разглядывая исподтишка участников схватки с диверсантами стамбульского турка. Ему стало ясно, что все они – люди не простые, а военные, и скорее всего, бойцы элитного, особого подразделения, с отличной выучкой и дисциплиной, рослые, крепкие, тренированные, впрочем, другие бы и не устояли под неожиданным ударом. Сейчас они хлебали деревянными ложками свою белую кашу и неспешно беседовали. В их речи байрактар различал знакомые слова: «Чуфут-кале», «Кучук-Капу», «Биюк-Капу», «Орта-Исар».

Более всего Мубарек-мурзу удивляла здесь сама хозяйка.

Она спокойно и свободно сидела с открытым лицом среда мужчин. И подобное ей, вероятно, было не в новинку. Вчера он видел русскую на Главной площади в образе юноши лет восемнадцати в суконном кафтане и чалме, строго отдававшего приказы. Сегодня его приветствовала обворожительной улыбкой красавица, естественно чувствовавшая себя в восточной женской одежде.

Наряд ее полностью соответствовал крымской моде.

Он состоял из длинной белой планшевой рубашки, у горла застегнутой на изумрудную запонку; из красных шаровар, чуть-чуть выглядывавших из-под ее шелкового светло-зеленого платья «энтери», на талии стянутого широким поясом с золотой пряжкой, из темно-зеленой бархатной курточки «салта марка» с рукавами до локтя, надетой на платье сверху. Только вопреки татарскому обычаю, волосы красавица ничем не прикрыла: ни феской, ни кисейной накидкой «маграма», – и молодой офицер мог любоваться ее роскошными светло-каштановыми локонами, правда, подстриженными довольно коротко.

Видя, что гость уже освоился, Анастасия задала ему вопрос:

– Господин байрактар, как вы оцениваете вчерашние события?

– Силы закона и порядка победили, – ответил он.

– Но победа эта – не окончательная.

– К сожалению, – Мубарек-мурза поставил чашку на столик.

– Я намерена защищать крепость.

– Я – тоже.

– У вас есть план действий?

– Я пришел к вам, чтобы поговорить об этом. Кроме того, у меня есть одно сообщение. Не совсем приятное.

– Слушаю внимательно…

Как офицер, байрактар давал присягу светлейшему хану в зале заседаний Дивана, во дворце. Церемония была обставлена весьма торжественно. На ней присутствовали царедворцы и муфтий. Сначала он вслух прочитал несколько аятов из Корана, подходящих к данному случаю. Затем офицеры по очереди, положив на священную книгу правую руку, произносили свои клятву верности Шахин-Гирею. Присягу на Коране давали и нижние чины, но только в упрощенном варианте, не в зале Дивана, а во внутреннем дворе правительственной резиденции, перед Биюк-Хан-Джами.

Разговаривая с русской путешественницей, Мубарек-мурза старался объяснить ей, почему воин его отряда нарушил присягу и сбежал из крепости. Изречения Аллаха, зафиксированные в Коране, абсолютно верны, и, следовательно, вечны. Однако ситуация в Крымском ханстве переменилась и не способствует твердому соблюдению обычаев веры. Брат пошел войной на брата. Из-за этого малодушные и колеблющиеся впали в сильнейшее искушение: чью сторону теперь лучше им принять. Как остановить их шатания – наказанием или убеждением?

Среди цветистых оборотов восточного красноречия Аржанова не сразу уловила главное. Когда же смысл сказанного дошел до нее, то она невольно поднялась с места в тревоге, чем привлекла внимание к приватному разговору с байрактаром.

В комнате воцарилась полная тишина. Кирасиры Новотроицкого полка, слуги, князь Мещерский, белый маг Гончаров, дервиш Энвер – все смотрели на нее, понимая, что произошло какое-то новое и важное событие.

Но растерянность ее длилась недолго.

Окинув быстрым взглядом их суровые лица, Анастасия успокоилась. Она не должна сомневаться. Эти люди пойдут с ней до конца. Они не предали ее в первой экспедиции в Крым, не предадут и сейчас, запертые в крепости Чуфут-кале. Она всем сердцем ощущает их поддержку. Они верят, что госпожа Аржанова будет защищать их жизни столь же смело, стойко и упорно, как свою собственную. Это – великая вера, и она питает ее силы.

Вообще-то, о предательстве Анастасии размышлять уже приходилось. Когда она подписала присяжный лист в кабинете императрицы и стала кадровым сотрудником секретной канцелярии Ее Величества, Турчанинов провел с «ФЛОРОЙ» несколько бесед об особенностях службы. И эта тема в них присутствовала. Статский советник обозначил правительство как явление, нередко сопутствующее операциям разведки. Он хотел внушить молодой женщине мысль об отвратительной сути подобных поступков, о неполноценности, низости лодей, их совершающих.

Анастасия полностью разделила эту точку зрения.

Покойный супруг, подполковник Аржанов сорок лет отдал службе в армии и голову сложил на поле битвы, личным примером доказав ей, что верность государю и Отечеству есть наивысшая добродетель дворянина. А вероломство, переменчивость во взглядах и отношениях, тем паче – продажность, являются худшими свойствами человеческой натуры.

Петр Иванович Турчанинов внес в строгую армейскую систему один нюанс. Склонить к предательству солдат, офицеров, чиновников другого государства – подвиг, достойный награждения. Самому же переметнуться к противнику – преступление, караемое смертью во время войны. Данный постулат ей надлежало принять безо всяких размышлений.

Собственно говоря, поездка Анастасии в Вену, знакомство с Отто Дорфштаттером, его соблазнение и доставка в Санкт-Петербург относились к такого рода деятельности. Только Аржанова считала, что моральное превосходство все равно на ее стороне. Не она покинула родину, увлекшись безумной идеей, а доктор математических наук. Не она продала чужестранцам конфиденциальную служебную информацию и свои уникальные навыки, а «ПЕРЕБЕЖЧИК»!

Ничего хорошего не ждет бешлея, за которым не уследил его командир Мубарек-мурза. Здесь, на Востоке, нравы гораздо грубее и жестче, здесь убивают легко, не задумываясь. Не будет Казы-Гирей, обозленный неудачей первого штурма, церемониться с дезертиром. Смерть уже идет за ним по пятам. Путь безносой старухи с косой они смогут вычислить, догадаться об основных его поворотах. Им с Мещерским для этого нужно лишь сосредоточиться…

Русская путешественница снова ласково улыбнулась молодому офицеру. Она поблагодарила его за сообщение об исчезновении солдата и заверила, что соответствующие меры примет обязательно.

– Какие меры? – настойчиво спросил байрактар.

– Ну какие-нибудь, – Аржанова сделала неопределенный жест рукой. – Вариантов много.

– Я узнаю о них?

– Безусловно, достопочтенный Мубарек-мурза.

– Можете использовать мой отряд.

– Спасибо.

Командир крепостной стражи рассчитывал на более тесное сотрудничество с русскими. Силу северных пришельцев он оценивал высоко и отдавал себе отчет в том, что без них ситуация в горной цитадели стала бы и вовсе плачевной. Однако «ФЛОРА» не собиралась посвящать крымского татарина в стратегические замыслы. Она больше не доверяла ни байрактару, ни его подчиненным, «Все вы тут меченые, – думала Анастасия. – Черный передел случился не только в городах и весях государства Шахин-Гирея, но – самое печальное – в душах его подданных».

Она заговорила с гостем на нейтральную тему: укрепления Чуфут-кале, стены, ворота, башни, бойницы для ручного огнестрельного оружия, расположенные по обе стороны от Биюк-Капу. Осторожно задала вопрос про арсенал. Мубарек-мурза ответил точно, исчерпывающе. Да, он есть, находится в пещерном комплексе под названием «Тюрьма», в нем – около четырехсот единиц холодного оружия, а пороха, свинца для пуль, пистолетов и ружей не имеется.

Вскоре байрактар ушел.

Аржанова продолжала сидеть на подушке «миндер», наклонив голову, поворачивая в руках пустую металлическую кофейную чашечку. Все присутствующие молчали и смотрели на нее в ожидании, какое решение примет курская дворянка.

– К Казы-Гирею сегодня перебежал один из здешних бешлеев, – негромко произнесла она. – Думаю, мятежники предпримут штурм Чуфут-кале завтра. Давайте откроем для них ворота…

Первым нарушил тягостную паузу князь Мещерский. Криво улыбнувшись, произнес:

– Вы, конечно, шутите, любезная Анастасия Петровна.

– Нисколько.

– Значит, вы готовы сдаться на милость мусульман?

– Какова их милость, нам известно. Лучше на нее никогда не рассчитывать… Но я говорю о засаде. Они вчера устроили засаду. Так почему бы нам не воспользоваться тем же приемом? Надо умело подвести отряд конных черкесов к огненной стене…

– Что за стена? – удивился секунд-ротмистр.

– Мы создадим ее, – Аржанова снова обвела взглядом своих людей, по-прежнему хранивших молчание. – Тверже камня вы, доблестные солдаты царицы Екатерины, и вы, слуги мои верные. Огонь дадут нам ружья и пистолеты, хорошо заряженные…

В прокопченной, тесной кухоньке, построенной в усадьбе Аджи-аги Бобовича в конце двора, отдельно от жилого здания, у очага сидели на корточках три караима. Они жарили кусочки баранины, нанизанные на длинные шампуры. Жир стекал на пылающие поленья, ярко вспыхивал там, шипел и таял. Эзра Мичри периодически поворачивал шампуры, чтобы мясо подрумянилось равномерно.

Предметом их беседы сейчас служили перипетии вчерашнего боя на Главной площади. Слуги Бобовича наблюдали его довольно близко, спрятавшись на чердаке двухэтажного особняка, фасадом выходившего к площади. После громкого выстрела, когда трое русских, обвешанных оружием, покинули дом купца, караимы проследовали за ними, но не по улице, а дворами «Старого города».

Дело в том, что в крепости можно было передвигаться не только по основным ее магистралям, но и за стенами усадеб. Они имели общие заборы и внутренние, потайные калитки в них, а некоторые – и подземные ходы, соединяющие домовладения. Переходя по ним из одного двора в другой, жители при необходимости пересекали горное плато с севера на юг и с запада на восток, не появляясь при этом на улицах.

Очутившись прямо над группой русских, караимы во всех подробностях увидели их подготовку к атаке заброшенной мечети, перестрелку, проход родственников татарского вельможи во главе с Бекиром от Малых ворот к Главной площади, сдачу в плен засевших в горящем мусульманском храме людей с палками. Ярость и злоба, с которой действовали оба противоборствующих крымско-татарских отряда и русские, примкнувшие к ним, удивили последователей доброго святого Анана бен Давида. Они рассуждали по-другому: не проще ли договориться? зачем пускать в дело оружие и убивать себе подобных, если жизнь прекрасна и места на полуострове хватает? На философский лад караимов настроило и последнее событие того бурного дня. Мурахас Али-Мехмет-мурза вызвал их к себе и поручил похоронить убитых мятежников в Чуфут-кале, не привлекая к сему событию особого внимания жителей. Владелец бейлика хорошо заплатил им. На закате слуги Бобовича опустили обез-главленные тела мусульман в глубокий склеп-колодец у Малых ворот. Он предназначался для погребения неимущих обитателей иудейской крепости. Печальный обряд сопровождал только дервиш из братства «мавлавийа», наскоро прочитавший одну молитву…

Мясо изжарилось, и караимы начали есть его прямо с шампуров, закусывая лепешками и запивая вином. Внезапное появление Аржановой прервало их занятие. Они вскочили, низко поклонились ей и остались стоять, переминаясь с ноги на ногу, не зная, как им поступать дальше. Мясо остывало, в пиалах с вином размокали куски лепешек из пресного теста, однако красавица в татарском платье, феске и кисейной накидке «маграма» не уходила.

Из всех участников схватки она вызывала у караимов наибольшее любопытство, смешанное с суеверным страхом. По их разумению, обыкновенная женщина так вести себя не могла. При первых выстрелах ей следовало впасть в истерику, со слезами и воплем ужаса убежать прочь, забиться в темный угол и уж ни в коем случае не отдавать распоряжений мужчинам. Следовательно, думали они, это – не женщина, это – демон, принявший ее обличье. Худо придется здесь сторонникам Бахадыр-Гирея, коли демоны вооружаются против них.

– Здравствуйте, достопочтенный Эзра Мичри! – сказала Анастасия, улыбнувшись.

– Здравствуйте, госпожа.

– Недавно вы предлагали мне помощь.

– Да, госпожа, – кивнул старший приказчик. – Я не отказываюсь от своих слов.

– Покажите еще раз склад в пещере.

– Слушаю и повинуюсь, госпожа.

Все-таки Эзра Мичри знал письмо и счет. В юности он сумел прочитать книгу с изложением некоторых библейских сюжетов и обладал кругозором более широким, чем у слуг, отданных ему в подчинение его дальним родственником Аджи-агой Бобовичем. Безусловно, демоны существуют, полагал он. Но под силу ли им притворяться красивыми молодыми особами, чье обаяние безгранично и распространяется вокруг них, подобно солнечному свету?…

Караим думал, что ходить по пещерам он снова будет наедине с русской путешественницей. Однако за дверями кухни их ожидал ее молодой слуга, тоже одетый татарином. Талию ему стягивала широкая кожаная портупея с двумя кобурами по бокам и лопастью, пришитой слева от пряжки. В кобурах лежали пистолеты, в лопасть был продет длинный нож с костяной рукоятью. Слуга вежливо поклонился Эзре Мичри и правую руку положил на пряжку портупеи. На безымянном пальце у него сверкнул очень дорогой перстень из золота с печаткой, украшенной арабской монограммой «Аллах акбар».

Старшему приказчику почудилось, будто этот перстень он уже где-то видел, но вопрос о нем караим задать не осмелился и сразу повел квартирантов Бобовича к сараю. Там имелся прикрытый деревянными щитами, потайной ход с лестницей, вырубленной в скале. Тринадцать ступеней круто уходили вниз, в хозяйственную пещеру с окнами. Оттуда они быстро перешли в подземелье с рядами пифосов вдоль стен. Курская дворянка, немного поколебавшись, указала на две яйцеобразные емкости, доверху наполненные ячменем. Николай раздвинул их. Черный провал открылся между глиняными боками. Аржанова спросила у Мичри:

– Сколько еще выходов в долину, таких, как этот, находится в Чуфут-кале?

Караим надолго задумался:

– Трудно сказать. Хотя, конечно, они есть.

– Вы их знаете?

– Точно не знаю. Надо вспомнить… А зачем они вам? Хотите тайно уйти из крепости?

– Все наоборот, Эзра. Я хочу остаться, – она пристально посмотрела ему в глаза. – Но сегодня убежал бешлей из крепостной стражи. Его командир Мубарек-мурза уверяет меня, что ворота и стены – под строгим контролем, и выбраться отсюда дезертир мог только через подземный ход…

Почему-то Мичри принял ее сообщение на свой счет и заволновался:

– Клянусь святым Ананом, мы тут не при чем! Мы не видели его! Иначе мы бы схватили беглеца и доставили к вам…

У Аржановой не возникло сомнений в его искренности. Но честного ответа в нынешней ситуации явно было недостаточно. Требовалось решительное действие. Она слегка дотронулась до рукава его полотняной рубахи и ласково спросила старшего приказчика:

– Кто это «мы», дорогой друг?

– Ну мы, караимы.

– Караимы будут помогать русским?

Эзра Мичри даже вздрогнул. Такой вопрос они сами задавали друг другу сейчас, когда сидели у очага, поджаривая мясо. Всем известно, что демоны могут на расстоянии внушать людям разные мысли, а также – читать их. Вероятно, произошел аналогичный случай. Но как мило и сердечно госпожа Аржанова беседовала с ним, как приветливо улыбалась…

– Да, будут! – твердо, как отрубил, сказал старший приказчик.

– Тогда вместе с вашими соплеменниками обыщите усадьбы «Старого» и «Нового города». Все подземные ходы нужно проверить.

– Это мы сделаем, госпожа…

Вполне довольная результатом переговоров в подземелье Анастасия выбралась наружу, во двор домостроения караимского купца, и направилась в сопровождении Николая к воротам. Теперь следовало посетить Али-Мехмет-мурзу и поговорить с ним и с его младшим сыном Бекиром о предполагаемой боевой операции. План ее они с Мещерским уже разработали. Однако без помощи родственников мурахаса и воинов Мубарек-мурзы едва ли «ОГНЕННАЯ СТЕНА» станет осуществимой. Все они должны хорошо понимать свою задачу и выполнить ее с настоящим прилежанием.

По Бурунчакской улице, как обычно, гулял бешеный ветер. Короткие тени от домов и заборов лежали на сизой, пробитой в скале колее. Солнце поднялось почти к зениту и ярко сияло в безоблачном голубом небе. Июньский крымский полдень щедро дарил тепло и свет обитателям Чуфут-кале.

Шагая за курской дворянкой по узкому каменному тротуару, молодой слуга излагал барыне свой взгляд на ситуацию в горной цитадели. После меткого выстрела в Джихангир-агу члены экспедиции секретной канцелярии Ее Величества единодушно выразили Николаю восхищение, и он стал держаться чрезвычайно важно. Теперь сын Глафиры называл караимов трусами, бешлеев из крепостной стражи – предателями, родственников татарского вельможи – недоумками. Если бы не русские, говорил он, то валяться бы им всем с отрубленными головами в склепе-колодце у Малых ворот. Анастасия терпеливо разъясняла восемнадцатилетнему герою, что взаимодействовать с этими людьми им все равно придется.

На пороге отцовского дома путешественников из России с такой же самонадеянностью и гордостью приветствовал шестнадцатилетний Бекир. Его мысли, правда, двигались в несколько ином направлении: караимы – недоумки, бешлеи из крепостной стражи – трусы, русские – слишком много о себе воображают. Если бы люди из рода Яшлав не перебили у Кучук-Капу мятежников, руководимых стамбульским турком, то один Аллах знает, какой день настал бы сегодня в родовом владении его семьи. Возможно, уже последний, черный и кровавый.

Аржановой пришлось довольно долго беседовать с Бекиром, поскольку в комнате Али-Мехмет-мурзы находился Сергей Гончаров. Он проводил сеанс лечения. Наконец, белый маг вышел оттуда, поправляя закинутую за плечо котомку с ритуальными принадлежностями. Лицо его было печально и устало. Но Анастасии божий странник сказал, что состояние мурахаса опасений пока не вызывает и она может откровенно говорить с ним о мерах, необходимых для защиты крепости от бунтовщиков.

В самых общих чертах Аржанова обрисовала татарскому вельможе план засады и место, отведенное в нем для его родственников, спросила, сколькими действующими единицами огнестрельного оружия они в данный момент располагают. Али-Мехмет-мурза сообщил о четырех ружьях и трех пистолетах, в том числе один подарочный, до сих пор не опробованный. Крымчанин распорядился немедленно его принести и лично продемонстрировал курской дворянке.

Пистолет, изготовленный в Турции, и впрямь отличался изысканным оформлением. Анастасия внимательно осмотрела кремнево-ударный замок с резьбой и чернением, ствол, богато инкрустированный, медную затравочную полку. Следов пороха не обнаружилось нигде. Тут мурахас неожиданно предложил: пусть русские возьмут его для пристрелки.

Некоторым образом Али-Мехмет-мурза предвосхитил ее просьбу. Анастасия хотела взять у него хотя бы два-три ружья для своего отряда. Крымские татары, как она успела заметить, не очень-то уверенно владели «огненным боем». Больше им по нраву приходились кинжалы, сабли, копья. Может быть, по команде они и выстрелят, но куда уйдут эти пули? Согласно же ее диспозиции, каждая из них будет в «ОГНЕННОЙ СТЕНЕ» поистине на вес золота. Первый залп из фузей, карабинов и штуцеров с расстояния в тридцать метров должен дать не менее двенадцати точных попаданий. Второй залп из пистолетов с расстояния в двадцать метров – не менее девяти.

По счастию, ханский дипломат, знакомый с европейским этикетом, отнесся к просьбе красавицы благосклонно. Вообще, после сеансов белого мага в нем просыпался невероятный интерес к жизни. Хотя сейчас Аржанова пребывала перед ним в скромном татарском наряде, мурахас невольно вспоминал их первую встречу на дипломатическом обеде у князя Потемкина. Ее изумрудное платье с глубоким декольте и корсажем, приподнимающим груди, выигрышно подчеркивало прелестные формы. Любвеобильное сердце Али-Мехмет-мурзы навек запечатлело русскую путешественницу именно в том чудесном виде.

Бекир чуть не взбесился, когда узнал, что отец решил передать русским почти половину их огнестрельного арсенала: два ружья и один пистолет. Поначалу он возражал, говоря, что отряд госпожи Аржановой и князя Мещерского снабжен стволами достаточно. Однако Али-Мехмет-мурза, сверкнув глазами, поднялся с места и грозным, властным голосом, которого младший сын давно от него не слышал, произнес: «Я так сказал!» Ружья тотчас принесли. Николай, вызванный в комнату, тщательно обследовал оружие и признал его техническое состояние удовлетворительным.

И снова обрадовалась Анастасия своей удаче. Сегодня те, у кого она просила помощи, охотно шли ей навстречу…

Авраама Вирковича она увидела сидящим в беседке во дворе его усадьбы. На свежем воздухе он проводил урок чтения и письма с четырьмя внуками. Мальчики восьми-девяти лет писали мелом на черных досках под диктовку старца какие-то древнееврейские изречения. Философу и историку пришлось отвлечься от этого занятия. Он отпустил учеников на полдник. Они, обрадовавшись, убежали. Анастасия заняла место одного из них на подушке перед шестигранным низким столиком.

После обмена приветствиями, Виркович приступил к традиционной восточной беседе:

– Все ли хорошо в доме вашем?

– Спасибо, все хорошо.

– В добром ли здравии вы и ваши люди?

– Да. Слава богу, мы живы и здоровы.

– Довольны ли вы нашим гостеприимством?

– Очень довольна.

– Куда теперь лежит ваш путь?

– Пока я намерена остаться в Чуфут-кале.

Здесь ритуальная беседа дала сбой. Караимский мудрец не ожидал подобного ответа, насупился и надолго замолчал. По-видимому, он надеялся, что Аржанова поймет намек и сообщит о скором отъезде. Анастасия разглядывала узор, выложенный разноцветными деревянными планками на крышке стола и тоже не произносила ни слова. Женщина в темном платье и платке, закрывающем лоб, щеки и шею, подала им кофе. Она бросила на Аржанову мимолетный взгляд и усмехнулась. По ее мнению, пришельцы с далекого Севера вели себя совершенно неприлично: разве может женщина одна находиться в гостях у мужчины?

– Наш город жил тихой и спокойной жизнью, – наконец заговорил старец, нервно поглаживая свою великолепную волнистую бороду. – А следом за вами сюда пришла война.

– Неужели кто-то из караимов пострадал? – Аржанова пригубила чашку кофе.

– Такого нет.

– Ну вот видите.

– Однако ваши опасные действия продолжаются. Вы запретили открывать ворота, собираете какой-то отряд, проверяете усадьбы…

– Ожидается еще одно нападение.

– Я помог вам вчера. Но сегодня категорически протестую!

– Отлично, достопочтенный Авраам-эфенди, – невозмутимо ответила ему Анастасия. – Новый штурм крепости готовит Казы-Гирей, двоюродный брат хана и главарь здешних бунтовщиков. Пожалуйста, мы откроем вам ворота. Езжайте к нему в Бахчисарай, расскажите о вашем протесте. Может быть, это остановит его…

– Я осуждаю братоубийственную бойню! – с пафосом произнес Виркович.

– Не мы ее начали.

– Это неважно. Кровопролитие падет тягчайшим грехом на всех, – караим наставительно поднял палец вверх и грозно повторил: – Да-да, на всех!

– Что ж, я отвечу за него перед Богом.

– И вам не страшно?

– Нет. Если я остановлю фанатиков и террористов, готовых уничтожать ни в чем неповинных людей, то Бог простит меня…

Не сразу нашелся почтенный старец, что сказать на слова русской путешественницы и долго смотрел на нее из-под насупленных бровей.

Очень редко соплеменники – и уж тем более – женщины – осмеливались спорить с ним. Всех обезоруживал философ потоком своего красноречия. Караимы по простоте душевной его побаивались, хотя и уважали: за ученость, за преклонный возраст, за богатство и положение в обществе. Они могли не соглашаться с собирателем древних рукописей и даже ругать его за глаза, но открыто ему не перечили, предпочитая сопротивляться его инициативам – порой совершенно фантастическим – пассивно, без публичного обсуждения и резких поступков.

Философ обитал в книжном, выдуманном мире с отвлеченными понятиями о добре и зле, а также – о неизмеримой ценности каждой человеческой жизни. Их Виркович почерпнул в религиозных манускриптах прошедших столетий. Его представления о крымско-татарских реалиях сейчас пришли в ужасающее противоречие с этими изысканиями стародавних учителей нравственности и морали.

Авраам-эфенди понимал, что в чем-то русская права. Одно дело – рассуждать о всеобщем благе народа с просвещенным правителем стабильно развивающегося государства. Другое дело – взывать к милости мятежников, силою захвативших власть. Неизвестно, что придет в голову тому же Казы-Гирею, который прекрасно осведомлен, что караимы всегда поддерживали его венценосного родственника, он брал у караимских коммерсантов большие суммы в долг.

Книги, неизменные друзья Вирковича, снова выручили его в трудный момент.

Он схватился за фолиант, который лежал перед ним на столе и откуда он прежде диктовал поучения внукам. Лихорадочно перелистав страницы в толстом томе, он подобрал подходящую цитату и, торжественно прочитав ей выдержку, делая акцент на некоторых словах, попросил Аржанову вдуматься в смысл вековой мудрости его предков. Молодая женщина согласилась. Потом они поговорили о законе единства и борьбы противоположностей, коего необычную трактовку данная цитата и содержала.

Но слишком мало времени оставалось у Анастасии для бесед на сугубо научные темы. Прощаясь, она посоветовала седобородому старцу отнестись к предстоящим событиям философски. Во-первых, услышав выстрелы, на улицу самому не выходить и удерживать от того же своих внуков, детей, жен и наложниц, во-вторых, разъяснить ситуацию соседям, уверив их в громадном превосходстве защитников крепости над их противниками. В-третьих, во время боевых действий ни в коем случае ворот не открывать, кто бы сюда к нему ни просился…

А все-таки настроение караим ей здорово испортил. От тех простых вещей, что обязательно сыграют важную роль в жесткой схватке, пытался он увести Анастасию в эмпиреи, далекие от бытия людей, навязать мысли, волю к победе ослабляющие. Зачем? Неужто из одного желания быть не таким, как все?…

Надвинув феску низко на лоб и завернувшись в кисейную накидку «маграма» так, чтобы лица ее не было видно, Анастасия скорым шагом шла от усадьбы Вирковича к Большим воротам крепости. Она старалась держаться поближе к стенам домов и заборам, уступать дорогу мужчинам, прятать от них глаза, отворачиваться, горбиться и вообще – походить на мусульманку: существо бесправное, забитое навсегда испуганное.

Про себя Аржанова считала шаги для лучшего определения расстояний и запоминала разные приметы: камень почему-то выступаюший из кладки, калитку, выкрашенную в красный цвет, кустик бурьяна, сумевший пробиться сквозь черепицу на верхушке забора. Они явятся ориентирами при изображении плана на бумаге, помогут бойцам отряда прицеливаться более точно, выполнять диспозицию боя поэтапно, как то и задумано.

Скоро Восточная, или Большая оборонительная стена – Биюк-Исар – выросла перед курской дворянкой серовато-белой громадой. Аржанова остановилась и оглядела ее. Биюк-Исар она хотела отвести роль главного огневого рубежа. Стену эту построили из необработанного камня на известковом растворе в первой половине XVI века. Фортификационное сооружение состояло из трех башен и трех куртин. В самой массивной, прямоугольной башне размером 5×6,5 метра и высотой 9,3 метра располагались Большие ворота – Биюк-Капу. Башня разделяла центральную и южную куртины. Бойницы для огнестрельного оружия, – правда, только ручного – находились как возле Биюк-Капу, так и дальше – в крепостной стене на северной и южной куртинах.

У башни с закрытыми воротами несли охрану воины крепостной стражи. Их подкрепляли два кирасира в восточных кафтанах. Несмотря на все уловки госпожи Аржановой, они ее сразу узнали, встали по стойке «смирно» и отсалютовали ей, взяв карабины «на караул». Сперва татары очень удивились такому их поведению. Но Анастасия заговорила с земляками на родном языке, и они решили не отставать от дисциплинированных русских и тоже изобразили нечто вроде салюта своими копьями.

В сопровождении солдат курская дворянка обследовала башню и прилегающиие к ней стены центральной и южной куртин. Толщина их ей не понравилась: всего-то один метр, чего для засадной группы явно недостаточно. Затем они взобрались на надвратную башню. Крыша ее была слегка покатой, огороженной парапетом в половину человеческого роста. Здесь свободно бы разместились пять стрелков, которые, положив ружья на парапет стволами внутрь крепости, спрятались бы, встав на колени.

Осмотр показал, что первоначальный их с Мещерским замысел нуждается в значительной корректировке. Восточная оборонительная стена, хотя и выглядела внушительно, являлась, скорее, сооружением декоративным, а не настоящим фортификационным. Потому служить позицией для нанесения главного удара она не могла.

Приставив ладонь ко лбу козырьком и загораживаясь от ярких лучей солнца, Аржанова продолжала стоять у парапета надвратной башни и с ее высоты разглядывать «Новый город» и вторую оборонительную стену Чуфут-кале, называемую Средней, или по-тюркско-татарски «Орта-Исар». Окруженная одно– и двухэтажными домами, она как-то сразу в глаза не бросалась и воспринималась, особенно с земли, только элементом городской застройки.

Теперь же Анастасия увидела ее мощь и оценила оригинальный план строителей, работавших, видимо, в VI–VII столетиях. Они соорудили для «Старого города» надежное прикрытие. Орта-Исар составляли две куртины по 60 метров каждая. Северная куртина пролегала по ровному месту, южная – по склону. На стыке куртин находились ворота. С севера их защищал выступ стены шириной в 3,6 метра. У края северной куртины, почти над скалой, в стене имелась потайная калитка для вылазок в тыл противника, штурмующего ворота.

Над Средней оборонительной стеной строители потрудились основательно. Толщина ее достигала 4,5–5 метров, высота – 7–8 метров. Ее образовывали два панциря, сложенных из плит здешнего отшлифованного мелового известняка. Пространство между панцирями заполнили бутом, скрепленным раствором извести. Но этого мастерам показалось мало. На фланге перед северной куртиной они еще вырубили в скале рвы, достаточно большие и глубокие.

Рвы Аржанову не заинтересовали.

Она уже представляла себе, как медленно открываются Больше ворота и конный отряд черкесов с перестуком копыт, особенно явственным в полной тишине, движется по главной улице – «дороге тысячелетия» – к неплотно притворенным Средним воротам. Большая часть засадной группы находится именно в этом районе. Люди смогут удобно расположиться на вершине стены, прямоугольным выступом выходящей к воротам, и на вершине стены к югу от них. Толщина укреплений такое допускает. Огонь будет кинжальным: пять выстрелов из карабинов в спину неприятеля с надвратной башни Биюк-Капу, шесть выстрелов в правый его фланг с выступа, шесть – в левый фланг с южной куртины…

Вернувшись в усадьбу Аджи-аги Бобовича, Анастасия нашла там любезную ее сердцу картину мирно живущего военного лагеря.

Глафира в походе исполняла обязанности экономки, заведовала бельем и продуктами. Местных прачек наняли еще вчера, и с утра они стирали. Сейчас горничная доставала из глубокого овального жестяного корыта хорошо отжатые рубахи, подштанники, косынки, платки, наволочки, простыни, скатерти. С помощью Досифея она развешивала их на веревках, крест-на-крест натянутых над двором. Горный ветер подхватывал белые полотнища, яростно трепал их и высушивал с быстротой, весьма непривычной для русских.

Николай, капрал Ермилов и еще три кирасира занимались проверкой оружия. Это была очень ответственная работа. На досках, положенных на каменные плиты во дворе у забора и накрытых мешковиной, они разложили в ряд фузеи, карабины, штуцера, пистолеты, чистили их, смазывали, проверяли действие замков. Для надежности решили поменять там все кремни в курках. Зажав новый, острый камешек между губками курка, Николай взводил его, как бы прицеливался в небо и «стрелял» без пороха. Кремень сильно щелкал по огниву, искры летели в стороны.

– От це добре! – говорил сержант Чернозуб и ласково улыбался сыну горничной.

Сержант лежал на животе в беседке, подставляя голую спину с еле зарубцевавшимися ранами крымскому солнцу, лучи которого пробивались сквозь сплетенную из ореховых прутьев крышу беседки. Слева от него сидел на подушке, скрестив ноги, Сергей Гончаров и покуривал свою короткую трубочку. Вообще-то они с Чернозубом играли в шашки. Но могучий украинец часто отвлекался от игры, потому, что подготовка оружия к операции «ОГНЕННАЯ СТЕНА» волновала его гораздо больше, чем своевременное прохождение в «дамки».

Секунд-ротмистр князь Мещерский изредка тоже поглядывал на солдат, но сверху, с веранды второго этажа. Там, выпущенный из клетки, важно прогуливался Апельсин. Молодой офицер забавлялся игрой с оранжевой птицей. Он бросал кусочки лепешки, вымоченные в молоке, на деревянный пол веранды, дергал за длинный ремешок, привязанный к серой перепончатой лапке, и громко звал птицу по имени. Апельсин, подобрав еду, отвечал ему коротким и резким: «Кра-онк!»

Дервиш Энвер вышел во двор с ковриком «намаз-лык», свернутым в трубку и засунутым под мышку. Приближалось время предвечерней молитвы. Длина теней предметов стремилась сравняться с их высотой. Турок расстелил коврик, совершил омовение лица, рук и ног, встал на колени на коврик, повернувшись лицом на юг. Предвечерняя молитва состояла из четырех «ракаатов». К ним богобоязненный мусульманин намеревался присоединить просьбу к Аллаху об успехе нового дела, затеянного прекрасной русской госпожой.

Из дверей кухонного домика в углу двора, открытых настежь, исходил превосходный запах вареной молодой баранины и постепенно распространялся по домовладению. Двое слуг караимского купца готовили для постояльцев ужин. В одном котле над очагом кипели в густом бульоне две тушки барашков, разделенные на части и облепленные листочками петрушки и укропа. Во втором котле варилась белая фасоль с мелко нарезанной морковью. Запах еды усиливался и отвлекал Энвера от общения с Богом, Чернозуба и Гончарова – от игры в шашки, кирасир – от чистки оружия, адъютанта светлейшего князя – от дрессировки оранжевой птицы.

Наконец, торжественная минута настала.

Караимы вынесли котел из кухни во двор к развернутому там достархану и переложили дымящееся мясо на большое медное блюдо. Князь Мещерский быстро спустился с веранды, взял нож и начал делить его на порции. Все члены экспедиции секретной канцелярии Ее Величества, держа миски в руках, неотрывно наблюдали за этим процессом.

Тут в воротах усадьбы и появился Эзра Мичри. Его сопровождали два подростка лет двенадцати, низкорослые, худые, похожие друг на друга, как две капли воды. Одежда их богатством и разнообразием не отличалась: полотняные широкие рубахи и штаны, туфли из воловьей кожи на босу ногу, ермолки на выбритых до синевы головах. Но с первого взгляда на их озорные и живые лица, на шустрые движения становилось ясно, что это – местные хулиганы.

Братья-близнецы Минаш и Очан были детьми известного в «Новом городе» мастера-камнереза Иехуди Казаса. Ремесло его требовало немалой физической силы. Потому Казас пока не приставил младших сыновей к семейному занятию, хотя по караимским традициям им следовало уже год-два учиться какой-либо полезной профессии. Иногда они помогали отцу в мастерской, но больше болтались по улицам, лазали по укреплениям Чуфут-кале и ее пещерам, верховодили ватагой мальчишек, пользуясь превосходством в возрасте, и регулярно дрались с бандой таких же подростков из «Старого города».

Естественно, близнецы знали горную цитадель, точно свои пять пальцев. Особенно хорошо им были знакомы дома, покинутые владельцами. Из двухсот усадеб иудейской крепости в настоящий момент подобных насчитывалось девятнадцать. Некоторые, давно утратившие окна, двери, крыши, постепенно разрушались. Другие стояли заколоченными, ожидая покупателей. Третьи время от времени посещали хозяева, переселившиеся с горы в ближайшие к ней долины Марьям-дере и Ашлама-дере.

Старший приказчик Аджи-аги Бобовича указал Аржановой на подростков и сообщил, что благодаря их помощи он нашел все подземные ходы – а именно три – ведущие из усадеб в долины. Если будет угодно русской путешественнице, то они сейчас покажут их, дабы определить, какой можно использовать самим, какой – забить камнями, какой – сторожить от внешнего проникновения. Доклад у него получился коротким, но дельным.

Анастасия молчала, с улыбкой рассматривая юных пришельцев. Достархан, уставленный блюдами с вкусной едой, произвел на них впечатление. Однако оружие, разложенное на досках у забора, затмевало абсолютно все. Близнецы не могли оторвать глаз от металлических стволов, тускло поблескивающих на солнце, от прикладов ружей и рукоятей пистолетов из орехового дерева, темно-коричневых, отполированных, украшенных кое-где искусной резьбой.

– Эзра, вы сделали невозможное! – искренне похвалила она караима. – Слава богу, час битвы пока не пришел. Разделите с нами трапезу, и мы обсудим результаты ваших изысканий.

– Слушаю и повинуюсь, госпожа.

– Между прочим, ваши соплеменники отлично готовят.

– Они старались, госпожа.

Братья, услышав их разговор, перевели взгляды на Аржанову и снова погрузились в безмолвное созерцание. Белая женщина с открытым лицом, совсем не похожая на здешних жительниц, одетая тем не менее как богатая татарка, свободно изъясняющаяся на этом языке, но с каким-то странным, «окающим» выговором…

– Дети, садитесь, – она указали маленьким караимам на подушки возле Чернозуба.

– Ласкаво просимо, – кивнул великан.

Очан и Минаш переглянулись. Никогда они не видели столь огромных людей. Фигура кирасира внушала им страх, однако улыбался он очень добродушно. Расправив рукой усы, сержант поднатужился и вспомнил нужное чужеземное слово:

– Лютфен!

– Сагъ олунъыз[40], – в один голос вежливо отозвались близнецы и, забыв о прежней растерянности, сели на подушки поближе к миске с бараньим боком и гарниром – красным маринованным перцем…

Нет нужды говорить, что русские постарались расположить к себе обоих сорванцов. Они на славу угостили их, показали свое огнестрельное оружие, объяснили, как оно действует, расспросили ребят об их семье и их занятиях. Анастасия под конец вручила каждому по турецкому флори и предложила поступить к ней на службу. Золотые монеты, которые до того мальчики и в руках-то не держали, сыграли магическую роль. Очан и Минаш тут же горячо поклялись исполнять ее поручения.

Перво-наперво близнецы вместе с Эзрой Мичри привели Аржанову и Мещерского в маленькую заброшенную усадьбу на самом краю Бурунчакской улицы, у северного фланга Орта-Исар. По предположению Мичри, дезертир воспользовался подземным ходом, расположенным здесь. Калитка с проломленной доской открывалась легко, одноэтажный дом носил приметы давнего запустения, дверь в сарае и вовсе отсутствовала. Под сараем находилась небольшая хозяйственная пещера, в стене ее, за разваленной горой пустых корзин, – лаз, ведущий в долину Ашлама-дере.

Следы на пыльном полу были свежими и принадлежали одному человеку. Он, видимо, спешил, потому даже не потрудился вновь собрать корзины и замаскировать подземный ход. Осветив факелами черный провал высотой в половину человеческого роста, русские спустились по нему почти до конца и на остром каменном выступе обнаружили малюсенький обрывок ткани с синими полосками – полотно домашней татарской выработки, называемое «атма», из которого делали пояса для рядовых чинов ханского войска.

Никаких сомнений не осталось.

Эзра Мичри, войдя во вкус военных приготовлений, советовал немедленно завалить подземный ход камнями. Аржанова не согласилась. У нее имелся другой план. Курская дворянка почему-то не сомневалась, что лазутчики Казы-Гирея постараются проникнуть в цитадель именно этим путем. Следовательно, передвижение их по нему надо облегчить, а в пещере посадить группу захвата. Пожалуй, с данной задачей хорошо справятся родственники Али-Мехмет-мурзы, любители кулачного боя, вооруженные к тому же отменными булатными кинжалами. Единственная ее просьба к ним – не убивать врагов всех и сразу.

Следующим поручением для Очана и Минаша стал незаметный выход из Чуфут-кале в долину. Русской путешественнице хотелось точно знать, что происходит сейчас в ущелье Марьям-дере, в Салачике, в Бахчисарае, в ханском дворце. Подростки выбрались наружу через подземный ход в усадьбе Бобовича, так как он находился гораздо ближе к дороге, чем остальные три. Спустя несколько часов близнецы благополучно вернулись. Они доставили Аржановой и Мещерскому массу ценных сведений о противнике.

Дальнейшие события показали, что в лице сыновей камнереза Иехуди Казаса защитники крепости действительно приобрели настоящих разведчиков, замечательно ориентирующихся на местности, смелых и ловких. Они воспринимали боевые поручения как веселую необычную игру. Братья носились по горному плато стремглав, с восторгом наблюдая за всеми участниками ожесточенного, яростного столкновения.

Аржанова немного ошиблась. На один день позже ее расчетов серо-желтые слоистые скалы атаковали кавказские наемники Бахадыр-Гирея…

В тихий час перед восходом солнца Глафира, разбуженная возней Апельсина, вышла на веранду. Оранжевая птица била крыльями по прутьям клетки. Горничная решила выпустить ее. Селезень огари взлетел на перила у края стены, прямо над скалой, и вытянул шею вниз. Поворачивая голову вправо и влево, Апельсин чутко прислушивался. Верная служанка тоже склонилась над обрывом.

Утренний туман поднимался по зеленым склонам. Он напоминал сказочное существо, растущее на глазах, клубящееся, протягивающее щупальца вдоль отрогов гор. Но чем ближе к вершине он поднимался, тем прозрачнее становился. Уже обнажились заросли бересклета, отяжелевшие от росы, белая земля тропинки, пробитой среди луговых трав, одинокий силуэт дерева с раскидистой кроной.

Вдруг среди волшебной тишины предгорья наподобие выстрела хрустнул камень под ногой быстро идущего человека. Шесть темных фигур в пелене тумана похожих на расплывчатые тени, прячась под его покровом, спешили преодолеть крутой откос. Глафира перекрестилась. Апельсин широко расправил оранжевые крылья, захлопал ими и испустил пронзительный крик:

– Кра-онк! Кра-онк! Кра-онк!

Удивительно, но его услышали в крепости все. Час «ИКС» настал.

Люди из рода Яшлав, вторые сутки дежурившие в пещере заброшенной усадьбы на Бурунчакской улице, схватились за кинжалы. Воины крепостной стражи, обходившие дозором улицы «Нового» и «Старого города», побежали к своим позициям у Орта-Капу. Кирасиры Новотроицкого полка, в одежде спавшие на втором этаже караимского дома, подняли лежавшие рядом с их матрасами на полу карабины и пистолеты.

Не прошло и получаса, как защитники цитадели заняли места согласно диспозиции. Они поднялись на надвратную башню Биюк-Капу, на вершину Средней оборонительной стены, залегли за створками Орта-Капу, для обмана неприятеля чуть приоткрытыми.

Раньше других нападающих встретили родственники Али-Мехмет-мурзы.

Бекир, командовавший засадой в пещере, проявил чудеса военной смекалки. Шесть лазутчиков, одетых в форменные бешлейские кафтаны, попали к нему в руки. Ошеломленные атакой, о которой их никто не предупредил, они здорово растерялись, сопротивляться не смогли и сразу рассказали все, что знали.

Аржанова таким образом получила почти полный план операции, задуманной мятежниками. Определенная логика в ней была. Например, лазутчикам предписывалось следующее: а) склонить на свою сторону крепостных стражников, вручив им полугодовое жалованье, рядовым – по триста акче, офицеру – пятьсот; б) нейтрализовать с помощью подкупленных бешлеев людей из рода Яшлав и русских шпионов, заперев их в домах; в) дать условный сигнал Казы-Гирею, спалив стог сена на территории разрушенной мечети; г) открыть Большие ворота для конного отряда черкесов.

Князь Мещерский нашел этот план вполне профессиональным. Отправляясь к надвратной башне Биюк-Капу, он сказал курской дворянке, что резидент турецкой разведки в Крыму умнеет прямо на глазах. Ему даже будет интересно поговорить с Казы-Гиреем, если тот по своей самонадеянности и неосторожности вздумает заявиться в Чуфут-кале сейчас, вместе с отрядом наемников.

Байрактар Мубарек-мурза тоже согласился с этим. В двенадцатом часу дня, исполняя поручение двоюродного брата хана, молодой татарин зажег сено во дворе мечети. Столб серого дыма поднялся над цитаделью, но простоял недолго, так как ветер расшвырял его в разные стороны. Подчиненные, руководимые байрактаром, двинулись к Восточной оборонительной стене, чтобы открыть створки ворот и пропустить в крепость выступивших из Иосафатовой долины всадников в черных черкесках.

Сержант Чернозуб, покряхтывая от боли в раненой спине, вместе с пятью кирасирами устраивался на широкой вершине Средней оборонительной стены, взяв от ворот немного к югу. Солдаты зарядили карабины, положили их на заранее приготовленные распорки, направив стволы в сторону «дороги тысячелетий», заряженные пистолеты – у каждого по два – еще находились у них в кобурах. Сержант суеверно поплевал на пальцы:

– Чую, хлопцы, знатно дило зараз буде. Целься, як у тире…

Николай, прижимаясь щекой к березовому прикладу «Дружка», медленно навел штуцер на камень с нарисованной на его боку жженой пробкой первой буквой арабского алфавита «Алиф». Камень обозначал место, тщательно вчера пристрелянное. От выступа Средней стены, где пребывал Николай, до камня насчитывалось 13 метров и 40 сантиметров. Молодой слуга несколько раз проверил расстояние собственными шагами.

Рамзан Аблоев заметил этот камень, едва за его спиной осталась надвратная башня Биюк-Капу. Храбрые джигиты вошли в «Новый город» на рыси, построившись в колонну по три. Чеченец ехал впереди, красиво подбоченившись. Он скользил уверенным взглядом победителя по стенам домов без окон и глухим заборам. Он думал, что затянувшееся противостояние с неверными подходит к концу, и премия за взятие цитадели ему уже обеспечена.

Аблоев еще раз посмотрел на камень. Совершенно непонятно, почему белый булыжник с черной отметиной очутился один-одинешенек на гладкой и пустынной «дороге тысячелетий», пробитой в скале серо-синеватого цвета. Его надо убрать. Чеченец, придержав лошадь, хотел спрыгнуть на землю и отбросить ногой никому не нужный камень в сторону. Но не успел.

Круглая штуцерная пуля вошла ему в висок справа и несколько отвесно сверху. Конечно, больше Рамзан ничего не видел и не слышал. А ему, сделавшему войну своим ремеслом, стоило бы понаблюдать за огненным шквалом, обрушившимся на его отряд в следующее мгновение. Довольно сложную схему стрельбы кирасиры и слуги Аржановой выполнили безукоризненно, в точном соответствии с заданной им разнарядкой.

Правда, пятеро бандитов уцелели.

Они не получили ни царапины от трех залпов, произведенных один за другим в течение четырех с половиной минут. Им удалось, соскользнув с седел под животы лошадей, спрятаться за телами несчастных коняг от русских пуль, жалящих неотвратимо. Потом черкесов поймали на улице бешлеи байрактара Мубарек-мурзы. И это было все, что осталось от отряда кавказских наемников численностью в тридцать сабель, посланных на штурм Казы-Гиреем.

Глава пятнадцатая

Победители и побежденные

К полудню из Золотого кабинета, в котором любил проводить время за сочинением стихов правитель Крымского ханства, его двоюродный брат спустился в помещение, называемое Летней беседкой. Первоначально она была одноэтажной, имела тонкие колонны и стрельчатые арки. После пожара, случившегося в ханском дворце в 1763 году, Летнюю беседку реконструировали. Колонны заменили на другие, более массивные, соорудили фонтан и при нем бассейн с мраморными стенками, украшенными орнаментом в стиле турецкого барокко. Также здесь обновили потолок – деревянный, красный, с желтым узором в виде решетки – и стены с росписью, напоминающей дивную вышивку.

Ощущение роскоши и покоя дарила Летняя беседка своим посетителям. Лежа перед фонтаном на низком диване, обтянутом малиновым бархатом, можно было поразмышлять не о весне человеческой жизни, бурной и неустойчивой, и не осени ее, печальной и холодной, а именно о лете, чудесной поре, наполненной солнечным светом и теплом, сладостью созревающих плодов.

Четыре прозрачные струи дугами поднимались над четырьмя углами квадратного бассейна и с тихим журчанием падали вниз, на беломраморное дно. Неумолчный говор воды завораживал. Казы-Гирей слушал его, медленно перебирая в памяти события последних дней. Без Джихангир-аги, что вечно поучал молодого татарина, жилось даже лучше.

Кавказские наемники сразу признали его власть и снова отправились к Чуфут-Кале, увидев столб серого дыма над стенами иудейской крепости.

Рамазан Аблоев очень обрадовался, когда Казы-Гирей разрешил ему полностью разграбить цитадель. По законам войны так полагалось поступать с вражескими крепостями, после долгой осады захваченными штурмом. Караимы, приняв у себя людей из рода Яшлав и русских шпионов, нарушили свой традиционный нейтралитет и выступили против светлейшего хана Бахадыр-Гирея, два дня назад избранного на трон в городе Кефа всем крымско-татарским народом, коего численность там достигала трех тысяч человек. Правда, по последней переписи, на полуострове проживало примерно шестьдесят тысяч татар, но в данном случае это никакого значения уже не имело.

Чеченец стал расспрашивать двоюродного брата нового хана о караимах, доселе ему неизвестных: хорошо ли они вооружены, не устоят ли, защищаясь, на улицах города в отчаянных схватках, много ли среди них состоятельных граждан, каковы караимские женщины, которые, конечно, будут желанной добычей для храбрых джигитов, обреченных в Бахчисарае на суровое воздержание. Резидент турецкой разведки не пожалел ярких красок, расписывая Рамзану богатство жителей Чуфут-кале и красоту его жительниц в качестве превосходного приза для победителей.

Сам он решил на горное плато вместе с наемниками не ездить. Дело теперь представлялось ему простым, как яблоко. Оно не требовало его присутствия на месте событий. Судя по всему, план, задуманный им, удался. Отряд крепостной стражи, подкупленный лазутчиками, перешел на сторону восставших. Без особых затруднений кавказцы вступят в крепость, перережут родственников Али-Мехмет-мурзы, возьмут в плен русских – притом Казы-Гирей внушил строго Рамзану, что прикасаться к белым женщинам он права не имеет – и пошлют ему во дворец курьера. У него здесь уже заготовлена депеша для Бахадыр-Гирея: поздравление по поводу избрания на трон и приглашение прибыть с триумфом в столицу государства, счастливо очищенную от сторонников свергнутого правителя.

С почтительным поклоном в Летнюю беседку вступил толстый дворецкий. Молодой татарин только усмехнулся, глядя на его согнутую спину. Еще недавно бедный родственник хана, обитавший во флигеле дворца на правах приживала, таким вниманием со стороны прислуги не пользовался. Но сейчас они начали относиться к нему, словно бы к владетельному вельможе, и по всякому поводу ублажать. Воистину, победитель получает все.

Дворецкий сообщил Казы-Гирею, что его приказания выполнены. Музыканты приехали и ждут разрешения начать концерт. На кухне приготовили много свежей белой халвы, слоеного печенья «шекер-кыйык» и бузы. Наложницы из гарема смогут прийти через час, чтобы очаровать своего нового господина коллективным «танцем живота».

Казы-Гирей отвечал ему надменно. Пусть музыканты войдут и играют здесь, в Летней беседке. Сладости из кухни тоже надо принести сюда, поскольку он хочет угостить артистов. Женщин оставить напоследок. «Танец живота», безусловно, одно из выдающихся произведений хореографии на Востоке, но любоваться им полезно на ночь, зная, что в спальне тебя ждет юная рабыня-девственница.

Последнюю сентенцию дворецкий воспринял как упрек.

С печалью в голосе он сообщил повелителю об отсутствии в настоящий момент во дворце запрашиваемого «предмета». Но он пошлет евнуха на невольничий рынок в Гёзлёве. Обычно девочек от восьми до четырнадцати лет продают там. Конечно, это недешево, порядка полутора тысяч акче и больше.

– Тогда купите двоих, – приказал Казы-Гирей.

– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – дворецкий низко поклонился двоюродному брату хана. – Если Вы изволите дать денег, то посыльный отправится тотчас.

– Какие деньги? – молодой татарин возвысил голос. – А дворцовая казна, о которой ты говорил мне вчера?

– Такой суммы там уже не наберется.

– Это почему?

– Четыре тысячи я отдал Вашему человеку для подкупа стражи в Чуфут-кале. Осталась одна тысяча двести девяносто пять акче. Но мы еще не заказали продукты на следующую неделю…

Крайне неприятный разговор Казы-Гирей прервал и отослал дворецкого прочь.

Хотя на самом деле деньги у него уже появились. В заветном сундучке из сандалового дерева и с двумя потайными замками двоюродный брат хана недавно спрятал кое-что из своей бахчисарайской добычи: около пятисот турецких флори, драгоценности из золота и серебра. Но тратить их на наложниц он не собирался.

В конце концов, часть трофеев Рамзана Аблоева принадлежит ему по праву сюзерена. Там ведь будут не только женщины, но и деньги, разное имущество, домашний скот, съестные припасы, оружие из пещерного арсенала. Взятие цитадели в корне изменит его положение в Крыму…

На горном плато в это время Аржанова мирила представителей двух крымско-татарских подразделений доблестного гарнизона. Спор приходил на совещании у Али-Мехмет-мурзы и при его непосредственном участии. Спорили два героя битвы с черкесами: байрактар Мубарек-мурза и младший сын мурахаса Бекир. Поводом для ссоры послужило формирование отряда, который через три часа должен был торжественно вступить в Бахчисарай.

Бекир со своими родственниками хотел возглавлять колонну, ехать впереди нее на захваченном им сером жеребце Рамзана Аблоева и везти шелковый штандарт с вышитым знаком рода Яшлав.

Начальник крепостной стражи настаивал на том, что сейчас приличнее быть впереди официальному представителю власти, наделенному полномочиями светлейшим ханом, то есть ему, Мубарек-мурзе. Знамя у него тоже имеется, причем настоящее, исламское. Древко с полотнищем зеленого цвета, со знаком династии Гиреев – двумя сплетенными в схватке змеями, – уже принесли из арсенала и прислонили к забору во дворе.

Анастасия обращалась со словами убеждения то к молодому офицеру, то к выпускнику медресе Зынджирлы. Она склонялась к варианту с исламским знаменем правителя Крымского ханства. Они, солдаты Екатерины II, присланы сюда поддерживать не власть феодалов, а власть самодержавного монарха, каковым народ признал Шахин-Гирея, избрав его на царство единодушно в марте 1777 года. Али-Мехмет-мурза колебался. Он хотел, с одной стороны, прославить младшего сына. С другой стороны вельможа осознавал, что такой ход может очень не понравиться хану.

Гораздо больше крымско-татарского спора курскую дворянку сейчас занимало совершенно другое обстоятельство.

Очан и Минаш Казасы недавно вернулись из очередного разведывательного рейда в столицу. Они доложили, что в городе спокойно, работают многие лавки, крестьяне из ближайших деревень привезли товары на базар. Правда, в первой половине дня на базарной площади произошло не совсем обычное событие. Там установили виселицу и при стечении народа повесили двух человек, объявив, что это – русские шпионы, вредившие светлейшему хану Бахадыр-Гирею.

Присутствовал при казни двоюродный брат хана, молодой человек в лиловом шелковом кафтане, и его охрана – тринадцать черкесов. Затем они уехали во дворец. Нынче ворота правительственной резиденции закрыты. Жители Бахчисарая, прогуливаясь по центральной улице и сидя в кофейнях, живо обсуждают, что теперь предпримет великая царица в ответ на столь враждебный акт.

Мрачные предчувствия терзали Анастасию.

Конечно, юные караимы не расслышали ни имен казненных, ни текста приговора, оглашенного на площади перед казнью. Невиданное зрелище ошеломило их. Они смогли рассказать лишь о деталях, запавших в детскую память: как били большие барабаны, как действовал палач и его подручные, как, встав на колени, молились несчастные, одетые одинаково – в холщевые рубахи и штаны, но без обуви и головных уборов.

Никто не спорит, виселица – принятое во всех странах наказание для шпионов, но только – во время войны. Пока же Аржанова ничего не слышала о начале боевых действий между Крымским ханством и Российской империей. Наоборот, войдя в Кефу в мае, Бахадыр-Гирей немедленно послал Веселитскому письмо, в котором заверял русского посла в вечной и искренней дружбе и приглашал на переговоры. Помалкивали и в Стамбуле насчет очередного «джихада» против неверных с Севера.

Значит, либо она не в курсе последних событий, либо все случившееся – подлая самодеятельность Казы-Гирея. Но, возможно, он следовал приказам своих шефов из «МУХАБАРАТА», чья излюбленная тактика – убийства из-за угла и публичные казни, и зверские пытки в застенках. Наверное, такова их месть за уничтоженного русскими Джихангир-агу, опытного диверсанта и умелого разведчика, давно работавшего в Причерноморье…

Однако бурный разговор о вступлении в Бахчисарай им пришлось остановить.

К Али-Мехмет-мурзе явились представители третьей силы, а именно – караимы. Эзра Мичри привел дюжину молодых мужчин в черно-каракулевых круглых шапочках и длинных кафтанах. Они заявили, что хотят стать бойцами отряда, которым командуют русские. Своего оружия у них нет, но они рассчитывают на тайный ханский арсенал. Кроме того, их вполне устроит аванс в виде двух золотых флори на каждого.

В немом удивлении Анастасия воззрилась на старшего приказчика Аджи-ага Бобовича. Он лишь застенчиво улыбнулся в ответ. Он хотел услышать похвалу из ее уст, и курская дворянка, подумав немного, сказала:

– Эзра, я восхищаюсь. Но как быть с традициями вашего народа, давно забывшего о войнах и походах?

– Тысячелетний путь не окончен.

– Куда вы хотите двигаться теперь?

– Мы видим нового колосса, пришедшего на берега Черного моря из далеких северных земель. Мы пойдем за ним.

– Вы верите в его силу?

– Да. Она безгранична.

Анастасия кивнула Мичри с улыбкой:

– Мы тоже так думаем.

– Караимы, – торжественно произнес он, – вспомнив о боевой славе предков, присягнут России с чистым сердцем о открытой душой…

Имам Тахталы-Джами, опираясь на палку и прихрамывая, шагал по горной дороге к Чуфут-кале. Кемал-эфенди давно провел полуденную молитву в храме и сейчас располагал тремя свободными часами. С утра он видел столб серого дыма над цитаделью, потом благословил на битву с неверными отряд Рамзана Аблоева, на рыси проходивший мимо мечети, потом слышал сильную стрельбу на горном плато. По его разумению, дело, угодное Аллаху, там уже свершилось. Мусульманам следовало послать в Бахчисарай курьера с известием о победе.

Но по дороге никто не проезжал. Малые или Южные ворота крепости, видные из ущелья Марьям-дере, по-прежнему были закрыты. Вместо криков проклятых «кяфиров», убиваемых доблестными воинами ислама, вместо воплей их жен, сестер и дочерей, устрашенных своей незавидной участью, на вершине горы царила тишина, весьма и весьма подозрительная для Кемал-эфенди, бывалого бойца.

Чтобы перевести дух, священнослужитель остановился. Он приложил ладонь козырьком ко лбу и снова посмотрел на черные створки ворот, возле которых торчали четыре копья с насаженными на них головами. В этот момент ворота открылись. Зеленое знамя с родовым знаком династии Гиреев заплескалось между поднимающимися отвесно серовато-желтыми скалами. Но вез его не Казы-Гирей и не Рамзан Аблоев, а байрактар Мура-бек-мурза, имаму едва знакомый. В парадном одеянии обер-офицера первой сотни конных гвардейцев Шахин-Гирея он выглядел очень нарядно: начищенный до блеска металлический шлем с павлиньими перьями, темно-синий кафтан с серебряным шарфом, красные сапоги. Лошадь под ним была превосходная и, кажется, из тех, что наемники Бахадыр-Гирея привезли в Крым с Кавказа.

Через минуты две до Кемал-эфенди дошел смысл этого явления.

Он со всех ног устремился обратно к мечети Тахталы-Джами. Помогая себе палкой, имам тормозил на поворотах, спотыкался о камни, выступающие над полотном дороги, но удерживался на ногах и продолжал мчаться вниз. На колокольне Свято-Успенского монастыря, над круто уходящей вверх лестницей, раздался громкий удар колокола.

Кемал-эфенди в бессильной злобе погрозил православному храму и, несколько опомнившись, двинулся по дороге уже не бегом, но скорым, спортивным шагом. До его дома в Салачике оставалось минут пятнадцать ходу. Оттуда он хотел послать слугу в ханский дворец и не сомневался в том, что первым сообщит Казы-Гирею об отряде численностью в пятьдесят пять солдат, верных, вроде бы, свергнутому правителю, и победоносно выходящих из Чуфут-кале, где канули без следа черкесы…

Дворецкий, зная о развлечениях двоюродного брата хана в Летней беседке с тремя наложницами, что нагими танцевали сейчас перед своим новым повелителем, не сразу решился постучать в резные двери ливанского кедра. Но панический взгляд посыльного и его объяснения с беспорядочной жестикуляцией в конце концов убедили дворецкого в важности сообщения. Секс вчетвером – это, конечно, приятно, однако жизнь дороже любых экзотических удовольствий.

Отряд крепостной стражи под командованием Мубарек-мурзы уже ломился в закрытые створки дворцовых ворот. Его подкрепляли родственники и слуги Али-Мехмет-мурзы, руководимые Бекиром. Русские, среди которых находилась и Аржанова в мужском костюме, тоже сошли с лошадей и заняли позицию за мостом, перекинутым у ворот через реку Чурук-су. Они держали наизготовку заряженные карабины и пистолеты. Но на сей раз помощь людей из секретной канцелярии Ее Величества крымским татарам не понадобилась. Черкесы открыли ворота сами.

Тем не менее Казы-Гирей был очень им признателен.

Исполняя его просьбу, подкрепленную полусотней флори, кавказцы на целых двадцать минут задержали атакующих. Двухколесная крытая арба, запряженная парой лошадей, стояла у задней калитки дворцового сада. В нее погрузили хурджины с дорожными вещами и провизией, сандаловый сундучок с золотой казной, тщательно завернутый для маскировки в татарское расшитое полотенце «юзбез». Двоюродный брат хана, переодетый в женское платье, накидку «фериджи» и чадру, отнятые у Анаит, сел в повозку, и сопровождаемый четырьмя вооруженными всадниками, покинул дворцовый комплекс незаметно.

Чувство досады резидент турецкой разведки, конечно, испытал, но ничего постыдного в таком маскараде не находил. Операция еще не закончилась. Сейчас он оставлял Бахчи – сарай сторонникам Шахин-Гирея, однако пребывал в твердой уверенности, что обязательно вернется. Весь юго-восточный Крым восставшие удерживали в руках, ожидая там высадки многотысячного военного десанта из Стамбула. Османская империя, думал он, не бросит своих вассалов. Недаром же «МУХАБАРАТ» давал деньги Бахадыр-Гирею. Хотя, будь эта сумма раза в три больше, они бы тут развернулись по-настоящему.

Закрыв лицо чадрой, Казы-Гирей приказал кучеру ехать по центральной улице до моста. Никто не остановил его. Молодой татарин наблюдал, как последняя часть отряда, держа ружья «на руку», медленно входила под арку дворцовых ворот. Это была та самая группа людей, которых он уже встречал в столице Крымского ханства. Особенно среди них выделялся великан с черными усами и бородой, густо росшей чуть ли не от глаз, а также юноша с тонкой, совсем не мужской фигурой.

Казы-Гирей видел их сначала на собрании у дервишей, потом на дороге перед мельницей при складе караимского купца. Тогда четверо из них сопровождали обоз русского шпиона Микиса Попандопулоса, за ним османская разведка следила с начала года, но все же полных сведений не собрала. Двоюродный брат хана и предположить не мог, что диверсанты из России станут действовать здесь, точно у себя дома: нагло, бесцеремонно, не боясь никого, находя поддержку у жителей полуострова.

– Эр шей Аллах тандыр[41], – пробормотал молодой татарин и дал кучеру знак двигаться дальше.

Пусть Анастасия Аржанова со своими людьми по-хозяйски входит в покои, принадлежащие его царскому роду, пусть обольщается этой победой. Ему-то известно, что главная их встреча впереди…

Вовсе не следовало ей знать его биографию, его родню, его коммерческие дела. При первой их встрече в Херсоне в сентябре 1780 года в торговом зале своего магазина он принял ее за обычную покупательницу. Плененный красотой молодой женщины, он начал добиваться интимных отношений. Когда выяснилось, что они принадлежат к одной команде, непосредственный начальник – Турчанинов, а шеф – Потемкин, он резко сменил тон. С тех пор она не слышала от него фривольных шуток, не встречала похотливых взглядов, но чувствовала товарищескую поддержку и заботу. Опыт, знание обстановки на полуострове, интуиция делали его профессионалом высокого класса, и ей было полезно работать с ним. Какую же ошибку он смог допустить? В чем просчитался?

Мысленно Анастасия задавала себе такие вопросы, но ответа на них пока не находила. В часовне маленькой греческой церкви в Бахчисарае стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь бормотанием псаломщика да потрескиванием свечей, возженных вокруг гроба. Служитель вполголоса, без остановки читал молитвы за упокой души раба Божьего Микиса. Аржанова смотрела на бледное лицо резидента русской разведки, обезображенное синяками и кровоподтеками. Перед казнью Попандопулоса пытали жестоко. О колотых и резаных ранах на руках, об обожженных огнем пальцах ног, о следах побоев на спине и на груди ей рассказали женщины – гречанки, обмывавшие тело и одевавшие его перед положением во гроб.

Курская дворянка уже решила, что обряд похорон будет высокоторжественным. Сначала – панихида в церкви, куда придут они с кирасирами в парадной униформе. Потом – прохождение с гробом под траурную музыку по городу до христианского кладбища. В процессии примут участие и караимы под командованием Эзры Мичри, и воины из отряда крепостной стражи, и родственники Али-Мехмет-мурзы. На кладбище при захоронении тела солдаты произведут салют из ружей в три залпа, после чего состоятся поминки, многолюдные и богатые. Там кому-то придется сказать большую речь о жизненном пути покойного.

Тут в ее плане возникал пробел.

Родственников в Бахчисарае у Попандопулоса не имелось. Прислуга куда-то исчезла. Приказчика, верного друга и помощника в делах, Казы-Гирей повесил вместе с хозяином. У нее самой не было никаких сведений об успешном коммерсанте, веселом крымском жителе, послушном сыне, ласковом муже, добром отце, а ведь именно об истории семьи и семейного торгового дела, развитию которого Микис отдал столько сил, и стоило рассказать на поминках, но не отчет сделать о службе грека в секретной канцелярии Ее Величества и его гибели при исполнении служебных обязанностей, каковой Аржанова собиралась теперь написать для начальства.

Скрипнула дверь, и в часовню вошел князь Мещерский. Он перекрестился на иконы, затем поманил рукой Анастасию, предлагая покинуть помещение. Естественно, адъютант светлейшего князя разделял скорбь «ФЛОРЫ», но занимал его другой, более конкретный вопрос: кто предал резидента?

Как начальник охраны экспедиции, секунд-ротмистр уже предпринял ряд розыскных мероприятий, пытаясь восстановить события последних дней жизни Микиса Попандопулоса. В беседах с местными жителями, как соседями купца, так и его партнерами по коммерческим операциям, князь с помощью переводчика дервиша Энвера выяснил кое-какие весьма интересные детали. Большую роль в сборе информации сыграло вознаграждение, которое он вручал особенно разговорчивым собеседникам: пятнадцать золотых турецких флори.

Так что молочник Сервер напрасно разыгрывал полное недоумение и даже возмущение поступком людей, внезапно окружившим его тележку с осликами на дороге, ведущей в предместье столицы Эски-Юрт. Его заставили повернуть назад и поехать домой. Вместе с молочником группа захвата, которой руководил князь Мещерский, вступила во двор его городской усадьбы и быстро произвела обыск.

Внутри домовладение, кстати говоря, не выглядело бедным. Двор был вымощен отлично отшлифованными камнями, двухэтажный дом принадлежал к типу «бер-кат», то есть состоял из трех каменных стен и только одной саманной. В комнатах вместо войлочных подстилок находились ковры, на полках вдоль стен – много дорогой серебряной посуды с чеканкой.

Кроме жены, толстой и некрасивой, у продавца сметаны оказалось еще три наложницы, причем одна – очень симпатичная и молоденькая, купленная, как выяснилось, буквально на днях. Про то секунд-ротмистр узнал, когда кирасиры очутились в комнате с большим деревянным станком для изготовления «килимов» – шелковых двусторонних ковров, традиционного украшения татарского жилища.

Женщины Сервера как раз и занимались плетением «килима». По июньской жаре они ничего на себе не имели, кроме белых, полупрозрачных планшевых рубах, длинных, просторных, с широкими рукавами до локтя. При виде чужаков татарки, подняв страшный визг, бросились по углам. Адъютант светлейшего изловчился поймать юную прелестницу. Он поднял ее на руки, прижал к груди и шепнул на ухо:

– Пек гюзель![42]

Новая невольница молочника, конечно, сопротивлялась, но как-то неактивно. Этот красавец, рослый, молодой, с белокурыми волосами, никаких насильственных действий больше не предпринимал, а смотрел на нее с таким восторгом, что ей не хотелось отводить глаз от мужественного лица. Руки захватчика обнимали девичий стан бережно и нежно. Он прикоснулся губами к ее щеке:

– Адынъ не балам?

– Айше, – ответила она.

– Не де гюзель адынъ бар экен!..[43]

Обыск ничего не дал. Но Мещерский на скорый результат и не рассчитывал. Он предполагал, что Сервер является не боевиком, а тайным осведомителем Казы-Гирея. Его дело – высматривать, подслушивать, незаметно вести слежку, вовремя доносить хозяину об всем подозрительном в Бахчисарае. Сейчас надо было добиться от него признания любой ценой. Методы в таком случае сотрудники секретной канцелярии Ее Величества применяли самые разные.

Секунд-ротмистр приказал трем солдатам оставаться в женской комнате, но татарок не бить, не раздевать, не насиловать. Вместе с Айше он вышел во двор. Там сержант Чернозуб и капрал Ермилов уже приготовили Сервера к серьезному разговору: сорвали с него рубаху и привязали к старому буковому дереву. Переводчик Энвер, успевший побывать в кладовой дома, набрал целую миску сушеных абрикосов темно-оранжевого цвета и угощал ими обоих унтер-офицеров. Они ели и нахваливали.

Мещерский приблизился к татарину, поставил перед ним Айше и, положив руки ей на плечи, спросил:

– Будешь говорить?

Энвер перевел, добавив что-то от себя. Крымчанин, взглянув на турка с ненавистью, гордо отвернулся. Тогда сержант Чернозуб шагнул к нему и демонстративно погрозил плеткой-треххвосткой, висевшей у него на запястье.

– Я ничего не знаю, – сказал Сервер.

– Глупости! – ответил Мещерский. – Казы-Гирей сдал тебя с потрохами. Мы перехватили его письмо. Ты следил за Попандопулосом. Ты привел черкесов к деревенской усадьбе грека. Но что произошло потом?

– Отпустите Айше, – попросил молочник.

– Вот еще! – усмехнувшись, молодой офицер обнял девушку за талию и погладил по животу. – Она мне нравится.

– Привратник был подкуплен, – пробормотал Сервер.

– Уж не ты ли совратил старика с пути истинного?

– Отпустите Айше, – снова попросил молочник.

– Да зачем она тебе? – продолжал Мещерский. – В твоем гареме и так три бабы. Для удовлетворения нормальных потребностей – более чем достаточно. Или ты, как большинство мужиков на Востоке, неистовый сладострастник? Коран одобряет ваши извращения, и без свеженького ты уже не можешь жить…

– Они нашли только товары! – выкрикнул Сервер, прерывая глумливую речь.

Энвер быстро перевел эту фразу. Секуд-ротмистр выслушал перевод, подумал и с силой толкнул юную наложницу к ее хозяину. Чтобы удержаться на ногах, Айше даже пришлось схватиться за дерево. Мещерский дал знак сержанту Чернозубу, и тот кинжалом перерезал веревки. Освободившись, татарин прижал девушку к себе и заплакал.

– Мусульманин! – строго произнес адъютант светлейшего князя. – Мы не били тебя, мы не взяли никакой вещи из твоего имущества. Мы не надругались над твоими женщинами. Но сейчас ты поедешь с нами в горную деревню и расскажешь, как все было на самом деле…

Объясняя Анастасии, каким образом ему удалось обнаружить тайного осведомителя «МУХАБАРАТА» в столице ханства и успешно допросить его, молодой офицер подвел курскую дворянку к крытой арбе, стоявшей возле греческой церкви. Взглянув на арестованного, Аржанова сказала, что где-то видела этого человека. Мещерский похвалил ее зрительную память, назвал имя и род занятий крымского татарина. «Действительно, для конфиденциальной работы прикрытие – идеальное», – согласилась «ФЛОРА».

Если Сервер совершал вынужденное путешествие в повозке со связанными за спиной руками, то русские в своих восточных нарядах ехали верхом на лошадях впереди нее и сзади. Они приглядывались к городу, в котором не были почти неделю, и не замечали вокруг ничего тревожного, беспокойного, необычного. Город жил прежней, мирной жизнью. Он забыл погромы, «революцию», устроенную Казы-Гиреем и Джахангир-агой, пребывание черкесов, к счастью, совсем недолгое. Кто пожалеет безродных наемников, убийц, грабителей, насильников, за деньги готовых на все?

Дорога привела их к старой мельнице с медленно вращающимися крыльями, к мучному складу караимского купца. У его открытых ворот выстроились в очередь мажары. Работники выносили мешки и грузили на повозки. Старший приказчик Эзра Мичри, считая товар, делал пометки карандашом в амбарной книге. Он приветливо помахал им рукой, они ответили ему тем же. Ясно, что изменилось в Бахчисарае: у людей из секретной канцелярии Ее Величества здесь появились новые надежные друзья.

Однако доброе настроение солнечного погожего дня исчезло, когда Аржанова, Мещерский и сопровождающие их кирасиры увидели усадьбу Микиса Попандопулоса на склоне горы. От дубовых ее ворот уцелело лишь несколько досок. Во дворе валялись трупы сторожевых собак с размозженными головами. Все двери и окна в особняке были выломаны. Деревянная веранда сгорела. В комнатах не осталось абсолютно ничего: ни мебели, ни ковров, ни посуды. Черный пепел покрывал пол, и сильный сквозняк иногда шевелил разбросанные на нем обрывки тканей, куски корзин.

Когда-то греческий коммерсант рассказывал им про устройство усадьбы. Низко под фундаментом дома в земле располагались помещения с хитро спрятанными входами в них и лазами, в стенах – тайники, декорированные под зеркала и картины. Теперь русские бродили по особняку, натыкаясь на провалы в полу, ведущие в пустые, темные подвалы, на ниши в стенах с раскуроченными задвижками. Молочник отвечал на их вопросы, и картина ограбления, и соответственно – уничтожения конспиративной базы вставала перед их глазами удручающая.

Видя, что русские делаются мрачнее и мрачнее, Сервер начал опасаться за собственную жизнь. Они вполне могли свести с ним счеты не только за смерть Попандопулоса, но и за разгром, учиненный в его усадьбе по приказу Казы-Гирея. Они упорно искали здесь что-то такое, о чем он и понятия не имел. Снова и снова пересказывал татарин долгий разговор двоюродного брата хана с несчастным купцом и его приказчиком, а они лишь слушали, хмурились и молчали.

Вдруг после одной фразы Аржанова остановила Сервера, переспросила его и задумалась. Молочник, преданно глядя на странного юношу с женским голосом, еще раз повторил:

– Документов здесь нет, мой господин. Нет документов.

– Кто тебе это сказал?

– Черкесы говорили между собой.

– А ты подслушивал?

– Я стоял рядом.

– Очень хочется тебя расстрелять.

– Не надо! – он упал перед ней на колени.

– Настоящая сволочь, – брезгливо произнесла Аржанова. – Но не трогайте его пока. Нужно пойти в деревню за фонарями. Иначе не найдем…

Наверное, трагедия Микиса Попандопулоса в том и заключалась, что он в должной мере не осознал всей глубины «ЧЕРНОГО ПЕРЕДЕЛА», случившегося в крымско-татарском государстве. Он слишком привык к комфортному существованию под скипетром светлейшего хана Шахин-Гирея, верного союзника России. Оптимист по натуре, Микис бесконечно верил в свою удачу. Но безоглядная вера – плохой помощник для сотрудника разведки. Когда он понял это, было поздно.

Возвращаясь в Бахчисарай, они думали о греческом коммерсанте.

Но не об его ошибках, а о его преданности российской короне, о смелом, стойком, сильном характере крымского жителя. Попандопулос отдал Казы-Гирею много разного добра, но сохранил тайник с казной секретной канцелярии, архив с донесениями конфидентов, список их, адреса явочных и конспиративных квартир в городах и селах полуострова. Русские все-таки нашли в разоренном доме это место. Оно было почти на виду: в кухне над очагом, у дымохода.

Глава шестнадцатая

Письмо императрице

Напрасно Аржанова беспокоилась о похоронах и поминках резидента. И без ее участия они получились многолюдными, богатыми, достойными, трогательно-благородными. Ими занялась греческая община ханской столицы. Настоятель церкви отец Константин даже разрешил устроить поминальный обед на территории храма, под навесом во дворе.

Для беседы с ним Анастасия вновь преобразилась в восточную женщину. «ФЛОРА» изложила священнику ту же версию, что и шейху братства «мавлавийа» Ходжи-Ахмаду: она – русская по происхождению, но приняла ислам и вышла замуж за турецкого купца с Тамани. Ее муж занимается торговлей крымскими винами. Он успешно вел дело вместе с Попандопулосом, в которое грек вложил солидную сумму. Потому она желает оплатить поминки и присутствовать на них со своими слугами.

Отец Константин, человек лет сорока от роду и с типичной средиземноморской внешностью, то есть красивый мужчина с окладистой каштановой бородой, отнесся к рассказу с полным доверием. Он ласково смотрел на стройную посетительницу, закутанную до глаз в белую накидку «фериджи», кивал головой и говорил, что ее поступок свидетельствует о сердце добром и отзывчивом.

Но известно ли госпоже о печальном конце почтенного коммерсанта? Ведь он был объявлен русским шпионом и повешен на городской площади мятежниками, ныне покинувшими город, однако с полуострова еще не изгнанными.

Анастасия произнесла в ответ речь, дипломатически весьма выдержанную. Она отметила живой, веселый, чрезвычайно общительный нрав Микиса, вследствие чего у покойного могли появиться друзья и в России. При светлейшем хане Шахин-Гирее преступлением это не считалось. Старший его брат Бахадыр-Гирей, которого, кстати, отлично знал ее муж, совершенно иначе представляет себе будущее крымско-татарского государства. В связи с тем вопрос о признании или непризнании деятельности какого-либо гражданина шпионской, по-видимому, однозначно быть решен не может.

Несколько удивленный рассуждениями купеческой жены, священник заговорил с ней о покойном более откровенно. Оказалось, Попандопулос давно позаботился о спасении собственной души. Он регулярно делал большие пожертвования храму, помогал вдовам и сиротам, выучил на свои деньги несколько подростков из малообеспеченных семей. Община, воздавая должное щедрому благотворителю, пройдет мимо инцидента с виселицей. Греки будут молиться лишь о скоропостижной кончине соплеменника от несчастного случая.

На поминках так все и произошло.

Сидя за роскошно накрытым столом, Аржанова услышала, что отец Константин прочитал молитву. В конце ее присутствующие поднялись с мест. Они перекрестились и, склонив головы, тихо запели какой-то псалом, медленный и невыразимо грустный. Русские не понимали его смысла, но общее настроение скорби и печали захватило их. Анастасия почувствовала, как слезы катятся по ее щекам, как затруднилось, сделалось прерывистым дыхание, как бешено забилось сердце, не в силах справиться с новой болью.

– А не хватит ли вам геройствовать? – услышала она голос за спиной и обернулась.

Белый маг стоял рядом с ней. Он взял ее за руку и повел прочь с церковного двора. Они словно бы сделались невидимыми и прошли сквозь толпу, точно сквозь облако. Никто не посмотрел им вслед. Но сержант Чернозуб, обежав церковь с другой стороны, уже ждал их на улице. Аржанову он поднял и усадил в крытую арбу, Гончаров устроился рядом, подложив ей под спину сафьяновые подушки. Кирасир взгромоздился на козлы, разобрал вожжи, причмокнул губами: «Н-но, залетные!» Лошади побежали по грунтовой дороге, петляющей между заборов.

На руках же Чернозуб внес курскую дворянку в дом. Глафира, увидев барыню в полуобморочном состоянии, здорово испугалась. Она кинулась искать походную аптечку. Но из-за двух больших переездов в течение восьми дней, сундуки, корзины, саквояжи, переметные сумы были до конца не разобраны, вещи в них перепутаны. Аптечка, имевшая вид деревянного ящика кубической формы с дверцами, почему-то очутилась на кухне, среди кулей с провизией и сковородок.

Сергей Гончаров нашел свое лекарство быстрее. Не прошло и пяти минут, как он появился в комнате с серебряной фляжкой. Колдун объяснил, что в ней – чистейшая родниковая вода, освященная в храме Василия Блаженного в Москве. Прошептан какое-то заклинание, он налил воду в серебряный стаканчик и подал Анастасии. Она выпила содержимое покорно и равнодушно, все еще подавленная болью в левой стороне груди и за грудиной.

Ни раньше, ни теперь Аржанова не придавала слишком большого значения ни словам, ни действиям белого мага, он мог колдовать сколько угодно, внушая разным людям мысль об изгнании злых духов и избавлении от любых болезней, обещания свиданий с давно умершими родственниками; поражать воображение, рассказывая доверчивым об их прошлом, настоящем и будущем. Себя его пациенткой она не считала. Ей не требовалась чужая, посторонняя сила в преодолении собственных жизненных перипетий.

Однако сердце стало успокаиваться.

Гончаров, пристально наблюдавший за молодой женщиной, заметил эту перемену и облегченно вздохнул. Тут Глафира принесла склянку с корнем валерианы, настоенным на спирту. Аржанова не отказались и от стандартного медицинского средства, которому доверяла гораздо больше.

Обычно встречи горничной и божьего странника, принятого в состав крымской экспедиции с глазу на глаз, заканчивались плохо. Верная служанка страшно ревновала Гончарова к хозяйке и всегда старалась чем-либо его уязвить. Ныне, признавая свой промах, Глафира отнеслась к белому магу весьма миролюбиво. Они даже уселись рядом у изголовья Анастасии, обмениваясь мнениями насчет причин ее недомогания. Суждения двух специалистов, народных целителей, в основном совпадали.

Гончаров поведал об особенностях земель, окружающих храмы. Безусловно, в самих церквях торжествует Божья благодать и накапливается положительная энергия. Зато не концентрируется другая, более подходящая для мертвых, чем для живых. Исторгнутые из стен храма силы Сатаны беснуются около него, и не каждому дано выдержать их жестокий приступ. Потому госпоже Аржановой не стоило участвовать в поминальном обеде на церковном дворе. Глафира, согласно кивая, подтвердила, что барыня действительно очень ослабла в ходе яростных схваток с басурманами в иудейской крепости на горном плато.

Анастасия вполуха слушала их бредовую беседу. Вспоминалась ей Пасха в Аржановке, когда Гончаров был пойман в полночь на кладбище церковным сторожем отставным гренадером Ширванского пехотного полка Данилой. Тогда белый маг тоже нес всякую околесицу, объясняя ей свое поведение. Но слова – шелуха. Из хаоса случайных впечатлений перед ней, как утес среди сумасшедшей пляски волн, уже вставал один-единственный вопрос, главный и значительный: что делать дальше?

Постучавшись, в комнату решительно шагнул князь Мещерский. С командой солдат и переводчиком Энвером он полчаса назад вернулся с греческих поминок. Секунд-ротмистр желал немедленно рассказать «ФЛОРЕ» о том, как они прошли, как дервиш, произнес речь на тюркско-татарском языке, ими обоими составленную, как чутко ей внимали греки, как потом благодарили за теплое отношение к их соплеменнику Микису Попандопулосу, внезапно закончившему свои совсем нестарые дни.

Выслушав сей эмоциональный доклад, Аржанова, вежливо выпроводив колдуна и внучку деревенской знахарки, приступила к военному совету с адъютантом светлейшего князя Потемкина. Свежих идей у молодого офицера, однако, не имелось. Он предлагал сохранить отряд, включив в него караимов и, громя бунтовщиков, продвигаться через весь полуостров к Ени-кале, где находятся русский гарнизон, посол Веселитский и Шахин-Гирей.

– Но что будет с Бахчисараем? – спросила она.

– Какая нам разница? – Мещерский пожал плечами.

– Мы отвоевали столицу ханства не зря.

– Оставим город байрактару Мубарек-мурзе и его команде. Пусть он отвечает за порядок в нем перед правителем государства.

– А глава «русской партии» Али-Мехмет-мурза? Ему не выдержать похода на Восток.

– Мурахаса оставим здесь.

– Тогда и люди из рода Яшлав не пойдут с нами, – возразила Аржанова.

– Тем лучше! Объявим вербовку. Холодного оружия полно в подземном арсенале Чуфут-кале. За двести акче в месяц к нам прибежит такая толпа аборигенов…

– И половину из них пришлют сторонники Бахадыр-Гирея. Вы сможете это проверить?

У Мещерского даже голос изменился:

– Мой разговор с предателями короткий – пуля в лоб!

– Да как бы татары не повесили вас раньше на первом попавшемся дереве!

Так они поругались в очередной раз.

Анастасию удивила непримиримая позиция начальника охраны. Он не хотел слышать никаких ее аргументов, говорил резко, почти грубо. Курская дворянка поначалу рассердилась. Но глядя на его побелевшее лицо и нервную жестикуляцию, заставила себя прекратить спор. Если она, слабая женщина, пережила сердечный приступ и тем хоть немного освободилась от напряжения последних дней, то адъютанту светлейшего князя, человеку мужественному и сильному, следовало просто дать отдых. Например, заставить выспаться, побывать в турецкой бане с массажем и обливаниями холодной водой или, наконец, – отпустить на охоту вместе с кирасирами.

Когда двери за секунд-ротмистром захлопнулись, она встала с диванчика – «сета» и в раздумье прошлась по комнате. Ей захотелось немедленно сбросить татарскую одежду, не вспоминать никогда этот причудливый язык и вообще очутиться там, где не попались бы ей на глаза ни их дома, и заборы, их арбы, а более того – фигуры и лица, этих заметно отличавшиеся от европейских людей.

– Чего прикажете, матушка-барыня? – Глафира выросла на пороге.

– Найди-ка мои кирасирские вещи.

– Ох и трудненько будет. Сразу не соображу, куды их запрятала в эдакой круговерти.

– Я тебя не тороплю.

– Зачем они вам?

– К Алмазу пойду. На конюшню. Сто лет любимца своего не чистила, не разговаривала с ним. Все бегом да бегом. Так нельзя. Забудет, кто его хозяйка…

Белый маг находился там, где по должности и следовало ему пребывать. Гончаров подметал пол между денниками, собирал мусор на широкий совок и ссыпал его в деревянное ведерко. Увидев Аржанову в солдатской рубахе, в камзоле, желтоватых лосинах из кирзы и в ботфортах с накладными шпорами, он встал по стойке «смирно» и отрапортовал, что на вверенной ему территории все в порядке.

Курская дворянка в ответ лишь махнула рукой и пошла к арабскому жеребцу, который приветствовал ее коротким ржанием. Из кармана камзола она извлекла кусок лепешки, круто посоленный, и протянула скакуну. Он осторожно взял угощение, коснувшись ее ладони своими «бархатными», мягкими губами.

Анастасия приступила к делу. Как полагается в кавалерии, начала она с левого бока Алмаза. Два-три движения щетки сверху вниз по шерсти лошади, потом – очистка ее о скребок, через некоторое время – удар скребком по глиняному полу, и ровный квадрат, повторяющий очертания этого предмета на нем. Чистка шла успешно, но задушевного разговора с Алмазом у нее не получалось. Мешал лишний человек – Сергей Гончаров.

Опершись на длинную рукоять метлы из тонких прутьев кустарника, белый маг стоял поодаль и смотрел, как госпожа Аржанова старательно делает черную солдатскую работу и что-то говорит Алмазу. Жеребец, поставив уши торчком, слушал, поворачивал голову к хозяйке, косил на нее лиловым глазом. Анастасия в досаде собралась просить было колдуна выйти вон, но вдруг он сказал:

– Письмо я мог бы отвезти.

– Письмо? – вздрогнула она.

– Да. Ведь вы хотите написать письмо и, скорее всего, не одно, а два. Или три.

Щетка замерла в воздухе, не коснувшись блестящей шерсти «араба». Аржанова нахмурилась. О письмах, точнее, о донесениях для действительного статского советника Веселитского, для Петра Ивановича Турчанинова, для Екатерины II она и впрямь думала в эти минуты. Собственно говоря, послание русскому послу из Санкт-Петербурга, содержащее ее рекомендации, отправить требовалось давно, но из-за событий вокруг Чуфут-кале она его не отправила, – не до того было.

Теперь хотелось бы прибавить к нему лишь несколько строк, но каких! Отряд кавказских наемников, прибывший в Бахчисарай по приказу Бахадыр-Гирея, уничтожен. Глава «русской партии» мурахас Али-Мехмет-мурза жив и здоров, он обратится к представителям всех татарских родов с письмом, осуждающим мятеж. И последнее. Может ли господин посол дать ей новые инструкции в связи с изменившейся обстановкой?

Рапорт секретарю Кабинета Ее Величества Турчанинову «ФЛОРА» должна составить более подробно и зашифровать при помощи машинки, изготовленной Отто Дорфштаттером, откуда Петр Иванович узнает, что Микис Попандопулос геройски погиб. Его архив спасен. Но следует ли Анастасии принимать на себя обязанности резидента русской разведки в Крыму? Сего она отнюдь не желает. Ее сокровенная цель – Казы-Гирей. Родственник хана, вероломный и коварный, снова бежал, месть не осуществилась, к сожалению. Дает ли Петр Иванович санкцию на его преследование?

Наконец, всеподданнейшее донесение великой царице заключало бы в себе совет Али-Мехмет-мурзы о немедленном вводе российских войск на полуостров и ее, «ФЛОРЫ», комментарий к данному обращению. Здесь интересно другое. Крымско-татарский дипломат со всевозможными оговорками в частной их беседе признал, что светлейший хан Шахин-Гирей полной поддержкой народа не пользуется, управлять государством не умеет. Лучший выход из тупика – присоединение Крыма к России…

Алмаз, желая вновь привлечь к себе внимание хозяйки, положил ей голову на плечо и трогал губами ее светло-каштановые волосы, рассыпавшиеся по сторонам. Сергей Гончаров подошел к курской дворянке поближе и не сводил с нее пронзительно голубых глаз. Но Аржанова никакого решения пока не приняла и только перебирала пальцами жесткую щетину на овальной деревянной колодке.

– А ты хоть представляешь, – спросила она белого мага, – что такое – перевозка конфиденциальной корреспонденции?

– Нисколько! – честно ответил он.

– Ты будешь рисковать жизнью. Ты сам видел, как действуют мятежники.

– Видеть-то видел. Но не им, басурманам, суждено прервать мой путь на земле.

Аржанова даже растерялась:

– О чем это ты? Хочешь сказать, будто дата собственной смерти тебе известна?

– Нет, конечно. Сие во власти Всевышнего. Власть же Его безгранично велика и для всех священна. Мне даровано лишь предчувствие.

– Предчувствия часто обманывают нас.

– Меньше всего, сударыня, хотел бы я сейчас обманываться и обольщаться. Много уроков преподали мне вы и ваши люди. Прежде никогда не бывал я в местах, где смерть, как птица, реет над головами. Но признаю, что умение забыть о себе ради общей победы над врагом есть наивысшая степень самоусовершенствования. Позвольте мне до конца изведать это волшебное ощущение…

Слишком уж высокопарно выражал свои мысли белый маг. Впрочем, ничего смешного или странного в его суждениях Анастасия не усматривала. Обыкновенный восторг неофита: «Есть наслаждение в бою!» Она тоже переживала подобные чувства, но давно, при жизни мужа и в настоящем полевом сражении у деревни Козлуджи, когда, мечтая о победе, под грохот орудий сталкивались тысячи и тысячи русских и турок.

Возможно, оккультные способности божьего странника еще будут востребованы секретной канцелярией Ее Величества. Не ей о том судить. Но для начала – простая проверка. Обладает ли кандидат смелостью и находчивостью, будет ли предан делу, им добровольно избранному, но осуждаемому снобами и невеждами?

Почему-то она верила, что Сергей Гончаров их не обманет, за тридцать серебреников врагам не продаст, ни в чем и никогда не раскается…

Точно услышав ее мысленный приказ, белый маг поклонился молодой женщине, поставил в угол метлу и совок и вышел из конюшни во двор. Через окно она увидела, как он достал из кармана свою короткую морскую трубочку, не спеша набил ее табаком и отправился на кухню – добыть в очаге огонька. «ФЛОРА» уже примеряла на Божьего странника разные личины, позволившие бы ему не слишком выделяться среди местного населения.

Никуда не денешься от европейской внешности Гончарова: абсолютно белые волосы, голубые глаза, светлая кожа. Однако немало выходцев из других стран обретается на полуострове, особенно – в приморской его части, в портовых городах, вроде Гёзлёве, Инкермана, Балаклавы, Судака, Кефы, Керчи. Это – итальянцы, французы, испанцы, турки, греки. По профессиям они – купцы и подрядчики, моряки, ремесленники, связанные с обслуживанием парусных судов на берегу и в море.

Значит, можно ему стать кузнецом, столяром, бондарем, канатчиком, а еще лучше – матросом или штурманом, благо опыт такой работы у него имеется. Можно превратить его в небогатого купца, прибывшего за товаром. Вывозят отсюда в Турцию и средиземноморские страны соль, воск, масло, шкуры домашнего скота, выделанную кожу, пшеницу, вина. Ближайший порт к Бахчисараю, хотя и некрупный, – Инкерман, то есть переименованная турками при оккупации Крыма Каламита. Она возведена у залива, на берегу Черной речки в 1427 году князем Алексеем, правителем православного государства Феодоро.

Там, в Каламите, она бывала.

В октябре 1780 года, завершая свою первую поездку в Крымское ханство, Аржанова из Бахчисарая перебралась в этот город, чтобы посетить развалины Херсонеса, необитаемого поселения древних греков. По словам светлейшего князя Потемкина, на дне бухты здесь лежал затонувший в бурю корабль, привезший из Афин много разных товаров, и в том числе – ценные художественные изделия из камня – камеи. Их-то Аржановой и хотелось заполучить. Желание ее исполнилось, и тем самым судьба определилась.

Попутно русская путешественница познакомилась с хорошими людьми, проживавшими в этом краю. Отец Гермоген, настоятель церкви в пещерном монастыре святого Климента, разрешил ей помолиться в старинном храме, вырубленном в инкерманских скалах, рассказывал о генерале Суворове, защищавшем с солдатами берега от турецкой эскадры. Греческий моряк Петрас Вардинас на двухмачтовой лодке-фелюге, ему принадлежавшей, отвозил Аржанову, Мещерского и сержанта Чернозуба в Херсонес. Рыбак Касым, при ближайшем знакомстве оказавшийся бывшим прапорщиком Черниговского драгунского полка Кириллом Никоновым, взятым татарами в плен и перешедшим в мусульманство, принимал их у себя в доме. Его сын Искандер-Александр и был тем юным ныряльщиком, кто обнаружил древний корабль из Греции на дне бухты.

Анастасия словно бы услышала шум волн у берегов Инкермана, свист ветра, крики чаек. Ей безумно захотелось отправиться туда немедленно. Она даже знала, зачем. Кирилл Никонов, за чаркой водки повествовавший им о нелегкой жизни, в конце концов признался, что помнит офицерскую присягу, данную императрице Елисавете Петровне. Теперь он не откажет Аржановой. Он доставит Сергея Гончарова, вместе с письмами, ему доверенными, в Керчь.

Однако вопрос следовало согласовать с начальником охраны. Секунд – ротмистр, воспользовавшись ее разрешением, уехал на охоту в компании кирасир. Увиделись они лишь за ужином.

После нее настроение у князя Мещерского заметно улучшилось. Охота удалась, а рассказ о ней за столом получился увлекательным, как любовный роман. Подробности впечатлили. Охотники чудно провели время в долине реки Качи. Почти сразу, в сосновой роще за рекой, они настигли трех лесных кабанчиков, весьма упитанных. Животные такой встречи не ожидали, и три выстрела не пропали зря. Потому сейчас здесь подают не осточертевшую баранину, а свежайшие свиные отбивные. Еще один замечательно точный выстрел произвел капрал Ермилов по оленю. Олень был большой и, по-видимому, старый. Его роскошные ветвистые рога – лучший трофей этой поездки. Оленину, уже замоченную в маринаде лично Михаилом Мещерским, на обед приготовят завтра…

Аржанова дождалась окончания рассказа и пригласила адъютанта светлейшего князя в свою комнату на чашку чая. Там она сообщила ему о предложении белого мага по доставке конфиденциальной корреспонденции. Молодой офицер встретил его в штыки. Он не доверял божьему страннику, считая колдунов, народных целителей и предсказателей будущего отпетыми мошенниками, умело морочащими голову простонародью. Кроме того, Мещерский скептически относился к людям, которые по собственной инициативе обращались в секретную канцелярию, а не по приглашению кадровых ее сотрудников.

Секунд-ротмистр сказал «ФЛОРЕ», что они располагают агентурной сетью Микиса Попандопулоса. Согласно обнаруженным в тайнике документам, список конфидентов состоял из двадцати семи человек, причем четверо из них проживали в ханской столице.

В прошлом месяце они получили значительные суммы от ста до двухсот акче – и дали в том греку расписки. Пора напомнить им о работе, столь щедро оплачиваемой российской казной.

– Вот вы, князь, и напомните, – Аржанова мило улыбнулась молодому офицеру.

– Почему сразу я?

– А кто, по-вашему?

– Ну мало ли…

– Я напоминать не стану, – Анастасия опустила в чашку серебряную ложечку с медом и тщательно размешала. – Как осведомителей, достойных доверия, мне их Попандопулос не представлял. Да, это – его люди. Но после случившегося надо с ними разбираться особо. Между тем время идет…

– Оно работает на нас! – безапелляционно заявил Мещерский.

– Не уверена.

Тут они посмотрели прямо в глаза друг другу.

На великолепном «губернском» балу в Аничковом дворце среди множества гостей Потемкина и Екатерины Великой они вполне могли затеряться, не встретиться. Но все-таки встретились. Курская дворянка сердечно приветствовала его. Секунд-ротмистр тоже обрадовался, увидев Аржанову в добром здравии. Он кое-что знал о ее поездке в Вену. Ей снова повезло, и государыня осталась довольна операцией «ПЕРЕБЕЖЧИК».

Как человек военный Мещерский допускал, что иногда удача играет значительную роль при проведении боевых и не вполне боевых действий. Почему-то к прекрасной вдове подполковника фортуна всегда поворачивалась лицом, даря лучезарную улыбку. Свет ее улыбки распространялся также и на тех, кто помогал Анастасии Петровне, шел рука об руку с ней по трудным и опасным дорогам.

Во всяком случае, свой последний чин адъютант светлейшего получил в награду именно за пребывание вместе с Аржановой в Крыму осенью 1780 года.

Нелегко признавать за женщиной право на самостоятельные решения. Но возможно, новая ее выдумка и есть тот неожиданный поворот, который позволит им выйти из сложного положения с честью. Как Мещерский ни гордился собой и своими солдатами, уложившими на узких улицах Чуфут-кале целый отряд головорезов, ощущения совершенной победы над мятежниками и чувства покоя здесь, у него пока не возникало…

Белый маг продолжал обычную деятельность на конюшне и беззаботно курил морскую трубочку. Другие же члены экспедиции неустанно трудились, готовя его отъезд из Бахчисарая в Инкерман. Сержант Чернозуб, знающий сапожное ремесло, разбирал на составные части запасные сапоги Гончарова. Глафира шила ему новый кушак с потайным карманом, а его летняя жилетка из чесучи и на бязевой подкладке уже давно лежала у нее с подпоротыми боковыми швами. Досифей и Николай занимались дооборудованием арбы. Под ее плетеной из прутьев орешника горбатой крышей они устраивали из дерюги полости для скрытого размещения четырех армейских пистолетов. Но егерский штуцер «Дружок», без которого Николай отказывался выезжать куда-либо, в арбе скрытно не помещался. Он имел длину 110 см и довольно массивный приклад с выдолбленным в нем пеналом для отвертки и пороховой мерки.

Анастасия с утра возилась с шифровальной машинкой Отто Дорфштаттера, вспоминая доктора математических наук не очень ласковыми словами. Механизм, состоящий из двух деревянных дисков, одного – внутреннего и неподвижного, с латинскими буквами, другого – внешнего и подвижного, с шифрознаками, заедало, работал он плохо. Может быть, это происходило от долгого его бездействия, возможно, от дорожной тряски и резкого изменения климата: влажного и холодного петербургского на сухой и жаркий крымский.

Много забот «ФЛОРЕ» доставил и текст донесений. Составить его требовалось максимально коротко, но емко по содержанию. По этой причине она трижды переписывала свое послание Веселитскому, добиваясь, чтобы оно улеглось на узкий, как язык, кусок пергамента, который легко входил в потайной карман на кушаке Гончарова. Для шифровки на имя Турчанинова предназначались разобранные сапоги. Два листка пергамента, испещренных нанесенными карандашом шифрознаками, Чернозуб спрятал между двумя слоями кожи на подошвах.

Верноподданнейшее донесение Аржанова написала на тонкой, но крепкой рисовой бумаге. Оно заняло два листочка. Их свернули в трубочки, перевязали нитками и вставили в боковые швы на жилетке. При тщательном прощупывании найти их не составило бы труда. Но ничего сугубо секретного и чрезвычайно важного письмо императрице не содержало. Имя Али-Мехмет-мурзы она даже не упомянула, ограничившись описанием: «…один из придворных светлейшего хана, некогда, возглавлявший татарское посольство в Санкт-Петербурге и лично известный Вашему Величеству…»

Еще оставалось у нее письмо Турчанинова Веселитскому. Оно имело вид официального почтового отправления: полный титул адресата и отправителя, печать с двуглавым орлом, плотная бумага, сложенная конвертом. Это письмо Анастасия хотела показать Кириллу Никонову, дабы убедить его в том, что Гончаров выполняет функции обычного курьера. Мол, из-за поспешного отъезда русского посла из Кефы в Керчь доставить ему корреспонденцию вовремя не удалось. Место для письма отвели в котомке белого мага. Конечно, не на виду, но и не пряча за подкладку, поместив его – между страниц в молитвеннике, за иконой, свечой и зеркалом.

Для сопровождения белого мага им пришлось разделить отряд. Долго спорили, где быть Мещерскому: с Гончаровым или остаться в Бахчисарае. Секунд-ротмистр не хотел отпускать от себя Аржанову ни на шаг. Но благоразумие восторжествовало. В Инкерман отправлялись курская дворянка, Николай, сержант Чернозуб и еще один рядовой кирасир. Договорились: если через четыре дня они не вернутся обратно, то Мещерский с солдатами немедленно выдвинется им навстречу.

Для поездки все, кроме Гончарова, оделись по-татарски… Анастасия превратилась в юношу-слугу колдуна, который отныне – подрядчик из Херсона, приехавший в Крымское ханство предлагать произведения новой мастерской: гвозди, скобы, лопаты, клещи, молотки, ручки для дверей, щеколды и крючки. Все это они приобрели на базаре в столице и уложили в саквояж из толстой кожи, пожертвованный Аржановой на общее дело.

Князь Мещерский с кирасирами провожал их верст пять по дороге и давал последние советы. Наконец, попрощавшись, они подхлестнули лошадей и рысью пустились на юг, к теплому Черному морю. Впереди на жеребце Громобое ехал Чернозуб, за ним – арба, запряженная парой каурых лошадей. В арбе сидели Гончаров и Аржанова, а управлял ею Николай. Замыкал движение второй вооруженный всадник с саблей на боку и ружьем за плечами.

На закате солнца добрались до горы, откуда открывался вид на залив, на город, на крепость на холме, на монастырь под серо-желтыми уступами скал. Позолоченные маковки его церквей приветливо сияли в лучах заходящего светила. Несколько ударов монастырского колокола встретили путешественников за поворотом к обители святого Климента. Над капитальной стеной возвышался купол христианского храма с крестом на шпиле. За ним в серой скале четко проступали кельи, весьма искусно вырубленные в сплошном камне, с окошками, обращенными к морю.

Два послушника в коричневых рясах запирали ворота на ночь. В беседу с ними вступил Чернозуб. Оказалось, русский язык им немного знаком, хотя по национальности они – армяне. Служители монастыря никак не могли взять в толк, почему православные одеты точно басурмане. Сложную проблему решили пятьдесят акче с троекратным крещением лба и уверение в том, что татарские кафтаны и чалмы – не более чем маскировка от здешних разбойников, с началом мятежа Бахадыр-Гирея распоясавшихся окончательно.

Бесспорно, монастырь святого Климента знавал лучшие времена. Он возник где-то в XI–XIII столетиях, когда у Каламитского залива стоял процветающий город-порт Каламита. Корабли из Греции, Генуи, Венеции, Константинополя доставляли сюда много разных товаров. Каламитские купцы богатели, увозя их дальше, в глубь континента, на север и на восток. Они много жертвовали монастырю. Он рос и расширялся.

К XII веку здесь было уже восемь наземных и пещерных церквей, соединяющихся между собой подземными коридорами, а также около двухсот других помещений и сооружений. Согласно легенде, первый пещерный храм вырубил в скале собственными руками святой Климент, римский епископ, сосланный в Каламиту императором Траяном за проповедь христианства.

Потом и монастырь, и город, и крепость на скале пережили немало событий, по большей части – печальных и трагических.

В 1434 году здесь побывали генуэзцы. Крепость они взяли штурмом, город сожгли, монастырь разграбили. Трудолюбивые феодориты – основатели поселения – восстановили их. Но в 1475 году появились новые захватчики – турки. Их нападения, поддержанного татарами, отделившимися от Золотой Орды, княжество Феодоро уже не выдержало. Это государство исчезло с карты Крыма, словно превратившись в пыль под сапогами воинов ислама.

В крепости обосновался турецкий гарнизон. Вместо феодоритов в домах на берегу залива поселились греки и армяне. В удобную гавань снова стали заходить купеческие корабли из Средиземноморья. Торговля понемногу набирала обороты. У прихожан завелись деньги. Вместе с верующими из пепла поднялась и обитель святого Климента.

Последний удар пришел с той стороны, откуда крымские христиане его не ждали. Россия провела переселение греков и армян с полуострова на свои земли у Азовского моря. Инкерман наполовину опустел, опустел и монастырь. Но жизнь еще теплилась в нем. Монахи надеялись, что сюда рано или поздно придут русские. Они в 1777–1778 году уже видели полки и батальоны великой царицы, защитившие город от вторжения турецкого десанта.

Подданные Екатерины Великой не дадут погибнуть христианской святыне. Явятся новые прихожане, загорятся свечи в ныне запертых церквях, зазвучат проповеди пастырей, ударят колокола, оживут священные лики на иконах…

Обо всем об этом говорил Аржановой отец Гермоген полтора года назад. Что такое восемнадцать месяцев для мест, где время текло столетиями и будто бы вдруг остановилось?

Анастасия, заняв комнату в монастырской гостинице, переоделась в юбку и кофту, накинула на плечи легкую кружевную накидку и пошла искать священника. Она была уверена, что отец Гермоген продолжает жить здесь и будет рад их встрече.

Действительно, он сразу вспомнил русскую путешественницу и удивился переменам в ней. Осенью 1780 года он вроде бы, разговаривал с богатой дамой, а теперь перед ним стояла скромная молодая женщина, больше похожая на служанку. Но из сумочки она, как и в тот раз, извлекла горсть золотых монет и пожелала внести лепту на обновление храмов монастыря. Отец Гермоген засуетился, нашел закрытую на ключ коробку для сбора пожертвований, из-за редкого употребления запрятанную среди книг, и услышал, как звонко стукнули о ее жестяное дно полновесные червонцы.

– Значит, вы не забыли наши края? – начал разговор священник, с некоторым усилием вспоминая церковно-славянский.

– Я мечтала вернуться, и вот я – здесь.

– Летом море еще красивее, – сказал он.

– Позволите ли вы мне снова помолиться в храме Святого Климента, что вырублен в скале? В тот раз молитва принесла мне удачу.

– Я открою церковь для вас.

– Сегодня или завтра?

– Пожалуй, завтра. Но рано утром.

– Буду весьма признательна.

– Идите с Богом, дочь моя, – отец Гермоген протянул ей руку, и Аржанова коснулась губами перстня на его безымянном пальце, украшенном крестом и монограммой «ИХ» – «Иисус Христос».

Ночь она спала отлично и утром, едва забрезжил рассвет, уже была на ногах. Хождение по пещерным лестницам и коридорам ее не напугало, хотя сейчас они и вовсе казались слишком таинственными, если не страшными. Священник взял с собой фонарь, который являлся здесь единственным источником света.

Перед встречей с отцом Гермогеном она, правда, задумалась, не взять ли с собой Гончарова: не привести ли его в древний храм на молитву за успех дела. Но что-то остановило ее. Не друг он ей пока, не боевой товарищ, и нет нужды выставлять напоказ сокровенные чувства, которые она испытает в церкви святого Климента. Дистанция существует, и это к лучшему. Она припадет к иконе, сама попросит поддержки для всех: для верных ее слуг и храбрых кирасир, для одинокого путника, разделившего с ней испытания…

Отец Гермоген, повернув ключ в замке, телом навалился на тяжелые створки дверей. Они поддались тяжело, со скрипом. Из темноты штольни Аржанова вновь увидела просторный зал с шестью колоннами. Храм постепенно наполнялся светом, льющимся из окон, расположенных в правой стене. Солнце всходило, и косые его лучи проникали в помещение. Начинал блистать золотом великолепный иконостас, стали вырисовываться настенные росписи.

Детали старинного и богатого убранства церкви святого Климента выступали все четче, все сильнее.

Несколько раз перекрестившись, Анастасия благоговейно ступила через порог. Священник уже ходил по залу, зажигал свечи, расставлял их перед иконами. Главной иконой в храме, конечно, был портрет самого святого, изображенного во весь рост, в епископской мантии. Правой рукой он, однако, указывал на инструменты у своих ног, похожие на кирку, долото, молоток и лопату.

Как и обещал, отец Гермоген отслужил в церкви молебен. Став на колени перед иконой, она горячо молилась. Она просила у святого вразумить вероотступника Кирилла Никонова, оборонить в морской дороге от Инкермана до Керчи белого мага, а ей дать силы для борьбы с Казы-Гиреем…

Но перемены все же происходят даже в таких тихих и глухих местах, как Инкерман-Каламита. На пристани не нашла она с Чернозубом прежнего их знакомца грека Петраса Вардинаса, сухого, длинного, как жердь, горбоносого, с веселыми карими глазами. Его фелюга стояла на месте, но управлялся в ней молодой парень, отдаленно похожий на прежнего владельца. История черноморского моряка Петраса ничем особенным не отличалась. Этой зимой, попавши в шторм, стал убирать паруса, неловко повернулся и получил удар реей по спине. С тех пор Петрас не может ходить, лежит дома, а фелюгу передал старшему сыну Василевсу. Он с удовольствием послужит господам. Путь от Инкермана в Херсонес недолог, и если они заплатят восемьдесят акче, то судно будет в их распоряжении целый день.

Договорившись с молодым моряком и внеся аванс в половину назначенной суммы, Аржанова стала готовиться к морской поездке, упаковывать подарки для бывшего прапорщика. Никонову из Бахчисарая из своих запасов они везли два литровых штофа настоящей российской водки, его жене Фариде – отрез шелка на платье, старшему сыну Искандеру-Александру – русскую азбуку с картинками, а младшей дочери Мадине – игрушки-матрешки. Но самое главное хранилось в сундучке, обитом латунью; шестьдесят золотых турецких флори. Этих денег рыбаку Касыму хватит на приобретение большой новой лодки, парусов к ней и двух якорей.

Только оставалось неизвестным для нее – пустит ли новообращенный мусульманин русских на порог дома? Заговорит ли он с ними, как в прошлый раз, или решит, что мятеж Бахадыр-Гирея перекроил уже жизнь на полуострове капитально, а следовательно, сторонников Шахин-Гирея перевешают, русских прогонят и начнется еще одна война на Черном море. Предположение ее подтвердилось, но только отчасти.

Не пустить пришельцев в дом Никонов, конечно, не осмелился. Впрочем, так поступать не стал бы ни русский, ни татарин. Законы гостеприимства существуют веками, их уважают люди всех национальностей. Однако была в его лице некая угрюмость. Медленно он отвечал на их вопросы, следил за тем, как накрывает стол Фарида, как с интересом листает красивую цветную книжку старший сын, как радуется необычным игрушкам младшая дочь. При виде золотых монет немного оживился, бросил внимательный взгляд на Гончарова, повертел в руках письмо с печатью, где распростер крылья двуглавый орел. Ясное дело, Никонов отлично понимал, зачем они к нему пожаловали. Знал, что теперь ему не отвертеться, соотечественники из этой конторы шутить не любят. Наверное, жалел о прежней жизни, трудной, но не обремененной ни страхом, ни ответственностью, ни чувством долга.

Аржанова могла бы еще поговорить с ним о неизбывной любви к далекой родине, о возвращении к корням, о тоске по снегу, что гложет иногда сердца беглецов. Но промолчала. Это дело уже представлялось ей решенным.

Надо было думать о продолжении операции «ЧЕРНЫЙ ПЕРЕДЕЛ»…

30 ноября 2006 года

г. Москва

Примечания

1

– Господин генерал, я понятно излагаю?… – Да. Вполне… – Тогда обратите внимание, пожалуйста, на ключ к этому простому коду (нем.)

2

– Думаю, вы знаете это слово… – Понятия не имею… – Навуходоносор! (нем.)

3

– Великолепно! (нем.)

4

– Очень хорошо! (нем.)

5

– Как глупо! (нем.)

6

Черт возьми! (нем.)

7

– Отто, пожалуйста, откройте дверь. Это я, Амалия… (нем.)

8

– Кто вы есть на самом деле? (нем.)

9

– Очень хорошо.

– Возможно… (тюрк.-татар.)

10

«Ничего. Пусть несчастья этого года на том и закончатся» (тюрк.-татар.)

11

– Разрешите мне вас пригласить танцевать. На второй тур…

– Да, конечно. С удовольствием! (фр.)

12

Журнал «Русский архив», 1911, № 6, с. 183.

13

– Здравствуйте!

– Здравствуйте.

– Сегодня холодно. Я замерзла. Позвольте войти.

– Это – ювелирный магазин.

– Очень хорошо. У меня есть деньги.

– Пожалуйста! (тюрк.-татар.)

14

«Добро пожаловать, дорогая гостья!» (тюрк.-татар.)

15

– О мой Бог! Что с тобою, дорогой друг Амалия?

– Ничего! Теперь живо!

– Нет, я не согласен…

– Молчать, Отто! (нем.)

16

– Ой, мне больно! (нем.)

17

Дубровин Н. Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы. СПб., 1889, т. 4, с. 333, № 132.

18

Лопатин B. C. Екатерина II и Г. А. Потемкин. Личная переписка. 1769–1791. М., 1997, с. 33, № 81.

19

Нет! Совершенно иначе (нем.)

20

Здесь и далее все документы цитируются по сборнику под редакцией Н. Дубровина «Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы». СПб., 1888–1890. Тома 2–4.

21

– Бог велик!

– Бог всемогущ! Бог предвечен! (тюрк.-татар.)

22

Указ. соч. Том 4, с. 440–441. Письмо Бахадыр-Гирея генерал-майору Филисову от 5-го апреля 1782 года.

23

Кефа, Кафа – современная Феодосия.

24

Коран, сура 33. Сонмы. Аяты 41–43.

25

– Он, Он, Он, Бог!

– Он, Бог, Он!

– Он, Бог, сущий и предвечный!

– О Всевышний, о Всевышний! (араб.)

26

– Благодарю! (тюрк.-татар.)

27

Из донесения П. Веселитского от 14 мая 1782 года. «Присоединение Крыма к России. Рескрипты, письма, реляции, документы» СПб., 1889, т. 4, с. 496–497, № 184.

28

– Благодарю вас, госпожа!.. (тюрк.-татар.)

29

– Простите, я вас побеспокоил. Но я хочу показать дом…

30

– Милости просим… (тюрк.-татар.)

31

– Сме-ерть! Убить неверных! (тюрк.-татар.)

32

– Стоять! (тюрк.-татар.)

33

– Сейчас на улице тихо. Надо спешить!

– Да, конечно. (тюрк.-татар.)

34

– Что? Как это по-татарски?

– Очень хорошо, друг! (тюрк.-татар.)

35

– Ничем тут не поможешь… (тюрк.-татар.)

36

Гайворонский О. Ханское кладбище в Бахчисарае. Симферополь, изд-во «Доля», 2006, с. 49.

37

В эту эпоху – первое офицерское звание в войсках Турции и Крымского ханства, равное прапорщику Российской императорской армии. – Примеч. авт.

38

– Бог велик! Нет никакого божества, кроме Бога, и Мухаммад – посланник Бога… (араб.)

39

«Стена с окном», тюркско-татарское название фрагмента оборонительных сооружений Чуфут-кале. – Примеч. авт.

40

– Пожалуйста!

– Спасибо… (тюрк.-татар.)

41

Все в руках Господа (тюрк.-татар.)

42

Очень красивая! (тюрк.-татар.)

43

– Как тебя зовут?

– Айше.

– Какое красивое имя! (тюрк.-татар.)

Content

Алла Бегунова
Чёрный передел

Глава первая Код доктора Дорфштаттера

Глава вторая Невский проспект

Глава третья Синие тени в красной комнате

Глава четвертая Метель

Глава пятая Царская воля

Глава шестая Белый маг

Глава седьмая Всех праздников праздник

Глава восьмая Переправа

Глава девятая Танец дервишей

Глава десятая Плохие новости

Глава одиннадцатая Рукопись, найденная в Чуфут-кале

Глава двенадцатая Встречный бой

Глава тринадцатая Око за око

Глава четырнадцатая Огненная стена

Глава пятнадцатая Победители и побежденные

Глава шестнадцатая Письмо императрице

Примечания