Александр Товбин

Приключения сомнамбулы. Том 2

© Товбин А., текст, 2008

© «Геликон Плюс», макет, 2008

* * *

Часть шестая

Ослепшие зеркала

подсказки цепкого впечатления

Шагая после допроса по громыхавшему трамваями мосту на Васильевский, к Художнику, Соснин машинально набрасывал деятельный портрет: у Остапа Степановича Стороженко были редкие русые волосы, аккуратно зачёсанные наверх, под плоским лбом симметрично лепились правильные мелкие детали лица, голова же Стороженко при его среднем росте достигала вполне нормальной величины… между сероватыми глазками и коротким, прямым, без намёка на горбинку носиком, гибкими влажными губками простирались пустоты бескровной пористой кожи… и ещё были усы, как же, упустил усы.

кое-какие дополнения к анкете

Не очень-то здоровый цвет лица, наверное, объяснялся умственной нагрузкой, которую нёс этот компетентный юрист.

Остапу Степановичу, в коем удачно скрестились гуманитарные способности с трудолюбием, прочили блестящее научное будущее; после успешной защиты, несмотря на молодость – было ему всего-то лет тридцать пять – он готовился взойти на ключевую кафедру с гарантией профессорской должности, однако, покоряя академические высоты, он не бросал и беспокойную практику – практические приложения его научных познаний в области юриспруденции не довольствовались рутинным пожиранием нервных клеток, требовали непрестанной, углублённой работы над собой, чтобы во всеоружии разнообразнейших сведений вести уголовные дела, подчас вынуждавшие вторгаться в абсолютно незнакомые сферы. Ко всему Остапа Степановича упросили временно консультировать Отдел Культуры всесильного Комитета да так и осталось… Вроде бы сполна хватало обязанностей, но с темпераментом неутомимого общественника он вёл ещё и семинар по марксистско-ленинской эстетике, сопредседателем правовой комиссии юристов-демократов, имевшей высокий международный статус, мотался по странам и континентам, а к возвращению на просторнейшем рабочем столе его вырастал Монблан новых дел, конечно же – неотложных.

ритуальные пассы перед допросом

– Проходите, Илья Сергеевич, не бойтесь! – с украинской певучестью пригласил Остап Степанович, поднимая от документов засиявший лик, который округлой мягкостью ободряюще контрастировал с висевшим за спиной следователя каноническим фотопортретом узколицего, с клинком бородки Дзержинского. – Проходите, проходите, – повторял он, хлопая одной ладонью по бумажной свалке, где запряталась зажигалка, а другой, отгоняя досадливо кружившую моль.

Нащупав зажигалку, сверкнув огоньком, вспомнил о сигарете, лежавшей поверх портсигара с кустистой монограммой, снял сигарету с крышки и широким жестом протянул распахнувшийся на лету портсигар. Когда Соснин, невольно вдохнувший табачные благовония, покачал головой, следователь, наконец, закурил, отдался жадной сладкой затяжке, но, опережая облачко дыма, тень озабоченности неожиданно легла на его чело. Извинился, что отвлечётся, потребовал от телефонной трубки чего-то, чего больше не желал ждать, при этом он листал записную книжку с каллиграфически-ровненько, строчечка к строчечке, заполненными страничками и выравнивал на маленьком носу очки в роговой оправе; очки отчасти скрадывали пустоту лица, чему, впрочем, служили и небольшие, хотя пышные – не то, что шевелюра – рыжеватые усы, понуждавшие Остапа Степановича, дабы, неровен час, не воспламениться, пользоваться при курении длинным, плавно сужавшимся и уплощавшимся для удобства прикуса мундштуком из изукрашенного «под мрамор» желтоватого пластика.

добавочные штрихи

Несмотря на бескровность лицевого покрова – впечатление бескровности, кстати сказать, усугублял мертвящий люминесцентный свет, даже днём заливавший казённо-аскетический кабинет с узким окном, – Остап Степанович был ярко выраженный сангвиник, излучавший душевную подвижность, неугомонность. Чувствовалось, что нерасчётливо-щедро расходуясь на работе, он, однако, ночью хорошо высыпался, по утрам оплачивал трусцой дневную упругость и мышц, и мыслей. А как ему шёл двубортный костюм-тройка мышиной масти с блестящими пуговицами и знаком интеллектуальной доблести – лиловым университетским ромбом на лацкане! Хотя… хотя свежая, в бело-красную клеточку, сорочка, гороховый галстук с косой оранжевой полосой, защемлённый безупречно-твёрдым нейлоновым воротничком и ускользающий под жилетку с выведенным наружу тоненьким кантиком атласной подкладки, сообщали его облику несколько противоречившую служебной официальности франтоватость, которую он даже оттенял гороховым же, с оранжевыми искорками платочком, купленным, надо полагать, в комплекте с галстуком и не без кокетства высунувшим плотно сложенные крылышки из нагрудного кармашка пиджака, будто в нём, этом потайном кармашке, томилась дивная бабочка. Между тем из тщательно подогнанных одна к другой частей туалета складывалось в целом исключительно приятное впечатление опрятной значительности, вроде бы начисто нейтрализовавшей мелкие огрехи лица, впрочем, подходя к столу по тропинке, протоптанной взволнованными подследственными в бобрике болотного синтетического ковра, нельзя было не заметить на нижней губе Остапа Степановича обесцвеченную ангиому размером с недоразвитую брусничину.

чистосердечные признания следователя по особо важным делам

– Усаживайтесь поудобнее, Илья Сергеевич, не ищите правду в ногах, – вновь с форсированной любезностью пропел после слабого прохладного рукопожатия и фокусов с портсигаром Остап Степанович.

И глянул на свежие известковые отпечатки подошв на паркете, ковре, вздохнул сокрушённо. – Это не косметический ремонт, бедствие.

– Не числится в картотеке? Отвечаете за свои слова? – грозно крикнул в трубку, прижатую плечом к правому уху, левое же ухо подставил вошедшему без стука низкому сотруднику плотного телосложения в коричневом костюме и скрипучих ботинках; пока тот щекотал ухо Остапа Степановича холёной чёрной бородкой и что-то шептал, шептал, беззастенчиво косясь тёмным выпуклым глазом на Соснина, Остап Степанович слушал с непроницаемой миной, ответы на вопросы шептуна писал на бумажках, которые потом рвал и многозначительно сжигал в пепельнице. Вдруг следователь осклабился, отчего кожа у уголков рта собралась густыми морщинками. – Лёгкую задачку я вам, таким орлам, и не поручал! Ищите, ищите, картотеку до донышка перебрать, – кисти рук, не приученные бездельничать, потянулись к изящному миниатюрному несессеру с петлевой ручкой, привалившемуся к многогранно сверкавшей, словно редкостный аметист, чернильнице, к ней было прилажено ещё и гусиное перо из бронзы. Дотянулся, извлёк из кожаного пазика маникюрную пилочку и ну опиливать и без того идеально закруглённые ногти; художественно оформленная чернильница, несессер, да и костюмный лоск следователя выбивались из казённого убранства кабинета, обнесённого фанерованной панелью и обставленного тяжёлой дубовой мебелью, которая явно тосковала по золотому веку органов.

Вне очереди приглашённый сотрудник избавился от конфиденциальной информации, проскрипел на цыпочках к двери; на другом конце провода с новым усердием взялись искать в загадочной картотеке что-то суперважное для ускоренных отправлений следствия; Остап Степанович, довольный собой, сморщив потешно носик, пожаловался. – Темп сумасшедший, вынуждает служить многостаночником! Прозаседал за границей, потратил неделю на пустопорожнюю болтовню с повинностями на голодных коктейлях, когда вернулся, снова ералаш на столе, дела множатся, хотя кривая должна бы идти на убыль, – понижая и понижая голос, вовсе умолк, как если бы не находил крепких слов для суетности людей и их институций, безнаказанно похищавших время.

И тут он громко хлопнул над головой в ладоши.

– У нас, – воодушевился Стороженко, настигнув-таки обнаглевшую моль, – широчайший диапазон свидетелей с обвиняемыми! От бездумно диссидентствующей интеллигенции, гораздой заговаривать зубы, до рецидивистов, из которых клещами слова не вытащишь, к каждому изволь подобрать психологический ключ.

Забарабанил по жести дождь.

Стороженко медленно подошёл к окну, глянул на побагровевший, исхлёстанный внезапным ливнем Михайловский замок, мечтательно вздохнув, произнёс. – И дождя серебряные нити…

– Что? Ещё не обнаружили? – гаркнул он в подозвавшую трубку, – всю картотеку перебрать, мы директивный процесс готовим!

Утонул в кресле.

– Это, поверите ли, моя слабость! Быть можно дельным… и думать о красе… – напомнил он тенорком, ловко-ловко орудуя пилочкой, – с детства не терплю заусениц. О, детство, околдованное украинскими днями и ночами детство… Днепровский простор… А как парубки с девчатами над-рекой-под-луной хороводы водили… Однако мне, законнику, правоведу, чужда расплывчатость, красота меня трогает и убеждает лишь тогда, когда правит красотой логика, – с внезапной жёсткостью отчеканил Остап Степанович, положил телефонную трубку и, смягчив тон, сохранявший, однако, наставительную серьёзность, пояснил. – Разумеется, говорю я о рукотворной красоте, достойной гордого имени человека, близкой всем, нацеливающей и помогающей… интересно, думал Соснин, что написал Художник? Какую картину покажет сегодня вечером?

– Ну как? Светит незнакомая звезда? – спросил весело, взяв снова телефонную трубку, – светит, но пока не греет?

Вздохнул и покачал головой.

Трубка легла на место.

Пилочка отправилась в кожаное узилище.

– В подлинно гуманном обществе будущего, – весомо внушал, – не найдётся места для эстетских излишеств, лишённых пользы, если пока ещё что-то, кроме жизненно необходимого и достаточного, выдаётся за красоту, то долго терпеть надувательства люди не пожелают, бездуховному плутовству надёжный заслон поставят материалистическая теория, поступь социализма. Замурлыкал на французский манер… – Любил задумчивый голос Монтана, красиво на далёкой волне звучал, но теперь-то обесценился голос! Ив идейным перевёртышем оказался, опозорил себя, нашу искреннюю любовь к нему, хотя я, Илья Сергеевич, неисправимый оптимист, социализм победит повсеместно, и опять, опять далёкие, однако ж истинные друзья наши будут петь, и большие расстояния сократятся. Согласитесь, – затрясся в беззвучном смехе Остап Степанович, – иррациональность, непостижимость красоты ради красоты, провозглашённые манифестами декадентского искусства ради искусства, а ныне подхваченные и раздутые реакционными спецслужбами через собственные радиорупоры, апеллируют к тайне и мистике, к тому, чего нет! Мы с коллегами недавно коснулись болезненной проблемы на эстетическом семинаре, с учётом сложности, важности её даже Павла Вильгельмовича Бухмейстера, редкого эрудита, умницу высокой пробы, пригласили. Разумеется, коснулись бегло, вопросов скопилось множество, но крайне любопытно, по-моему, и симптоматично то, что быстро сложилось единодушие: вещь в себе не только не возвышенна, но и безнравственна, если не служит вещью для нас.

На Соснина повалились обломки карнизов, аттиков, уворачиваясь, задохнулся кирпичной пылью, под подошвами хрустело стекло… – А на зодчих повышенная ответственность, в поклонениях абстрактной красоте не долго ведь и целый город обрушить, – вывел из транса певучий голосок Стороженко.

Да, Стороженко сидел напротив.

– Однако не буду, как это, увы, допускается кодексом недобросовестных следователей, усыплять вашу бдительность побочными темами, – не бросая привычных занятий рук, Остап Степанович направил блеск стёкол на Соснина, доверительно улыбнулся и ловко передвинул языком мундштук в угол рта, – ближе к телу, как шутят на искромётном юге. Не скрою, я готовился к нашей встрече, штудировал книги по искусству, зодчеству; книги, конечно, популярные, возможно, компилятивные, при остром интересе к общефилософским закономерностям учения о прекрасном, в тонкой, но частной сфере, которую по роду призвания вам посчастливилось постичь во всей её облагораживающей глубине, я отнюдь не специалист и потому не отважился работать с первоисточниками. Хотя для нахождения с вами общего языка почерпнутого мной, льщусь надеждой, будет достаточно… – Снял очки и, зажмурившись, – определяющий оттенок его глаз Соснин так и не успел различить, – потёр переносицу.

– Ненавижу диалоги глухих. Моя задача не в том, чтобы посадить за решётку. Нет и нет, это исключительная прерогатива суда. Признаюсь, моя задача – понять. Понять во всей доступности холодному разуму, твёрдому, но не каменному сердцу фактическую и мотивировочную совокупность обстоятельств прискорбного, если не сказать, – понизил голос, – безобразного случая…

Помолчал. – А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, – неожиданно чисто, звонко пропел он, опять помолчал, повторил задумчиво, с нескрываемым укором глядя на Соснина, – сорвалась и падает, – и сказал твёрдо, как выстраданный итог, – есть только миг, за него и держись.

Хлопнул, привстав, в ладоши, прихлопнул моль.

– Начать можем с детали, мелочи, не возражаете? Не обязательно ведь с места в карьер гнаться за обобщениями. Порой незаметная в путанице доводов и контрдоводов мелочь способна стать тем звеном, за которое вытаскивается цепь… Чтобы заковать невиновных? – впору пошутить, как в кабинете Влади; послушники всепобеждавшей идеологии перекликались… и вели себя похоже, очень похоже.

За спиной проскрипели шаги.

Опять крепыш с чёрной бородкой, затянутый в коричневый костюм, склонился над ухом Остапа Степановича, издевательски, едва ли не подмигивая, скосился на Соснина и торжественно раскрыл перед Стороженко коленкоровую твёрдую папку.

Никак не припоминалась фамилия влиятельного шептуна, вскользь, между глотками коньяка, названная Валеркой.

хотел всего-навсего выпить в чинной тишине кофе, а угодил на вкусный и обильный (плавно перетекавший в обед) завтрак с болтливо-вдохновенным сатиром

Обняв, дверь-вертушка плавно качнулась, внесла в сумрачное благолепие вестибюля с тусклым блеском бронзы, красноватых стройных колонн, в отгоняющую тревоги гармонию лидвалевских деталей.

– А-а-а, салют! – вынырнул из уборной, вытирая клочком бумажного полотенца руки, Валерка Бухтин, – по рюмке чаю натощак?

Сколько раз взбегали они, счастливцы и победители, по этому маршу с беломраморными ступенями! И сейчас бельэтажное кафе, будто их дожидались, как раз распахивало матово-стеклянные, в тонком тёмном бронзовом обрамлении, дверные створки. Привычно плюхнулись на малиновый диван с высокой припухлой спинкой. – Нет-нет, кофе потом, Риммочка, принеси-ка нам… из горяченького? Ил, «Судак Орли» или омлет с сыром? Давай-ка и то и другое слопаем, куда спешить?! Учти, я богат сегодня, неприлично богат… Долгожданный гонорар за переводы, аванс за диссертацию, сочинённую номенклатурному таджику, – заказав изысканную еду, оправдавшись за расточительность, Валерка уже сновал вдоль мраморной зеленовато-дымчатой стойки; болтал с буфетчицей Танюшей, выбирал выпивку.

После рюмки армянского Валерка вспомнил, как встречался здесь с гонкуровскими, букеровскими и даже нобелевскими лауреатами, как околдовывал их затем невскими набережными, мостами. Сказал, что, завтракая теперь в «Европейской», он облегчал служебную участь стукачей, глаз с него не спускавших после коллективного письма, в котором осуждались… сам навлекал на себя беду? Посетовал. – Протесты дозированы, власть предержащим они безразличны почти, самим подписантам – не шибко опасны, опротивело покорное интеллигентское бытование с претензиями на жалкую роскошь, пижонством на людях, баррикадами, выстроенными в собственных кухнях… не бытование вовсе, так, тотальная симуляция, всё – заведено, все служат придатками расхлябанного, но крутящегося по инерции механизма. Знаешь, как лучше всего определить наше поведение в наше время? Не сказать лучше и короче, чем в давнем уже, мучительно сочинявшемся модернистском романе умнейшего австрияка: мы с величайшей энергией делаем только то, что не считаем необходимым! Не назвав вымученного романа, автора, не умолкавший Валерка похотливо следил за порханием официанток, почему-то заискивающе и вбок – к плечу Соснина – клонил носатую голову, словно копировал служку Диониса с греческой вазы.

невольная фиксация изменений

Светлая, с каштановыми подпалинками бородка, редкие тёмные усы. Над лоснящимися залысинами прозрачная, как роща осенью, золотисто-пегая шевелюра. Выцветший, потёртый годами Печорин, лишь глаза яркие, голубые, брызжущие безумствами. И в непрестанном беспокойстве белые женские руки, пальцы с длинными ногтями, нелепым перстнем; Костя Кузьминский подарил, уезжая в Америку.

Сдал Валерка.

Обрёл повадки говорливого алкаша, не больно-то вязавшиеся со славой всё ещё восходящей филологической звезды!

Да, он забыл о добавочном источнике неприличного обогащения – в Мюнхене на деньги какого-то голландского фонда издали сборник статей; воровато поозиравшись, Валерка достал невзрачную, в мягкой обложке книжицу. Гордился и смущался, чересчур небрежно издали – перечень опечаток, если б составили, был бы не многим короче основного корпуса текста. Валерка объявил, что вечером представит на суд секции прозы Пушкинского Дома доклад о будущем романа. Лотман заболел, не приехал, зато почтят присутствием Иванов, Гаспаров.

Да, ему тоже звонил Художник, приглашал, жаль, из-за доклада сегодня никак не сможет посмотреть картину. И, убирая с глаз долой, грубо ругнул долгожданную, но жалкую книжицу; да, всё вполне органично для официально непризнанной филологической звезды по прозвищу Нос!

Да-да, потёртый, изрядно потёртый.

Застрял где-то между подпольем, поднадзорной обителью пьяненькой интеллектуальной вольницы, и строгими академическими сводами, достойными хранителя-продолжа-теля отцовской научной славы. Несолидный, однако, получался из него продолжатель! Идея мемориальной квартиры-музея и та умерла вместе с Юлией Павловной – каждый Валеркин развод отщипывал от профессорской квартиры по комнате, хорош бы получился мемориал в коммуналке с отвергнутыми озлоблёнными жёнами.

неспешно разгоняясь (когда всё нельзя, когда всё можно)

После второй рюмки, добрея, Валерка признавался, что подлую, тягуче-тягостную эпоху, на которую выпали их лучшие годы, в хронических приступах слабости ему хотелось проспать… коли всё нельзя, зачем суетиться? – Вот, даже зеркала устают отражать, – небрежно махнул в сторону слепо блестевшего за Танюшиной спиной, огромного, как у Мане, в картинном Фоли-Бержер, зеркала. – Однако, – любил без промедления себя опровергнуть! – однако именно в такую, отторгающую всякий идейный порыв эпоху, когда время остановилось, тайные семена падают в тощую почву, поливаются сухими ночными слезами… и незаметно набухают, выбрасывают пусть и хиленькие пока побеги, причудливо скрещиваются, мутируют, а грядущая эпоха по закону исторического контраста – динамичная, сдвиговая и собирательная, ибо всё-всё-всё будет можно! – пожнёт неожиданные плоды. И стоит ли обидчиво укорять застывшее в невнятном накопительстве время? Придёт час и оно, всезнающее и веротерпимое, помирит когда-то враждовавшие формы и стили, научит иронизировать над увядшими надеждами, пафосом. «Неизбежность постмодернизма» – называлась последняя, затерявшаяся затем в самиздате статья, названная столь категорично после долгих споров с подачи Шанского.

Идеи Толькиных лекций сильно зацепили Валерку?

К третьей рюмке подоспели тонкие подсушенные ломтики булки, твёрдые рифлёные лепесточки сливочного масла, зернистая икра в круглых, стеклянных, с толстым дном, ванночках.

Хотя… Шанский подбросил название, а вот остальное…

Ощупывая взором аппетитные формы официантки Риммочки, старательно раскладывавшей на скатерти накрахмаленные салфетки, Валерка, смеясь, жаловался, что сразу же упёрся в тупик, когда рискнул переводить «Аду», – отменивший пространственно-временные границы и опоры роман, творение высокого лингвистического садизма, издевался над переводчиком; словарный запас предательски оскудевал, русские слова цепенели в мерцании иноязычных смыслов, они, неуловимые, игриво взблескивали и исчезали на подвижных стыках разных языковых контекстов, там и окуджавские песенки проблеснули, там всё, всё… и россыпи парадоксов из главы о времени, начинённой образами и переливчатыми образчиками то ли авторской, то ли романного персонажа, Ван Вина, речи… – «пространство – толчея в ушах», ещё что-то неожиданное, Соснин не успевал схватывать… Кивнув в сторону плотного, плечистого, в коричневом костюме, человечка с холёной смоляной бородкой и бегавшими выпуклыми тёмными глазками, который промокал салфеткой сочные губы, Бухтин зашептал. – Враг не дремлет, куратор спецпроектов и наружного наблюдения Отдела Культуры Большого Дома с утра пораньше проверяет боеготовность рассредоточенной по интуристовским этажам тайной рати, после трудов праведных кофейком балуется в уюте.

Валерка назвал фамилию куратора-сибарита, тут же вылетела из головы.

Зато, посмотрев на круглые часы над пустым зеркалом, Соснин вспомнил о ждавшей его беседе со следователем.

Валерка выслушал, присвистнул. – И к тебе подобрались, гады… поднял рюмку. – Пусть они сдохнут.

А ещё справку о красоте писать, – затосковал Соснин.

неопределённый и неопределимый мир-дар

Старую пластинку заело?

Дожёвывая бутерброд с икрой, Валерка возвращался к давней, возможно, и впрямь навязчивой – потуплял с плутоватым смирением очи – идее направленного, достигаемого гибридизацией стилей романного полифонизма. Столько лет минуло, но не утратил пыл, по-прежнему грезил скрещением хотя бы двух авторских языков, двух поэтик. Язык взрывчатой красоты, внезапно озаряющей мир, язык лирический и игривый, беззащитный и смелый, знающий себе цену, похваляющийся тем, что это чистый язык, без мыслей, точнее, с мыслями, которые, однако, трудно извлечь из слов, предстояло породнить с языком мучительных сомнений и осмыслений, языком нудновато-философическим, по сути неизобразительным в дотошнейших описаниях того, что кололо глаз, интриговало мозг, теребило душу. А лёгкость, жизненная естественность сюжетосложения, ведомого искристо-игровым умом, острым зрением и тонкой эмоцией, сращивались в Валеркиных квазинаучных мечтаниях с сюжетосложением рассудочным, рассудительным, при этом – скрытным, подспудным… если же долгоиграющие хитроумные сюжеты пронзали ненароком поверхность текста, они ослабевали и крошились затем под грузом подробностей… И почему с такой истовостью Валерка внушал давно надоевшую, хотя всё ещё сырую идейку гибридизации именно Соснину? Опылял словами… окуривал идейным наркотиком? Валерка навряд ли в нём искал исполнителя… и можно ли вообще накропать что-то удобоваримое под диктовку затемнённых его идей?

Темно… Впрочем, Соснин оставался благодарным слушателем.

– Бывают счастливые совпадения мышления с творчеством?

– Бывают! Хотя бы у Манна с Набоковым! – Валерка заразительно засмеялся; а-а-а, вот куда он опять клонил.

Заговорил о нерасчленимости сущего, о единстве мира, провоцирующего на всеобъемлющее самовыражение индивидуальный творческий дар, который и сам-то воспринимается как суверенный мир… Навязчивые соображения оставались смутными, путаными, долгие годы провозился с методическими подходами к той же гибридизации, однако и самого главного, того, ради чего городился филологический огород, толком не объяснял. Напротив, цитируя себя-прежнего, коверкал цитаты и дополнял их новыми фразами, будто запускал тематически близкие, но записанные в разное время и произвольно склеенные магнитофонные ленты.

– Всё популярней ядовитое мнение, что Манн слабый мыслитель… компилятор чужих идей.

– Слабый, сильный, мы не о градациях. И не о мыслителях, как таковых, а о совпадении характера мышления с творчеством.

– Год за годом спрашиваю одно и тоже, авось, что-то новенькое услышу – почему именно эту парочку ты отобрал для экспериментов? Манн, несмотря на опрометчивые наскоки неутомимых нигилистов, давно превратился в литературный памятник, Набоков, слава богам, здравствует, сочиняет и удивляет.

– Кто вдохновеннее, чем они, творческие антиподы, смог поведать об истоках и подоплёках собственного писательства? – вопросом на вопрос отвечал Валерка.

– Но как их, таких разных, соединять?

– Смело, – возбуждённо темнил Валерка, привыкший темнить с незапамятных времён рюмочных, чебуречных, – смело, но не безоглядно. Соединяя, можно и нужно оглядываться, осматриваться, вот, – обвёл безумным взором кафе, будто видел не знакомый до мелочей интерьер, выделанный с отменным вкусом, не замкнутое, без окон, лапидарное пространство с отборными предметами и степенно жующими людьми, а страшную брешь, пробитую в мироздании, – всё неустранимо и важно, всё высказанное ещё отзовётся, ничего нельзя счесть лишним и вычеркнуть. Помнишь чародея в чёрном, лилипутку с барабанчиком? Фокуснику дано под барабанную дробь вычёркивать из жизни канарейку или кота, фокуснику, но не романисту… Волнами накатывалась энергия, сухие слова дышали страстью.

– Погоди, не вычёркивать, не отбирать и – удерживать от растеканий смысл?

– Не выпрыгнуть из шинели? Учителя-классики своими немеркнущими литературными посланиями с пелёнок вменяют нам банально-обязательные усовершенствования души, мы, читая ли, пописывая, одержимы нравственными максимами, итоговым светом, просветлением хотя бы… итоговой светоносной ясности подчиняется и отбор жизненного материала письма. Что за культурный страх сковывает нас? Оглядываясь на традицию, боимся неявных выводов, забываем, что и «просто текст», и «просто жизнь» волнуют присутствием скрытых смыслов.

Соснина задел пытливый взгляд куратора со смоляной бородкой. И Валерка охотно отвлёкся, ввязался в поединок взглядов со смертельным своим врагом, да уж, навлекал, притягивал беду; кошка с мышкой давненько знали друг дружку, мышка бравировала отвагой… коричневый крепыш вальяжно повёл плечами, ему, хозяину положения, и кафе с персоналом принадлежало, и едоки.

Риммочка с подносом. – «Судак Орли»; пододвинула беленькие, с удлинёнными носиками, соусницы.

– Как соединять стили антиподов – сталкивать или наслаивать?

– И сталкивать, и наслаивать… – с соусницей, зависшей в руке, Валерка понёсся дальше. Неведомая, если не чуждая отечественной традиции, дерзкая, сомнительная, как зачатие в пробирке, идея гибридизации опять и опять пробно погружалась в воображаемую огненно-холодную языковую стихию.

наезд

Валерка погас. – Льва Яковлевича сбила машина.

Какая-то дамочка заруливала со Звенигородской на Загородный, он плёлся с авоськой из гастронома… Ослепший почти, с сердцем, штопанным-перештопанным после инфарктов – дурацкого дорожно-транспортного происшествия для ухода в мир иной ему не хватало, пока в больницу везли, скончался.

Соснин, будто бы на него наехали, ни слова не проронил – близко-близко, рядом совсем, на травяном пляжике, рыхлый, с круглым белым животиком, в длинных сатиновых трусах, Ля-Ля дрожавшим голосом задекламировал Блока; после купания, под пение Нонны Андреевны беспечно грелись у догорающего костра… поодаль, на крутом берегу Красавицы алели, как высокие свечи, стволы сосен, подожжённых закатным солнцем.

– Львиная доля! – усмехнулся Валерка, – мне из Могилёва сестра Льва Яковлевича звонила… когда на похороны приезжала, никого из нас не застала, я в кое веки кантовался в Москве, Толька – в Коктебеле, ты… ты летал в Ташкент? Или в Тбилиси?

Соснин без уточнений кивнул.

Выпили.

«я сказал тебе не все слова»

Поморщился – буфетчица услаждалась лирикой из транзистора – и вернулся к идейке гибридизации, которая им когда-то ещё в наивной, так и не защищённой диссертации задевалась. И вот, один автор – саркастический противник символизации, другой – всякий эпизод, всякий жест своего искусства и своей жизни, продлеваемой в искусстве, возводил в символ. – У одного, – повторялся, худо-бедно втолковывая, Валерка, – стиль письма игровой, искромётный, у другого – тоже игровой, однако замедленный, с частыми торможениями, играющий на большом пространстве: мысль испытывается оговорками, в них вдруг проскальзывает новая мысль… Кружения мыслей, кружева слов.

Из транзистора лилась сладенькая мелодия.

– В Москве у Виктора Борисовича гостил, затеями делился, он слушал, одобрял, потом руку тянет – давай, говорит. – Что? – изумляюсь я. – Текст давай, готовый, отделанный. Нет? Тогда не дурачь легковерных синтетическими утопиями, твоё прогностическое литературоведение – блеф, обман лишних слов, хотя тебе-то чудится, что слов не хватает, что надо до-говорить, до-объяснить, дабы замышленное набухло многозначительностью. И останутся блефом твои фантазии, пока не напишешь кратко ли, многословно, но – ответственно, по своим законам.

Соснина разморило в тепле, уюте… да ещё коньячок под усыплявшие Валеркины говорения – привычная, захлёбывающаяся речь успокаивала, об ожидавшем допросе не хотелось думать; макнул в соус ломтик запечённого в тесте судака.

– А Юрий Михайлович и слушать бы такое не стал, – самокритично жевал Валерка, – чересчур нестрого, неряшливо.

Умолк, полез в папку – мелькнула книжка Амальрика, журнал с «Тремя пророками». Вытащил смятый, исчирканный листок, что-то вписал; корректировал, наверное, положения вечернего доклада в секции прозы.

Звучала музыка… к кинофильму…

Валерка вновь оживился, в наступившей тишине мажорно взмахнул ножом и вилкой. – Ну и приключилась с ним намедни история!

«Синяя птица» как не придуманный сюжет (из апокрифов Бухтина)

Проснулся прекрасным весенним утром с головной болью и тухлым ртом, удивительно ли, что на левую ногу встал? – опохмела нет, жрать нечего. Взялся кошачий хек на завтрак поджаривать.

Едва зарумянились рыбёшки, – звонок в дверь.

Отпираю.

Квартальный в форменной красе, при исполнении: так и так, по компетентной наводке, вы, гражданин хороший, официально нигде не служите Родине и по указу о тунеядстве, отнюдь, замечу, не отменённому, если не внемлете последнему серьёзному предупреждению, будете по суду высланы на сто первый километр от дворцов-музеев навоз возить. В юбилейный год, говорит, на снисхождение не надейтесь… А дома, как на грех, сухо, для смягчения диалога даже стопарь милицейскому лейтенанту не поднести.

Я, конечно, заливаю, мол, не покладая рук умственной игрой упиваюсь, он, конечно, не верит, что сочинительство – от Бога, дудки, ему трудовую книжку подай с увековеченными в ней служебными победами, привыкли с окололитературными трутнями не нянчиться. – Тем более, – напоминает осведомлённо, – мало вам социально опасного безделья, в юбилейный год, повторю, крайне предосудительного, так Синявского с Даниэлем поддерживали, о чём когда ещё с Литейного давали ориентировку, и пражскую весну крикливо защищали от быстрых танков, помогали академика-ядерщика и литературного власовца выгораживать, с отщепенцами якшаетесь, не говоря о том, что с купленными ЦРУ иностранцами контактируете без меры – топтуны сигналить устали о ваших подвигах, а служба прослушивания истратила на ваши каляканья на неродных языках дефицитные километры плёнки. Вдобавок сомнительные приятельства среди котельных операторов попенял, и строго-престрого, с подозрением, зыркнул, будто я восстание лишних людей готовлю.

И посоветовал напоследок. – Взвесьте все «про» и «контра», угомонитесь, не писайте против ветра. И, принюхиваясь, носом повёл, – пахнет жареным, не рискуйте. И вызов вручил на профилактику, я же ускакал на кухню – догорал серебристый хек.

А за окном – солнышко.

Почему бы, пусть и на голодный желудок, голову не проветрить?

Иду по Невскому, русскими красавицами любуюсь, блеск! Но кушать хочется. И автопилот заворачивает меня к Исаакию, правильно рулю, думаю, выпью малость в «Щели», заем бутербродиком, и тут вижу у магазина «Фрукты-Овощи», над которым квартира американского консула по культуре, припаркованный «Форд-Мустанг» с дипломатическим номером. Ага, дома. Нанесу-ка я Джейку, решаю, давно намеченный визит вежливости. И как джентльмен для консульши Нормы, крези редкостной, белый букетик у старушки беру за рубль.

– О-о-о-кей, Валерий! – завопил Джейк, – как удачно, как подгадал, я экзотическую парочку из южной Калифорнии к обеду жду, они на «Ленфильме» создают совместное произведение для детей и юношества «Синяя птица», сейчас исторические объекты, потрясшие мир, осматривают, с крейсера «Аврора» уже звонили, что выезжают. Интересно им будет познакомиться с потомственным русским интеллигентом: широкообразованным, свободолюбивым и – назло тоталитарному режиму – исповедующим общечеловеческие ценности, зафиксированные Хельсинкским соглашением. И хлопочет, хлопочет Джейк, жалуется по-свойски. – Норма улетела в Бостон на всемирный конгресс уфологов, один хозяйничаю, хотя приставленная органами кухарка Глаша помогает, как может. Ну, думаю, мне бы твои проблемы, и в гостиную нетерпеливо заглядываю; ура, и впрямь подгадал! – на столе пузырь Смирновской водки, Анжуйское…

И тут дзинь-дзинь, возгласы.

Влетела ослепительная бабонька на шпильках, в расстёгнутом леопарде, облаке французских парфюмов. За ней – верзила бой-френд, квадратной челюстью двигает, готов перекусить соперника.

Джейк выпихивает, представляет меня, я же глазам не верю… – Ну, – лепечу, – краше, чем Клеопатра!

Сияет. – Неужели и в вашем медвежьем углу многомиллионная костюмная фильма с не придуманным сюжетом громкий успех имела?

Когда задета гордость великоросса, я смелею отчаянно и потому процеживаю небрежно. – Фальшивые голливудские поделки, пусть и расточительно-дорогие из-за пышных колесниц и золочёных одежд, меня не колышут, я, поверите ли, одну из своих прошлых жизней прожил в теле римлянина Антония и всё-всё, вплоть до интимных вздохов, натурально помню, я будто бы вчера в страстных объятиях сжимал своенравную египетскую царицу… и в доказательство не хуже Лоуренса Оливье на Эйвоне шекспировские перлы патетично зачитываю… короче, теперь с учётом подлинного давнего опыта ясно вижу я, что древняя царица, хотя портретное сходство чуть ли не генетическое, не дотягивает до соблазнов распрекрасной актрисы, её сыгравшей. И – скромный букетик протягиваю: ландыши, объясняю, светлого мая привет.

Она в восторге, на шее виснет, я её тискаю, шалею, груди у неё – чарджойские дыни.

Секс-партнёр, он же телохранитель, хмурится угрожающе, но наконец-то все мы за столом уже, выпиваем, закусываем – сёмга, икра, гусиный паштет, всё честь-честью.

Лиз к сигарете тянется, я щёлкаю зажигалкой, она закуривает, неотёсанный амбал, пробующийся на роль её седьмого мужа, лезет с техасской наглостью. – Антиквариат, сколько стоит? У меня с собой зажигалка-самоделка была – патронная гильза с бензином, гофрированное колёсико, помнишь, такие гильзы после войны у спусков к Неве искали? – Это, – отвечаю с чувством законной гордости, – бесценная вещь, как светлая память. Он вертит, вертит колёсико – из каменного века находка, а искру никак не высечь. Элизабет пробует – и сразу огонёк! Смеётся, довольная, он хмурится, хмурится, но тишайшая Глаша, отклячив зад, утку с трюфелями и черносливом вносит, Джейк наливает.

Съеден волшебный обед.

Звезда заторопилась готовиться к вечерней съёмке и слушать чудесные мелодии вери талантливого застенчивого Андрея Петрова, сочинённые им для совместной ленты. Дарю на прощание зажигалку, коли её пальчикам так удобна. Элизабет опять шею мне обвивает, взасос целует, могучий самец само собою кручинится, а Элизабет, сверкая глазами, зубами, щебечет. – Диа Валерий, когда в Беверли Хиллз невзначай забросит судьба, милости прошу на еженедельное, с восьми до девяти после полудня по пятницам, пати, искренне буду рада. И – выпархивает из рук, раздразнив дурманящим ароматом ноздри.

Вернулся домой.

На сковородке обугленный хек в белом жиру застыл, голодная кошка противно мяукает, даже таракана для забавы догонять не желает.

Присел на табуретку – было всё это, не было? Чтобы так разом, встык – угрозы квартального, объятия Элизабет Тейлор.

Как же я упустил её, мгновение не остановил?

Вот он, эффект не придуманного сюжета.

Рассказать – не поверят.

даль умозрительного романа (прогностическое литературоведение пытается конструировать)

К омлету с сыром Валерка, умоляюще глянув, надумал взять ещё триста грамм коньячку.

– Роман, этот традиционно-весомый, вроде бы навечно изваянный русской классикой жанр-монолит, вот-вот обратится в крошево, словно распадутся сами основания жизни и возникнет из распада новый сборочный материал для трудов и забав созидающего сознания. Допустим, жизнь, мироздание саморазрушаются, искусство – возводит… и заодно – рушит гармонию замкнутого произведения – размыкает и посылы его, и форму.

И в даль манит; заодно манит ведать тем, чего пока нет.

А-а-а, подоспел пышнейший омлет. Плотно, вкусно угощал разбогатевший Валерка. Риммочка склонилась… чистенькая белая кожа, приятно надушена.

Валерка собирался подлить, Соснин отодвинул рюмку. – Хватит, не являться же к следователю прокуратуры пьяным.

Человечек со смоляной бородкой доел круглое клюквенное пирожное, допил кофе. Поводя коричневыми плечами, вновь по-хозяйски обвёл взором кафе, достал бумажник и расплатился.

– Теперь к вечеру пожалует, – Валерка словно засмущался, с несвойственной ему угловатостью пересел с диванчика в кресло напротив, чтобы посмотреть Соснину в глаза, – надоели завязки-развязки… в любой частице, в любом промежуточном состоянии текста-плазмы, где речь героев неотличима от авторской, где перемешались смыслы, должны одновременно содержаться завязка, кульминация и развязка, если, конечно, выпячивание завязок-развязок не превращается автором в самодовлеющий игровой приём. И вообще, реалистические мотивировки и картины в столь желанной для него, хотя не существующей пока прозе – суть обманки правдоподобия, но какая она, смутная фантомная проза, какая? Вот бы прочесть…

Расширяя горизонты прогностического литературоведения, трассируя неисхоженные пути, Валерка не зацикливался на идее синтеза двух стилей избранных им контрастных авторов, он ведь носился с затеей, названной толкователем Валеркиных бзиков Шанским «сложением-умножением чего изволите», – высоко ценя, к примеру, бытовые и психологические миниатюры Добычина, – Валерка обожал отыскивать в коридорно-антресольных недрах отцовской библиотеки сгинувших непризнанных гениев – он полагал добычинские миниатюры идеальными прототипическими микро-прозаизмами: заряженными, токопроводными, готовыми сомкнуться с прозаизмами других сочинителей в роман особого типа, нет-нет, не в собранье пёстрых глав, но в некий роман-альманах, составленный и скомпанованный автором, который походил на режиссёра, собиравшего ансамбль из разнохарактерных и капризных актёров.

– И как тебе в новом свете наше школьное сочинительство? – каждый абзац ведь продолжал другой автор. Не обогнали ли мы своё пугливое время?

– Не то, не совсем то, – отглотнул Валерка, – линейных, последовательных сцеплений мало, где сращивания, наслаивания отличий?

Затея уязвимая, близкая мечтаниям засидевшейся в девках невесты об интегральном женихе. Или – зеркальным терзаниям Подколесина… Однако это был всего лишь модельный ход: реально ли собрать под одной обложкой художников, которые почему-то подрядились бы сочинять свои фрагментики для некоего мета-автора, властвующего над целостным текстом? Взрослый лепет? Нда-а, какой там Подколесин, модель слишком амбициозна, чтобы торопливо – от греха подальше – в окошко выпрыгнуть! Отважный Валерка, похоже, провозглашал очередную – вслед за Джойсом? – попытку состязания с Библией, которая оставалась вечным и всемирным бестселлером. Стало быть, сочинять фрагменты, имитируя контрастность их содержаний-стилей, то выпячивая, то сглаживая отличия, был обречён один-единственный, само-собой монстровидный, коли на такое замахивался, автор-собиратель. В этой наспех набросанной за вкусной едой, близкой лекционным фантазиям Шанского подвижной модели текста – кстати, пространственное подобие её смутно проступало и в проектных мечтаниях Соснина; не потому ли Бухтин находил и ценил в нём благодарного слушателя? – именно композиции как неосознанной, но ведущей категории сверхсодержательности и надлежало порождать неожиданно-острые впечатления, переживания.

Валерка снова что-то помечал в блокноте, Соснин мог спокойно доесть омлет.

Итак, Валерка, никогда не боялся высоких слов – о высоком, так о высоком! Пусть и с романтическим скепсисом, он провозглашал художника всевластным инвентаризатором мироздания, образно перемещённого во внутренний мир, и художник этот обречён был, перемешивая и упорядочивая, запечатлевать-перечислять все присвоенные им элементарные частички внешнего мира, которые, сшибаясь-срастаясь в глубине души и на экранах сознания, обретают взрывную силу. Имелось в виду не смиренное собирательство, но горделивый внутренний зов – объять необъятное, проверить мироздание на прочность.

Подливал из графинчика.

И выяснялось, что мир подавляет дар, обнаруживалась недостаточность языка, позорно выдыхавшегося в мелкотемьи и коловращениях современности. И беда была не в лексической бедности языка, нет – с расширением угла зрения на словесный ландшафт ощущалась нужда в ином синтаксисе, если угодно – синтаксисе композиции, и, стало быть, новых приёмах сборки словесных массивов текста. – Нет, нет, не то, – отвечал на молчаливый вопрос Соснина, – надоели штампы динамичного монтажа, надо… надо заново комбинировать и сращивать сейчас и здесь донимающие частицы мира в каждом минимальном сегменте текста, да так, чтобы стыков не было видно! И сращивать затем разноликие сегменты. – Нет, – твёрдо повторял, – не последовательно – сперва одно, потом другое, третье – так писали, когда писались истории. Без обновления композиционного синтаксиса будет только распухать эпическая белиберда! – выпил, посмотрел в пустое зеркало за спиной буфетчицы, – бедность, даже беспомощность языка, многословное онемение сравнимы с реакциями уставшего отражать зеркала: смотрит, как большущий расплющенный глаз, вверх и вниз смотрит, по сторонам, однако не видит потолка, настенного фриза, подпёртого плоскими капителями пилястр, не видит нас, не видит даже Танюшиной спины; надоевшая окаянная действительность провалилась за амальгаму.

– Провалилась? Мы говорим, а будто бы онемели? Но чего ради и надолго ли подевались куда-то отражения?

– Вот он, вопрос вопросов! – счастливо дёрнулся и завертел головой Бухтин, – да ещё в твоём духе, вербальное и зримое стянуты в один узел. Ослепшее-онемевшее зеркало, суть накопитель, когда оно наново прозреет-заговорит, ударит преображающим пульсирующим гейзером отражений-смыслов, придётся улавливать выбросы внезапного многообразия, ритмы его пульсаций…

Пока что пар вырвался из кофеварки, сломалась.

о божестве, вдохновении и пр.

– Заряжает любую хитроумную схему сборки взрывчатых частиц тайна. Сочинитель томится, терзается в хаосе накоплений, смотрит по сторонам и, будто бы это зеркало, ни черта не видит, но вдруг – рождается образная вселенная. Художественный дар поглощает мир, возгоняет мировую материю в дивную подъёмную силу… Соснин не всё понимал, Валерка продолжал громоздить возвышенные загадки.

Омлет, однако, доеден, графинчик пуст; кофепитие отменилось.

– Потянувшись пером к бумаге, замкнув тайную токопроводную цепь, автор упивается чувством полёта – порывает с обыденностью, непостижимо вырывается из её пут, чтобы в одиноком высоком холоде обрести пугающую зоркость, увидеть и мироздание извне; самоотречение, самоотдача одариваются запредельной точкой зрения…

Чересчур уж высокопарно, – рассеянно думал Соснин, пока Валерка вспоминал о художнике как наконечнике божественного орудия.

– Как примирять-соединять стили? Сталкивая, переслаивая аскетизм и необузданность? Но вот ведь, смотри, смирились, соединились с модерном ордерные мотивы! Строгая органика дара… гармония… – совершенные пропорции, лёгкие – мимолётное воспоминание об ампире? – пилястры с изящно стилизованными ионическими капительками, карнизиками, бронзовые бра, и солидно-тяжеловатая, облицованная зеленоватым мрамором стойка, за ней – бездна зеркала.

– Когда поставлена точка ли, многоточие, автор отчуждается от творения, неужто и с Богом приключалось такое? Автор, покинувший космос, жалок – его, вновь влезшего в человечью шкуру, повседневность отвращает, измучивает недоумением – был ли он там, в прозрачном средоточии тайн?

Соснин нащупал в кармане пиджака повестку.

– Но ради чего так торопился, возносясь, автор? Боялся, что вот-вот отнимут у него видение и видения? Торопился зашифровать нашёптываемые с небес откровения? – Валерка щедро рассчитывался с Риммочкой.

Посмотрел на часы… не скоро ещё.

– Конечно, не за тем торопился, чтобы опять продолдонить проклятые, пропитанные социальным ядом вопросы, которые, отравив разночинцев, век бередили бедные души, в том числе и душу покойного Льва Яковлевича. Нет, обозревая мир с невыносимых высот, автор мучился вовсе не насущными, изводившими на земле вопросами… и не благодаря ли вдохновенной подъёмной мощи, испытанной при взлёте, гениальные прозаические вещи становились поэмами? Нервно засмеялся. – Почему у вязкой, как родимое бездорожье, жизни такие буйные символы? Почему чичиковская бричка, превращённая в птицу-тройку? Ныне – пьяная, несущаяся в Петушки электричка?

свято место

Спор на голосах, препирательства с сочными поцелуями… – в кафе, закрывавшееся на часовой перерыв, победно ворвался Кешка. Приподнял над полом, не выпускал из объятий Риммочку, которая безуспешно хотела запереть дверь. Риммочка отбивалась, счастливо, со всхлипами, хохоча, болтала капроновыми ножками в воздухе. Кешка издавал боевые кличи. В весёлой шумной схватке успел перемазаться помадой, расстегнуть пуговички на Риммочкиной груди; из-за могучей Кешкиной спины возник широко улыбавшийся Тропов в клетчатом пиджаке с двумя покачивающимися на каблуках дылдами-манекенщицами из Дома Моделей.

– Кешенька, Кешенька, кофе нет, чёртова машина сломалась, венгерские машины такие ненадёжные, – виновато запричитала скользнувшая вдоль пустого настенного зеркала буфетчица Таня.

– Что-нибудь погорячее, чем кофе, есть? – облокотился на мрамор Тропов.

– Свежая идея!

Кешка бережно поставил Риммочку на пол, одёрнул мохнатый свитер. – Нос, Ил, не обрыдло ещё в любой лабуде выискивать высший смысл? Сольёмся в экстазе и запируем! – воскликнул беспутный искуситель, но они, отнекиваясь, освободили диванчик, поспешили ретироваться, знали, что их ждало, если бы задержались.

Слепяще блеснуло зеркало.

Риммочка заперла-таки за ними матово-стеклянную створку.

вопросы, ответы и неизменная просьба (на беломраморной лестнице)

– Как назвал дразнилку свою для светил-филологов?

– «Роман без конца», – хитро заулыбался Валерка.

– Смельчак! Чего ради ты отменил конец?

– Конец романа провозглашал исчерпанность человеческих историй, тех, что по инерции эксплуатировали придушенные характеры, отменённые скорым на расправу временем биографии.

– И какие истории теперь сулят романную бесконечность?

– Надчеловеческие… кругозор расширяется… ещё Тонио Крёгер понял, что проникнуть в человеческое начало удастся лишь удалившись от него, чтобы увидеть человека остранённым холодным взором.

– С чувствами-страстями, неистовой борьбою добра со злом?

– Неразрешимое противоречие, – хмурился Валерка, – сделать персонажа живым, полнокровным, наделённым низкими ли, высокими помыслами, а затем приняться им безбожно манипулировать в угоду фабуле, композиции, которые ныне способны раскрыть внутренний мир персонажа куда полнее, точнее, чем проявления естества…

Навстречу взбегал по ступенькам Рубин.

– Кешка с Троповым там?

– Там. А ты опоздал, Таня с Риммочкой двери заперли, не пускают.

– Меня пустят, – уверенно сказал Рубин и попросил трёшку.

снова о формальной теории, зарождающейся на сей раз под ледяным солнцем и в удалых (графоманских?) грёзах

– Литература – часть жизни, не самая существенная, замечу, часть, однако русская литература, затем и не только русская, в дерзких проявлениях своих возжелали быть больше жизни, часть замахнулась превзойти целое, такая сверхзадача. Вот откуда берутся аморфные романы, их неудержимые выплески за границы изящного письма непричёсанных и безразмерных смыслов… – препровождённые злым взглядом швейцара, вышли из «Европейской».

Аморфные… Берущие жизнь в целом? – припомнилось духовное завещание Валеркиного отца.

– И как непричёсанные, с безразмерными смыслами романы читать? У кого-нибудь терпения хватит?

Валерка расхохотался. – Данте подкинул метафору идеального романа, измучивающее чтение такого романа подобно хождениям по кругам ада. Тем более, уверен, не только на путешествия античного мореплавателя, но и на дантовы круги откликнулись лет эдак через семьсот дублинские кружения Блума! Счастливо хохотал. – С какой стати жалеть читателя? Пусть разделяет напряжение внутренних битв; блаженно щурясь, накинул на шею шарф, глубоко вдохнул холодный воздух.

– Срастить бы всё-всё, что творится и вовне, и в сознании, всё, что ловят-считывают в вечном информационном обмене органы чувств, ощупывающие, точно толпы слепцов, мировой покров, чтобы углубиться, понять… для начала романист пускается во все тяжкие – сращивая воедино всё, чем удивляет мир, он, творящий форму, как стихийный теоретик вынашивает неписаные правила для себя; он одержим пьяным бесстрашием, удалью графомана, – как всегда, в тысячный или тысяча первый раз, Валерка удалялся в гадательное будущее романа.

В «Садко» пропускали по одному вылезавших из автобуса одинаковых аккуратных старичков-интуристов.

Приветливо заулыбавшись, кивал из своей будки Герат, в знак высшего расположения вскидывал руки с чёрными щётками.

У киоска «Союзпечати» ждали подвоза прессы.

Свернули на Невский.

– Но внезапно романист трезвеет. Тужащегося в очередной раз углубиться и скорчить умную-преумную рожу соискателя истины озаряет вдруг, что не существует объективно, вне связи с ним – таким уязвимым, сомневающимся – бытующих где-то за небесным куполом контекстов-подтекстов, нет без него изначальной глубины сущего; романист внезапно остаётся один на один с нескончаемой поверхностью, все-все признаки вожделенной глубины шифрующей в узорах-изображениях, он всматривается в ковёр, сотканный Богом, понимает, что в текст узорчатые тайны ему придётся сводить перекодирующими божественный шифр простыми словами, находить свой порядок, за словами ничего нет, понимает он, всё в них. Опять занесло? – сводить, перекодировать… подобное, как, впрочем, и противоположное сказанному сейчас, Соснин многократно от него, да и от Шанского, выслушивал, но Валерка с раскованным вдохновением первооткрывателя вертел по сторонам головой, – вот, смотрим и не видим, а в ход непроизвольно пускаем то, что…

мир как продукт бокового зрения

– Да, образ мироздания вырастает из всякого достойного текста не целенаправленно, образ лепится из случайностей, несуразностей, разного рода мелочей, донимающих на каждом шагу, однако зачастую остающихся не замеченными, точнее – не отмеченными вниманием, а там, за границей непосредственного внимания, за рамкой условного кадра, возможно, главное…

– И опять та же закавыка отрезвевшего романиста – для расширения поля зрения и сращивания в воображении всего-всего, что тревожит всеядные творческие рецепторы, нужен внутренний закон, хотя бы правило, которое ведало бы неявным отбором и охраняло тайну смыслового напряжения текста… бесхитростная задачка – искать особый порядок для простых слов. Искать композицию.

Часы на Думе пробили два раза.

время умозрительного романа

Обнаружилась потерянная нить!

– Расквитавшись с завлекательным сюжетом, повествовательностью, за миф цепляются как за последнюю скрепу. Через пятьдесят лет после Джойса! Неужто, навсегда опьянили античные сказки, пусть и настоявшиеся в веках, будто бы вино в амфорах? Неужто, христианская культура рассыплется без связей с языческими героями и богами?! Мифология сделалась модным паролем современности, мол, рвёмся в будущее, подгоняемые ветром прогресса, но мы все оттуда. Запустили по кругу переложения прелестных баек, мечтаем покачаться заново в колыбели культуры, будто человечеству дано снова впасть в детство. Между тем античная энергетика исчерпана – вот и зачарованная усталость, климакс искусства. Желаний невпроворот, а приёмов схватывания, удержания Большой формы нет, как нет. Нужен прорыв: и охранительный, и варварский прорыв в неизвестность, как уже случалось. Дерзкая художественная мифология, пусть и вдохновляясь древней, античной, может, как доказано, обладать суверенной мощью! Я не о том, что «Улисс» затмил «Одиссею», избави бог, я о могуществе мифа, которым сам этот роман стал; один день вместил мир и…

– Сверхсложный роман?

– Главное – своевременный! И – на все времена!

– С чего бы это?

– Цепко и подробно схвачена-охвачена жизнь, вся жизнь! – ни у кого не получалось в конкретный календарный день все времена вместить. И вся-вся, огромная, необъятная жизнь, к которой, такой огромной, безграничной, не подступиться, – как будто под микроскопом! Каким образом жизнь схвачена? Время, сжатое до границ дня, вмещает целый объёмный мир, и потому всё, что происходит в этот день, обретает выпуклость, чёткость, все мелочи становятся удивительно значимыми, внутренне-весомыми, взаимосвязанными, – повернулся с сомнением к Соснину, поймёт ли? – едет колымага, жуют за стеклом кафе, кого-то хоронят, а действие, привычное нам, развращённым повествовательностью, романное действие отменено, сюжет парализован. Зато хочется следить за сменой формальных приёмов письма, в текст хочется всматриваться… тебе это должно быть близко.

И многие ли из сравнимых с Валеркой уникумов вытерпели прочесть, всматриваясь в детали, чтобы улавливать общий смысл, тягостный роман-миф от корки до корки? На русском, ибо перевода нет, вообще никто не читал! Однако могущество мифа было налицо, разрасталось. Валерке хотелось верить на слово, он-то читал «Улисса»; и уже прочёл «Аду».

– И знаешь почему ещё – «Роман без конца»? Великие модернистские романы я воспринимаю как недописанные, у них открытая композиция, их продолжат…

Над Невским, залитым ярким холодным солнцем, посвистывал ветер.

– Ну и лето! – поёжился, поднял воротник курточки, поправил шарф, – жаль, Шанский, наверное, ещё в Коктебеле, не погреться в его котельной.

Какая котельная в июне? – удивился Соснин, но промолчал; и разве Шанского не уволили из котельной?

Пьяно покачивалась фонтанная струя у Казанского. Синюю рябь канала заглаживали плоские льдинки.

– Конечно, миф соблазняет сочинителя циклическим временем, которое невидимым обручем удерживает текст от распада. Однако фокус не в сюжетах сказок, не в подвигах героев. Не надо путать причину со следствием! Мы – дети линеарного мира, ибо уверовали, что время направлено из прошлого в будущее. Голгофа разомкнула круговое время язычников – из календарной точки побежали по прямой годы… и на тебе – возвратная тяга на круги. Вот оно! Циклическое время – продукт вовсе не мифа, лишь задавшего циклическому времени формальную оболочку, но подсознания; в противовес условному, обслуживающему текущие идейки прогресса линейному или условно-спиральному – любимый образ марксистов – времени, напор самовыражения художника, его пытливая память самостийно способны вживлять цикличное время в текст без перемигивания с античной традицией. И в этом смысле романная форма – суть форма воплощения мифа. Да и наша спящая, погружённая в ужасные сны страна, её коллективное подсознание, в котором слиплись страхи и мечтанья многомиллионного имперского «я», стонет и ликует вовсе не в историческом, а циклическом времени. Пробуждения материализуют кошмары, страна встаёт на бой, – Валерка замер на краю тротуара, – такси сворачивало с набережной на Невский.

И будто сначала! Сам с собой спорил?

– Наскучили сочинения с последовательными временными коллизиями! Приключения в освоенном времени-пространстве буксуют, время, чистое время, для литературы всё ещё чуть ли не запретная территория… ну да, белое пятно… Время, – продолжал, – это не стрела, это среда, среда, эффект длительности усиливается в тесноте, толчее, все странствия Одиссея, все его приключения развёртываются на морском пятачке, утыканном карликовыми островками, но какое уплотнение времени, какая иллюзия протяжённости… – далее Валерка походя пнул ясперсовское осевое время, ему, дескать, не сладить из индивидуальных озарений цельную философию истории… – К чему я? – спросил себя Валерка, передразнив кокетливый вопрос Шанского, который тот обычно задавал себе, запутывая дискуссию, Валерка тоже боялся, по-видимому, что не справится с расхлябанностью собственных мыслей и окончательно провалится в сивый бред, однако сразу же, и озорно, как только он умел, глянул на Соснина: сам-то он, пытаясь объясниться, возможно и сплоховал, но зато готов похвастать чужими, выгодно присвоенными премудростями – пассажи из четвёртой главы «Ады» были и впрямь блестящими… но почему пространство – это толчея в ушах, не в глазах? С фанатичной угрюмостью Валерка помечтал о том, чтобы парадоксы времени врывались в зарождавшийся текст, наполняли энергией, деформировали исходные композиционные схемы. И заряжали тайным знанием о том, что будет. Хотя, заряд этот и так издавна ощущался, мечтай, не мечтай. Гениальное произведение – сколок, – объявлял Валерка, – в нём чудесно отражается весь мир искусства, все-все не только старинные, но и перспективные открытия – приёмы, формы. У Моцарта обнаружены джазовые синкопы, ещё бы, ещё бы, художника, пусть и кумира гармоничной эпохи, болезненно облучает будущее, возбуждает и тревожит задолго до того… Соснин вспоминал: «всё, что до меня – моё! И всё, что после меня – тоже моё!»… отрешённо слушал; от бомбардировки зажигательными идеями, как часто случалось с ним, успокаивался. – Чур меня, чур меня! – откуда-то доносился Валеркин голос, – речь не о фантастах недоброй памяти, которые, очертя головы, запускают героических бедолаг шастать по грядущему на фотонных ракетах, по мне бы, – вскинул окантованный солнцем профиль с носом-секирой, – по мне бы запустить «я» в цикличное время, охватывающее разные времена…

Запускали, сколько раз запускали…

Соснин оглянулся на башню Думы – стрелка сползла вправо на пять минут – вспомнил опять, что об этом Валерка уже писал, причём строго вполне и стройно – «Время как белое пятно…» напечатали «Часы».

в отделе художественной литературы Дома Книги

Грязные протёртые выщербленные ступени… Бедный Сюзор!

На лестнице толкались мордастые спекулянты с пикулями в портфелях, по стенке жалась немая чёрная очередь, которая на верхней площадке безнадёжно упиралась в толпу – давали «Петербургские повести», изданные в Бурятии на серо-жёлтой, с занозами-щепочками, бумаге.

Протиснулись к прилавку поэзии.

Облокотясь на массивную дубовую столешницу, протянувшуюся между двумя витринками с тусклыми исцарапанными наклонными стёклами, где были достойно похоронены Прокофьев и Наровчатов, огромный, улыбчиво-красногубый Лёня Соколов громко, во весь голос, как если бы дразнил осаждавших кассу книголюбов, хвастал покупкой в высокогорном киргизском кишлаке однотомника Гессе, в доказательство вытащил из сумки, с торжествующей небрежностью полистал на глазах завистников «Степного волка»; потом похвалил самиздатовского Кривулина, спросил у Бухтина, когда тот, наконец, переведёт Музиля.

В турбулентности на подступах к заветной кассе потел Акмен; увидел Валерку с Сосниным, оптимистично поднял в приветствии руку с зажатыми в кулаке деньгами.

– Где тут Пикуля, Хейли и ещё того… ну, немца…

– Он что, брат того…?

– Брат, брат.

– На сколько килограммов талон?

– Пятнадцать.

– Пикуля и Хейли только за двадцать пять.

– А Гоголя?

– Гоголь в открытой продаже, – рука вытянулась к массовой потасовке, из последних сил яростно проталкивался к кассе Акмен.

К другой кассе вился хвост везунчиков, у них был шанс отоварить, то бишь поменять на ходкие сочинения в твёрдых, пропахших клеем переплётах, талоны за сданную макулатуру; на пятнадцать килограмм меняли Генриха Манна, «Верноподданного»; с отталкивающим – под чёрным готическим шрифтом – типом на жёлтой обложке.

Валерка полюбезничал с Люсей Левиной, ввязался в болтовню книжников, а Люся, посмеиваясь, парируя шутливые колкости, поманила Соснина свежей книжечкой Кушнера; тихо вышел из библиографического отдела Шиндин, одобрительно кивнул, удостоверил качественность стихов.

Шиндин прислушался к болтовне, с тихим ужасом в глазах и усталой улыбкой на устах посмотрел в потолок, закачал головою, зашептал. – КГБ, КГБ, КГБ…

Из толпы выбирался распаренный счастливый Акмен с добытым чеком, достались-таки «Петербургские повести».

Опасливо оглянувшись по сторонам, Люся вытащила из-под поэтического прилавка и протянула вдобавок к книжечке Кушнера сжатые канцелярской скрепкой листочки папиросной бумаги с тусклой машинописью «Римских элегий», Соснин торопливо сложил, сунул во внутренний карман пиджака.

текст как город?

(с Носом – по Невскому)

В дверях едва не столкнулись с Сашкой Товбиным; спинами почуяли, тот обернулся, посмотрел вслед. Увидели перебегавшего Невский Дина.

Валерка вызвался проводить.

Снова зашагали по Невскому, только в обратную сторону. Льдины в канале укрупнились, их стало больше.

Шарф по ветру, глаза взблескивают… одна рука в кармане, другая взрезает небо… Нос навеселе.

Любопытно! – доходило до Соснина, – сам он, мучительно и своевольно перекомпановывал в воображении дома и пространства; Шанский, пускаясь во все тяжкие, ошарашивал интерпретациями; оригинальными, завиральными, какими угодно, но – интерпретациями того, что бытовало в натуре, в слитности слов, камня, воды и воздуха, того, что жило в тех, кто слушал лекции Шанского, как образ Санкт-Петербурга. А Валерка ничего из реально существовавшего не перекомпановывал, не интерпретировал. Отталкивался от того, что знал, любил, и сейчас, здесь, пируя ли, вышагивая по Невскому, упивался необозримо-невиданным размахом и внезапной красотой замышляемого; свято веря, что покончит с упадком жанра, творил фантомную прозу, чтобы когда-нибудь потом, одолев соблазны интеллектуальной и эмоциональной праздности, дисциплинировать ум, строгим языком построить романические структуры будущего… как водилось, контекст опережал текст. И до чего последователен, неутомим был Валерка в своих потугах объять необъятное, соединить несоединимое, срастить все филологические методы и подходы! Он, истинный наследник формалистов, относился, конечно, к тексту как к замкнутому самодостаточному феномену, в самой форме своей зашифровавшему все свои тайны, и он же верил в художественное всесилие внетекстовых связей, уникальности авторской личности, биографии. Давняя страсть к выявлению-обозначению границ обернулась поисковым бытованием в бескрайней сплошной динамической пограничности – между текстом, который он непрестанно творил в воображении, усложнял попутными домыслами, апокрифами… и текстом, который, опять-таки в воображении, тут же принимался исследовать, случалось, что и безжалостно критиковать; собственно, он сам творил слитную пограничность филологического романа.

– Выкинь из головы всё, что я тебе наговорил, – опустил воротник куртки, надвинул на лоб плоскую вельветовую кепчонку, отчего ещё сильней выдался вперёд нос, – к вечеру моя бормотуха перебродит в скучненький инерционный доклад.

После взлёта – самоуничижение?

Молча пересекли под землёй Садовую.

На углу Малой Садовой Валерка закричал, замахал. – Володя, Володя!

И Володя Эрлин, который входил в кулинарию «Елисеевского» за ежедневной чашечкой двойного кофе, оглянулся, придержал дверь, тоже махнул, узнав.

– Как ни крути, соревнование с Богом ли, Библией, восхищает, конечно, бесстрашием, но никакой тотальный текст всё не схватит, хотя попытка всё схватить за один летний день в одном городе вылилась в фантастический романный опыт, – давал-таки задний ход? – Валерка снова завертел головой, описал круговым взмахом руки небо, фасады, прохожих, зазеленевший на зло холодам Екатерининский садик. – И, само собой, широту зрения Создателя не превзойти, – Валерка, только что взахлёб рассказывавший о всеохватном опыте Джойса, повторно взмахнул рукой, – ну как можно всё это затолкать в жанр? Или даже в полижанровую бесформенность! Смотри, в подворотне фарца кучкуется, дети скачут, и куст шевелится там вдали, под Аничковым дворцом, смотри, смотри наползает и тает тень, и – блестит анодированная жестянка, Высоцкий хрипит в машине, за окном – пустые бутылки, и автобусы, троллейбусы – мимо, люди снуют, толкни дверь – спят, жуют, целуются, умирают, и всё – рядом, всё – сразу, одномоментно, таких точек-моментов – тьма! Постигаем ли мы словом динамичный гибрид невообразимой сложности? А свёртывание в миф истории? А зов будущего? Куда, зачем несутся птица-тройка ли, электричка? Не дают и не дадут ответа, – заразительно засмеялся.

У Соснина запрыгали в глазах чёрные точечки.

За ними, за точечками, словно за облачком мошкары, ступеньки вниз, «Аврора», полуподвальное молочное кафе. На краю голубого пластмассового стола замусоленное меню, едят сосиски, ну да, исключительно молочные сосиски. Рядом – «Охота и рыболовство», перовские хвастуны с двустволками на привале, объёмные… из воска, как у мадам Тюссо? С жалкой механикой, когда-то удивлявшей, ого, и сейчас детей не оттащить от стекла – у охотника медленно, дёргаясь, вздрагивая, двигается рука. Где-то спрятан моторчик… электропроводок-нерв… Натюрморт из экипированных тел, ружей, пернатых трофеев в пейзажном пыльном папье-маше… серо-зелёный с коричневым передвижнический натюрморт-макет… всё тусклое, выцвел изумрудный блик на затылке селезня… Зарос грязью угол витрины.

Оглянулся. Выбеленные щиты по сторонам дворовой арки, мимо которых только что прошагал. Что-что в «Авроре»? А-а-а, мура… Зато с послезавтра – «Зеркало»!

– Или, – возобновился монолог Бухтина, – близкое тебе единство в многообразии: как родилось сие самодовольное разностилье? Сумбур вместо застывшей музыки.

Повинуясь взмаху Валеркиной руки, взгляд заскользил вдоль знакомого до мелочей непрерывного рельефа фасадов.

– Вот, – не унимался Валерка, как обычно, пересыпая речь фразами из романов, которые переводил, – сплотились в парадный ряд пышные, обжитые и наново обживаемые надгробия, почтившие почившее время. Шанский мог весело и умно болтать на любую, самую каверзную тему, на всю катушку запускал язык без костей, а Валерка опять внушал нечто нутряное и смутное, что и для себя, похоже, не прояснил… сам себе охотно противоречил, переводные премудрости не помогали формулировать ясно.

Три ступеньки вверх, «Фарфор и стекло».

Не тут ли был когда-то шахматный магазин?

Или чуть подальше, там, где вверх четыре ступеньки?

Слушал вполуха, но то, что зацепляло, – присваивал; передалось суггестивное Валеркино напряжение, тот, похоже, зачитывал куски из своих недавно сделанных переводов, а Соснину привиделся текст, ячейки его нечаянной образности, разбросанные по затхлому времени, кое-как обживались, тут, там – подобия морщинистых, немигающе-многоглазых физиономий, старательно задрапированных штукатурными складками бюстов, пузатых тел. Попадались кичливо-породистые, а так… вполне добропорядочные пожилые кривляки, греющиеся на солнце, иные – с налётом сонного демонизма; благополучные, заросшие жирком приспособленцы, застылые в своём упрямстве задержать перемены. Или они и заподозрить не смогли бы, что беременны ими? Бездумно-гордые, самодовольно-усталые – устали от слепой веры в то, что их затверделые вялые ухмылки останутся во веки веков прекрасными? Туповатые, подслеповатые. И всё-таки самим видом своим они противились любой попытке взлёта, силились упрочить вкусовую неразбериху, царившую в головах и сердцах тех, кто проживал в них, проходил мимо; как напыжились… грудастые паралитики, в старомодных шляпах; пожалуй, затруднился бы определить пол – тётушки, дядюшки? Уличная прорезь во фронте домов уводила влево, к Манежной площади. Переход. Розоватый пилон цирка на миг запер далёкую боковую перспективу. Угловые ступеньки вверх, булочная. Валеркин монолог заглушался уличным шумом, туповатые лики, бюсты срастались в неупорядоченную череду простенков, стёкол… – фасады привычно сплачивались внутри протяжённой и объёмной, испещрённой штукатурными деталями формы. Догоняя, устремляясь вперёд, накладывались, теснясь, эркера, лепные гирлянды, арочные проёмы, витые балконные решётки, пилястрочки, кариатидки, фронтончики, аттики, башенки, чешуйчатые шатры мансард. До чего, однако, рачительно время в периоды безвременья! Собраны и напоказ выставлены слепки вымученного, если не извращённого почтения к идеалам красоты минувших эпох, ко всем их готикам-ренессансам. А под ногами окурки, растрескавшийся асфальт. Ты, с детских лет утюживший Брод, был, оказывается, приглашён на бессрочный эклектический пир безвестных теперь, как выяснилось, бескрылых, побаивавшихся смотреть вперёд талантов и бездарей – добровольных пленников моды и зависти, склок, коммерческих причуд, похвальбы богатых заказчиков. Зачахли страсти денежных мешков, оборвалось нахраписто-вздорное состязание дутых престижей. В наследство нам достался слитный каменный след минувшего – вдоль исторического тротуара развёртывался метафасад, давно по сути не зависимый от вкусов-стилей своего времени – в составных фрагментах своих он тщательно продумывался и прорисовывался, а в целом заранее не предусматривался, даже эскизно не намечался. И каков же зрительный отклик на пластический сплав нарочитости с непреднамеренностью? Глаз мог запинаться, застревать, но… но ведь ты никогда и не разглядывал по отдельности талантливые ли, бездарные, спонтанно собранные в единый Невский фасад фасады, не оценивал пропорции, деталировку, лишь день за днём, вечер за вечером мельком касался рельефной поверхности увековеченных сиюминутных тщеславий; ничего специально не выделяя, свыкаясь со скопищем этих усталых, неровно срезанных небом разнообразно-шаблонных форм, путаницей этих поминутно неожиданных и издавна знакомых, дорогих кадров, прыгавших в ритме шагов, прочерченных прерывистыми, не совпадавшими по высоте карнизными тягами, ты, пожалуй, до сих пор и не задумывался над тем, что долгие годы выпало читать, вычитывая всякий раз что-то досель упущенное, пространственно-временной коллаж, где и впрямь всякий раз заново и непроизвольно ложь локальных фасадов склеивалась боковым зрением в большую правду сочленявшей диссонансы гармонии.

Вот так открытие! Не об этом ли вещал Шанский в последней лекции… только сейчас дошло?

И опять в глазах заплясали точки, в тёмном мельтешении, будто на табло с помехами, промелькнуло – текст как город…

И распались связи, демаскировались законы сборки – время-киноленту, вроде бы окаменевшую навсегда, запустил вспять шутник-подсказчик: дома отклеивались по плоскостям брандмауэров, раздвигались, кренились, нагло ломая протяжённый лик славнейшей главной перспективы, разлетались, крошились. Откололся и повалился пупырчатый, с гладким кантиком, аттик, за ним грохнулся фронтон, брызнув у ног кирпичным боем, штукатурным прахом.

Соснин увернулся от рваной глыбы с тонкой канелированной колонной меж отблеснувшими небом арочными окнами. Полетел на голову сандрик, криво окантованный ржавой жестью, едва отскочил… падали балконы, обломы карнизов, пилястр, капителей, как когда-то ночью падали с полок книги Валеркиной библиотеки.

Валерка прощался. – В прокуратуре лишнего не болтай, мычи, в крайнем случае, как дебил, учти, любое твое слово будет против тебя, любое, лучше моргай и слушай. И… – Удачи, привет Художнику.

Исчез за дверью Лавки Писателей.

мутный осадок

А из Лавки – Сашка Товбин… как возможно? Минут пятнадцать назад входил в Дом Книги. Соснин побрёл вдоль витринных окон аптеки, чувствовал, Сашка провожал взглядом. Не скрываясь, шпионил, что именно хотел и мог выведать, что могла ему рассказать удалявшаяся спина? Случайно пересеклись когда-то, с тех пор присматривался при встречах, что-то записывал.

возвращение к реальности

Копыта, гривы, крупы четвёрки клодтовских скакунов переплавились вдруг в запряжённых в колесницу Победы, вздыбленных над величавой Россиевской аркой коней – они, нёсшиеся к Зимнему дворцу, казалось, готовились перемахнуть пустынную площадь… да, так начиналась наша история.

И вот очередной поворот.

У аптеки – за угол.

По Фонтанке, наползая одна на другую, плыли крупные льдины.

пролетая почти что мимо ушей, но (вот такой монолог) с пищей для глаз и игрой на нервах

У бесцеремонного шептуна густо торчали из ноздрей волосы. Фамилия, как же его фамилия?

– Согласен, недурно нарисовалось, у дома-красавца, если позволите искренний комплимент, строгий, стройный вид, достойный знаменитой и симпатичной мне, хотя я не коренной петербуржец, традиции. Так вот, проектная практика будто бы за вас, – не умолкал Остап Степанович, ловко болтая мундштуком, успешно служившим ему продолжением языка, а Соснин, невнимательно слушая, дивился искусству следователя пропевать на едином дыхании длиннющие фразы, – но в любом явлении нас учили видеть две стороны, как две культуры, не правда ли? И вторая, не искусно разрисованная воображением, но материально-реальная, жизненная сторона истинной практики против вас, увы, против – дом-красавец упал, превратившись в отрезвляющие обломки…

К кому с машинным вдохновением обращался он? К давно не белёному потолку, тяжёлой мебели?

Пока Остап Степанович хвастался красноречием, крепыш со смоляной бородкой и волосатыми ноздрями продолжал что-то важное шептать ему в ухо и издевательски-игриво, как доброго знакомого, всё ещё покалывал Соснина выпуклыми тёмными глазками, вот ведь как бывает, Илья Сергеевич, – усмехался хитрющий взгляд, – коньячок ли с утра попиваете в интуристовской роскошной гостинице, в высоком кабинете прокуратуры неожиданно ответ держите за халатно ли, преступно содеянное, а всё едино – под надзором государева ока вы везде от рождения пребывали и до смерти пребывать будете, понимаете? Крепыш вращал для пущей выразительности зрачками и поводил из стороны в сторону, точно разминал суставы, тяжёлыми коричневыми плечами; когда донесения иссякли, он деловито, лист за листом, принялся складывать в папку прочитанные Стороженко бумаги, очевидно, все, как одна, секретные, ибо Остап Степанович, не прерывая вдохновенных наставлений, пробегал пожелтелые листки с чернильными штампами торопливым въедливым взглядом и охранительно, как если бы Соснин, почуявший, что бумаги его касаются, мог что-нибудь подсмотреть, прикрывал читаемое ладонью.

– Бесспорно, в громком ночном падении виновен досадный, не исключаю, уголовно наказуемый комплекс служебных упущений, и лица, вольно ли, невольно к установленным и доказанным в суде упущениям причастные, независимо от должностных эполетов ответят перед законом, тем более, что в год славного юбилея это обрушение, надеюсь, вы понимаете, ставит помимо проектно-производственных и правовых ещё и политические вопросы. Конечно, фундамент социализма прочен, надёжен, его никаким горе-художникам в смычке со строителями-бракоделами не поколебать, но резонанс неприятный…

Повторял Филозовские тезисы, по шпаргалке шпарил.

И до чего противный тембр голоса! Соснин заулыбался, сообразил, что цель внешне доброжелательного многословия следователя, сколько бы он от своей скрытной цели не отпирался – усыпить внимание, возможно, вывести из себя, заставить вспылить, сорваться; вспомнились Валеркины предостережения.

– Да, наделали шума, и в фигуральном, и в прямом смыслах такой грохот подняли, что приборы потом зашкаливало, – не прерывая чтения секретных материалов, Остап Степанович пододвинул к Соснину лежавший чуть в стороне листок, – полюбуйтесь-ка заключением акустической лаборатории, его и Вистунов подписал.

– Кто этот Вистунов?

– Как кто?! – разыграл удивление, – шутить изволите, Илья Сергеевич? Вистунов – главный свидетель обрушения, шофер такси, ради него всесоюзный розыск объявляли, тратили народные денежки, а вы – кто?

Крепыш с чёрной бородкой, не прекращавший смешно вращать зрачками, укоризненно качнул головой.

– Однако… Однако, если не отвлекаться от рассмотрения прискорбных фактов под выбранным по нашему с вами обоюдному согласию углом зрения, то получится попросту, что возводимый в авральном порядке дом зловредно лишили сопротивляемости, как организм иммунитета, разомкнутый контур бессилен помешать ведущей стене выйти из плоскости и…

Искусник! Разглагольствования не мешали ему дочитывать.

– Вы улыбнулись? Стена несущая, ведущими в машине шестерёнки бывают или колёса? Ха-ха-ха, впрямь смешно, пардон, грандпардон, хотя дом – это машина для жилья, не правда ли? Читал, знаю; снял, повертел в неугомонных пальцах очки, близоруко сощурился, готовясь пробежать ещё оставшиеся в папке бумаги. – Мы долгое эхо друг друга, – выдохнул внезапно Остап Степанович, – но, как бы то ни было, техника не моя стихия, я чистой воды гуманитарий. И коли мы весело отвлеклись, позволю себе прицельный, но шутливый, по аналогии с дружеским шаржем, скажем, дружеский силлогизм. Я хоть и не технарь, но слыхал не раз, что у студентов, корпящих над точными дисциплинами, есть поговорка: сдал сопромат – можно жениться! А коли вы холост, если не ошибаюсь, то извернулись, ха-ха-ха, сопромат до сих пор не сдать, ай-я-яй, без знания сопромата ваш дом и не устоял, был и – нет, красота его не спасла.

Выстрел в молоко. Как раз после сопромата женился – скоротечный брак с Нелли продлился чуть дольше семестра, от январского экзамена по сопромату до июльского возвращения из Крыма, после чего… Ладно, проехали. А пока почему-то бередило застольно-уличное суесловие Бухтина; не мог и не сможет выкинуть услышанное из головы? Поразительно, Валерка умудрился вместе собрать и разом обрушить всё то, что вынашивалось им столько лет. Оставалось вновь собирать обломки, связывать, стягивать идейные нити в узел. Действительно ли необъятный контекст ужмётся к вечеру в текст доклада, достойного почтенных и научно-строгих ценителей? Кольнуло: стоило смеха ради в лоб спросить Валерку – что такое красота? Смех-смехом, завтра придётся сочинять справку.

Облако заволокло солнце, за окном потемнело.

– Улицы грустят о лете, – посочувствовал Остап Степанович и передёрнулся, ему передался озноб города.

избавление от навязчивого соглядатая

Коричневый плечистый крепыш со смоляной бородкой и волосатыми ноздрями наконец-то торжествующе захлопнул совершенно секретную папку, важно проскрипел к выходу, беззвучно закрыл за собою дверь.

новые повороты (зигзаги) доброжелательного монолога с обвинительным уклоном

– Несомненно, реализм побивает абстракционизм, решительно побивает, абстракционизм в нокдауне, не так ли? Или уже в нокауте? – загадочно ухмыльнулся, радуясь историческим победам высшей эстетической справедливости на ринге искусства, Остап Степанович, и тут же отмобилизовался, постучал карандашом по столу.

Чего ради приплёл абстракционизм?

– Почему окно горизонтальное? О, догадываюсь, догадываюсь – дабы ответить членениям фасадной слоистости? Так-так, отвечать, соответствовать, гармонизировать, а не забыт ли, позвольте полюбопытствовать, контраст? Разве не контраст дарит нам возбуждающе-приятную глазу форму? – портики на скромном и плоском фоне, стекло и – грубый бетон. Я, конечно, профан, вы, Илья Сергеевич, этой дилеммой в её тончайших, как паутина, взаимосвязях сполна владеете, да и задачки посложней щёлкаете быстрей орешков, но почему не торопитесь меня опровергнуть? Разве чисто теоретически и с первого впечатления, которое, увы, увы, бывает сколь острым, столь и обманчивым, узкое вертикальное окошко тут бы не пришлось ко двору? На мой непросвещённый, возможно, недоразвитый вкус получилось бы даже эстетичнее и, – открыл на закладке третий том материалов комиссии, – удалось бы заодно сохранить замкнутость несущего стенового контура! Правда, если допустить, что башенный богатырь-красавец устоял бы благодаря похвальной предусмотрительности, а чем чёрт не шутит, встарь ведь недаром верили, что бережённого сам бог бережёт, итак, если допустить, что в устоявшей башне уже бы справили весёлые, с пробками в потолки, новоселья, мы бы не имели удовольствия гуторить здесь по законодательно-строгому долгу службы, но разве сойтись в непринуждённой дискуссии или, скинув пиджаки, погонять шары на бильярде, которым – слухами земля полнится – славен ваш Творческий Союз, не было бы ещё приятнее? Не вставая с кресла, лишь подавшись грудью вперёд, согнувшись в пояснице и отведя слегка назад и в сторону правый локоть, Остап Степанович скорчил заговорщицкую гримаску, с обворожительной осведомлённостью завсегдатая изобразил с помощью выхваченной из кожаных ножен пилочки нацелившего кий игрока, губами же – в дуэте с каким-то глубоким внутренним инструментом – издал звонкий звук, с каким шар, угодивший в лузу, ударялся о другие, уже покоившиеся в сетчатом мешочке шары.

Паяц!

– Согласен, не имею идейного права не согласиться: практика есть критерий истины, я видел не только маленькое чёрно-белое, – хлопнул ладонью по стопке отчётных томов комиссии, – но и увеличенное цветное фото перспективы, теперь, по настоянию следствия, присовокуплённое к делу…

Как? Разве отчёт комиссии составлен и утверждён? Ведь ещё должно быть последнее заседание, совмещённое с Днём Здоровья… предварительные материалы? Или – сигнальный экземпляр? А-а-а, тома не переплетены, схвачены скоросшивателями… и не вклеено акустическое заключение с драгоценным автографом Вистунова.

В голове угнездилась раздражительная вибрация.

Мерно жужжали люминесцентные лампы. Плафон, расчерченный белыми металлическими рёбрышками, дрожал, изливал мёртвый голубоватый свет.

Потирая руки, Остап Степанович распорядился в маленький, с пластмассовым намордничком микрофон заварить растворимый кофе и смущённо наморщил лоб, когда по громкой связи тоненький голосок пропищал, что кофе кончился.

От чая с печеньем Соснин вежливо отказался; проследил за золотисто-трепетной траекторией моли.

– Не подумайте только, что я пригласил вас потолочь воду в ступе, нет и нет, такое не в моих правилах. Перед новым кругом логических допущений мне хотелось бы, остерегаясь спешки, с максимальной научной строгостью копнуть поглубже, безбоязненно задеть мировоззренческие пласты именно для того, чтобы избежать ошибок поверхностного дилетантского взгляда. А ошибки, между прочим, умеют прикидываться правильными суждениями. Не берусь предрешать, но и в нашем с вами постыдно-пренеприятном случае даже порывистое сердце подсказывает уму тысячу раз перепроверить не сказался ли разрушительно, если позволите скаламбурить, упаднически… – запрокинул голову, затрясся в беззвучном смехе, заполнявшем пустоты лица подвижной вспученностью морщинок, – да, не сказался ли упаднически разрушительный идейный изъян?

допрос с пристрастием

– Расчёт и при разомкнутом контуре гарантирует прочностную устойчивость с большим запасом? Знаю, с таблицами ознакомился. Жаль, однако, что вы переводите свободную беседу на формальные рельсы. Что-что? Всё спроектировано по нормам? Видите ли, – Остап Степанович вновь – на сей раз не спеша – отправил пилочку на покой в её кожаную нору, откинулся в кресле с высокими подлокотниками, принялся рискованно покачиваться в неустойчивом равновесии так, что два ряда надраенных до блеска пуговиц пиджака учинили на потолке беготню зайчиков, – видите ли, – задумчиво повторил он, поочерёдно делая ударение на каждом слоге и виртуозно выпуская из маленьких ноздрей вереницы голубых мохнатых колец, – наше, Илья Сергеевич, всесильное благодаря верности учение не догма, лишь руководство к действию. Мы же порой боимся биения творческой жилки. Всё по нормам! Это опасный замкнутый круг, в нём и диалектику развития недолго похоронить! Упрямитесь, горизонтальное окно красивее? Ах, упрямитесь с оговоркою, здесь красивее? Локализуете, хотя на мой взгляд вовсе не устраняете в корне ошибочную посылку.

Здесь… – задумчиво, протяжно повторил он, – а если не здесь, если – рядышком? Разумеется, я не могу утверждать, что сдвинь вы окно на полметра, дом бы устоял невредимым, не могу. Но зато могу это предположить, в том-то и логический фокус, которому вам, увы, противопоставить, как я понимаю, нечего.

За окном опять потемнело.

– Ладно! Зайду с другой стороны. А если… если злосчастное окно всё же подвинуть с перестраховкой, так подвинуть, чтобы не разрывался контур? Хуже пропорции? Позвольте, позвольте, с каких позиций хуже? С чьих позиций? И как же, минуя логические доказательства, отринув элементарное здравомыслие, вам удалось найти оптимальные границы прочностной и функциональной свободы эстетического решения? Интуитивно? Ну, полно шутить, Илья Сергеевич, вы же архитектор, а не пчела…

По подоконному отливу забарабанил дождь.

– Одна дождинка ещё не дождь! – оптимистично откликнулся, не подняв головы, Остап Степанович и снова чело нахмурил, пропел протяжно, делясь лишавшими покоя сомнениями, – может вы на свете лучше всех, только это сразу не поймёшь… Боюсь, ох боюсь, грешным делом, что с методологией принятия решения у вас органичные нелады, что искомую свободу творчества, роль которой не умаляю, которую сам был бы рад-радёшенек при должном её обосновании поприветствовать, вы не удосужились осознать как необходимость перво-наперво конструктивную, потом функционально-планировочную и лишь затем – эстетическую. Прочность, польза, красота – в такой очерёдности, если не запамятовал, располагала многовековая практика приоритеты зодчества, не зря устояли, не уставая, заметьте, радовать глаз, ещё рабами Рима сработанные колонны. О, главное-то я успел прочесть и понять, – долбил Остап Степанович, вставая, огибая стол.

– Огромное небо, одно на двоих! – изумился. – И куда-то всё спешат такси, – приходя в себя, философски оценивал обстановку за окном Остап Степанович, затем кротко жалел липы, истерзанные холодным ветром, ливнем, а своё недовольство выказывал громко, твёрдо, – уникально аномальный год выпал! Зимой оттепели замучили, едва травка с листиками зазеленели, запоздалый ладожский лёд загубил погоду и настроение, мечтал порыбачить. Ни в какие ворота, ледоход под конец июня.

– Но следы неблаговидных деяний не смыть дождям времени, не надейтесь… – издали вещал Стороженко.

– Вы, Илья Сергеевич, несерьёзно, путано аргументируете, словно прячете сокровенное, – пробил-таки Остап Степанович оболочку беспокойной, даже тревожной дремоты, под которой укрывался Соснин, – я не посягаю на профессиональные тайны, храните свои заготовки для творческого соревнования! Помилуйте, я не конкурент вам. Если мы и тужимся сейчас переспорить один другого, то затем только, чтобы помочь рождению истины. Но время дознания истекает! Учтите, истекает в год юбилея, когда нас торопит очиститься от замаравшего проектно-строительный комплекс ночного безобразия сама символика славной даты, когда все мы особенно нуждаемся в ясности… Я телефона боюсь, как бомбы, шеф с минуты на минуту взорвёт: неси-ка, что раскопал! А на мне ещё содоклад к принципиальной международной встрече, где надо каждое слово взвесить. Пропади они пропадом, – раздражённо похлопал по бумагам в поисках зажигалки, – потогонные международные обязательства… Помолчал, успокаиваясь.

– И не мне одному за рубежом достаётся, недавно из друга моего в Японии соки, как могли, выжимали: заседания с утра до ночи, не досуг восточной экзотикой насладиться, – с расслабляющим удовольствием скользнул взглядом по прислонённой к чернильнице открытке, взял её, помахал глянцевым соблазном со стереоскопически-выпуклым цветением сакуры на фоне оснеженной Фудзиямы.

Соснин еле удержал смех.

– Стороженко! – вскочив, чинно доложил в телефонную трубку следователь и, обмякая, счастливо закричал, – а-а-а, давно бы так, уверен был, что и это найдёте, картотека всё-всё хранит! – победно качнулся к Соснину, как если б тот уже раскололся, – что там, в аннотации? – расплывался, довольный, пушистенькие усы оглаживал. Вдруг уронил на бумаги трубку, привстал на цыпочки и резко хлопнул над головой ладонями, но промазал, спасшаяся моль издевательски затрепетала в рассеянном холодном свете под потолком; раздосадованный следователь приказал в микрофон хозяйственному отделу вытравить, наконец, насекомых, мешавших сосредоточиться…

– Я всего лишь гуманитарий, законник… – управился с зажигалкой, у которой иссякал баллон, вернулся к узлу противоречий, так его волновавших, – я невольно, по-хорошему завидую вашему, удостоверенному дипломом художественному таланту, и неужели моя бескорыстная зависть, дополненная укрепляющейся симпатией, помешает понять почему вы не вняли завету древней триады? Почему замкнулись в эфемерной, но, увы, не безвредной для духовного здоровья сфере оторванного от жизненных нужд искусства?

Моль кружилась под потолком.

– Обидно… амбициозно хватаетесь за пальму творческого первенства вместо тихого честного служения людям. Характеристику на вас, сугубо положительную, даже панегирическую, прислали, хоть чудотворную икону пиши с натуры, – доверительно понижал голос и сжимал губы Остап Степанович, – однако восхваления – штуковина обоюдоострая, это, знаете ли, палка о двух концах, если с высоты прошлых заслуг упасть, больно будет, как больно…

– Да, обидно, не нашли элементарно простого решения, пусть и сулившего вашему стройному детищу еле заметную неказистость. Победителей ведь не судят! Сдвинули бы окошко, глянь – и дом бы стоял целёхонький, и почти полтораста тысяч кровных целковых не полетели бы псу бесхозяйственности под хвост, и вы бы не дрожали хуже осинового листа в ожидании приговора. Но не будем спешить, не будем, – разжал в снисходительной полуулыбке губы, на нижней губе отчётливо обозначилась ангиома, – вы пока, на данный момент, не обвиняемый, вы свидетель…

– А моральный ущерб? Слухи, панические небылицы, город гудит… как не повторить про неприятнейший резонанс…

И дрожат, жужжат лампы.

– В точных науках действие равно противодействию, так? Зато в житейском море посеешь ветерок, а пожнёшь… и как не разбушеваться социальной стихии, когда столько во все стороны разбежалось трещин, дома-угрозы – в великом городе! Да в канун…

Хлопнул над головой ладонями, мимо.

– Заладили – всё по нормам. Ха-ха-ха, старушонку чёрт убил, не я – помните? Повторяли недавно телепоказ по просьбе зрителей. Тонкое, если не гениальное наблюдение! А скажите-ка, кто дом обрушил? Вы и обрушили-с! Ха-ха-ха. Как мы, смертные, горазды обелять наказуемые проступки тягою к вечным ценностям! Вы вот, Илья Сергеевич, с оконцем не совладали, ну и признались бы чистосердечно, облегчив душу, ан нет: красота виновата, чувство пропорций и гармонии подвело, будто вас, специалиста высокой, согласно служебной характеристике, квалификации бес попутал, – заливался Остап Степанович, успевая продувать свистевшим вихрем мундштук и слепить Соснина очками, огорошено, будто бы долбанули в темя, упёршегося взором в одну точку, с мерным жужжанием, залп за залпом, посылавшей в его зрачки радужные круги.

– Скажете, эка беда, один, да не заселённый ещё, дом упал… помните? – хорошо, что только старушонку убили… ха-ха-ха, вам дай волю, такого наворотите…

– Ха-ха-ха, – долетел новый смешок Остапа Степановича.

Положив мундштук со свеженькой, пряно задымившейся сигаретой в углубление на ободке пепельницы, высеченной из лабрадора, он уже подписывал документы коричневому крепышу с бородкой и весело приговаривал. – Экий вы, Илья Сергеевич, к искусству чувствительный, уж нельзя и всемирно известное произведение помянуть, хотя сознаю, в вашем аховом положении, пусть вы пока не обвиняемый, а свидетель, его название звучит весьма неуютно… проводил взглядом проскрипевшего к двери… снял очки, устало потёр переносицу.

музыкально-пластический этюд

– Водички выпьете? – кивнул в сторону столика с немытым графином, – или в такую холодрыгу лучше бы коньячком побаловаться, хотя бы с напёрсточек проглотить, да заесть икоркою, а? Выразительно потянул носом, принюхиваясь. – Небось не брезгуете с утра пораньше, пусть и в сомнительной компашке, принять на грудь, о, нам сверху видно всё, – прыснул, вооружая взор линзами. Ха-ха-ха, насчёт коньячка здесь, при исполнении, сами понимаете, шутка, на работе – ни-ни, но попроказничать где-нибудь в укромном уголке было б недурно, хотя бы и в крохотном баре, который отпирают по торжественным поводам на верхотуре Творческого Союза. Напряжёмся, в директивный срок сдадим уголовное дело в суд, чем будет не повод, а?

С удовольствием покачался в кресле.

– Или в гнёздышко с морёной панелью и алыми бра допускают лишь баловней таланта, избранников муз, мы, канцелярские крысы, шуршащие бумагами день-деньской, недостойны покейфовать вечерком на высоких стульчиках?..

– Не удивляйтесь, всё о закрытых утехах знаем, и не только по оперативным данным или донесениям наружного наблюдения, берущего на мушку творческих выпивох, – затрясся в беззвучном смехе, – милейший Виталий Валентинович, когда с Конгресса Прогрессивных Сил вместе летели, столько порассказал о нравах богемы, потом у стюардессы бутылку «Столичной» взял, объяснил наглядно, как отец народов согласовывал кривобокий фасад гостиницы…

– Да, на высоких стульчиках, а рядом… – распалялся творческой атмосферой Остап Степанович, успевая не только перебрасывать из руки в руку шейкер и, встряхивая сосуд над ухом, прислушиваться к пьянящему бульканью процессов смешения, но и задумчиво склонять голову, скашивать глазки, как бы прикидывая со стороны хорошо ли у него получается… рядом млел в бело-золотом мерцании зал с фигурными зеркалами и прелестным балкончиком.

С этого-то мраморного балкончика под плафоном, обжитым пухлыми, кое-где задрапированными летучими красно-бирюзовыми тканями дамскими телесами, Остап Степанович правил балом.

Вскинул руки, облапил регистры поблескивавшего инструмента и протрубил подобие туша, глянул вниз, где шикарные пары удваивались в лаковой бездне инкрустированного паркета, похлопал тыльной стороной ладони по губам, воспроизводя звуковой вибрацией настройку оркестра, другой же рукой, будто он вовсе не человек-оркестр и даже не капельмейстер, а разгорячённый танцор, обнял за талию воображаемую партнёршу и загнусавил трам-пам-памами чарующий вальс.

Потом, отдышавшись, в интимных, переливавшихся цветистостью бутылок сумерках бара опрокинул рюмку, потешно передразнил вездесущими руками и туловищем конвульсии саксофониста и всего пара фраз, рождённых в его музыкальной утробе и резко вылетевших из туго надутых щёк, плеснула хрипловатым возбуждением джаза.

скомканный финал

– Ничто человеческое не чуждо, – скромно резюмировал импровизацию Остап Степанович; чтобы руки не изнывали без дела взялся точить красный карандаш такой же, как у Владилена Тимофеевича, точилочкой в виде маленького колпачка-конуса, вертел его быстро-быстро за крохотный хромированный рычажок, пододвигая локтем под медленно сползавшую спиральку тонюсенькой, тоньше папиросной бумажки, стружечки сплетённую из соломки корзиночку.

– Спасибо другу, полезный подарил сувенир, а то возись с бритвами, того и гляди порежешься, ха-ха-ха, кровь, улики, – подмигнул, посмотрел на часы, – нда-а, не думай о секундах свысока…

Быстро, ловко набросал протокол.

– Вот диапазон – красоту как разрушительную категорию обсудили, после вас в усталости бетона извольте быть специалистом. Жду после вас… – скосился в бумажку, – вот ведь Господь Бог наградил фамилией! Фай… Файервассер! Уф! Нормальному человеку не выговорить.

Налившись серьёзностью, отчуждённо навёл на Соснина очки, переполненные тухлятиной, сделал жирную пометку красным карандашом в перекидном календаре. – Жаль, ваши размагниченность, рассеянность чрезмерно нас задержали, – попрекнул, посмотрел опять на часы, – зря от чая отказались, крепкий чай вас бы разогрел, тонизировал, мы бы быстрее двинули пробуксовавшую на половинчатых выводах беседу к взаимному, полагаю, удовлетворению…

– Однако правовая процедура священна! Да, я вынужден, подчиняясь букве закона, переквалифицировать свидетеля в обвиняемого, увы, факты и обстоятельства объективно сильнее моей искренней к вам симпатии. Однако, повторяю, я лишь переквалифицировал правовой статус, участь вашу определит суд, только суд, да, надежда – наш компас земной… Протокол вот здесь… И – подписочку о невыезде… Извините за прямоту, бежать вам некуда, но такова формальность.

Сосредоточенно хмурясь, отметил пропуск.

Холодно глянул на Соснина, вяло протянул руку.

отмучившись

В заляпанном извёсткой, загромождённом козлами, на которых поругивались мощные бабы в необъятных комбинезонах, вестибюле прокуратуры вахтёр с птичьей головкой на торчавшей из ватника тощей жилистой шее посматривал в маленький телевизор, где целовались Брежнев и Суслов; вахтёру пришлось ещё и оторваться от зелёной эмалированной кружки с чаем, высунуть из окошка своей конуры сухую кисть за пропуском, машинально наколоть бумажку на заострённый штырёк… потом вопросительно повернул к застывшему Соснину испитое лицо с ввалившимися щеками и мёртвым стеклянным глазом… на клеёнке – чайник, газета «Правда».

Сухинов?

Да, на пенсии.

прочь, поскорее прочь

Свидетель, переквалифицированный в обвиняемого, с облегчением толкнул дверь, подумал – где-то здесь, поблизости, Третье Отделение располагалось… В перспективе Фонтанки виднелась фигурка деловито спешившего на допрос Файервассера, но, не желая с ним встречаться, Соснин свернул в противоположную сторону, к Пантелеймоновскому мосту, затем зашагал вдоль Летнего сада… вдоль Мойки.

Вдоль Мойки, по краю Марсова Поля.

Вдоль Мойки, вдоль Мойки.

Хотелось проветриться.

Холод бодрил.

ледоход в июне

Много позднее обычного зацвела черёмуха… – внезапную волну стужи будто бы оправдывала примета, оставалось потерпеть два-три дня, чтобы вступило окончательно в свои права лето, однако запушившие по-летнему тополя обманулись – студёный ветер вторую неделю бросал в дрожь молодую глянцевую листву. А тёмные, с небесно-голубыми глазницами окон дома, натерпевшиеся на долгом своём веку всяких причуд погоды, покорно плыли навстречу ледоходу, над сросшимися домами-дредноутами, словно слились воедино отражения рек, каналов, стыло ясное бездонное небо, по нему, как подтаявшие с краёв сиреневатые льдинки, плыли рыхлые облачка.

Ну и холод!

Свернул с Мойки.

Быстро огибал гофрированные лужи, очереди к штабелям неряшливых, пахучих ящиков, в которых серебрилась корюшка; торопился, подгоняемый ветром.

Нева; свет и блеск.

И напор ветра, свист!

Наводка? Как иначе смог бы Стороженко заприметить окошко, которое в отчёте удостаивалось краткого примечания? Шустрый! Копнул поглубже, задел мировоззренческие пласты и…

Если бы, шагая по громыхавшему трамваями мосту на Васильевский и набрасывая по первому впечатлению портрет Стороженко, Соснин мог услышать, что доносил Филозову, посмеиваясь в трубку, пока Файервассер мариновался в приёмной, Остап Степанович! – сонливый тихоня себе на уме, учти: юлил, изворачивался, небось, и ты наслушался таких отговорок? – красота, пропорции, потом демагогически на нормы ссылался. Представь, Владюша, мы вкалываем, а он с диссидентами, взятыми на учёт, едва ль не спозаранку благородный коньячок распивает… он сам себе на шею петлю накинул, затянуть осталось… и не сейчас, давно накинул, в картотеке Комитета сидит с пятьдесят шестого, рисовал идеологически вредные плакаты, абстракции. Пока я бегло с архивными документами ознакомился, завтра поподробнее вчитаюсь и звякну…

Льдины сталкивались, крошились.

Трамваи притормаживали на спуске; затихал перестук, колёса повизгивали.

Обвиняемый. В чём обвиняемый? Неужто все рехнулись, а он – нормальный? Ощутив пока ещё робкий щекочущий позыв смеха, повеселел. Отлегло от сердца, ну их… после напряжённого однообразия допроса, отдался восторгу ветреной свежести, речного простора. Какой воздух, сколько его там, в клубящейся высоте! Жестяной куполок над Академией Художеств, пъедестал погибшей в революционных передрягах Минервы. Румянцевский обелиск, проткнувший тёмную блещущую гущу листвы. Влево, вправо – приземистые дворцы, особняки бесконечной невской набережной, распластавшейся под многоярусным давлением туч. С моста широко распахивалась подвижная, лепившаяся на глазах панорама неба.

профессионально-психологическая хитрость

А этот Фай… – повесил трубку и заглянул в бумажку, – этот Файервассер пока не перегорел, пусть посидит.

Остап Степанович ослабил узел галстука, подошёл к окну.

и дождя серебряные нити

Небо темнело, гасило голубизну окон.

Безобидные облачка быстро срастались в чёрные тучи с ярко распушенными солнцем краями, с почти равными просветами тучи спешили друг за дружкой, к заливу. И налетал слепой ливень, следом – весёлой полосой – свет, и синькою загорались лужи, воздух вспыхивал влажным зелёным блеском, пёстрым колыханьем зонтов, и Соснин шагал, шагал, отсчитывая линии, по Большому проспекту, но опять настигала чёрная набухшая полоса, опорожнялась: небо обрушивалось потопом. Оставалось прижиматься к фасаду под спасительным эркером, слушать ропот побитой листвы, машинально смотреть на то, как смываются с асфальта к решёткам ливнёвки белые, точно рыбья чешуя, лепестки. А мимо шумно падала завеса воды, которую раскачивал, окатывая брызгами, ветер, и, радуясь необузданности световых и цветоносных контрастов, Соснин всё же поругивал преждевременную репетицию осени.

в прихожей

Промок, продрог – эркеры не спасали от дождя с ветром.

Напустив лужицы, сушились купола зонтов, под вешалкой – сапоги-чулки, как отстёгнутые протезы; наплыв гостей.

– Завидую тебе, Толенька, белой завистью, смерть как по морю скучаю, – долетали распевные стенания Милки.

– Да, солнце печёт, маки отпылали у Карадага, но вода в бухтах холодная.

– А нас дожди замучили, неделю хлещут и хлещут, холодина жуткая, видел? – ладожский лёд в июне.

Махнул расчёской, одёрнул мешковатый пиджак.

Вот и Толенька собственной персоной.

Загорелый, с искристым взором, плечиком грациозно упёрся в дверной косяк; чёрный облегающий свитер, узкие брючки в рубчик.

– Чего-нибудь покрепче?

укол

Протянул веточку черёмухи хозяйке дома, взял рюмку с водкой, обогнул могучий пилон в центре комнаты – сросшиеся спинами, заваленные до потолка старыми холстами шкафы, платяной и книжный.

Картина пронзила взглядом гипнотизёра.

Изображение, мгновенно отпечатавшись на сетчатке, разносилось кровью, биотоками, нервными импульсами; покорился внушению, как если бы знал уже что ещё увидит, развёртывая внезапное, словно обморок, переживание.

здороваясь, прислушиваясь, осматриваясь

– Валерки не будет, слышали? Променял нашу тёплую компашку на ледяное созвездие филологических знаменитостей, – сетовал Шанский; знал уже…

– И слава богам, не хватало вечер на ваш заунывный дуэт потратить, – порадовалась Людочка, а Таточка скорбно поджала губки, она-то ждала Валерку… вздыбились пушинки на вязаной кофточке.

– Почему на дуэт, не на трио? – с обидчивой наигранностью грохнул за шкафом Бызов, – меня, баса-полемиста, списали? Ну-у, без Валерки мы с Толькой как раз дуэтом и запоём, гарантирую. Гошка Забель кивает. – Где пропадал? Художник встаёт. – Заждались. Шанский плечиком пожимает. – Едва налили, пришёл на запах. И московский теоретик улыбается из угла, худой рукой с зажжённой сигаретой помахивает, мол, не выбраться, и, взметнув огненные патлы, Милка шумно раздвигает стулья, протискивается обниматься – не виделись целую вечность; чуть раскосые сверкающие серо-голубые глаза, горящие веснушки, хотя и зашпаклёванные слегка крем-пудрой.

дуэт пробует голоса

– Планы выражения и содержания образуют нечто вроде чемодана с двойным дном, весомы в багаже искусства лишь ускользающие от досмотров, неподъёмные тайны, – заведённо втолковывал Шанский Бызову, крупному, плечистому, в круглых, с толстыми стёклами, окулярах, оседлавших мясистый нос: одинокий бугор на тяжёлом, гладком, как булыжник, лице.

– Туманно, друг Шанский, – Бызов мотнул круглой, стриженой ёжиком головой, достал кожаный кисет, взялся набивать солидную фёдоровскую трубку, – может быть, без тайн в багаже жилось бы нам лучше, веселее, а? А-а-а, Илюшка! И мрачно, тихо. – Про Льва Яковлевича слыхал? И сгрёб Соснина в охапку, и ну кричать, по спине дубасить. – Скажи, если искусство-ед напустил туману, скажи, на кой эти безобразия, из которых, как из страшного сна, хочется поскорее унести ноги? Глазу что нужно? – раскидистое дерево на переднем плане, водная гладь, голубые горы вдали, а тут хоть вешайся, тьфу! – отвернулся, махнув ручищей, от большого холста, чуть наклонно укреплённого на мольберте.

картина

Стихали голоса. Унылое пространство двора-колодца слева затекало в арочную подворотню, в разломе справа высились глухие, подкрашенные закатом стены; на асфальтовом дне колодца, в фокусе композиции, шайка смуглых узколобых громил терзала бледного до синевы человека с безумным взглядом выпуклых светлых глаз.

С жертвы срывали голубоватый хитон.

Или – просторную ночную рубашку?

повисшая фраза

– В Писании на сей счёт нет подробностей, упоминается лишь, что одежды достались стражникам, – долетало из-за шкафов грассирование Шанского.

отвлекающее явление

– Привет!

– Прошу любить, жаловать…

– Привет, привет! – в дверном проёме церемонно, налево-направо, раскланивался Головчинер, – привет, моё почтение, привет! – высоченный, тощий и узкоплечий, с жёсткими, коротко-коротко подрезанными седеющими усами, будто бы наклеенными между тонкой, брезгливо изогнутой губой и крючковатым носом.

– Как раз к третьему тосту поспели!

– У него традиция 3, 7, 11 и так далее, тосты произносить, – тихонько напоминала Людочке Милка, – под стол не свалимся, так и пятнадцатый тост услышим, однажды я до девятнадцатого продержалась.

– Даниил Бенедиктович, Даниил Бенедиктович, – прямо глядя в глаза, повторял он, когда здоровался, хотя со всеми был хорошо знаком; и зачем-то теребил узкий лиловый галстук, и склонял при рукопожатии аккуратную удлинённую голову с прошитыми нитями седины тёмными волосами, едва слышно прищёлкивал каблуками, а, распрямившись, ласково трогал пальцем ямку на подбородке. Да, ещё на заре туманной, в дымах «Сайгона» и случайных кухонь перезнакомились, но при всякой новой встрече теребил галстук, склонял голову, прищёлкивал, представлялся с официальной отчётливостью. И как не вспомнить, поскольку давно не виделись, что физико-математический доктор, мировой спец по магнитным полям и блуждающим полюсам планеты не потерял пролетевшие годы даром, напротив, преумножил свою заслуженную естественно-научную славу заучиванием неисчислимых волшебных строк, в гостях он их страстно декламировал наизусть, прикрывая при этом, словно наслаждающийся любовник, выпуклыми веками чёрные, глубоко посаженные зрачковые бусины. Вспомним также, что был он не просто восторженным знатоком рифмованных или белых строк, он был ведущим подпольным стиховедом, аналитиком ударений, слогов, размеров; числом испытывал поэзию на высшую точность – в глубинах стиха, свято верил, прятался не демон, но формула. Его, боготворившего поэтов серебряного века, вообще-то отличал нюх на замечательные стихи, хотя он же посредством числовых экзекуций профессионально лишал их колдовского флёра, а затем превращал в декламационные приложения к нечётным тостам, назидательно контрастировавшие с обычно пустяковыми – о том, о сём – застольными репликами. И ещё. Головчинера, фанатичного ценителя поэтического гения Бродского, чьи дивертисменты и эклоги-элегии, едва нелегально перелетали океан, он безбоязненно и гордо цитировал даже в засорённых стукачами компаниях, остерегались, как носителя дурной болезни, редакции толстых журналов, других официальных изданий. По законам гнусного времени печатали плодовитого Даниила Бенедиктовича, да и то с гулькин нос, лишь в ротапринтных тартусских сборничках и самиздатовской, переплетаемой вручную машинописи. Он, однако, не унывал – за кордоном на головчинерские труды, оснащённые хитрыми ступенчатыми формулами и таблицами, рос спрос, на них всё чаще ссылались в диссертациях и докладах на конференциях экзальтированные аспирантки-славистки из американских университетов, ибо вслед за нашим стиховедом уверовали, что математические отмычки позволят им проникнуть в тайны индивидуальных поэтик, заодно – в таинственную русскую душу.

пространство тревоги

И уже ни слова не слышал. Поволокла в глубину холста, потом отшвырнула назад какая-то сила; отпрянул к шкафу. Ещё шаг. Что ж, не плохо. Внимание не приковала единственная точка зрения, мог двигаться. Однако, где бы не стоял, картина навязывала свои условия восприятия: два пространства, реальное и иллюзорное, написанное, смыкались. Хотя Соснин находился на четвёртом этаже доходного дома, в увешанной холстами, заполненной жующими говорунами комнате, его сдавливал обшарпанный темноватый двор, стоял он не на красноватом паркете, а на асфальте.

Тревожный эффект присутствия оборачивался моральным испытанием – смотрел, не отводя глаза, на такое, не вмешиваясь, будто очутился в путаном театре, где убрана лицевая плоскость у декорации не для того, чтобы впустить зрителя внутрь действия, но – само действие выбросить наружу; вот-вот вбежит в комнату худенький наголо остриженный мальчик в линялой розовой майке.

Наклонившись, мальчик бежит по кругу, описывая творящую расправу шайку, втягивая дуговым манёвром в изображение. И не понять – красноватая ли паркетная ёлочка, растрескавшийся асфальт уйдут из-под подошв прежде, чем мальчик промчится мимо. Соснин переминается с ноги на ногу: отступить и – пусть пробегает спереди, или, отважившись, шагнуть к опасному центру круга, чтобы мальчик пронёсся сзади? Прочь, прочь жалкие трёхмерные сомнения, из холста тянется рука жертвы – можно ухватиться за неё, дёрнуть, что есть силы, вытащить из смертельной беды странного, не от мира сего, человека, не бросать же несчастного на произвол судьбы, ещё миг – и он шмякнется на асфальт, его затопчут. А если протянутая рука – не жест отчаяния, но символики, если этот жест лишь будит восприимчивость, удерживает в поле притяжения живописи?

Почуяв растерянность Соснина, ему панибратски подмигнул горилоподобный детина, расстегнувший в гадкой ухмылке молнию рта.

из увиденного краем глаза, услышанного краем уха

– До чего гнусные! Щербатые пасти, дегенеративные лбы, шишкастые лысины. Зачем ты их такими нарисовал? – наседала Милка.

– Ха, других не встречал на большой дороге, не повезло.

– Но почему, почему… – заволновался Гошка, коренастый, подвижный, с тёмными, на выкате, глазами под выпуклым лбом и чуть приплюснутым, как у боксёра, носом; в поисках пачки сигарет нервно захлопал по накладным карманам короткой джинсовой курточки, выдубленное заполярными ветрами и ледяными брызгами лицо туриста-байдарочника, покорителя порожистых рек, побагровело от негодования, голос обиженно задрожал, ещё бы, Гошка был гуманистом до мозга костей – многолетний абитуриент-неудачник литературного института, он, в конце концов, вынужденно прибился к технической пристани, стал ведущим турбинщиком «Электросилы», однако ежемесячно продолжал заглатывать лошадиные, если не слоновьи дозы человеколюбия, ибо, осчастливленный блатом на Главпочтамте, в обход лимитов выписывал вдобавок к толстым журналам обеих столиц ещё и провинциальные, правда, «Звезда востока», «Памир», «Кодры» – тут и блат оказывался бессильным – выписывались в нагрузку… и без устали макулатуру собирал и сдавал, выкупал за талоны дефицитные издания, потом обменивал, всех спекулянтов на лестнице Дома Книги знал… достойные журнальные публикации из журналов вырывал, собственноручно старательно переплетал, подбирал картинку для каждой твёрдой обложки, многие зачитывались его самодельными книгами… какой том Трифонова составил! – Но почему, – нашёл-таки сигареты Гошка, – античное искусство не ковырялось в гнойниках, не толкало заглянуть в пропасть, а вовлекало в хоровод вечных и простых истин, возьмите Гомера, его эпические поэмы завораживают гимном миру и человеку.

– Ха-ха, счастье Гомера в том, как известно, что он не видел ни мира, ни человека, он их воображал такими, какими хотел бы видеть, ха-ха-ха… языческое мировосприятие вообще радостнее христианского, которое измучено дуализмом бренного тела и бессмертной души.

– Нет! – не унимался Гошка, – и христианская Флоренция озарила искусство дивной гармонией, гуманистическим светом.

– В дивной, светоносной Флоренции, мой Прометей, правили кинжал и яд, – отрезал Шанский.

– Я не о вероломстве правителей, я о народе, о флорентийцах.

– О, друг мой Георгий, не просветлённые ли флорентийцы, ведомые Сованаролой, кидали в костёр холсты Боттичелли?

перед картиной

Мальчик, клоня корпус, голову к сцепившимся в центре круга фигурам, бежал тем временем по своей дуге, ещё шаг, два и – шлёпнет по полу босая ступня, он врежется в гостей: звон битой посуды, расплескавшиеся напитки, высаженное стекло книжного шкафа. В суматохе аквариум толкнут, опрокинут, затрепещут в агонии рыбки меж осколков, водорослей; хлюп-хлюп – бьют, обессиливая, хвостики, тускнеют глаза, беспомощно вздрагивают подёрнутые перламутровым сиянием жабры.

Всего шаг, вот и полшага до отвратительного шлепка, Соснин уже видит грязный след ступни, женщины визжат, будто в комнату залетела крыса. Но как томительно медленно он бежит!.. Вперёд ли шагнуть, назад, чтобы с ним не столкнуться?

В нос шибануло потом.

Он – рядом.

Соснин подался вперёд, прижался к картине, дохнувшей скипидаром, олифой. Кряхтение. Треск рвущейся материи. Толчок в плечо. Дёрнулся вправо – оказалось, слева подали тарелку с бутербродами: кильки, бело-жёлтые срезы крутых яиц в оперении зелёного лука. А сзади кто-то шумно вздохнул, раздался лай. Кто-то, наверное, выгуливал собаку, она кинулась на дворовых погромщиков, прыгнула в холст…

Не оглядывался.

Продлевал силовые линии видимого действия в глухие картинные закутки, за границы холста, за точки схода, пронзал тончайшую многослойность лака, красок, которая преобразует иллюзией две реальности: ту, что перед ней, ту, что за нею.

за картиной

За нею?

Пробравшись к столу, потянувшись к бутылке, глянул украдкой за мольберт.

Шершавая зеленовато-серая клетчатка. Элементарная изнанка холста. Ничто. Плюс угол подоконника: палитра с затверделым хаосом красок, скрюченные, выдавленные тюбики, грязные кисти.

А в окне – брандмауэры, подрумяненные занимающимся закатом.

зеркала против рож

Ещё одна рюмка водки, горячая рассыпчатая картофелина.

– Мир раскалывается, ухает в тар-та-ры, конец, колокольный плач? Чёрта лысого! – пронзает облака солнышко, щебечут птицы в мёртвых лесах, зло додавливает добро, маниакально грезящее реваншем, – вроде бы мир статичен. Однако вероломно меняются его отражатели, в кривые зеркала смотримся, а верим по привычке будто бы кривы рожи. Не-е-ет, пора на зеркала пенять.

семиосис против мимесиса,

а Бызов (активно) против Шанского,

Головчинера и тени отца семиосиса Кассирера,

тогда как московский теоретик

по своему обыкновению невозмутим,

он придерживается аргументированного нейтралитета

– Позвольте, позвольте…

– Ой, насмешил, ой-ой-ой, животики надорвём! Наш профессор биологии рожи отдельно от зеркал держит, но они-то по отдельности не живут! Это мух можно из супа выудить и обманываться, откушивая затем, что их там не было, – Шанский откинулся на спинку стула, задёргался, симулируя смеховые конвульсии.

– И, позвольте заметить, Антон Леонтьевич, из метафорического зеркала не отражения мира смотрят, но – представления наши о нём, о мире.

Антошка расстегнул грязно-рыжий, видавший виды пиджак из выворотки, в котором ему, наверное, стало тесно, важно пососал трубку и ну опять зеркала крушить. – Поток пустоватых знаков, символов хуже жёсткой радиации блокирует живые смыслы, вот, – подмигнув Художнику, брезгливо ткнул пальцем, – фигуративная реалистическая холстина, но ни черта не понять, точно от абстракции веет потусторонним холодом.

– Всё перепутал, не всякое отражение отливается в знак, не обязательно, что знак раздаётся или уплотняется в символ, – укорял Шанский.

– Вы не строги с дефинициями, Антон Леонтьевич, – завздыхал Головчинер, тронув ямку на подбородке, – хотя и нестрогостью своей невольно засвидетельствовали, что семиосис объективно теснит мимесис, да, знаковые потоки сгущаются, отражения, эти копиистские или окарикатуренные аналоги жизненных картин и движений, теряют художественную власть, знаменуя ослабление аристотелевской эстетики и вскормленного ей реализма.

– Да, иссякает власть и страсть аристотелевского отражения, а собственно христианская истина никакого своего, животворно-долговечного доктринального метода не смогла предложить искусству, – кивал московский теоретик, – за иконописью, великой ренессансной станковой живописью замаячила реалистическая мертвечина; церковь, высшая духовная инстанция, поощряла лишь благостные иллюстрации библейских сюжетов, нравоучения и проповеди добра. Спокон века, конечно, случались изолированные бунты гениев, которых тяготила каноническая рутина. Но вот и все искусства взбунтовались на свой страх и риск, не исключаю, самостийные «измы» авангарда, размножавшиеся делением, манифестировали богоборческий бунт…

– С больной головы – на здоровую! За авангардистскую безответственность на христианство-то зачем возлагать вину?

– Гошенька, не прячь пытливую головушку под тёплое крылышко! Иудеи в вере своей не нуждались в зримых образах, абстрактных умозрений хватало, а рождённые среди статуй и фресок средиземноморские язычники, становясь христианами, желали жить среди привычных, наследующих Риму и эллинизму изображений, чтобы перед ними молиться святому духу. Апостол Павел поколебался, дал пастве изображения, как хлеб насущный, ха-ха-ха, главный строитель молодой церкви запустил процесс её разрушения… ха-ха, – отваги Тольке было не занимать, – не пышная ли изобразительность погубила языческую античность? И не она ли, ныне сверхпышная, подспудно разрушает христианство? Аскетично-созерцательные религии давно доказали свою жизнестойкость, тогда как изобразительность, традиционно дорогая нам, легко переводимая в поток означающих, всё агрессивней. Разумеется, в миру, вне церкви, обманчивого оплота устойчивости, напористость означающих, усугубляемая их визуализацией, ускоряемая множительно-копировальной техникой, делалась и сделалась в наши дни вовсе неудержимой, многозначность мельканий уже сулит не многозначительность, но – деструкцию, гнетущую хаотичность.

– Что происходит, что происходит? – дурашливо заморгала Милка, – скажи правду, Толенька, нам каюк?

– Нам-то каюк, конечно, моя дорогая, хотя ничего особенного не происходит, – налил себе водки Шанский, – цивилизация, как объяснили ещё в начале века, нахраписто напирает на культуру, перво-наперво на цельность культуры: дробит, изгоняет дух подлинности.

– Обманная стихия захлёстывает! Барахтаемся, пускаем пузыри в амальгамном омуте – студёном, бесплотном.

– И чем зеркальней отражает кристалл искусства лик земной, тем явственней нас поражает в нём жизнь иная, свет иной, – приятно пощекотав память Соснина, еле слышно прошептал с прикрытыми глазками стиховед, но стряхнул поэтическое наваждение, поднялся на защиту научной точности. – Опять вы, Антон Леонтьевич, про амальгаму, – досадовал Головчинер, – да, семейства информационных потоков размножаются с головокружительной скоростью, методически обособляются от действительности, служить которой, собственно, были призваны. И у искусства, освободившегося от бога, соблазны постыдно множатся. Однако никакие умножения вторичных сущностей не заменяют, не изводят, тем паче не уничтожают саму действительность. Если угодно, параллельно, хотя и пересекаясь в множестве точек и плоскостей, развиваются два взаимно зависимых мира.

– На манер мира и антимира?

– Слава богу, нет, Эмилия Святославовна, – успокаивал Головчинер, – иначе бы, как выразился Антон Леонтьевич, рожам и зеркалам даже соприкосновение невинными взглядами грозило б аннигиляцией.

– Именно! В никуда убываем, аннигилируем, – ухватился Бызов.

– Не возводи на себя напраслину, ты горячий, толстый, – захохотал Шанский.

– Всё тоньше, – с ехидцей облизал пересохшую губу Головчинер, – в мире зеркал – позвольте поэксплуатировать, Антон Леонтьевич, вашу обобщающую метафору, по сути, метафору коллективного сознания, фиксирующую и фокусирующую всё многообразие человеческих представлений, – итак, в мире зеркал, в ускоряющейся перекидке дробных многоракурсных отражений, возможно, зарождаются невидимые энтропийные вихри. Они выдувают тепло из мира людей, замещают его бестелесным знаковым холодом, вменяя реальным вещам-предметам – если модного оккультного словца не чураться – свойства их астральных двойняшек.

– Вот-вот, вокруг подмена, измена… означаемые, то бишь всё то, что составляло и наполняло мир, где мы жили, то, к чему мы относились как к данной в ощущения реальности, зеркала сознания замещают означающими, косвенность, прежде всего визуальная косвенность, наступая-побеждая, тихой сапой берёт своё, – развивал предположение Головчинера вооружённый вилкой и ножом Шанский. – И как не вспомнить Илюшкин зеркальный театр! Надеюсь, Ил простит мне грубую лесть, тот давний проект – кто не видел, поверьте на слово – поражал чувством будущего, хотя тогда его, конечно, трудно было принять; в смутной тревоге толпились перед подрамниками, поёживались, но не понимали ещё, что надвигалось знаковое похолодание, о котором лишь теперь мы удосужились внятно заговорить, что мельтешение отражений предупреждало о неумолимости меняющейся, избавляющейся от натуральности жизни. Бызов, себе на уме, был, казалось, поглощён сосанием трубки, высасывал новые аргументы? Даниил Бенедиктович на слово не привык верить, подбросил какую-никакую мыслишку в общий котёл, теперь, не пряча скепсиса, опустил нос в тарелку; Художник напряжённо слушал, кивал, потом задумчиво перевёл взгляд с Шанского на Соснина… – Илюшка, пригласил бы меня в свой зеркальный театр, – прижалась душистой щекой Милка; сильная стройная её шея вырастала из расстёгнутого широкого белоснежного воротника. – Ты скоро в нём очутишься, в том театре, и билет или контрамарка тебе не понадобятся, занавес, Толька пообещал, вот-вот взмоет, зеркала обступят и проглотят тебя, – отвечал тихонько Соснин. – Почему, за какие прегрешения я лишена чувства будущего? – всё тесней прижималась Милка, – дурёха, верила, что жизнь впереди, а впереди – туман, туман, так боюсь неизвестности… мне страшно, будто бы мы все уже умерли, и эти лампы над столом, эти картины, дождь за окном – какие-то странные, не настоящие. Соснин ощутил её дрожь. А Толька по своему обыкновению не умел, разогнавшись, остановиться, даже командно голос повысил, чтобы вернуть внимание Милки и Соснина. – И потому ещё от холода ёжимся, – объяснял, – что реальность, замещаясь знаками реальности, истончается, прорывается, как постаревшая ткань – самая заскорузлая реальность уже есть видимость, засквозившая потусторонней тайной; сквозняки сливаются, усиливаются. Не исключено, в самом деле, – поклон Головчинеру? – что пронизывающие дуновения – носители и вестники энтропии, хотя истинная цель их нам, простым смертным, зацикленным на производстве средств выражения, неведома. И, – укол Головчинеру? – не надо уповать на вторичность и безобидную параллельность хладных отражательных сущностей. Сквозняки выдувают естественное тепло, мы покорно погружаемся в суетливый анабиоз… авось, спустя века, разморозят.

– Энтропийные вихри веют над нами, – натужно напела Милка.

– Хуже, Милочка, внутри нас веют, внутри! Ты думаешь, что будешь жить, как жила, вокруг лишь всё холодно заблещет и замелькает? Нет, всё дорогое тебе, привычки, взгляды безжалостно раздробятся, само ощущение твоей жизни, как чего-то цельного, первородного, зависимого от совести, ума, сердца покорится мелькающим, судорожным и парализующим отражениям; поступки, желания утратят осмысленную последовательность, перемешаются в конвульсивном калейдоскопе, где верх неотличим от низа, любое действие равно бездействию.

Художник внимательно слушал Шанского.

И чем же, всматриваясь в калейдоскоп, озаботится идеальный Валеркин роман? Дробностью, осколочностью нового мироощущения? – Мне Бухтин сегодня втолковывал, что зеркала будто бы отражать устали, будто ослепли, лишь потом когда-нибудь залпом выплеснут отражения, – сказал Соснин.

– Где видел Валерку? – у Таточки взлетели ресницы, блеснули глаза.

– Завтракали с ним в «Европейской».

– Армянский коньяк, астраханская икра, «Судак Орли», омлет… – шпарил Шанский, как если бы зачитывал выписанный Риммочкой счёт; успел всё пронюхать.

– Красиво жить не запретишь! – тряхнула причёской Людочка.

– Ослепшие зеркала? Ёмкий образ, – отозвался из угла московский теоретик. – Тут прозвучали прелюбопытные предположения относительно исторической – разрушительной – роли изображений. Возможно, вполне возможно, что статуи и фрески, украшавшие форумы и алтари, по совместительству служили тайными разрушителями-могильщиками античности, а наше время, породив тотальную разрушительную визуализацию, скрытно готовит похороны христианства. Всё возможно, храмовая фреска как стенобитное орудие, почему нет? Однако вопреки возрастающей напористости и пестроте, агрессивности визуальных образов, сущности сейчас, из-за инерционного хода механизма культуры, как ни удивительно, вовсе не отражаются-размножаются, мы пробавляемся информационными помехами, ими же довольствуются и зеркала-поглотители… – Головчинер, Бызов, Шанский, Соснин, Художник повернулись к московскому теоретику, он говорил спокойно, но нельзя было не ощутить давления его мысли, – да, зеркала подлинности ослепли и наново лишь тогда прозреют, когда им будет что отражать, чтобы, преобразовав всё, что было без разбору поглощено, затем преобразовывать сущностными, значимыми отражениями действительность, пусть и в том безрадостном направлении, о котором нам так поэтично поведал Толя; процесс закольцован, то, что станет достойно отражения, пока вызревает и вне нас, и в нас самих, то бишь в глубинах зеркала. В известном смысле, ведь и мы – зеркала, и мы на время ослепли. Это как детское чтение запоем, впрок – пока без видимой отдачи… или, если угодно – зеркала сознания до поры-времени неразборчиво поглощают знаки, словно космические чёрные дыры энергию, поглощают, чтобы позднее наделить их новыми смыслами.

– Куда более чем вы, прошу прощения, сведущий в астрофизике, не могу разделить уверенности в точности аналогии… при чём тут чёрные дыры?

– Ослепшие? Тогда они ничего не видят и не смогут ничего выплеснуть.

– Устами красавицы, конечно, глаголет истина, – на Милку ласково глянул Шанский, – однако мы доверились метафоре, потрясающей метафоре.

– Метафоре – чего?

– Сознания-накопителя, ждущего, зажмурившись или временно ослепнув, своего рокового часа.

– И что, прозрев, зеркала увидят?

– То, что свершится в нас и вокруг нас, – мы пока этого не способны вообразить.

– Мне страшно.

– Самое страшное впереди, – улыбнулся Шанский, – слышала, что зеркала – это ещё и двери, через которые входит смерть?

– Мне страшно, я каждый день смотрюсь в зеркало.

– Разбей и забудь печали, – посоветовал Бызов.

– Плохая примета, – вздохнула Людочка.

– Мне страшно, – снова сказала Милка.

– Помилуйте, что же тут, Эмилия Святославовна, страшного? – не понимал Головчинер, – сидим за столом, едим-пьём, картины, правда, вокруг нас необычные, так ведь Аристотель вовсе не предлагал художникам удваивать мир, перед нами искусство, но при всей его внешней агрессивности…

– А если искусство заместит реальность…

– Массовое искусство заместит непременно… пока – рвёт на части; обстреливает нас с экранов снарядами, разрывными пулями…

– Но мы-то живы-здоровы…

– Пойми, взрывается и разрывается само восприятие реальности…

– С вами, сверхсведущие во всех науках и искусствах господа хорошие, не соскучишься, одни зеркала, выходит, извергают второсортные, хотя агрессивно-подрывные отражения-помехи, другие, первосортные, ослепли, а прозреют ли… – выдернул изо рта трубку Бызов.

– И при этом зеркала – двери для смерти, так?

– Так, – кивнул Шанский.

– Да, зеркала условно двух типов, это как экстровертность и интровертность, – объяснял теоретик, – разве картина при её утрированно-динамичной композиции, – протянул руку с окурком к холсту на мольберте, – не интровертна? Чем не ослепшее зеркало? Пока картина обращена не к нам, а в свою магическую тёмную глубину, когда ещё выплеснутся актуальные, творимые там, в глубине, содержания. – Илюшка, я… я тоже ослепшее зеркало? – зашептала Милка, – смотрю по сторонам и ничего не вижу, ничего не понимаю, ничего… не понимаю, что с нами будет? Я сумасшедшая? – Ты-то нормальная, – шептал Соснин, словно утешал испуганного ребёнка, – хотя слушаешь монологические диалоги безумцев, не рассчитанные на понимание.

– Интровертность и экстровертность взаимно обратимы? Свойства зеркал откликаются на изменчивые запросы и свойства времени?

– Я же сказал, процесс закольцован, – теоретик невозмутимо доставал из пачки новую сигарету.

– Вспомните, у Магритта некто смотрит в зеркало, а видит вместо лица затылок. Тоже образ слепого зеркала?

– В известном смысле, – закурив, кивнул теоретик, – ибо зеркало уводит вглубь, не возвращает взгляд, в известном смысле, зеркало сейчас – глаз, смотрящий в себя.

– Зоркость этих времён, – предостерёг Головчинер, – это зоркость к вещам тупика.

– Что должно случиться, чтобы зеркала прозрели, вернули взгляды?

– Сдвиг, резкий разрушительно-преобразующий сдвиг.

– Чего сдвиг?

– Всего… сдвиг в основах миропорядка.

– Откуда энергия для сдвига возьмётся?

– Сами зеркала-накопители, переполняясь и прозревая, выплеснут! И иллюзорность обернётся коварной незнакомой реальностью – из-за амальгамы выплеснется бесшабашно-жестокий знаковый мир, накроет нас с головами. Мы и в этой картине увидим то, что сейчас от наших глаз скрыто… Художник улыбался.

– Сами зеркала… Собака не знает, что процесс закольцован, поэтому не умеет себя укусить за хвост?

– Снова глаголешь истину, – протянув руку через стол, потрепал Милку по щеке Шанский.

– А пока мы… – начал было Гоша, но смолк.

– Пока мы на транзитном участке… одни заскучали, других мутит.

– Мрак, ох и мрак кромешный на транзитном участке между рождением и смертью. Бызов не верил в сдвиг и прозрение интровертного зеркала, не желал мириться с вторжением дробной нечисти из экстровертного зазеркалья, а Шанский дурачился. – Бедный мимесис, ласковый и тёплый, нежно-пушистый, порождённый высшим единством и чувством цельности, как спасти тебя от бездушных воителей семиосиса? Бызов, не замечая, что повторяет предсказания Шанского, всё громче кричал, руками махал. – Мельчает, дробясь на частности, мысль, нет великих философов, великих умов, способных открыть и обосновать всеобщий, призванный успокоить растерянный мир закон, однако худосочная база разномыслия ради разномыслия упрямо подводится под напористое знаковое безумие, и растёт на ней кипа якобы высоколобых, но лишь усиливающих идейный ералаш книг, – Бызов, как если бы он уже всецело поверил Шанскому, восставал против леденящего хаотичного нашествия означающих, которое, опасно меняя культурный климат, обескровливало и самую жизнь.

– Что станется с искусством в обескровленной жизни, где ему в ней найдётся место? – Гошка то ли издевался, то ли всерьёз заражался возбуждением-волнением Бызова.

– Как где? В зазоре между означаемыми и означающими!

– Зазор этот трудно себе представить, он подвижный и многомерный, – улыбался московский теоретик, – мы ведь безбожно схематизировали картину мира, якобы состоящую из двух принципиальных элементов – материального мира, мира вещей и людей, который мы называем реальностью, и мира зеркал, отражающих всё материальное, всё вещественно-телесное, с разного рода содержательными искажениями.

– Попросту говоря, материального мира и – мира наук, искусств? Так?

– Попросту и, стало быть, грубо говоря, действительно так. Но динамичная неопределённость такого разделения в том, что существует ещё и особый, третий, мир эфемерностей, непрерывно и неуловимо влияющий на отражательные свойства и запросы второго, и, следовательно, на наше восприятие первого, то бишь на восприятие самой реальности: это мир всего неосуществлённого – не доказанных теорем, не написанных романов, картин, симфоний. Там, в том, заоблачно-ноосферном, опознанном наукой, но пока структурно не представленном мире собраны желания и возможности… это мир потенциальных идей и форм, к нему тянутся мысли и творческие фантазии.

– Так сколько вы миров насчитали? – глянул Головчинер, тронул пальцем ямку на подбородке.

Теоретик кратко повторил свои рассуждения.

– Всё равно сложно, чересчур сложно.

– Я, Милочка, как мог, упрощал. На самом деле мир эфемерностей и его влияние на нас гораздо сложнее, загадочнее.

– Струенье невещественного света, – громко зашептал, кривя губу, Головчинер; похоже, исчерпал околонаучные вопросы, соображения и доводы, репетировал седьмой, может быть, одиннадцатый тост.

– Ничего не поняла, ничего, – призналась Таточка.

За луну или за солнце? – проснулся внутренний голос, – Соснин ускользнул в дворовое пространство картины, – за горбатого японца?

– Что же прикажете делать, опустившись из эфемерностей на грешную землю? Что практически нам нужно теперь, чтобы защитить… – терял терпение Гоша.

– Если бы знать, – вскинул ручищи к потолку Бызов.

– Я знаю, – сказал Шанский с лукавой миной, – нужны новые формы, а собрание эфемерностей, коли его худо-бедно удалось обнаружить, коли мы подключились к его богатствам, в поисках их, новых форм, поможет! И продолжил серьёзно. – Что, собственно, ошарашивающе-неожиданного мы только что услышали? То, что сам поиск ускорился? Ну да, ну да. Человек – феноменальное животное, оно порождает символы, чтобы строить из них культуру, затем, со сменой эпохи, само же их, те символы, пожирает, порождает новые, – напоминал зоо-философские азы Шанский, – семиосис непобедим, ибо с ускорением времени человек-разумный одержим уже непрестанным одолением нехватки значений, даже биологическая революция, которую наш злобный профессор готовит в вонючих вольерах Старого Петергофа, не отменит феноменальную видовую ориентацию.

– Аминь, – развёл ручищами Бызов, – никакая революция не спасёт, у плодовитого алчного животного несварение.

с признаками второго дыхания

– Мир раскалывается, дробится…

– Даже образа распадаются на иконки…

– Клише тиражируются с клише, лес, речку уже ценят за сходство с открытками, кинокадрами…

– Грядёт век репродукций, которые затмят оригиналы.

– Опять взрывы информации? – вякнула Людочка.

– Дезинформации! – бухнул Бызов, – бомбы сами закладываем. И сами же цепенеем, как кролик перед удавом, пока культура растлевается фикциями, искусство, кликушествуя, агонизирует.

– У страха глаза велики, тем паче, у страха стандартизированного – на фоне знакового мельтешения будто бы грядёт и самовластие роботов, монстров из пробирок, колб, другой лабораторной посуды. Что ж, проворнее, чем когда-то джинн из бутылки, из сказок нового времени вылезает жестокий герой-гомункулос. Но ужаса не внушает, скорее успокаивает, ибо у страхов массовой культуры функция транквилизатора, поймите, именно зритель-кролик заглатывает удава, проглотив, млеет – жизнь не так плоха… для здорового обывателя ценности современной жизни формируются колеблющимися отражениями клише, наспех вычитанных в метро, увиденных на телеэкране. Те же натуры, что поболезненнее, потоньше, жаждут припадать к дистиллированным духовным источникам, хотя чуют, конечно, что рыпаться бесполезно, в вымечтанно-придуманную эпоху не впрыгнуть, залогом вынужденного прозябания таких редких натур в текущей кипучей буче, – каламбурил Шанский, – остаётся залог страдательный.

– А я о чём? – утирал пот Бызов, – отражения мелькают-пугают, суть затуманивается, искажается.

– В отличие от тебя, я не обличаю. Лучше разгадывать культурные импульсы, несущие, возможно, позитивный заряд, чем облыжно костить…

– Шиш разгадаешь! Дьявольщина раскрывается постфактум… правда, анализируя инструменты, методики, воображаешь и саму операцию, так-так, сначала анестезия, сначала умертвить мышьяком, потом выдернуть нерв из зуба… позитивный заряд! – разве не ясно, что телевидение изобрели именно тогда, когда человечеству прописали на небесах делать лоботомию?

– Человечество и культуру с искусством незачем огульно охаивать! – придавил слюнявый окурок Гошка, кольнул Бызова анекдотцем о подозрительном Дон-Жуане, которому у любой дамы в длинной юбке мерещились кривые или волосатые ноги.

– Почему или? – Шанский замычал с полным ртом, пожал плечами, – почему не и кривые, и волосатые?

Милка прыснула. Протестуя, вскочила, под рукоплескания бархатный подол поддела, гордо по бедро заголилась.

Однако Бызов держал навязчиво-серьёзную ноту, продолжал пугать вредоносным торжеством подобий, ежесекундно подменяющих-умертвляющих первородность, вгоняющих в плоские схемы самого Бога, – рокотал, жарко-неутомимый, исторгал раскаты грома, – когда бесплотная рать знаков, символов исподтишка расшатывает, кренит, крушит жизненные опоры, – заклинал Бызов, – является мессия, падает Рим, а отсчёт времени начинают с чистых, без пометок, календарей.

– Вот и формула ненавистного тебе сдвига? – дожевал Шанский, – мы-то надеялись, что ты во благо естествознания штаны просиживаешь в лаборатории, пытаешь мышей и кроликов… когда философствовать успеваешь?

– Исключительно за шлифовкой линз, – осклабился Бызов, снял очки, дохнул на стёкла, принялся протирать бежевым, с волнистыми краями, замшевым лоскутком; лишившись стеклянного забрала крупное лицо его оказалось неожиданно беззащитным… – Если сонмом ложных отражений-представлений мы готовы вытеснять сущее, то – чем чёрт не шутит – подлинный мир нам не очень-то нужен? – Бызов мощным торсом молотобойца пододвинулся, привалился к Соснину, который, загипнотизированный мерцавшим колоритом картины, вяло ковырял вилкой в тарелке: сумрачный двор вроде бы заливала мертвенным пепельно-голубым струеньем луна, но гряду стен, подпиравшую бледное прозрачное небо, красило закатное солнце.

обольстительное давление

Есть ли подлинный мир? – очнулся Соснин.

– Сигнал научно-техническому вторжению иллюзии дало изобретение фотографии, затем волшебную силу обрёл луч, пропитанный слезами, кровью, флюидами счастья. И хотя рассеивающая оптика заливает динамичным изображением большие экраны, растворяя луч в цветной светоносной плоскости, на каждом кинозрителе сфокусировано давление призрачного потока… документальные фильмы я уже смотрю как художественные, – увлечённо сообщал Шанский.

– Струенье невещественного света, – повторил задумчиво Головчинер.

– Эстрадники всё чаще притворяются, что поют, говорят, только рты разевают под фонограмму, – пожаловалась Милка.

– Славно! – подпрыгнул Шанский, – в зад укололи или какая-то душевная пружина разжалась? – певичка неприлично тычет в рот микрофон, симулируя вокальную самоотдачу и беззащитные реакции слушателей. И развязные губасто-щекастые трубачи, конвульсивный пианист, бравый усач-ударник усердствуют, что есть мочи, а всё – туфта, немой этюд, навязанный фонограммой. Но куда двусмысленнее роль дирижёра – он уже не задаёт темп, тональность, его темпераментом, мимикой, порханием рук управляют звуки, давно записанные на плёнку. А полный зал хлопает, ревёт от восторга. О, это ключевая культурологическая метафора времени! – отражения манипулируют предметами, копии – оригиналами, эхо – звуками. О-о-о, новые технологии ускоряют экспансию «обратной реальности» – иллюзорность давит, повелевает, жизнь, потупившись, отступает и уступает. Человек слаб, польстился на аудио-визуальные обманы, кажется, что и гибель-то свою он уже встретит рассеянно, пропустив мимо засорённых-заласканных глаз-ушей в череде подделок. А конец-то ждёт подлинный!

– Ну-у, теперь и искусство-ед испугался, – полез за кисетом Бызов.

время против подлинности

– Подлинно лишь то, что случилось со мною сейчас и здесь, то, что единовременно, спонтанно испытали ум и органы чувств. Миг – и подлинность начинает улетучиваться… ну а через годы, тем паче, через века…

– Не гоже валить на время, разве не подлинностью дышат, спустя почти два тысячелетия, строки Святого Писания? – врезался Гошка.

– О, всякий жиденький роман и тот силится внушить, что тянет на шифрограмму, – не согласился Шанский, – что же до «Пятикнижия», то бишь Торы, пересказанной с упрощениями Святым Писанием, то её читают по горизонтали, слева направо и справа налево, по вертикали, чуть ли не по диагонали. Раввины насчитывают много уровней понимания – сюжет, аллегории и толкования, мистические смыслы букв, цифр, их совпадений и перекличек, наконец, встречи с тайною один на один, с тайною для себя.

– Цифры проясняют мистический смысл одних букв, зато другие буквы при этом тайной окутываются, нам в контакте с каббалистами удалось… – Головчинер изготовился снимать покровы.

– Я не о бездонности иудаизма, я о Новом Завете, – прервал продвинутого математика, не собираясь сдаваться, Гошка.

– О-о, Пётр всё видел, но из-за косноязычия не умел рассказать, Павел не видел, но обладал образным мышлением и даром речи, – сладко потянулся Шанский, – потом – условно, с иврита, ибо языков и диалектов тьма – долго и многовариантно переводили на греческий, теряя смыслы, с греческого – через старославянский – на русский.

– Но камни-то настоящие, камни весомей слов! – горячился Гошка.

– О-о-о, когда Елена, императрица-мать, впавшая в истовое христианство, отправилась за тридевять земель искать крест с кровавыми следами распятия, повелела метить храмами опорные точки легенды, трактовавшей Христовый подвиг, три века минуло с момента голгофской муки и воскресения. Слова посеяли заблуждения, которые цвели дурманяще, пышно, да и топография Святой Земли изменялась, хотя при взгляде из современности древние камни легализуют и усиливают легенду обратным статусом. И не только камни, согбенные, иссечённые глубокими морщинами, будто чудом выжившие окаменелости, оливы Гефсиманского сада свидетельствуют – убедительней некуда! – о подлинности некогда укрытого их сенью предательства. Шанский выразительно пожевал язык. – Такова судьба культуроёмкого, дающего мощный энергетический импульс события, которое изначально намечает лишь один из вариантов развития, выбранный случаем из пучка возможностей. Зато потом игра случая облачается лукавым временем в тогу исторической неизбежности: последующие события – большие, малые – пусть и служат злобе своего дня, но, рождаясь в якобы обусловленном этой неизбежностью мире, как кажется, упрямо её доказывают. Да ещё память – индивидуальная, коллективная. Своевольничая в толще времени, память искренними свидетельствами оправдывает любую ложь.

– А искусство? – Гошка, раздражаясь, взлохматил шевелюру.

– Понять – значит создать. Реальность, подлинность всякий раз создаются заново в душевном усилии… реально, подлинно самоё усилие, но не его содержание, непрерывно изменяющееся временем. Искусство же возникло как самозванное великолепное надувательство, плафон Сикстинской капеллы не позволяет усомниться в том, что Адама сотворил Микеланджело.

дутая антитеза

– Итак, есть ли подлинный подлунный мир? – переспросил Соснин, – не надоело в открытую дверь ломиться? Подлинность, реальность, действительность, – что это? Не более, чем утратившие смысловые ядра слова-паразиты. Подлинность – отменена. Кем, как – не знаю. Знаю только, что в моём детстве подлинность была, ибо я её ощущал, а сейчас её – по крайней мере для меня – нет. Подлинное с иллюзорным сделались нераздельны, как и зеркала с рожами. Допустим, в зачаточном сознании на голой земле встрепенулось её робкое, голой земли, отражение. Затем что-то на земле вырастало, строилось, отражения менявшегося мира множились, обосабливались, накладывались, зеркала вразнобой пускались отражать, что попало, включая себя самих, то бишь, череду отражений; складывалось коллективное, если хотите, общественное сознание, субстанция, слов нет, эфемерная, её не потрогать, однако субстанция сия – неусыпный генератор косвенности, подлинны лишь сиюминутные индивидуальные ощущения – тепло, холодно, больно, но ощущения притупляются, забываются. Ясно, сознание заигралось, уверовало в собственное отражающее и преобразующее всесилие, а данный в ощущения, как думалось, непреложный мир, деформированный и разорванный нашими представлениями о нём, выродился в конгломерат игровых продуктов сознания, стоит ли скорбеть о мнимой утрате?

– Наконец-то! Я ждал этого вопроса и, признаюсь покорно, с ругательной настырностью его провоцировал, – Бызов победоносно пронзил дымы застолья сиянием линз, – как особь с толикой интеллигентности я тоже привычно барахтаюсь в иллюзорностях с избранными доблестными согражданами плечом к плечу: извелась подлинность в игре ума, ну и шут с ней. Мне ведь натуральность, как идеал, как утрачиваемая ценность, понадобилась исключительно для антитезы, самоё наличие коей истончает мысль, плетущую софистические кружева под видом поиска истины. Можно ли искать истину, отменив её в начале поиска?

Шанский захохотал, закачался на стуле; надул щёки, сдавив ладонями, шумно выпустил воздух.

– Чего же ты хочешь? – глянул на Бызова Художник, нарезавший сыр.

– Ясности хочу, окончательной ясности! Пора признать – мы заложники самодовольной и самодостаточной знаково-отражательной парадигмы! Друзья мои, разве все мы не сошлись в главном? Покуда семиосис отвоёвывает у мимесиса высокие сферы искусства, знаки, размножаясь, вторгаясь, деформируют самые прочные наши представления о жизни и саму жизнь, мутируют в нарастающе-агрессивные знаки знаков, заменяющие смыслы их поверхностным проблеском. Поверьте, не мне ли сказать об этом? – для самой жизни вовсе не безобидны замещения её отражениями – жизнь иссякает. И не в том наша беда, что стареем. Я биолог и чую, поверьте, чую, как из клеток жизненные соки изощрённо выдавливаются вроде бы эфемерным, но мертвящим прессом цивилизации. И нарастает давление по милости безответственно-торопливых мазил, болтунов, прочих подручных дьявола, – погрозил кулачищем Шанскому, – неужто кто-то ещё не ощущает давлений невнятицы, угнетённости ею, не побаивается деградации своего сознания под напором словесно-визуальной избыточности? Разве мир-театр не вырождается в тотальный театр марионеток?

– Твои окончательные инвективы эмоциональны, им-то и не хватает ясности! – Гошка опять хотел защитить искусство, но поперхнулся, закашлялся.

– Хватит мозги пудрить, – избыточность, когда ничего нет?! У нашего биолога галлюцинации, – хихикнула Таточка из облака дыма, – в телевизоре серятина и та с помехами, запугали умопомрачительным блеском, мельканиями, где они?

– Замелькает ещё, – улыбнулся теоретик, – пока мы обсуждаем мрачные предчувствия, и не забывайте, Таточка, глаза действительно велики у страхов.

– Постиндустриальное общество является большой системой, – взял солидный тон Шанский.

– Согласно теории информации большие системы жадно пожирают визуальные и шумовые помехи, – подхватил Соснин.

– До полного несварения! – пресёк наукообразие Бызов и сделал ручищей с растопыренной пятернёю «стоп», – задыхаемся в отрыжке искусства, вязнем в словах… долой… – Бызов менял угол атаки.

долой логоцентризм?

(слова, слова, слова)

– Громко сказано! Однако это линялый лозунг, вербальная утопия даже в стране читателей проигрывает утопии визуальной, – улыбнулся московский теоретик.

– А мы многословно обличаем логоцентризм, – вяло кивнул Соснин.

– Расплевались с сестрой таланта, – засмеялся Шанский.

– Говорящие – не знают, знающие – молчат! – поделился римской мудростью Головчинер.

– Пустословие гробит дело, телекартинки с голубыми огоньками так, развлекаловка, – скривился Гошка.

– Всё смешалось, – Бызов укоризненно глянул на Соснина, как если бы тот был виновником опасных пертурбаций, – подавленные мозговые полушария, боюсь, обменялись частично функциями, различия между ними стираются, и словесные, и пространственные, визуальные, образы одинаково становятся агрессивными и… пустыми.

– Вещее слово – священная корова отечественной традиции, когда делание дела затруднено, пуще того, запрещено, слово воспаряет! Хотя слово, назначенное Лукичом агитатором-организатором, впало в слабоумие, как генсек, – паясничая, Шанский отвесил челюсть, зашамкал, – инерционно слову верит-служит лишь наше, последнее до-телевизионное поколение; мы не пялились на светящийся экран из кроваток, кормились стишками, сказками, потом вперёд ногами в нахрапистую визуальную эру поехали, вроде как поезд дёрнулся, а нас назад повело, элементарная инерция – головы отстали от ног. Теперь-то приноравливаемся, несёмся, несёмся сквозь мелькания невесть куда.

– Вот и мутит, тошнит, я пусть и русский, быструю езду ненавижу, тем более, что известно куда несёмся, – Бызов расстёгивал воротник рубашки.

Московский теоретик лишь головой покачивал.

вопрос, за который ухватился Бызов, чтобы указать человечеству его место

Соснин согревался, алкоголь разливался по телу… после разыгранного Остапом Степановичем спектакля, успокаивали знакомые голоса. Как в сущности похожи были все их встречи, все заумные разговоры, споры! Со школы Бызов почти не менял застольного обличительного репертуара, гнул своё. И Валерка жил своей темой, сквозной… прозревал роман, нда-а, «Роман без конца», чем не объединительный заголовок для россыпи сочинённых давно статей? Как он пил, макал в соус ломтики запечённого судака, как счастливо щурился на солнце. И гуманист-Гоша намертво сросся со своей темой, а Толька свободно играл множеством разных тем, для пущего эффекта сшибал их, как спорщиков, лбами, но это-то игровое многотемье и служило главной для него темой. Медленно ворочались мысли, сколько раз наново начнут проворачиваться, реставрируя сказанное сейчас ли, раньше… есть ли у Художника главная тема, можно ли её сформулировать? – прислушиваясь, Соснин поглядывал на картину; свеженаписанная картина ничем, кроме техники письма, не походила на предыдущие, да, картина – обескураживающе-новая, а разговоры и препирательства – всё те же, всё о том же, о том же.

– Зачем же покорно несёмся к гибели, зачем живём? Чтобы вовремя вырыть себе могилу? – ощерилась взлохмаченная, как терьер, Людочка.

– Зачем? – Бызов театрально вытянул руку с трубкой, струившейся пахучим дымком, – как выстроена биосистема «человек» я ещё пытаюсь понять, но от вопроса «зачем» – увольте! У эволюции вряд ли есть цели, постижимые разумом, есть лишь иерархия средств. И человек не цель эволюции, не вершина её, но функция; на мой взгляд, главное творение Бога – ДНК, ну а любой человек, пусть и человек с большой буквы, всего-то комплексный биоинструмент, подневольный оператор принимающих и передающих импульсов. Мозг? – о, над ограниченностью функций мозга Бызов всласть поизмывался ещё в статусе естествоиспытателя-вундеркинда, теперь, профессору биологии, сам Бог велел! – мозг, источник нашей видовой гордости, лишь кое-как, с неизбежными искажениями и потерями, вызванными помехами путаных повседневных импульсов, обрабатывает, перерабатывает и ретранслирует чистые содержания ноосферы, те, которые условными высшими силами зачем-то проецируются на индивидуальные тела. Мы – толстые и тонкие, высокие и низкие – ходячие плотские футляры процессоров, адаптирующих вечные небесные содержания к злобе дня, хотя нам не дано уразуметь кем-чем диктуется выбор и содержаний, и тел. По телевизору показывают кино, но фильм-то не телевизором снят, телевизор только показывает, понимаете? Ха-ха-ха, обиделись за свои мозги? Зачем всё-таки проецируются вопреки помехам? Зачем высшим силам кошмары и деградации в человечьих сообществах, работающих на них? Опять! На вопрос «зачем» не отвечаю, я пас. Что же до агрессии коллективных фобий, мотивов завороженных смертью толп, то это головная боль других, куда более зыбких, чем биология, психо-социологических дисциплин… – Бызов был великолепен! Головчинер молчал, заслушался, хотя и скроил гримасу, Шанский, похоже, откладывал возражения, жевал язык, московский теоретик задумчиво покачивал головой. – Добавлю, – предупреждал прокурорским тоном Бызов, – человек получил от эволюции с перебором. Божественную ли промашку, умысел надо благодарить – понятия не имею. Однако сверхразвитая психика, высшая нервная деятельность, собственно, и создали упрямое редкостное животное, обрекли его порождать и пожирать символы, что грозит утратой биологического равновесия и, боюсь, самоуничтожением.

Что будет? Пофантазируем.

Возможно, человек, по инерционному недомыслию всё ещё называемый человеком-разумным, утратит способности критически мыслить и благополучно выродится в безличное существо, упиваясь цветными снами. Так-то, братья и сёстры! Если исподволь подавлять природную агрессивность, выравнивать перепады раздирающих душу настроений-устремлений, как генетическим, так и информационным, социально-средовым воздействием, прекрасный мир имеет шанс наступить и без стерильных массовых инкубаторов. Но не исключён взрыв биологического фундаментализма – природа возьмёт своё, механизм иллюзорной реальности будет сломан: неолуддиты порубят топорами кабельные сети, спутниковые антенны, компьютеры, новые трубадуры, кутаясь в звериные шкуры, прорычат-восславят приход долгожданной пещерной эры.

фабула важнее морали? (напоминание)

– Так, свобода воли изначально отменена? И понапрасну покорял-менял историю обыденный эпизод с мученической казнью бродячего проповедника? – заклокотал Гошка, – сколько здоровой символики извлекло время из простенького сюжета, противоречивыми толкованиями преображённого в Книгу Жизни! – клокоча, Гошка привычно похлопывал по набитым всякой всячиной накладным карманам джинсовой курточки, – что же, оборвётся восхождение, всё рухнет под напором словоблудия, страшных или сладких электронных картинок при попустительстве каких-то обезличенных высших сил? Рухнет вкупе с христианской моралью? Чепуха!

– Э-э-э, моралью только басня теперь сильна, – басил Бызов.

– Клио – аморальная дамочка, для неё нет ничего святого, – добавлял Шанский.

– Поэзия, вообще, выше нравственности, – подсказывал Головчинер.

– Из… семени выросло могучее дерево, – не унимался Гошка, – разветвилось, дало такой урожай плодов, что…

– Ствол едва держит тяжесть, – докончил Бызов под общий хохот.

– И что усвоило благодарное человечество в назидательном эпизоде? Любовь к ближнему? Жертвенность? Разве что привычку умывать руки! – зачастил Шанский, – поначалу мораль затмевалась фабулой Писания, потом окутал её фимиам кадильниц.

Бызов, насупясь, выбивал пепел из трубки.

по кругу, по кругу

– Виновата, оказывается, не всё отнявшая революция, а эволюция, которая дала с перебором.

– Ладно, хватит пугать, ваше здоровье!

– Нам с перебором дали… в чём ещё напартачила эволюция?

– Напартачила ли, не знаю, – не отвлекался от возни с трубкой Бызов, – но загадок хватает. Например, не стареют щуки. По меркам человеческой жизни, щуки – бессмертны.

– Почему я не щука? – громко прошептала Милка.

– Чтобы ты не старела, как щука, – дунул в трубку Бызов, – надо было бы бог весть когда отключать какой-то из механизмов эволюции, какой – непонятно.

– Бессмертных щук ловят на блесну, фаршируют, – утешила Милку Людочка, приподняв жирно, чёрным, подведённые поверх зрачков желтоватые веки.

– Слава перегрузкам сознания, премногим обязанным щедротам и жестокостям эволюции, слава опрокидывающему устои жизни напору знаков и отражений! – изгалялся Шанский, вздымая рюмку, – худа без добра не бывает, катастрофы становятся щадяще-оптимистическими, раньше города уничтожались войнами, теперь – размахом жилищного строительства! А есть ли, скажите, более эффективные средства загубить землю, чем миллиардные вложения в сельское хозяйство?

Но Бызов пропускал ёрничанье Шанского мимо ушей. – При непосильных перегрузках сознания идеалы цивилизации сметает варварство – обрушиваются философские школы, опорные мифологемы, дома… лишь после прорастания руин свежими мифами новорожденные дикари, окормляясь ими, начинают возводить другой мир. Бызов грохотал, а Гошка морщился. – Слышали, слышали уже про упавший Рим.

– Разве не всегда так бывало? Перекармливать подданных иллюзиями и время от времени пускать им большую кровь – безотказная стратегия любого правителя.

– Всегда, всегда так бывало! Споём гимн воспроизводству жизни, гип-гип… хотя мы вот-вот будем погребены под развалинами, – закусывал Шанский, – спасенья нет, есть лишь спасительная логика циклического развития.

– Да, цикличность не отменить, хотя нас-то, с нашей врождённо-исторической болезнью, навряд ли она излечит, у нас, как кажется, всё завелось навечно… Крушение привычного уклада, кровопускание, голод; высвободились силы, распиравшие хама, ждавшие сигнала грабить-убивать в тёмных глубинах этноса и всё-всё – сначала, будто прошлого не было. Только дети, внуки, просвещённые средним образованием, натыкались на старые книги, кому-то хотелось думать, кому-то есть повкуснее.

– У тебя желания совпали, – ввернул Шанский.

– Совпали, не отпираюсь, – мирно урчал Бызов, обмакивал в грибной соус мясо, – и опять по кругу. Новоявленные спасители оплачут судьбу культуры, сплетут безутешные прогностические сюжеты. И – до нового катаклизма. А мясо классно зажарено, с кровью.

– Неужто пронесло? – Шанский потешно перекрестился на угол, где, как икона, темнела композиция с лежавшей обнажённой, к которой алчно тянулись коричневые студенистые мрази.

– Так я не пойму никак, – врезалась Милка, – нам каюк?

– Каюк откладывается, вкусно пока поужинаем.

Смех, шум, бульканье минеральной воды.

– Кто разницу между филе и дефиле знает? – затравил Шанский свежий перл армянского радио.

или-или

– Круг исторического наваждения разорвётся, – обнадёживал московский теоретик; он подкреплял свои прогнозы прозорливым анализом русской государственности, почерпнутым в трудах модного некогда философского кружка Майкла Эпштейна, они публиковались в Петербурге в начале века, накануне первой мировой войны, но несправедливо были забыты, никто из присутствовавших о них даже не слышал, никто, кроме теоретика. Теоретик вслед за рассудительными предтечами, которых вольно цитировал, обещал обрушение социалистического бастиона общинности из-за усталости византийской базы, пышной, злато-пурпурной по форме, садистической и лживой по содержанию. Базы изначально, впрочем, не монолитной; чуя неминучую гибель в аморфных своих пределах, – мерно излагал старые, но не устаревшие анализы-диагнозы теоретик, – Византия загодя завещала северным язычникам традицию имперского православия. Похоже, Россия замышлялась Провидением как Византия, сдвинутая на север и в другую историческую эпоху. Однако основания славного наследия разрывались внутренними противоречиями, которые генетически обусловила варяжская имплантация в восточно-славянский мир; в пространной, обширной замкнутости людей-идей до сих пор враждуют-уживаются вольнолюбие Новгорода и деспотизм Москвы, рождённой от соития в диком поле Византии с Ордой. Разумеется, византийское наследие примесями причудливо исказилось, случились Петровские реформы. Византия – условный образ… хотя немеркнущий! Все эти удушливые воскурения в позолоту, вся эта замедленная величавая дребедень.

Далее теоретику стало неловко вязнуть в давно изложенных истинах, далее он лишь напоминал о творящей и тормозящей русскую жизнь двойственности, о внутренне-неизбывной её идейной шизофреничности, противоречивой её контрастности, как если бы прогуливался по пантеону исторически спаренных персон отечественной культуры. Рядышком, едва ль не под ручку, застыли высокомерно повернувшийся к европейским идеалам Чаадаев с порочным, покорённым восточной красочностью Леонтьевым, неподалёку от идейных антиподов, у трона, в невиданно-уродливого либерал-консерватора срослись, будто неоперабельные сиамцы, Сперанский и Победоносцев; и сколько их, этих пар… спор западников и славянофилов прилежно озвучивали хрестоматийные Штольц и Обломов, поднимались новейшие герои протеста – Сахаров и Солженицын.

– Почему Буковского-хулигана обменяли на Корвалана? Вот была б парочка! – скорчила лукавую рожицу Милка.

– В огороде бузина… Испортила песню, – пробурчал, проглотив водку, Бызов.

– А если Обломова поскрести так тоже западничество вылезет из него, а из Штольца того же… – робко начала Таточка.

– Идея! – оценил ловивший на лету Шанский, – каждый состоит из двух враждебных половинок, одна какая-то доминирует, но если б можно было изолировать половинки, то внутри западников всё равно б зародились славянофилы, а внутри славянофилов… и всё-всё бы восстановилось, это чёрное колдовство, не генетика. Или, – качнулся к Бызову, – или сию национальную аномалию, о которую издавна спотыкаются культурологи и политики, по силам устранить генной инженерии?

– Или-или, разделительные союзы, намертво стянутые дефисом, нерасторжимая взаимная дополнительность, – не менял отрешённо-плавной тональности теоретик, – поколение за поколением, выношенные и взращённые в домашнем расколе, органично воспроизводили духовную раздвоенность, болезненно-кичливое двуголосие; измученные комплексами неполноценности и исключительности, они заученно звали постигать, перенимать, догонять и тут же с чувством глубокой гордости и не менее глубокого удовлетворения поучали Европу: скучную своим благополучием, порочную и закономерно загнивающую вне уникальной православной соборности. Однако…

Византия обречена

– Парная возня с борьбой нанайских мальчиков схожа, правда? – Милка тронула веснущатой рукой костлявое плечо теоретика.

– Пожалуй, хотя в отличие от нанайской борьбы она не так безобидна, – теоретик, улыбаясь, ласково клонил к Милкиной руке режущий профиль, сталью посверкивал из щёлок век, – раздвоенность искренне считалась плодотворной, питавшей духовное и бытийное своеобразие, торившее особый и светлый путь. Да уж! Просвещённые умы издавна необщим аршином собственную стать измеряли, над лагерными нарами высоколобых зеков витали романтические фантазии евразийства. Но итогом было торжество смердяковской державности.

– Разве мы не в евразийский материк вмёрзли?

– Против географии не попрёшь, – стряхивал пепел теоретик, – однако земли вплоть до Тихого океана сплошняком колонизировала европейская, с христианской сердцевиной культура, раздвоенная, заметьте, в любой точке огромного пространства русского языка и потому…

– Да, география выпала никудышная, приходилось на юг и восток смещаться, – сожалел Гошка.

– Почему? – поднял голову Художник.

– Восточных славян вытеснили с плодородных земель.

– Почему именно их вытеснили, согнали? И почему они смирились?

Гошка кинулся подыскивать оправдания, закипятился, об отеческих гробах вспомнил; Шанский предостерёг, что экзальтированная любовь к отеческим гробам грозит отравлением трупным ядом.

– Воскурения в позолоту, пышность и величавость не из витаний святого духа возникли, откуда всё повелось? – согласие не вытанцовывалось, Головчинер призывал смотреть в корень.

– Стиль – не обязательно только человек, возможно, заодно – это и государство, которое человек с яркой судьбой олицетворяет в глазах потомков; таким стилевым олицетворением Византии, несомненно, стал Иоанн Златоуст. Учился у лучшего ритора Антиохии, испытывался отшельничеством в пустыне, пламенным воззванием отвёл императорский гнев от черни, взбунтовавшейся, порушившей императорские статуи и оцепеневшей в ожидании расправы. Когда жестокие интриги вокруг опустевшего церковного трона надоумили императора посадить на него чужака из восточной провинции, Златоуст возглавил Константинопольскую кафедру…

– Да-да, и Митька Савич, византолог от бога, полагал Златоуста стилевым столпом православия, которое зарождалось в лоне пока что единой церкви.

– У западного христианства, у зарождавшегося католичества, был свой столп, духовный законодатель стиля? – недоверчиво заморгал Гошка.

– Был, – кивнул Шанский, – Блаженный Августин.

И вспомнил Митькин опус о Златоусте, с удовольствием процитировал. – Под куполом Святой Софии сновали ласточки, а паства, затаив дыхание, внимала Патриарху, наставлявшему: всё суета сует и есть суета… и развеется всё, как дым. Шанский пропел концовку проповеди зычно и раскатисто, как дьякон, сумев сохранить при этом Митькину интонацию; Милка поаплодировала.

Тем временем из давних очевидностей теоретик выводил более чем актуальные следствия.

Рутинные, пусть и озарённые горящими очами свары изношенных идей, изводящая изнутри раздвоенность, оказывается, вот-вот должны были срезонировать со столь противной Бызову всемирной информационной экспансией, круговой порукой зеркал и рож, испугавшей его чуть ли не знаковым террором. – Ну да, страхи сопутствуют переменам! Традиционную сбалансированную бинарность нашего национального сознания, – обещал теоретик, – снимут именно универсальные информационные технологии, бинарность непременно сойдёт на нет… разве не любопытно, что брошен вызов примерному равновесию интровертности и экстровертности, центробежных и центростремительных сил, определяющих взаимодействие каждого индивидуального сознания с внешней действительностью? Хорошо ли, плохо для внутреннего моего мира, что грядут перекосы? Не знаю. Но вернёмся от частностей к обобщениям. Идёт, разъедая железный занавес, идёт всё быстрее благотворная вестернизация, с нею – разгерметизация, которая и порвёт маниакальную закольцованность, излечит от тягуче-долгой национальной шизофрении. Сначала, правда, лопнет идеологический обруч, который стягивает империю.

гибель впереди (с византийским синдромом устойчивости впридачу)

Да, московский теоретик скептически озирал перспективы биологического фундаментализма, отнюдь не ёжился от энтропийного похолодания; верил, что зеркала взорвутся от накопительства, прозреют и скажут правду о нас, а мы очутимся в новом мире, мире новых представлений, которые из них, из зеркал, исторгнутся. Но сначала теоретик возвещал гибель Византии, причём – в согласии с Шанским – гибель без библейских ужасов, когда, крошась изнутри, наша Византия обрушится в одночасье, хотя снаружи ещё какое-то время сможет казаться прочной.

– Гибель впереди! – мечтательно прикрыл чёрные глазки Головчинер.

– Это как оркестранты между собою спорили, спорили, с дирижёром собачились, а потом железный шар снаружи – бух, бух?

– Не совсем так – снаружи бух-бух не потребуется!

– Да, – повторил теоретик, – громоздкую, грозную и вроде бы сверхпрочную государственную систему развалят внутренние усилия.

– Темницы рухнут и… И руины советской власти станут нашей античностью? Смех и грех!

– Ничего смешного и греховного! Если посмотреть на руины любой цивилизации как на артефакт…

Шанский замотал головой – сомневался в вероятности символической благотворной гибели, которая подвела бы черту под тягостной деградацией реального социализма.

– Когда началась деградация?

– Орден меченосцев устал убивать, озаботился материальными привилегиями.

– Трагедийные порывы исчерпаны, перебрали трагедий на пару веков вперёд, вступаем в фарсовый период истории.

– Ещё не вступили? Как они, Брежнев с Сусловым, сегодня взасос… а потом по бумажке… и бурные аплодисменты перешли в овацию.

– Страстный поцелуй дряхлеющих членов. И никакой цензуры, порнография транслируется на всю страну.

– Генеральная репетиция фарса, успешная.

– Скучный фарс, доведённый до автоматизма, – год за годом репетируют, неужто у истории фантазия исчерпалась?

– Привыкли к маразматическому церемониалу и трескотне.

– Что б они сдохли! Выпьем!

– Не сдохнут, скоро пышно юбилей справят.

– Дворцовую бы скорей домостили, не пройти… всё перегорожено…

– Ну-у-у, допустим, перецелуются члены Политбюро, наслушаются своих речей, всласть насмотрятся друг на друга, допустим, панцирь ли, обруч лопнут в конце концов, каркас и внутренние скрепы обрушатся, но мы-то, православные скифы, куда после однопартийной империи денемся? Азиатам демократия не по нутру и не по нраву.

– Индия, Япония… А Гонконг?

– Сравнил! У нас не один народ, а два, воспитанных латентной гражданской войной: сами на себя стучат, сами себя сажают, конвоируют, убивают… только в страданиях оба народа объединяются – страдают вместе себе на радость, возгоняют духовность.

– Прославление маленького человека обернулось бедой, из прославления униженных-оскорблённых вырос культ черни.

Гошка пытался возразить.

– Латентная гражданская война, – опередил Бызов, – благотворной гибелью не грозит, напротив, поддерживает гнусный статус-кво собственной органичностью. Какие там информационные технологии! Необходимо страшное позорное национальное поражение, чтобы спесь сбить, раскурочить идолов… разве не вдохновляют рецепты, прописанные Германии, той же Японии…

– Столько несчастий выпало… Антошка, как можешь?

– Историю сантиментами не разжалобишь.

– Люди, люди, у которых есть сердце, творят историю.

– Знаешь, что страшней бессердечия? Размягчение мозгов!

– Но как, как вне человеколюбия…

– Ха-ха-ха, забыл, кто сверхтрепетно людей любит? Людоеды!

– Опять дожидаться светлого будущего, а пока… Чему верить?

– Поверим, что несчастья на века вперёд исчерпались, переигровка исторических трагедий лишь обернётся фарсом; поверим и, даст бог, проверим.

– Как язык поворачивается? А гуманная этика… – Гошка пыхтел, не находил слов, – ты… ты сам-то веришь в то, что сказал?

– Отбрось, мой Прометей, сомнения! Искушали политику просветлённой этикой, навязывали политикам моральные, в духе Достоевского, максимы, от идеалистического максимализма и сорвались в кровавую пропасть. Достойная политика – это прагматика в рамках юридических норм!

– Юридические нормы! Германия, Япония… да там юридические нормы оккупационная администрация диктовала! А денацификация, а…

– Всё не для нас, не для нас, вот уж действительно хромые истины, – Головчинер подлил себе водки, зачем-то понюхал рюмку, – во-первых, для воздействия информационных технологий нужны независимые каналы связи… откуда они возьмутся? Во-вторых, мы подавлены прошлым, повсюду община, повсюду колхоз. Как, не нейтрализовав социальные консерванты, разлепить покорную массу на деятельных индивидов? Как изволите преобразовывать общинное мышление, с его фальшью, слепой доверчивостью, воспеванием силы и мнимой справедливости, склонностью к внешнему подражательству? Модернизация потребует изменения основ.

– Основы немецкой или японской культуры от разрыва с тоталитаризмом не изменились!

– Между прочим, хребет общины, так мешавшей Столыпину, сломал Сталин индустриализацией, урбанизацией, всеобщим средним образованием… и это при том, что ошмётки общины согнал в колхозы.

– Кто, кто сломал?!

– Сталин Иосиф Виссарионович! Не слыхали? Славный генералиссимус, усатый, в кителе.

– Любил детей, – пискнули Милка с Таточкой.

– Мудро командовал на скотном дворе.

– Уже прочёл?

– Люся Левина снабдила копией, еле различал буковки.

– Метафора скотного двора не точна, она иерархична, тогда как особенность родимого социума в тотальной однородности, остающейся таковой при всех обкомах и потешных культах генеральных секретарей… этакое однородное поголовье, хотя и расколотое необратимо надвое.

– Бинарный свинарник, – Головчинер то ли съязвил, то ли процитировал чью-то авторитетную остроту.

Гошку Забеля, беднягу, душило негодование.

– Тебе, благородная душа, больно за нас, грязных, бесправных свинок? – Милка ласково прижалась к Гошкиному плечу.

– Обижаете, обижаете, Даниил Бенедиктович! А бараны? А крупный рогатый скот, чьё поголовье неуклонно…

– Так сами же про тотальную однородность…

– В том-то и фокус! Однородность социальная, не видовая…

– Что в лоб, что по лбу!

– Раскол налицо, но как докажете, что победит западничество?

– Это историческая аксиома!

– Мне ведома лишь аксиома географическая – Волга впадает в Каспийское море.

– Напомню ещё одну аксиому – Нева течёт с востока на запад.

– Но позвольте, локальная устремлённость Петербурга изначально была не способна вытащить на европейский путь всю страну.

– Из болота вытащить бегемота? – прыснула Милка.

– Не спасительна ли упомянутая вскользь Даниилом Бенедиктовичем склонность к внешнему подражательству? – улыбался московский теоретик, – новая, пусть и заёмная форма все скучные мерзости преобразует! Сперва ужаснёмся – старое вино да в новые… а брожение вкус и букет изменит. Форма активна, содержания только ей подвластны.

– Нет исключительно-русской – и при том неизлечимой – особости, есть разрыв во времени. То, что творилось во Франции, Германии в эпохи крестьянских войн и религиозных кровопусканий, у нас случилось на триста лет позже, мы, как возвестил Гумилёв-сын, молодая нация.

– Молодым везде дорога!

– Создание империи исключало появление на наших просторах национального государства, в двадцатом веке у империй, даже молодых, одна дорога – к распаду, гибели.

– Существует четыре исторических фазы по тридцать шесть лет, в которых Россия, трансформируясь, изживает свою имперскую суть. Сейчас мы находимся во второй трети предпоследнего цикла, он продлится с 1953 по 1989 год, – пересказывал самиздатовское исследование с астрологическим душком Шанский, – в первые двенадцать лет каждого цикла происходят возмущения, изменения, потом – затвердение изменений… Головчинер, скосясь на Шанского, напряжённо слушал, попивал маленькими глотками водку.

Быстро произвёл вычисления. – Дамы и господа, финиш – в 2025.

– Как скоро!

– Жаль только в пору эту прекрасную…

– Грех жаловаться, повезло до третьего цикла деградации дожить.

– Ладно, шут с ней, с империей! Вернёмся к нашим баранам вкупе со свинками, прочими рогатыми особями – как избавить от раздвоенности все «я» Руси, как вытеснить из подсознаний византийско-ордынские наваждения?

– Уложим на бескрайнюю лесисто-степную кушетку многонациональное население ядерной сверхдержавы, – обминал длинными пальцами сигарету теоретик, – уложим и в томительном сеансе…

– Кто за психоаналитика будет?

– Свобода! И пусть дураки, расшибая лбы, кинутся молиться новым богам, пусть из обломков имперско-советских мифов поспешно, будто времянки, сладятся глупые молодые мифы. Свобода охладит неофитский пыл. Её ветры разгонят застойную державную вонь. В рациональном холоде изживутся фантомные боли утраченного величия, депрессии, тоски по социальному рою… смолкнут жлобские жалобы на бездуховность.

– Не верю! – грохнул кулачищем по столу Бызов, задрожала посуда, – явится Великий Инквизитор, подданные за милую душу променяют свободу на пайку хлеба!

– Разве на все голодные рты хватает баланды с пайкой? Не колосятся без свободы хлеба, с рецептами поголовного счастья от инквизитора на вечные времена оплошал гениальный классик, только свобода кормит.

Гошка вскочил, заходил взад-вперёд, упираясь то в шкаф, то в сочный натюрморт на стене – помидоры, яблоки, присобранные салатные листья.

– Не верю! – ревел, страшно округлял за очками глазищи Бызов.

– Быть или не быть византийству – не дежурный гамлетовский вопрос, переадресованный футурологам, и уж точно не вопрос веры, – вещал теоретик, – пока мы отгорожены железным занавесом, но мир, глобализуясь, не бросит евразийский материк на произвол доморощенного беззаконного инобытия, оздоровительные информационные потоки не удастся пресечь.

– Да, Россия – родина не только слонов, но и формы как таковой, достойнейшая наследница Византии: родина нового формализма в широчайшем смысле этого слова. Однако эта родословная не обещает удачи, брожение не поможет. Да, форма у нас – превыше всего! И именно поэтому то, что на рациональном Западе именуется информацией, то бишь содержанием, у нас полагается чем-то несущественным, если не вредным, на том стоим.

– И границы на замке, занавес прочен!

– А социальные мифы важнее хлеба: тех, кто попробует лишить народ обманной одурманивающей жратвы, назначат врагами и уничтожат.

– Какие границы с занавесом, кто уничтожит? Коммунисты лишились инстинкта самосохранения, фанатично все суки, на которых уселись, рубят.

– Когда ещё дорубят?

– Скоро дорубят, приспели сроки, – теоретик имел допуск к потаённым сетевым графикам в небесном секретариате.

– Неужто людоеды клыки сточили?

– И клыки, и резцы.

– Ещё прикусят, так прикусят…

– Чем? Вставная челюсть и та вываливается.

– Доживёт неовизантийская империя до 1984 года? – Гошке эта дата не давала покоя, на каждой попойке спрашивал.

– Не обязательно все циклы имперской деградации последовательно проходить, я не посвящён в конкретные сроки, но, повторюсь, конец близок.

– Выпьем! За три года до полной победы коммунизма, за семь лет до кончины коммунистической империи…

– Сколько пророчеств не оправдалось. Благотворная, без массовых жертв, погибель не светит нашему тысячелетнему рейху, – сокрушался Гошка.

– Типично византийский синдром устойчивости, – отрешённо улыбался теоретик, – турки бросали штурмовые лестницы с кораблей на стены Константинополя, а придворные, прирученные ритуалом, неспешно облачали императора в многослойную пурпурную паллу, натягивали алые сафьяновые сапожки…

– Но как, как всё это стрясётся?! – недоверчиво напирал возбуждённый Гошка; глаза горели.

– Не знаю, – позёвывал, прикрывая узкой ладонью рот, теоретик, – это сюжет, творимый историей, всякий творческий акт непредсказуем.

Тут медленно привстал Головчинер с полной рюмкой в руке. Назревал седьмой тост, но сначала Головчинер любил задать поэтическую загадку; распрямился во весь свой немалый рост и с поднятой над головой рюмкой, прикрыв глаза бледными веками, покачиваясь, завёл:

Чрезмерно молодого ждала кара

Чрезмерно старый побежал в буфет

Чрезмерно голый стал багровым от загара.

Неожиданно подхватил Шанский:

Сенека облачился в галифе.

Во рту Лукреция гаванская сигара,

Он приглашён на аутодафе.

звонок

– Так это же он, он, вы с ним на время сговорились, Даниил Бенедиктович? Секунда в секунду!

– Салют, салют!

– Всё ещё виртуозные верлибры слагает?

– У него и дивная коллекция брандмауэров собрана!

– Как-как?

– Бродит с фотоаппаратом по Васильевскому, Петроградской… не коллекция даже, скорее – энциклопедия.

– Верлибры набивают оскомину.

– Доказал, что и рифмовать умеет.

– Попробовал и сразу – абсурдистский венок сонетов!

запоздалый гость

– Штрафную, штрафную Геночке! – Шанский наливал в бокал водку.

– Геннадий Иванович, к нам! – звала Милка, а Головчинер, – привет, привет, – и, клоня голову, пожимая прохладную руку гостя, нахваливал, пока тот усаживался, отважно напечатанные в «Просторе» верлибры.

– И картошечкой закуси, ещё горячая, присыпать укропчиком? – хлопотала Милка, пока рыжебородый Геннадий Иванович Алексеев глубоко посаженными цепкими бледно-голубыми глазами обводил лица, картины, готовясь произнести извечный, шутливо-серьёзный тост за бессмертное святое искусство; Головчинер, хотя и задетый, раздосадованный тем, что Шанский так легко разгадал загадку, что поэтический сюрприз оказался скомкан, понадеялся отыграться одиннадцатым тостом и великодушно присоединился.

Дружно завопив, выпили, зажевали.

смена блюд

– Язычников ждало за гробом подземное царство мёртвых, царство теней…

К чему он? – вздрогнул Соснин.

Гошка, прислушиваясь, помогал собирать тарелки.

– У христиан, одержимых муками вины и раскаяния, верой в бессмертие вознесённой души, мир мёртвых обосновался в царстве небесном, разделившись на рай и ад, дабы за земные деяния воздавалось на небесах, – Шанский, как если бы осчастливил эпохальным открытием, многозначительно помолчал.

Открытие, однако, последовало.

– Но поверх религии, отделявшей праведников от грешников обустройством для них идеального и ужасного пристанищ на небесах, к поискам рая и ада подключилась скользкая новейшая психология, служанка интеллекта, гораздого жить вне морали, упиваясь абстрактно-игровыми картинками инобытия. Удивительно ли, что рай и ад индивида-интеллектуала расположились на временной оси? – рай очутился в прошлом, которое всё болезненнее переживалось как рай потерянный, тогда как…

– Оглядываясь, видим лишь руины, – зашептал, оппонируя, Головчинер.

– Забыл о проклятом прошлом и светлом будущем?

– Тогда как, – зачастил Шанский, не услышавший возражений, – ад отодвинулся в будущее: мрачное, огненно-леденящее, превращённое воспалённым воображением в гнусный инкубатор мутаций. Эту психическую метаморфозу, разнёсшую ад и рай на условной временной оси индивида, отразили духовные поиски утраченного, ностальгия по утекшему. Слезоточивая болезнь обостряется, со всех сторон слышим мы хвалы прошлому, взлётам искусств и морали, как водится, особенно очевидным на фоне упадка, который все мы всегда переживаем в данный момент. Маяк светит сзади! Но как хитрит с нами избирательность памяти! Разве не было, к примеру, дивного взлёта филологической школы, чьи мэтры гостевали в башне гения-формалиста, вознёсшейся над Пятью углами? Был взлёт, был! Вот бы вернуться туда, вернуть напряжение и высоту духа… ха-ха-ха, – искрили насмешливые глаза, – а чёрные воронки, которые сновали в те высоко-духовные вечера по Загородному проспекту и улице Рубинштейна, не хотите вернуть? Так-то, хотим-не-хотим, прошлое, высветляясь памятью, освещает наш путь, в поводыри художнику нанимается Мнемозина. Очищенные от скверны подсказки её возбуждают фантазию, а фантазия в своих метаниях между раем и адом, между прошлым и будущим, упирается в смиренную метафизическую тоску, которая пронзает всё время сожалением о будущем как о прошлом.

– Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь, – не преминул глухо продекламировать Головчинер и тронуть пальцем ямку на подбородке.

про память-провидицу

– Молекула ДНК бессмертна. Храня генетическую память, она передаёт-завещает её из поколения в поколение, поднимаясь над физической гибелью каждого отдельного индивида; особая композиция из клеточных квантов памяти, наверное, и есть душа, обитающая в вечности-бесконечности, – Бызов начиркал на бумажной салфетке какую-то загогулину, которая символизировала многомерный закут, откуда памятливые души взирали отнюдь не только на брошенные ими тела.

Шанский блеснул чьим-то авторитетным суждением. – Собирание субъекта в целостную личность, – сказал, – протекает в воспоминаниях, незнание – это всего лишь следствие забывания того, что когда-то, возможно, в другой жизни, знал; в словаре какой-то древней философии якобы память вообще эквивалентна бытию.

Бызов повозился с погасшей трубкой, признался, что давно изранился обоюдоострой идейкой, которой по тайным каналам уже озадачил коллег из Стенфордского университета, где лабораторная база позволяла проверить идейку экспериментально, – Бызов покаялся в искусе открыть и описать механику «ложной памяти», внезапно наделяемой прозорливостью, даром видеть обрывки будущего и ежемоментно – без стыков – встраивать их, озадачивающие обрывки-фрагменты неизвестности, в сложившуюся картину мира, тем самым непрестанно её, эту картину, преображая.

– Что-то с памятью моей стало, то, что было не со мной, помню, – прогнусавил Гошка, а Шанский подсолил бызовскую рану, мол, наука лишь просыпается, зонды искусства издревле шлют художникам шифрованные сигналы из-за познавательных горизонтов.

Бызов, однако, не понимая, даже не пытаясь понять зачем, надумал экспериментировать с возбуждённой клеткой в научно-прагматических целях. Контакты со зрячей душой-памятью обещали выуживать из будущего визуальные образы, чтобы, вооружая уникальными впечатлениями искусственный интеллект, подвергать невиданные досель образы компьютерному анализу, накапливать факты для прогнозирования.

про всемогущий, помогающий прозревать сон

Далее Бызов, посасывая трубку, пояснял суетливому Шанскому и всем, кто пожелал слушать, что искусственный интеллект, то бишь чувствительный и умный компьютер, запущенный в непролазные чащи будущего, овладевает вещею механикой сна. Мимолётные впечатления сон, оказывается, обращает в зрячие, целящие в неизвестную неизбежность воспоминания именно тогда, когда спящий сновидений не видит. Сон и сам по себе – созидатель, процесс сна изымает из приглянувшейся днём – а то и днями, годами раньше – реальности те ли, иные сценки, сортирует их, компонует с другими впечатлениями в отрывочное ли, по-своему целостное, хотя и не последовательное воспоминание, которое – порой с загадочными устрашающими добавками – внезапно всплывает из видеотеки подсознания во время бодрствования.

А Шанский тут же подменил тему. – В укор тугодумам от науки, искусство догадалось давным-давно, что сновидения, пусть и относимые к сверхреальности, не менее реальны, чем обыденная картина мира – всякое сновидение раздвигает её раму не только присоединением к освоенному, знакомому чего-то непостижимого, но и вживлением в расширяющуюся картинную вселенную интерпретационного инструмента…

Геночка задумчиво мял вилкой картофелину.

разоблачение тайного агента

– Искусство спокон века служит агентом будущего, засланным в настоящее. Не обращали внимания? Зачастую прикидываясь чуть ли не охранителем заведённого порядка вещей, искусство гораздо с отвращением моделировать опасные социальные и культурные последствия так называемого прогресса, развёртывать вроде бы привлекательные тенденции развития в ужасающие картины.

И опять как по писаному! Заслушиваясь Шанским, Соснин не переставал поражаться его речевому дару.

– Только и слышно: художник протестует, предупреждает, зовёт к бдительности. Субъективно это возможно и так. Хотя скрытая цель протеста иная. Развернув в зримую реальность воображаемые угрозы, художник исподволь к ним готовит, внушает – такое вполне вероятно… человек свыкается-обезоруживается, его уже этим не удивить. Вот, – Шанский уселся поудобнее, осмотрелся, – славно выпиваем за компанию с живописными символами футурошока. А едва разомкнул уста Головчинер, Шанский уже вторил ему замогильным голосом. – На непроглядный ужас жизни открой глаза, открой глаза…

Стопы старых холстов еле умещались на шкафах; высунулся портрет молодца в красной рубахе, с торчавшими из зрачков шляпками гвоздей. У матраса к стене прислонилась «Дверь»: сколько лет наплывал на зрителя пухлой грудью, распирая раму кверху, большеголовый улыбчивый монстр, чьи сиреневатые ноги, ступни… кончики пальцев нащупывали точку опоры за горизонтом.

– Символы чересчур тёмные, темнит твой агент!

– А символы не бывают светлыми.

картины

Соснин заскользил по холстам, оцепившим комнату.

К портрету жены Художника – скуластое смугловатое лицо под тёмно-зелёным плюшевым беретом заливал тёплый спокойный свет – примыкал брызжущий яркостью натюрморт: горшок с горящей геранью, яблоки, помидоры, присобранные, точь-в‑точь такие, как на белом блюде в центре стола, за которым сидели гости, листья салата; и кисточки красной смородины – полупрозрачная мякоть ягод, косточки на просвет. Слева – окно, распахнутое в лиственное кипение, справа, в приоткрытой двери, темнела анфилада комнат с золотистыми отблесками рубленых стен.

– В искусстве неистовые побеждают разумных. Р-р-раз! И – мир изменился.

Головчинер поджал губы, обиженно перевёл глазки с Шанского на огромный, чуть наклонённый холст, молчал.

В углу, за натюрмортом, другая анфилада клубилась коричневатым сумраком, заставлявшим вспомнить о любви Художника к умбристо-зеленоватой, с примесями терракоты, гамме Джорджоне, – анфиладу заселяли вязкие, как повидло, тела. Слипшиеся в мерзкий полип, они похотливо тянулись к лежавшей на переднем плане обнажённой рыжеволосой… тёмные, плешивые, морщинисто-узколобые, с каннибальской плотоядностью тянулись к ней и пустыми маслянистыми зрачками, и заскорузлыми, с грязными ногтями, кривыми пальцами; тянулись растерзать, разорвать на куски. Сглатывая слюну, застыли на мгновение в предвкушении кровавой трапезы, а рыжеволосая Венера не ведала об опасности, глядела с блаженной улыбкой мимо, и в оконце над головой её плавала багряно-желтоватая пестрота, и атласное небо сквозило в иероглифы могучих чёрных ветвей, которые взметнулись над цветистостью осенних осин.

картина сбоку

Повернулся к чуть наклонённому холсту на мольберте: поле холста сжималось, фигуры срастались… потусторонне-страшные, равнодушно-обыденные, застылые… и – распростёртый над асфальтом, пронзающий взором.

Когда столкнётся с мессией в больничном саду, отпрянет – пронзающее безумие, будто у картины заимствованное. Присматривался потом, привыкал к безумному горению взора. Один из многих, простое, случайное лицо из толпы. Как ему достался взор жертвы?

напоминания уводили в будущее

– Помните гениальную догадку о Боге, напяливающем маску дьявола? – прорезался голос Шанского, – и ещё гениальное, помните? – из одного глаза глядят небо и любовь, из другого – ад ледяного отрицания и уничтожающего равнодушия. Но у двух глаз… один только взор, взор искусства.

Соснин встретился опять со взглядом распростёртого, бледного, высвобождавшегося из складок материи…

– А другое, Анатолий Львович, помните? – откликался радостно Головчинер, – агония Христа будет длиться вечно, в это время нельзя спать.

Но почему мирный, возомнивший себя мессией псих, обитатель больничного сада, криво ухмылялся, раскрывая день за днём объятия, вроде бы не касавшиеся людей нормальных, притягивал внимание и – отталкивал? Соснин косил глаза в его сторону, что-то записывал и – косил: сквозь полусон, сквозь исчирканную ресницами щёлку; мессия никого, ничего не замечал – заведённый, обнимал воздух…

Двое больных, прячась в кустах сирени, бросали и бросали в самозванца-Спасителя скатанными из хлебного мякиша шариками.

приступ, занудные вопросы и бесхитростные размышления взгляда (опять картины)

И тут пробил Соснина озноб, зуб на зуб не попадал, ладони вспотели, и – бух-бух-бух – заколотилось сердце. Но это не был приступ простуды – вирус живописи разносила кровь? И комната медленно плыла, хотя выпил немного. Люстра вздрагивала. Как при землетрясении.

«Зевающие», «Кричащие»…

Все, все картины – интровертные?!

Всматривались в себя, опрокидывали изображения в тёмную глубину… сконцентрированностью на своём внутреннем мире и выделялись эти холсты на шумных, с фотовспышками, выставках нонконформистов, те акриловой яркостью и размашистостью спешили ублажить зрителя, а…

Сконцентрированность, сосредоточенность, напряжённость. А в начале-начал – спокойная и простая операция; естественно, как повелось со времён дотошно-наивного Карпаччо или, допустим, мастеровитого Снайдерса, привычное бытовое окружение дробилось и выборочно затем вживлялось в холст замышлявшим, искавшим взором – дробилось и, само того не замечая, оставалось нетронутым, словно сраставшимся мгновенно наново, словно отбиравший взор на него и не покушался. Художник без всяких судорог, ничего не боясь разрушить, чудесно изымал из своей комнаты приглянувшиеся предметы, чтобы поселить их, деформированными ли, точно воспроизведёнными, в иной, слепленной из мазков реальности. Придвинутая к окну спинка ложа, на которую закинула руку рыжеволосая, вот она, в комнате, торчит из-за платяного шкафа. И белое блюдо, натюрмортное, то же, что на столе, и тарелка с волнистыми краями, полная вишен, – вот она, и посуда та же, что на столе, за стеклом буфета… и выставлены на буфете серебряные подстаканники, скоро подадут чай. Но когда-нибудь картины покинут комнату, рассыпавшись по коллекциям, сама эта комната исчезнет, дом перестроят или снесут, осколки комнатного быта, разлучённые, преображённые кистью, продолжат где-то долгую холстяную жизнь.

Жена Художника расставляла по столу подстаканники.

Холсты впитывали, вбирали… Взгляд побродил у шкафного пилона, соскользнул в пустой обойный простенок, провалился в забранное латунной рамкой зеркало, встроенное по оси симметрии горизонтального холста между давними знакомцами – попарно сгруппированными, лысыми, мертвенно-бледными. Фронтально рассевшиеся за длинным столом, они сжимали в скрюченных цепких пальцах маленькие, в одинаковых ободках, зеркальца с тщательно выписанными отражениями: белизна льняной скатерти, серебряные подстаканники. Но заметался взгляд в зеркальной пропасти не затем, чтобы наново окунаться в старые треволнения, а затем, чтобы подивиться нездоровому лихорадочному блеску глаз. Зеркало не ослепло? В глубине картинного зеркала Соснин, однако, увидел лишь себя самого.

– Искусство не прогрессирует, меняется… со временем для меня его утраты становятся ценнее, чем приобретения.

– Загрунтовал, развёл краски. С чего начинаешь? – Головчинер, клоня голову к плечу, вышагивал взад-вперёд между углом шкафа и мольбертом с холстом.

– С чего? – сухо хохотнул Художник, – сначала я забываю о том, что мир уже создан; незаметно для Головчинера положил под язык горошинку нитроглицерина.

– Эта картина, последняя, нравится больше прежних?

– Пока не остыл! Формой, композицией почти удовлетворён, а самой цветовой поверхностью – нет, тонкослойной живописи мешал крупнозернистый холст.

– Формой, композицией? – домогаясь окончательной ясности, задумчиво промокал губы бумажной салфеткой, – хотелось бы поточнее. Даниил Бенедиктович видел нечто вполне реальное – руки, ноги, облупившиеся стены двора-колодца, но мозг почему-то должен был овладеть ещё чем-то нереальным и притягательным, менявшим реальность, чем-то, где число не помощник. Картина донимала фантастической точностью – наказание для ума, не иначе, она, эта точность, улавливалась, но стиховед не находил её формулы. – Удовлетворён формой и композицией? Как понять? – в тягучей задумчивости повторял, комкая салфетку.

– Почти удовлетворён картинным пространством – соотношениями и движениями фигур, промежутками между ними, воронкообразной глубиной… и контрастом композиционной экспрессии с изобразительной неподвижностью.

– Какое живописное направление ближе? – понадеявшись на подсказку какой-нибудь аналогии, посмотрел почему-то на натюрморт, прикрыл глаза, зашептал. – Зелень лавра, доходящая до дрожи, дверь распахнутая, пыльное оконце… – понадеялся, что ритмика поэтического слова поможет?

Художник растерянно пожимал плечами.

– Ткань, впитавшая полуденное солнце… – дошептал, повернулся к холсту, недоверчиво потрогал драпировку, из складок которой высвобождался распростёртый над асфальтом, бледный… Соснину привиделся чёрнобородый Савл-Павел под ногами стражников, копытами лошадей. Головчинер кольнул Художника маленькими зрачками, с нервозностью спросил громко, строго. – В собственном соку варишься, нет дорогих предтеч?

– Из колористов – ранние венецианцы, пожалуй.

Вернувшись через силу на обойный простенок, взгляд беспомощно заплескался в стекле книжного шкафа с окаменелыми отражениями обтянутых тесными штанами задниц громил, их могучих, вспухших мышцами спин, плеч, торчавших из холста рельефных ног жертвы. Картинные фрагменты плавали по тёмной обложке анатомического атласа, огненной суперобложке Дали, серийным корешкам Джорджоне, Босха, Вермеера, не унявшей дрожь люстре, карикатурно жующим лицам; да ещё влезало в стекло шкафа косо срезанное наклонной картиной окно с потемнелыми, подсвеченными закатом кирпичными стенами, которые заросли по границе с небом вентиляционными трубами; их скопище походило на семейство опят.

– Изображение в раме обретает глубину, длительность отнюдь не благодаря иллюзиям перспективы, в картину, в это живописное окно, взгляд вживляет время.

– А композиция, – Шанский напомнил афоризм Бочарникова, – задаёт смысловое движение от показа к рассказу.

зевающие

Безжизненные лица.

Сиреневато-бледные, холодные.

Профили на продолговатом горизонтальном холсте зевают в бритые затылки один другому. Растянутые зевками губы, кляксовидные темноты открытых ртов.

– И вдруг выскакивает безударная гласная! – объяснял Гошке подоплёку поэтического волшебства Головчинер.

кричащие

Небольшой квадратный рисунок.

Насупленные, расширенно-утяжелённые к низу брыльями, словно колокола, физиономии – продырявленные ноздрями, глазками, взрезанные разинутыми ртами, которые исторгают, не обещая облегчения, нескончаемый крик.

из-за шкафа

– Цветовое пятно, контур, узор, сочленение абстрактных ли, реалистических форм лишь организуют видимое в композицию, она-то и включает воображение.

вплотную к картине

Наслоения красок.

Будто под инфракрасным микроскопом мазок просвечивал сквозь мазок, цвет сквозь цвет. И формы дворовых флигелей, тел заменялись формами цветов. – В цветовом, сколь угодно малом фрагменте, в каждой условной клеточке записанного холста зашифрован… – уверял Шанский Бызова, – Кювье восстанавливал по косточке скелет динозавра, правда? Так и по мазку, по этой клеточке живописи, опытный глаз распознаёт шедевр.

картина-шарада

Что это?

Запутанный многофигурный сюжет, остановленный в кульминации, провоцирующий мысленные возвраты действия назад и перебрасывания его вперёд для связного прочтения всего происшествия? Нет, жанровой картины не получалось. И попытки пересказа, которые соблазнялись гибкостью слова, быстро выдыхались; да, с давних пор удостоверился, что видимое не переводилось в вербальное, как особый, состоящий из одних идиом, язык.

И всё же.

Итак, последовательность логично сменяемых фаз события не наблюдалась, не выявлялась, изображение – без явного сюрреального сдвига. Всё – просто, буднично, хотя гиперболизировано. И не понять, что было – или могло быть – до изображённой сцены, что будет после: пространство сжато, время длится внутри изображения.

Где же, если не видно явного сдвига, прятался тайный?

Спор дополнительных цветов не выпячен, колористика спокойная, краски проступают, набирая яркость, сквозь монохромную пелену и – будто уходят в тень. Почти гризайль. Нет даже столкновений тёплых и холодных оттенков. И нет быстрых измельчённых мазков, заставляющих вибрировать картинное поле. Прочь мимолётные волнения-впечатления! – мазков не видно. А видимое – взвинченный динамизм композиции, напряжённость каждой фигуры – отвлекающий финт.

свой свет

Сгустки таинственно светящейся сумеречности стекали по стенам, буграм мышц, морщинам одежды, кожи.

Лунное свечение? Или – солнечное, словно изливаемое в момент затмения?

И вдруг слепил встречный луч – взор человека, распростёртого над асфальтом.

Взор прожигал, хотя выпуклые, бело-голубые глаза оставались холодными.

В подробно выписанном событии спрессовались не разные его фазы, но разные к нему отношения: от фигуры к фигуре блуждало множество взглядов, ищущих точку зрения, хотя бы – взгляды Художника, пишущего картину, посматривающего на холст извне – он наклонял голову, прищуривался – или ловящего реакции зрителей из глубины картины: вон там, справа, вдали, его маленькая, с втянутой в плечи головкой, фигурка у дощатого забора; словно назначил встречу кому-то, ждал на ветру.

Но был и подвижный обобщающий взгляд, следивший за всем сразу с высокой, лишь ему доступной позиции, взгляд, пронзавший первопричинную темень, скреплявший видимое и скрытое; странные сгустки света били из тьмы, растекались, как лучи фонариков, по лаковой плёнке, защищавшей изображение.

Частное дворовое происшествие, смешавшее обыденность и загадочность, преображалось этим неверным светом в постоянный, тянущийся из прошлого в будущее конфликт, и когда пробежал по коже морозец, когда кольнули детали-подсказки, детали-предчувствия, пьянящим покоем вечности повеяло от серой сырости стен, разъярённых, злобных, туповатых громил, коричнево-пыльных, будто выдернутые из земли корнеплоды; от распростёртого, но сосредоточенного, со страстным сожалением пронзающего взором даль, бледного человека.

Невещественное струение?

Шанский заговорил о вермееровской сакрализации окна, из которого льётся свет вовсе не солнечный, неведомый.

Не о нём ли, неведомом волнующем свете, когда-то толковал и Бочарников, беспомощно взывая к вниманию? Или всё же – излучение тьмы? Из двора-колодца, откуда-то с асфальтового дна его, неслись детские крики: за луну или за солнце? Жёлтую стену заливало жаркое солнце. За советскую страну? За горбатого японца?

По лицу распростёртого, по ступеням, расчертившим двор, гладкошёрстной собачьей спине скользил лунный свет?

кобальт в крови и неизвестность

– Бледный? Голубая кровь? Бросьте выдумывать! – весело отбивался Художник, – холст-то крупнозернистый, я грунтовал, грунтовал, зашлифовывал наждачной шкуркой, а на палитре кобальт оставался, засох бы, пропал, вот и пустил, не думая, на грунтовку, синева засветилась.

– А почему себя таким малюсеньким и поодаль, там, под козырьком деревянного забора, нарисовал, из скромности? – не отставала Милка: высоченная, она, ссутулясь, трясла за плечи усмехавшегося Художника, окончание картины освободило его на время, он смеялся, шутил; настырная Милка трясла и трясла за плечи, телепалась длинная бордовая бархатная юбка с мокрым краем подола.

– Места на большую фигуру не оставалось.

– Вовсе б не рисовал!

– Композиция бы хуже была.

– Почему сюда, на нас, смотришь?

– Интересно, наверное.

– Наверное?! Нет, скажи, чего ради ты из-под покосившегося забора смотришь?

– Пока не знаю.

– Пока? Когда узнаешь?

– В своё время.

– И скромность у тебя ложная! Признайся, бледнолице-кобальтового страдальца с себя писал?

– Раза два в зеркало глянул.

– Художники собою отравлены, до чего себя любят! – встряхивала рыжими патлами Милка; веснушки старательно припудрены, яркий рот…

– Брось, я только мармелад люблю.

соло с домыслами

– В элитарной субкультуре и впрямь раздут культ художника, этакого небожителя, сосланного на землю, – подоспел Шанский, – но это, Милочка, как убеждает многострадальная отечественная история, не самый опасный культ. Я бы сказал – совсем безопасный, нас, смертных, даже облагораживающий, возвышающий. Разве есть более достойные, чем Бог и его тайный соперник, художник, фигуры для поклонения? А художник ведь из нашей, человечьей породы. Но! Фантастически восприимчивый, художник флиртует с нечистой силой, дышит космическим холодом, жертвует бытовыми радостями, кровоточит иронией и так далее – всё по канве манновской, интеллектуально-непревзойдённой схемы. И можно ли вообразить художника-человека, который не был бы лишним в социуме? Кому встречался теплокровный гибрид демона с рохлей, такой, чтобы правая рука ощетинилась кистями, а левая качала люльку? Одно из двух, – затрясся Шанский в беззвучном смехе, – Художник, осторожно держа обеими руками блюдо, торжественно вносил в комнату пирог с капустой.

– Нет, скажи чего ради раздувают и раздувают культ? – Милка простодушно свернула крашеные губы трубочкой и, звякнув браслетами, обвила худыми руками шею Шанского, – всё знаешь, понимаешь, ну-ка, выкладывай. И – со страшной гримасой. – Ну-у, попался в объятия фурии, говори, а то задушу.

– Извечное человеческое любопытство к устройству мира и смыслу жизни меняет формы удовлетворения в разные исторические периоды, – притворно захрипел, будто раскалываясь под пыткой, Шанский. – Когда-то человека вела по жизненному пути и всё объясняла ему религия, вера в божеский промысел. Потом веру заколебала наука, грозившаяся раскрыть все мировые тайны. Ну а по мере увядания надежд на проникающе-спасительную мощь научного знания, смысл жизни, творя параллельную реальность, пытается добывать искусство. Удивительно ли, что в сознании экзальтированно-благодарных его потребителей художник замещает самого Бога?

– Слишком просто, – Милка разочарованно высвободила шею Шанского, шагнула к столу с роскошным глянцевым пирогом.

убегающий

(с галеры – в галерею)

– Да-да, в новейшей культурной мифологии он – мученик, каторжанин, прикованный к галере творчества, на него сыплются удары, он гоним, да-да, согласно популярному мифу общество теснит, мучит художника, хотя он, обречённый жить под гнётом таланта, сам взваливает на себя духовную ношу, симулируя чей-то гнев, чьи-то удары, – по инерции молол Шанский, – нет-нет, соцреалисты, лижущие властные задницы, не в счёт. И трепливая фронда с фигами в дырявых карманах, которая пьяно плачась, что не выставляют и не печатают, выпрашивает признание, как милостыню на паперти, тоже дерьмо порядочное. Зато свободный художник – баловень, победитель, счастливый беглец из материального плена, хотя в обыденности он частенько выглядит ущемлённым. Каждому, однако, своё, ха-ха-ха, кому – жизненные блага, а кому – посмертная слава.

– Не догадывался, что счастлив, – бормотал Художник, раскладывая по тарелкам, никого не обделяя, ломти пирога.

– Если художник к творческой галере прикован, то, как же и куда убегает? – капризно спросила Милка.

– Убегает аллегорически… куда? В галерею будущего! – нашёлся Шанский, сверкнув глазами.

Его поощрили смех, сухой аплодисмент Головчинера.

– Художник творит вкупе с произведением и свою судьбу: рвёт путы, устремляется бог весть куда и, рискованно приближая кульминацию, сливается-таки с судьбоносным своим назначением в смертной точке. В отважном бегстве навстречу неминуемому концу Шанский усматривал нравственное испытание творчеством, если угодно – трагическую иронию; как несение креста, на котором непременно распнут.

Стало тихо.

Художник заинтересованно посмотрел на Шанского.

– И вот он, вопрос вопросов – если земной путь итожит могила, а душа бессмертна, то ради чего переливается жизнь в художественные формы, которые остаются здесь? Резонно ли их вымучивать-отделывать, репетируя болезненное прощание с этим миром, если там ждёт другая жизнь? О, художник, как философ, бесстрашно упражняется в смерти, – токовал Шанский, Гошка слушал, разинув рот, – художник пленён не только собственным подсознанием, но и своей эпохой; он раб её пустяков, о да, о да, однако он ещё и маниакальный путешественник по времени, повелитель всей его протяжённости, отнюдь не линейной; о да, художник в путешествиях своих уходит за край, ему никак не избавиться от соблазна увидеть себя в посмертном свете, там он заведомо значительнее, ибо творчество больше и долговечнее человека. Вот почему произвольно бросая вспять ли, вперёд события и мысли о них, художник ломает хроноструктуру произведения, компенсируется за реальное всевластие времени воображённым разрушением традиционного, необратимого порядка вещей. Он ищет драмы, конца всего… его счастливая стихия – возбуждающий канун катастрофы, хотя он, разгневанно-благодарный, остаётся пытливым летописцем выпавших дней, лет, какими бы они ни были.

– И нынешних дней и лет? – удивилась Людочка.

– Ну да! – не оставлял сомнений Шанский, – всякое произведение обращено к потомкам, опусы советского искусства – и официозного, и нонконформистского – суть репортажи из тупиковой цивилизации.

Головчинер поглаживал пальцем ямку на подбородке.

– Гордыня? Да, искусство посягает на глубины жизни, тщится ухватить, удержать что-то невидимое в ней, что-то, что после неё… картина пробивает в материи брешь, окно в потусторонний мир, и он, холодный мир, сквозит, смотрит в новоявленное окно на нас; Художник напряжённо прислушивался.

И Соснин, зачарованный, не смел шелохнуться – заразительные Толькины соображения смешивались с дневными внушениями Валерки. Но сегодня Толька был поконкретнее, набросал красивую, хоть по пунктам воплощай, схему. Каково! Художник погружается в свою затейливо выстроенную интровертную композицию, углубляет изображение и углубляется в себя, пока ненароком не проткнёт кистью мистическую преграду; очутившись по ту сторону, оглядывается.

– О да, о да, собиратель подробностей и взломщик хроноструктуры выпадает из бесконечно-вечного пространства-времени за грань непостижимости и – воодушевлённый, возбуждённый – убегает, убегает невесть куда… и оттуда… о да, именно художник смотрит и на изображённое им на холсте, и на нас, зрителей, из того окна! Вот хотя бы, – повинуясь жесту Шанского, все повернулись к картине, – двор, фигуры вылеплены удивлением.

– Ага, ага, – закивала, вскинула руку с браслетами Милка, – исчадия высунулись из ада в жизнь.

смертельный номер

– Манихейство на новый лад, зло с ленцой, заносящее, нехотя, кулаки. А можно ли выстроить вселенную красоты без злобы, вероломства, тупости и отчаяния?

– Если красота приятно-успокоительная, то декоративная вещь получается, можно в спальне повесить, – отмахнулся Художник.

– Но Матиссу-то удалось, в зажигательном «Танце…»

– Нет, «Танец» – не оргия радости, пляшут не люди, языки адского пламени.

– Легчайших эльфов пляска, – глухо прошептал Головчинер.

Шанский добавил, что из идеальной вселенной красоты пришлось бы изгонять человека, вечного носителя безнадёжной схватки добра и зла, меняющего роли, маски, органичного в любом, самом жестоком веке.

– Постой, постой, навыдумывал нам про маски дьявола, но произведение-то искусства сродни божественному творению, – раскричался Гошка, – эстетизация зла развенчивает человека, клевещет на него.

– Добро и зло уживаются в одном человеке, в одной душе? – Людочка, нахохлившись, жаловалась на супругов-блокадников, соседей по коммуналке, – тихие, гостеприимные оба, старательно в передничках стряпали, лепили пельмени, потом чисто переодевались, выпив, за столом с гостями про синий платочек пели, и вдруг… как куль, кто-то за стенкой валился на пол, и с трёхэтажной руганью душили, били. Неделю потом кровь отмывали, хорошо хоть топор не попадался под руку, на куски могли разрубить.

– О, топор не только заострённое орудие быта, но и спасительное орудие русской истории, орудие социального отмщения, о-о-о, гуманистический миф развенчивался естественным ходом событий, – посмеивался Шанский, узревший в картине зловеще-безостановочный, меланхолический танец ударов; если бы добро победило зло, круговерть бы жизни остановилась. И не спроста Художник, танцор от бога, виртуозно вживил танцевальную ритмику в композицию, Шанский и название для неё припас: «Жизнь как пляска смерти».

между тем (острословие против остроумия?)

– Уколы алоэ такие болезненные, – жаловалась Людочке Таточка, а Шанский подбадривал. – Тяжело в лечении – легко в гробу.

воскресение?

Мускулистые громилы рвут не одежды, простыню.

Торопливая бригада, вывозящая трупы, запеленала покойника, а он…

Он внезапно ожил – забыл что-то важное на земле и теперь, обременённый потусторонним видением, неумением применить-передать его, с болью смотрит на знакомый, но уже другой мир.

А что? Слуги смерти спешили. Расстелили на полу простыню, схватили за холодные руки-ноги, уложили, накрыли ещё одной простынёй, завернули, завязав узлами углы. Потащили через сумеречный двор к тупорылой грязно-жёлтенькой труповозке, а он…

Их ужас взорвался злобой.

Затем – растерянностью.

Дух вернулся, воспарило над растрескавшимся асфальтом тело?

двуликий спаситель

Взлетели брови, от непроизвольной гримасы скулы заострились, кожа на щеках натянулась, лицевые плоскости, бледные, лоснящиеся от бесцветного крема, и линии их пересечений резко обозначились; да ещё твёрдый воротничок-стойка, этакий высокий ошейник, подпирал подбородок – эффектно ожил портрет кубиста… Людочке, которой довелось быть подругой многих художников, осточертела заносчивость самозванных спасителей, их – по её выстраданному разумению – заряжали эгоизм, безразличие к близким, чёрствость. Вокруг мельтешили жалкие, очумевшие от забот людишки, а они – гении, ранимые, гонимые, убегающие во благо других прочь от них…

– Увы, дорогая, в художнике человеческое вторично, это признавали даже гуманисты из гуманистов, художник – бессердечный спаситель.

– Но что для него первично?

– Повторюсь, божественное енд дьявольское. И не зря, не зря, обожествляя художника, в нём боятся опознать дьявола. Шанский спелся бы с Петром Викентьичем Тирцем, царство ему небесное, полагавшим художника порождением запредельного соития бога и дьявола… да, бойко развивал тирцевские разглагольствования, как если бы вычитал их из дядиного письма… или вычитал в том же, что и Тирц, ноосферном источнике? Впрочем, давняя оригинальность тирцевских суждений померкла, почему бы теперь наново не блеснуть. Не пора ли, кстати, поведать Тольке об отце Инны Петровны? Что-то удерживало Соснина, пока ничем не хотел делиться, как если бы ещё что-то, возможно, главное, предстояло ему узнать; промолчал.

А Милка – ушки на макушке – по наводке Шанского с недоверием изучала Художника, мол, ни крылышек за спиной, ни копыт, которые бы вместо ботинок поблескивали из-под штанин.

Головчинер скептически перевёл взгляд с Художника на картину; флигель справа жался к краю холста, словно норовил спрятаться за рамой, уступить видимое изобразительное пространство, не дожидаясь пока его, пространство это, отнимет и заполнит раздвигающийся руинный провал. Всё обычно, две точки схода – на линии горизонта, но перспектива разваливалась, изображение словно охватывало некую сферу, чтобы вместить побольше пространства, позволить зрителю заглянуть за край.

Гошка дулся на адвоката дьявола.

Однако Шанский невозмутимо растолковывал Милке, что неземное, перво-наперво дьявольское, демаскирует физиология в процессе творения. Кого не отталкивали случайно подсмотренные корчи, злобные гримасы живописца, смешивающего краски? А как мерзко перекашивается, заглатывая воздух ли, благодать, пасть вокалиста, из коей чарующие звуки вылетают на волю… творческое усилие плоти ужасно, как родовые судороги. Что? – переспросил Шанский, – да-да, хотя это из другой оперы, свои физические изъяны художник горазд компенсировать в произведении – Бетховен не слышал музыки и переусердствовал с громкостью.

– Божественное, дьявольское… слишком расплывчатые понятия, вычислением не проверить, – морщился Головчинер, – от подобной расплывчатости божественное в вашем изложении и перетекает в дьявольское, знаете ли, философы декартовской школы обоснованно обвиняли нестрогую мысль в том, что её носителем манипулирует дьявол; Головчинер нудно увещевал…

– Что для вас Бог, Даниил Бенедиктович?

– Мой Бог – число! – горделиво вскинулся Головчинер.

– Скучно, наверное, жить, обходясь без магии.

– Если б вы знали, какой магией обладают числа! Знаете ли, к примеру, что единица есть число истины?! Единицу естественно представить сомножителем любого числа, единица незримо присутствует в любом числе… и истина повсюду, во всём, хотя невидима. Числовая магия конструктивна, помогает приподымать покровы.

Соснин смотрел на Художника.

Смыкались залысины, выпуклый лоб вырастал, нависал над тёмными и горячими, колкими глазами; линия щёк смягчалась, нос заострялся.

Когда Художник лежал в гробу, нос и вовсе торчал клинком.

разные взгляды

– Художник обычно самоустраняется, лишь изредка, вроде бы невзначай, говорящим взглядом персонажа картины подаёт немаловажную реплику. Вспомните хотя бы как младенец в «Мадонне Литта» косит на зрителя глазом. А тут прямые наглые взгляды, смотрите, смотрите, ещё один, высунувшись, поднимает взор!

– Ах ты наш пьяненький чародей слова, объясни тогда… – выхлестнув из-за шкафа, шею Шанского снова обвила длиннющая рука, окольцованная тонкими серебряными браслетами.

– Что с того, что искусствовед, не всё могу объяснить… Важно принципиальное различение. Усатые головы знатных фламандцев, покоящиеся на белых круглых гофрированных воротниках, спокойно смотрят в вечность сквозь зрителя. Его реакции их не волнуют. Блестящие, конечно, художники, но менее блестящие, чем… – блеял с минуту-другую Шанский, потом скакнул, ублажая дам, к анекдотам. – Ха-ха-ха, – захлёбывался, облокотясь на аквариум, – ну-ка, угадайте, почему шампанское дорожает, а ноги у девушек всё длиннее?

В густо-зелёной мути взблескивали золотой канителью спинки. Присосалась к стеклу толстыми бледно-жёлтыми губами печальная рыбка; устало шевеля кисейным плавником, взирала на чужой мир.

откровения долгого портретирования

Прыгала, металась кисточка! Плясали точки-мазки… запечатлённое возбуждение, видимый темперамент.

Вспомнился «Автопортрет с патефоном».

Куда подевалась скоропись?

Застылая обстоятельность. Оцепенели тела, предметы, лепившие их мазки. В пространстве, где закупорено время, движение неуместно.

– Бывает, час за часом, день за днём пишешь портрет и всё сиюминутное покидает натуру, выпячивается её постоянство и пишешь уже не характерные черты, которые, утрируясь, остаются в шарже, но отчуждённую от движений-треволнений, затверделую, как барельеф, эмблему характера. Если вдруг модель смахнёт прядь со лба, почешет нос – потеешь от ужаса, неужели ожила? При длительном портретировании, – втолковывал Людочке Художник, – модель утомляется, теряет бдительность, и с лица, словно брошенного в пустоте наедине с собой, невольно сползает надеваемая для других маска: мышцы, не выдержав привычного, но такого не нужного в этой пустоте напряжения, обмякают, внутреннее, сокровенное, то, что обычно прячется от других, всплывает. Потом и модель, привыкшая к своей подвижной маске в зеркале, удивляется-обижается – не похоже, я лучше. Однако облик долго позировавшей модели выбалтывает всю правду о ней, бывает, отшатываешься, будто заглянул в бездну.

– Да-да, – подхватил Шанский, – чем не натурщики, терпеливо позирующие в изнурительно-сложных позах? От тщательного, подробного выписывания фигуры окаменели, изображено, стало быть, не событие, его скульптурное представление. Что? Разве академистам не свойственна театрализованная монументальность? И, – подумал Соснин, – не в сторону ли академистов качнулся Художник, утяжеляя густыми складками голубоватую драпировку?

замри-умри-воскресни

– Помилуйте, Анатолий Львович, – оппонировал Головчинер, пытаясь ущипнуть остриженный почти до основания ус, – вы не хуже меня знаете, что мистика заведомо бессодержательна. Потустороннее окно, что это? Как высказанное вами выше или столь старательно выписанное краской здесь, – опять скептически осмотрел картину, – объективным числом измерить? Я ведь вижу только то, что изображено: двор, театрализованные громилы, которые терзают бледного человека, откровенно взятого напрокат у другого времени. Всё! А гиперболизация, аффектация меня не волнуют – так не бывает.

И всё-таки картина-шарада, – думал Соснин, – фигуры сцеплены в узор, в нём, в узоре, скрыт смысл.

– Несерьёзно, – изогнул бескровную губу Головчинер, – застигнутые врасплох? Остановленные в странных позах, будто в детской игре, а ты разгадывай, что всё это означает? Реалистичные фигуры на первый взгляд, но какие-то вывернутые, словно над анатомией поиздевались: если вытянуть, согнутые руки, ноги получатся непропорционально длинными. Нет, не волнует.

– Но фигуры – суть фигуры иносказания, разыгравшие позами, жестами другую историю, – раздражался Шанский.

А Соснин успокаивался.

так было, так будет

– Ударные слоги располагались по три, понимаете?

– Почему по три?

– Как же, – искренне удивлялся Головчинер, – число три – это начало ритма.

Ничего ужасного и впрямь не творилось.

И ничего принципиально иного не случалось до, не случится после.

Останавливая мгновение, живопись постигала скоротечность разных эпох, искала не исторически точную перспективу, но вневременные начала жизни, их постоянство.

Действие?

Срываются одежды, заносятся кулаки. Но громилы, похоже, разыгрывают, а не вершат расправу.

Точнее: они позируют. И провоцируют созерцать, размышляя взглядом, но не сострадать, сопереживать, кидаться на помощь. Как медленно, томительно медленно бежит соблазнённый азартом расправы мальчик в розовой майке.

Разыгрывали расправу изумительно подобранные по типажам, мастерски скомпанованные натурщики. Олицетворяли они не обобщённую совокупность ударов, толкающую оживлять академически-застылую сцену, реконструировать цепь событий, поспешавших к трагедии, а знаки ударов – не нанесённых, но угрожающих; свёрнутых в головоломный, замешанный на взаимной дополнительности добра и зла конфликт, который не проецируется на экраны рассудка, лишь, упрощения ради, сводится к противостоянию индивида – толпе, художника – обществу.

Ох, негоже растягивать вялым слогом миг зрительно-чувственного, если не сказать – сверхчувственного впечатления, ослепительного, как зигзаг молнии.

Соснина, однако, кольнуло: вот бы развернуть в роман такую картину.

проза как кинонаплыв

За окном шумной завесой упал дождь.

Закатное солнце из-под тучи и – чёрный потоп, буйная тьма.

– Страшно! – покачивалась, обхватив плечи, Милка.

– Только есть одиночество в раме говорящего правду окна, – призвал на помощь беспощадного Ходасевича, блаженно прикрыв глаза, Головчинер.

– Страшно, страшно, – упрямо покачивалась Милка, – страшно.

И чего он, собственно, добивался? – Ха-ха-ха: старушонку чёрт убил – помните? Повторяли по просьбе зрителей, – певуче врубился следователь, – ха-ха, воды глотнёте или в такой холод лучше бы коньячку хотя бы с напёрсток, а?

для разрядки

– В математическом ряду простых чисел выскакивают исключения – 15, 27 и так далее, однако… – Головчинер узурпировал внеочередной тост, – извольте до дна, до дна…

– Теперь позвольте поэтическую викторину навязать почтенному обществу, – Даниил Бенедиктович, требуя внимания, звякнул ножом о тарелку, жёсткие седоватые усы будто подросли над язвительною губой. Послушайте-ка с вниманием:

Санкт-Петербург – узорный иней

Экслибрис беса, может быть…

Или другое:

И ныне: лепет любопытных,

Прах, нагота, крысиный шурк

В книгохранилищах гранитных

И ты уплыл, Санкт-Петербург.

Шанский с шутовской гримаской сожалел, что выпало коротать счастливый железный век в провинциальном книгохранилище, где отсыревшие дома-фолианты догрызают крысы, но Даниил Бенедиктович оставался серьёзным: оцените рифму – не ликург, не демиург, а крысиный шурк, хотя, конечно, уподобление города книгохранилищу для просвещённого уха звучит банально, а вот книге… – Да-да, – кивал с той же гримаской Шанский, – проще и весомее сравнение с книгой, помеченной… да-да, экслибрис беса – мы обитаем в престранной книге…

– Не отвлекайтесь, угадывайте, – давил Головчинер.

Шанский, разумеется, угадал, не обращая внимания на Гошку, недовольно забормотавшего о холодности, бесчеловечности, что в прозе, что в стихах, набоковской красоты, сказал, что угадайку не прочь продолжить:

Я помню чудное мгновение

Невы державное течение

Люблю тебя, Петра творение… – кто сочинил стихотворение?

– Ну, кто, Пушкин, – отмахнулась Людочка.

– Как бы не так, Некрасов! – затрясся радостно Шанский.

– Тебе б только издеваться, – надулась Людочка.

спасительный пятый пункт, истерический крик,

шёпот, плач Милкиной души и путаница воспоминаний,

недоумений, соображений, утверждений,

ими (криком, шёпотом, плачем) вызванных

– Седеешь, а дурачишься, как ребёнок, – вздохнула Таточка; когда-то у Шанского был с ней роман, само собой – платонический.

– О, евреи рождаются стариками, зато славяне умирают детьми, мудрость с ребячливостью беспардонно бродят в моём слабеющем организме, я ведь полукровка.

– Так вот кто среди нас раздвоен! – прорычал Бызов и налил водки.

– Да, – радостно приподнял рюмку Шанский, – по матери я еврей, необходимый и достаточный по расовым стандартам исторической родины, а по отцу… Хотя, – захохотал, – документально я теперь чистокровнейший семит-семиотик, сердечное мерси перебдевшей партии и взявшей под козырёк военно-воздушной контрразведке! В незабываемом сорок девятом, – в который раз вдохновенно пересказывал свою бородатую историю, – папашку-белоруса, аса блокадного неба, из-за подозрительного изгиба носа евреем переписали, но я продолжал числиться белорусом, когда мне торжественно, под духовую музыку в первый раз паспорт вручали, зато потом, при обмене паспорта, благо границы для евреев, прошипев «скатертью дорога», открыли, я сам на себя предусмотрительно стукнул, на неувязку с отцовским происхождением указал и меня в израилево колено без сомнительных остатков вогнали, выездным сделали на все четыре стороны, в ОВИРе не смогут пикнуть… вспоминалось прощание с отцом Шанского, умершим от цирроза. Хоронили на Сестрорецком кладбище, рядом, по обе стороны от ямы, лежали первая жена, мать Шанского, и вторая жена, Инна Петровна. В штабе ВВС округа, оказалось, не забыли о боевых заслугах асса-отставника, прислали музыкантский взвод, потом салютовали, вскинув винтовки в небо.

– У моего папашки раскурносый нос был, хотя замели в том же сорок девятом, – Бызов опорожнил рюмку.

– Неужто, Анатолий Львович, из замороженной империи недорослей в жаркую обетованную землю сионских мудрецов стариковский путь держите? – улыбаясь, Головчинер педантично нарезал на маленькие кусочки ломоть пирога, капуста выкрашивалась.

– Не-е-е-т, – пошёл было на попятный Шанский, – с сионскими мудрецами мне не по пути, не судите за богохульство, но в гробе господнем сионистские заманки видал, я существо примитивное, в Париж хочу. Потому и заезжих мадмуазелек прощупывал на предмет фиктивного штампа.

– И ты паришь, когда на проводе Париж, – среагировал Головчинер на изменение маршрута.

– Узок круг революционеров, а и те улизнуть спешат, остаётся рабская масса, которую не сдвинуть, кто эту неподъёмную…

– Мышки не хватает, чтобы вытащить репку!

– Репку или бегемота тащить? Определяйтесь.

Милка прижала ладонями к вискам рыжие патлы, молчала, как если бы загодя, ещё не проводив Шанского, по нему смертно затосковала, и вдруг вскочила, припадочно закричала, срывая голос. – Толенька, ты… ты уедешь? Это правда? И, упав на стул, зашептала. – Что будет, что будет…

– Как что? Платонический роман превратится в эпистолярный.

Милку била дрожь; беззвучно шевеля губами, качалась из стороны в сторону, потом подпёрла падавшую голову, выставив на стол локоть, тупо посмотрела в пустой бокал.

– Красненького налить? – нежно наклонился Шанский, – выпей, говорят, стронций выводит.

– Такое красненькое, с химическими добавками, стронцию не грозит. Элябрик, помню, рассказывал, что через пробку шприцем консерванты в забродившее вино вводят.

– В его баре и редкие вина создают, в скисшее «Вазисубани» или «Цоликаури» впрыскивают с аптечной точностью дозу дешёвенького портвейна и, пожалуйста, наслаждайтесь благороднейшим «Твиши».

– А-а-а, вот откуда шикарное бунгало в Лидзаве!

– О, Элябрик под развесистой хурмой обожает, обрядившись в бирюзовое кимоно, позавтракать напоказ, да ещё всякий раз с новой старлеткой, он их поочерёдно умыкает после закрытия бара из Дома Творчества и на белом «Порше» с откидным верхом привозит на сладкую экзекуцию.

– Кто этот легендарный Элябрик? – перебил Гоша, – столько слышал…

– Лучше бы один раз увидел! Обаятельнейший прощелыга с шейкером, в очках с тоненькой золотой оправой, кумир богемной шушеры, которая липнет к стойке фешенебельного пицундского бара.

– Там и мрачный вислоусый кофевар был.

– Был, был, только не на Пицунде, в Гагринском парке, в фанерной будке при чебуречной. Высокий, худой: жердь в сванской шапочке на потном лысевшем черепе. Одуревший от чада электропечки, ночами заново прожаривал на сковородах дневные кофейные опивки, назавтра, с утра до ночи, опять, прикарманивая прибыль, варил из них кофе, когда варил, вперялся в висевшую на ржавом гвозде подкову наркотически-расширенными, мутно-коричневыми зрачками, у него словно вырастало множество рук, важно-важно передвигал джезвы в калёном песке, помешивал за миг до вскипания то в одной, то в другой самшитовой палочкой. Кофевару тому за кровавое убийство пожизненный дали срок: на наложницу богатого старца, короля подпольного трикотажа, позарился и из ревности сакраментальным топором аксакала-соперника зарубил.

– Красиво! Кровь обагрила субтропики!

– Жаль, никто не удосужился роман написать.

– Тем паче и героиня на загляденье была, фактурная! Помните Зосю, узкоглазую, длинноволосую, с цыганскими ухватками, чью судьбу топором решали? Помните? Её, едва на мысу вошёл в моду бар «1300», на танцы под охраной стали привозить на историческом, купленном в кремлёвском гараже «ЗИСе», как она плясала, огонь! А в музыкальных паузах скидывала лаковые острые лодочки, по-плебейски ногою ногу почёсывала, в чулках прохаживалась вдоль балюстрады… потом спускалась с террасы, где для неё накрывали столик с видом на закат и подвижные силуэты пальм, в уборную, её сопровождали по винтовой лестнице два охранника-кутаисца в войлочных пиджаках, почтительно у двери уборной топтались, будто бы на страже сокровища.

– Как вспыльчивого кофевара-ревнивца звали?

– Имя позабыл, окликали – Бичико, мальчик.

– Что о нём слышно было после суда?

– Повесился в камере… топором отмахал, примчался к Зосе с предложениями руки и сердца, умолял бежать с ним на крайний Север, заманивал большущей спортивной сумкой, туго набитой накопленными на махинациях с кофе купюрами, но был со смехом отвергнут…тут и милиция подоспела.

– Все годы, пока Зося ублажала под бдительной охраной престарелого трикотажника, у неё, говорят, был молодой любовник.

– Бронзовый бог! Косая сажень, чеканный профиль, амулет из акульего зуба, болтающийся на курчавой груди. Зарубив старца, Бичико этому везучему богу-Арчилу на блюдечке не одну сексапильнейшую Зосю поднёс, но и завещанный ей ненавистным богатеем белый дворец в глубине мандаринового сада.

– Ты-то как во все подробности въехал?

– Я Митьку Савича провожал из Гагры в Тбилиси. Начали с купат в «Аргизи», потом в жоэкуарской пацке до митькиного поезда выпивали с обделённым наследственными богатствами сынком убитого, случайно к нам подсел, – отчитывался Соснин, – не унывал, налегал на чачу, вот и развязался язык – смаковал выразительные детали: окровавленное топорище на персидском ковре, брызги крови на мраморной колонне и прочее, прочее, а в соседней избушке, за бамбуковой шторкой, в пряном сумраке, под полкой, на которой празднично посверкивали медные этнографические кувшины, певучие гости гуляли на годовщине свадьбы, Арчил и Зося во главе стола восседали. Хороший выдался вечер. Веяло осенней свежестью, в ущелье стекал со снежных гор ветерок – стекал, срывал с пятнистых платанов, шумевших над декоративной ресторанной деревенькой, пожелтевшие листья, с шорохом сметал в бетонное русло пересохшей реки… каким громким пышным тостом провожал гостей за шторкой Арчил, поднимая рог…

– О-о-о, огненный романный сюжет зазря пропадает!

– Шекспировские страсти-мордасти меркнут!

– Да, трагедия стала гвоздём сезона!

– В субтропиках ежесезонно кипят убойные страсти, недаром в «Гагрипш» знойные блондинки с российских просторов для острых ощущений съезжаются. Из номеров после ужина несутся душераздирающие вопли любви, зачиная многоголосый многоактный концерт… но экстазы обманчивы, как всякий пролог; бывает, обидчивые гордые горцы под занавес ночи причинно ли, беспричинно слепнут в любовной ярости, пускают в ход короткие кривые ножи, такими баранов режут.

– Вот где настоящие мужчины! – в один голосок воскликнули Таточка с Людочкой и рассмеялись.

– Я однажды нарядилась в старорежимную бабушкину блузку с брюссельским кружевом, чтобы Митькин день рождения справлять, хотела за тобой зайти, помнишь? – заговорила негромко Милка, неуверенно повернулась к Людочке, – впереди меня шёл по коридору официант, сгибался под тяжестью громадного подноса с заказанной едой, выпивкой, он толкнул коленом дверь номера и как ошпаренный… томатный соус с подноса аккуратненько мне на блузку… а отстирать тот соус…

– Сацибели! Горького перца больше, чем помидоров.

– Невинная загадка для дебилов! Что увидел официант в номере «Гагрипша», открыв дверь без стука?

– Подлить ещё красненького?

– Какой стронций? – у Милки внезапно задрожал голос, – я тоже в Париже не была, тоже хочу на мир посмотреть хоть в щёлочку. Так и умру, ничего не повидав? Ни Франции, ни Италии…

– Ни Англии, ни Германии, ни Испании… – продолжил ряд Бызов.

– И ни Гавайских островов, ни Канарских, – вздохнул Художник.

– Но я хочу, хочу…

– Валяй! – смеялся Бызов, – русские красавицы – наше тайное биологическое оружие.

– И – неистощимые энергетические резервуары для художественных вампиров! Пикассо, Матисс, Леже, благодаря экологически-чистой кровушке, выпитой из русских подружек, сколько прожили…

– Дали и сейчас живёт припеваючи.

Милка полными слёз глазами смотрела на Шанского.

– Смирись и жди Пенелопой. У тебя не тот состав крови, чтобы по заграницам законно шастать, мне по расовым стандартам исторической родины и ОВИРа можно, тебе нельзя, – важно отвечал он.

– Ты… Толенька, ты вернёшься?

– Если бы знать…

– Ну-ну, не разводи нюни, чем я-то Толеньки хуже? Издавна и по гроб преданный тебе учёный-ариец, навеки невыездной, с тобой остаётся, – положил лапу на её дёргавшееся плечо Бызов.

– Толенька, ты нас бросишь в этом… этом, – срывался голос, потекла тушь с ресниц, – этом бинарном свинарнике?

Повисла напряжённая тишина.

– С крупным рогатым поголовьем впридачу! – попытался растормошить Милку Бызов, но безуспешно.

– Как хорошо нам было вместе у моря, помните? Помните холерный год? – пустые, чистые пляжи… помните заплывы до гор?

– До гор? – удивился Гоша.

– Ну да, до гор, заплывали подальше в море, чтобы увидеть над рощей заснеженные вершины. А в позапрошлом сезоне, помните, в Мюссере за третьим ущельем пикник затеяли. Забыл, Толенька? Ты хворост для костра собирал, и Ильюшка… – Милка тронула Соснина помутневшим взором, потёрла мокрым платком глаза, – помнишь, обаятельный тбилисский князь сюрпризами баловал? – сперва мальчишка из Агарак молочного жареного поросёнка притащил, потом, когда солнце садилось, туман вспенивался над далёкой рощей… сил не оставалось обратно брести по скалам, вдруг глиссер приплыл за нами… и мы летели над розовым морем…

– И снег зарозовел на горах, – вспомнила Таточка.

– Сезон был особенный, – согласилась Людочка, – ни одного дождя.

– В прошлом году выдался тоже сухой октябрь.

– Да, месяц свободы.

– А помните Вахтанга, ну-у, наш консул из Бельгии, помните, высоченный красавец, интеллигентный? Недавно на Невском встретила…

– Романтическое начало! Обещан венец и выезд в круглогодично свободный мир?

– Нет, меня и узнал не сразу, спешил. А тогда он с тобой заявился, Толенька, мы в «Руне» обедали, помнишь? Подсел и советует: ткемали к дичи, форель лучше с гранатовым… А твой институтский профессор, ну как его, спортивный, на водных лыжах носился, в теннис молодых побеждал? – повернулась к Соснину, – да, Виталий Валентинович, с Вахтангом лучшие рестораны Парижа и Брюсселя обсуждать принялись… такие гурманы… я тоже в Париж хочу…

– Заладила! Пушкин не был в Париже и ничего!

– Толенька, из нашего-то сюр-абсурда – в скучненькое благополучие? Не затоскуешь?

– Препаршивая потребительская цивилизация, спору нет, – сокрушался, громко вздыхая, Шанский, – но куда ни кинь, всюду клин.

– Во всём евреи виноваты! – загоготал Бызов, – не нынешние, как вы подумали, а древние иудеи, основоположники. Кто их просил соблазнять огромный дикий мир своими местечковыми абстракциями? – единобожием, деньгами, буквенным алфавитом…

– Толенька, ты там прославишься, нас позабудешь. Мы тут будем тихо стареть, болеть, отстаивать панихиды. Толенька, – подняла заплаканное лицо, – тебе не страшно будет умирать на чужбине?

– Ты сказала, что я прославлюсь! Смерть в лучах юпитеров не страшна.

– Погоди, при чём здесь Вахтанг? – запуталась Таточка.

– При чём? Сама не знаю… Зато Дима, бывший капитан, ну тот, которого с океанского лайнера на прогулочный катер за пьянку списали, чтобы в Мюссеру на дачу Сталина возить экскурсантов, с цветами и шампанским вдруг ко мне завалился, – Милка приходила в себя, воспоминания о приморском рае высушивали глаза, – какой капитан? Забыли? На Лидзавском рыбзаводе доставал копчёную рыбу, барабульку, пай в наши пиры вносил. А Баграт-хачапурщик жарил, жарил только для нас, плевал на очередь. На Димкином переполненном катере, помню, призывные склянки бьют, пора отваливать, а капитан с нами пьёт, хохочет…

– Прохвост-Баграт сковородки смазывает машинным маслом!

– И сыр ворует!

– Всё равно вкусно! Мы пируем, немцы-гедеэровцы маются тихонечко в очереди, думают – зажрались русские свиньи…

– Ну вот, в свинарник вернулись!

– Эмилия Святославовна, развейте недоумение, – звякнул ножом по тарелке Головчинер, – как удаётся вам из свинарника прямёхонько в райские кущи сигать, потом – обратно в свинарник? Чем так абхазские субтропики дороги? Отдыхал в Гагринском санатории на горке, над железнодорожным Павильоном, да, в бывшей резиденции Лаврентия Павловича, да, буйная растительность, тёплое море, но в двух шагах от набережной – отчаянная антисанитария.

– Пальмы, вай-вай, – качнул головой Художник.

– Не пальмами же едиными… допустим, допустим, вымечтали себе Аркадию, да ещё, низкий поклон, с точными географическими координатами, – выстраивал умозаключение Головчинер, – но экзотичную флору, море Анатолий Львович, если выпустят, в Париж с собою не увезёт. Что помешает в очередном отпуске вновь сполна насладиться? И почему тамошними трапезами бредите, хотя признаёте, что кофе с вином и те поддельные? На моей памяти очень средненькое санаторское питание, в обжорках, которые начитанные курортники величают духанами, немилосердная грязь.

– И сдачи не дождаться, ни в ларьке, ни в ресторане.

– У меня после такого, с позволения сказать, духана язва взыграла, – скорчил болевую гримасу Гоша, – харчи переперчили, скисшие помидоры духанщик в навечно испачканном фартуке зачем-то поливал уксусом.

– Чтобы запах гнили забить.

– Мы там вместе были, вместе, понимаете? – вскричала Милка, снова сжимая виски ладонями, – и больше никогда вместе не будем. Никогда! Она разревелась.

Соснин смотрел на неё, перебирая картинки, выложенные памятью; Гагринская набережная, шалая богиня в коротеньком, синем, в белую полосочку, платьице, загорелая, огненновласая…

– В обозримом будущем вы, Милочка, надеюсь, другие берега предпочтёте, греческие или испанские, турецкие, – разминал новую сигарету московский теоретик, – там и пальмы не жиже, и средиземноморская кухня сродни грузинской, и с Анатолием можно благополучно встретиться.

– Я появлюсь в шортах, панаме, с правой газетой «Фигаро» в левой руке, я противно располнею, но по живым глазам ты сразу меня узнаешь, – подхватил Шанский.

– От чего располнеешь-то?

– Устрицы заглатывать буду каждый день.

– От устриц разве толстеют?

– Буду много заглатывать, чтобы за вас налопаться.

– Чем станешь запивать?

– «Шабли» хотя бы…

– Какая Греция, устрицы? Не издевайтесь, – у Милки опять брызнули слёзы.

Головчинер осторожно положил на тарелку нож, с искренним интересом засверлил глазками разрыдавшуюся; учёный постигал сложнейший феномен. – Что, что именно вызывает у вас, Эмилия Святославовна, столь сильные чувства?

– Если чувства слабые – это не чувства. Помните? – сквозь слёзы, – Дима возвращался из Мюссеры, катер вынырнул из сумерек, музыка – ближе, громче… огни на палубе… И нежно руки Соснина коснулась тёплой гладкой ладонью, и током дёрнуло, когда расплескались жёлтыми кляксами огни, забелел в чернильных сумерках катер; музыка, пение накатывали волнами, и нос катера шуршаще врезался в гальку, и капитан-Дима вопреки морскому кодексу чести, да и должностной инструкции тоже, первым спрыгивал, не дожидаясь трапа, на берег и бежал, бежал к светящемуся под бетонным навесом кафе, к выгородочке из плюща, где гудели развесёлые дикари, и Милка задыхалась от смеха, что-то азартно Диме кричала, и наливала коньяк, распаренный же Баграт, выглянув в оконце раздачи, соображал – пора, не пора… и с торжественностью живописца, прилюдно наносившего на холст последний мазок, поливал горячую румяную хачапурину растопленным маслом, Митька Савич подхватывал тарелку, подносил тёзке-судоводителю…

– Зачем Митька в Тбилиси ездил?

– Чтобы найденную тамошними библиофилами «Георгику» проштудировать. Статейку о смерти в Питиунте, имперской провинции, Иоанна Златоуста кропал.

– Митька подноготную византийских свар знал, там такое вероломство царило, заслушаешься. Златоуста травили, изгоняли, он, больной, замёрзший, добирался в ссылку через заснеженное армянское нагорье, преследуемый разбойниками!

– Гонителей, Митька рассказывал, всех-всех Бог покарал: одного извела водянка, другой упал с взбрыкнувшей лошади и разбился.

– У третьего гнилая рана образовалась, поганца заживо съели черви.

– А как умирал Златоуст?

– Его мучительно-долго везли из Армении в телеге по тряской горной дороге. Спустились в жаркие миазмы колхидских болот, он был уже очень плох, когда въезжали в крепостные ворота Питиунта, ему поднесли глиняную миску с кислым молоком буйволицы, он, ослеплённый морем…

– Бедненький, жаль его! Какая, наверное, красотища тогда была там! Впервые, до корпусов, у одинокой заколоченной шашлычной вылезла из попутного драндулета, боялась, окочурюсь от счастья – море штормило, меж стволов ярко-ярко синей краской хлестало, и высокие сосны гудели, раскачивались, под ногами – хвоя, мягкая, рыжая-рыжая, торчки белых камней, как древние черепа, и ни души… – возвращалась под власть напористого восторга, залеплявшего глаза, уши, – смотрела и не видела, слушала и не слышала, боялась, разорвёт изнутри.

– Мацони захотелось! С жёлтенькой жирной корочкой.

– Ага! Я обычно завтракала на рынке – банка мацони, помидор, горячий лаваш.

– Лаваш, жалко, непропечённый. Или горелый.

– Митька почему-то свёл к карнавалу процедуру перезахоронения Златоуста: обрядовые перестроения процессии, ведомой тогдашним вертлявым тамбур-мажором, потешные позы, экзальтированные жесты. Митька будто сам сопровождал тяжёлую известковую раку со святыми мощами опального, но посмертно прощённого, возлюбленного вновь Патриарха, своими глазами наблюдал факельное шествие сквозь растревоженную ветром ночную рощу, торжественное отплытие корабля, уставшего мотаться в прибое, и – ликование, вакханалию огней на лодках; встречали корабль на рейде Константинополя, бухта занялась пламенем.

– Живого травили, изгоняли, а канонизированный прах встречали, ликуя… любить умели только мёртвых?

– Ну-у, византийцам ни что общечеловеческое не было чуждо! Как и нам, грешным их духовным наследникам! – Бызов крякнул, поставил рюмку.

– Ха-ха-ха, нам-то славненько повезло, глухое место ссылки прошлой Византии стало модным курортом нынешней!

– Как-как реликтовое местечко римляне называли?

– Питиунт, сосна.

– А по-гречески сосна – питиус.

– Не под теми ли соснами приземлился Фрикс на своём баране?

– Тьфу, и тут баран! Баран с юным седоком летели в Колхиду, а Колхида южнее.

– Где была могила святого Златоуста?

– Не доходя Кипарисовой аллеи, если обогнуть мыс, идти по берегу, там, где и теперь кладбище… и одиноко торчит расщеплённый ствол четырёхсотлетней сосны, всё, что осталось от неё после удара молнии.

– Неподалёку, в роще, археологи выкапывали крупные амфоры с согбенными скелетами, покойника умудрялись запихнуть в горлышко.

– Верблюд же пролезал в игольное ушко.

– Слышали легенду? Якобы у древних захоронений куст азалии зацветает осенью, наперекор природным срокам… потом сама убедилась – октябрь, азалия ярко-розовая, пышный-пышный куст под сосной…

– Мы под тем кустом выпивали, на пляже жарко, а там, в тенёчке…

– Цветущую азалию зимой вспоминаю, так к морю хочется…

– На кончике мыса я ловила зелёный луч, – улыбнулась собственным воспоминаниям Таточка, – случалось, везло.

– И мне везло, – кивнула Людочка.

– Зелёный луч? – удивился Гоша.

– Ну да, солнце проваливается в море, последний луч, словно гаснет прожектор, на миг пронзает водную толщу зеленоватым отсветом, его считают приметой счастья…

– Примета оправдывалась?

– Разве мы не созданы для счастья, как птицы для полёта? – прижалась к Шанскому ехидна-Людочка, прикрыв жёлтые, в чёрных обводах веки.

– О, всем хорошим в себе я обязан книге, однако не способен забыть про рождённых ползать, которые…

Пока Шанский выстраивал многоэтажную остроту, Гоша распалялся, расписывал августовские закаты над Кольским полуостровом, буйную игру красок. – Небо, словно цвето-световая палитра… бах – и лиловый мазок нанесён невидимой кистью, и уже растекается в желтизне, и зеленоватая полоса загорается над изумрудной складчатой тундрой.

– Мне удалось в Старой Гагре поймать зелёный лучик, разочек, – сквозь слёзы шептала Милка, – провожала у морвокзала солнце, вдруг… и – ночь, душная тьма, крупные звёзды. Правда, Ильюшка?

– Бойким был пятачок перед морвокзальчиком пока пицундские корпуса не выросли по кромке рощи, украв гагринское веселье! – оживился Соснин, вспоминал, – смешиваясь с очередью к киоску, который торговал сладкой ватой, шаркала по асфальту разгорячённая желаниями толпа, в эпицентре жующего возбуждения громоздилось кресло, вытащенное из парикмахерской, многопудовый потный усач опрыскивал клиента из пульверизатора с грушей шипром, обмахивал полотенцем… а по горизонту огнистой гирляндочкой проползал «Адмирал Нахимов», двухтрубный тихоход круизной Крымско-Кавказской линии.

– Полотенце, как парус фелюги, хлопало.

– Музыка с прогулочного катера удалялась, стихала.

– Зато на ресторанной веранде гремела за голубым барьером, там танцевали.

– Ну и что? – не сдавался Головчинер, заостряя логический аргумент, – где-то стихала, где-то гремела музыка? Джаз на той веранде и сегодня, завтра, послезавтра будет греметь. И радиофицированные курортные катера будут отплывать по расписанию на прогулку в море.

– Для других всё будет, понимаете, Даниил Бенедиктович? Для других! – пыталась объяснять Людочка; вслед за Милкой почуяла, что с отъездом Шанского их монолитная компания даст трещину.

– Но это, Людмила Савельевна, извините, солипсизм на сентиментальный лад.

– Почему так грустно молчишь? – придвинулась к Геннадию Ивановичу Милка, – скажи хоть что-нибудь.

– Жизнь не удалась, – покорно молвил Геннадий Иванович.

– И уже не удастся в родных пенатах.

– Паясничаешь или всерьёз намылился? – испытующе глянула сквозь застилавшую глаза чёлку Людочка, повела худым плечиком; да-да, у Шанского с нею был когда-то роман, платонический.

– Я не Моцарт, могу выбирать отечество.

– Тебя-то, языкастого бездельника, чем отечество утеснило? – удивилась Таточка.

– Говорят, ты и лекциями срываешь аплодисменты в престижных залах, – тряхнула огненными патлами Милка.

– О, бездельникам вроде меня лафа – к станку или подымать отстающий колхоз не гнали, в гебуху пригласили на предъюбилейную профилактику, так я, невежливый, предпочёл в Коктебель укатить.

– Меня прошлым летом без всякого юбилея на профилактику вызвонили по служебному телефону, – признался Головчинер, – директор «Физтеха» всполошился, что тень бросаю на прославленное детище папы-Иоффе, партком до ночи заседал. На удивление интеллигентно побеседовали со мной на Литейном, я им новинки Иосифа Александровича наизусть, а они в курсе, исполняли хором.

– Чего хотели?

– Им бы каналы тамиздата пресечь, да руки коротки.

– Коротки?! В Отделе Культуры на Литейном триста клерков в погонах.

– За каждым шагом, гады, следят, – поджала губы Таточка, – Валерка в «Европейской» угощал кофе, так гебешник, импозантный толстячок с бородкой, глаз не сводил.

– На тебя не одни гебешники, смею уверить, засматриваются, больно хороша!

– Сегодня тот импозантный, с бородкой, на боевом посту клюквенным пирожным лакомился, Валерка, по-моему, с соглядатаем-сладкоежкой свыкся, если не сроднился, – сказал Соснин.

– Добавились неразлучные в отечественном пантеоне – палач и жертва.

– Увядшая, усталая парочка, друг дружке до чёртиков надоели, а…

– Друг дружке Бродского наизусть почитывают, – хохотнул Шанский.

– Не всё так благостно, в психушки сажают.

– И что? Прикажете заранее примерять смирительную рубашку, паниковать? Я, знаете ли, развесёлый фаталист, чему быть, того…

– К твоей персоне с верхотуры Большого Дома приглядываются, – предупредил Соснин беспечного болтуна, – Влади жаловался, генерал-гебист после лекций… Таточка нахваливала пирожное: рассыпчатое, яичное тесто, слой взбитых сливок, клюквенное желе.

– За мною шум погони… – зашептал Головчинер.

– Вот я и убегаю благоразумно. И не только от преследований! Нашумевшие в узких кругах лекции я драконовской самоцензурой усёк, наступил на собственное горло, дав петуха в лебединой песне. Илюшка, свидетель моего триумфа, не позволит соврать, – кокетничал Шанский, – но и робкий публичный успех разбередил, признаюсь, не очень чистые чувства. Отгремели жиденькие аплодисменты, самолюбие засосало – стыдливым шедеврам Элика, котельного сменщика, вот-вот откроют двери мировые музеи, а их, этих шедевров, ярчайший популяризатор не достоин всемирной славы? О-о-о, вру, пораньше, за год, наверное, до того, как с продавленного диванчика под тёплыми поющими трубами меня выкинули на слякотный Невский, потянуло смыться из протухшего времени. А что? – мечтательно воздел руки к небу, – славно будет с Кокой Кузьминским в Европах-Америках похулиганить, с прекрасным Иосифом доругаться.

– И Довлатов засобирался, ещё один соискатель славы.

– А Рубин?

– Не рыпается! Кто ему там взаймы даст?

– О чём, Анатолий Львович, соизволите за океаном с гениальным Иосифом Александровичем доругиваться? – ревниво вскинулся Головчинер.

– У нас давние фонетические разногласия, он, компенсируясь за картавость, злоупотребляет звучащим «р», хотите свежий примерчик? – пошуршал листками папиросной бумаги, – «пленное красное дерево старой квартиры в Риме», пять «р» в одной строке, разве не перебор? Ну хотя бы «старой» чем-нибудь для смягчения, во избежание нарочитости заменил… ну, хотя бы написал «частной»…

– По какому источнику цитируете? – насторожился Головчинер; зачитанную строчку услышал впервые, испугался, что прозевал новинку, – и, пожалуйста, датировку.

– Блеск, Даниил Бенедиктович, поверьте! Эти элегии ещё не публиковались, – надувался Шанский, – возможно, у меня черновой, ибо без даты, вариант, но стишки выпорхнули из поэтического стола, Люся Левина одарила предпоследней копией.

И здесь наш пострел опередил, – не удержал усмешки Соснин; в его-то кармане наверняка была последняя копия.

Уязвлённого Головчинера распирало желание побыстрей прочесть незнакомый стих, однако он, отважный устроитель отечественных премьер зарубежных новинок Бродского, не желал одалживаться, молчал, упрямо наклонив голову.

– После «Земляничной поляны» выходили из «Авроры». Медленно, толпой, через тёмные мокрые дворы пробирались, он… на пятки мне наступал…

– Гениальный почерк во всём, даже в ухаживаниях! – оценил Шанский. Соснин сообразил, Милка рассказывала о знакомстве с Бродским; душа нараспашку, натерпелась от своих влюблённостей, замужеств.

– И сразу, в мокрой дворовой темноте втюрилась?

– Как не втюриться? Глаза такие живые…

– Поматросил и бросил? – пожалел девушку Бызов, – не обидно, что потом другим красавицам наступал на пятки?

– Потом в «Сайгоне» меня будто не узнавал, – Милка с весёлой безнадёжностью звенящей браслетами рукой махнула, – я не обижалась, его, гениального, великого, манило бессмертие, поняла, что лучше посторониться.

– Что тебя, восторженную девушку, отрезвляло?

– Забыл? Моя бабушка была любовницей Блока. Он от неё к Дельмас ушёл.

– Ах да! И ты, растяпа, кружевную блузку, которую твоя бабушка носила, когда её Блок лобзал, умудрилась сацибели измазать!

– Помните, из «Гагрипша», после Митькиного дня рождения, в крохотном автобусе с ночной сменой рыбзавода возвращались по разбитой дороге? Вытряхнулись из душегубочки и не могли надышаться! Пересекли залитую луной рощу, развели костёр на Лидзавском пляже, море – голубое-голубое от лунного света, как днём, и – звездопад… помните? «Адмирал Нахимов» на горизонте пыхтел из последних силёнок, далеко, но музыка долетала, пароход пушистым лучом провожал прожектор с погранзаставы, красные полоски загорались на трубах. А на веранде грузинской дачи с оранжевыми фонариками, той, что за рощей, у замка-особняка Гамсахурдии, запустили плёнку Вертинского.

– Моя бабушка с юных лет увлекалась Вертинским, ещё до революции бегала на его концерты, он на её руках умер, – заговорила Людочка.

– Как это? Ну и прыткие у вас были бабушки!

– Бабушка, безумная театралка, ту же Дельмас в «Кармен» слушала, программки сохраняла, не спалила в блокаду. Перед пенсией в «Астории» коридорной отсиживала суточное дежурство, накануне, когда Вертинский с гостями вернулся после концерта, взяла у него автограф, наутро он собрался позавтракать, но упал у двери номера.

– Кто был тем вечером в гостях у Вертинского? – вдруг строго спросил Соснин, на него удивлённо посмотрели.

– Понятия не имею, тебе-то какая разница?

– Мегерой стала эта Дельмас, мы с ней в одной коммуналке ютились, – сказала Таточка, – а Бродский только и умел поматросить, победы метил над стихами стыдливыми буковками-намёками посвящений.

– Не связывались бы с гениями, нашли бы себе непьющих фрезеровщиков, шоферюг, чтобы на руках носили, всё чинили, гвозди вколачивали.

– Где таких найдёшь?! А гении вот они, рядом.

– Чёрствые, эгоистичные, – ища сочувствия, Таточка повернулась к Шанскому.

– Я разве битый час не выворачивал наизнанку их предательское демоническое нутро? – обнял за плечи Таточку, та обмякла, – ну, ненаглядная ты моя! Придумай-ка кару им, растлеваемым небом! Бызов захохотал, надоумил опытом рационально карающей паучихи, которая выделяет возбуждающий паука фермент, после спаривания пожирает обессилевшего самца, чтобы обеспечить пищей будущего детёныша.

– Сколь же радостней прекрасное вне тела, – врезался Головчинер.

– Не всякого двуногого самца сожрать можно, крупные попадаются, – заулыбалась Людочка, – забавно Серёжка Довлатов со мной знакомился, кино! По Щербакову переулку шла, он на Рубинштейна собачку выгуливал, огромный, в шлёпанцах, халате с кистями, будто с постели встал, тут ещё милиционер… И хоть не великий Серёжка, если забыть о росте, тоже не узнавал потом.

– Серёжка со своей норной собачонкой на улицу, как на охоту, выходил, по Щербакову переулку столько красоток шастало, помню, сам там жил! А узнавали ли потом вас, не узнавали, вляпались вы, золотые мои, в историю! – заискрил прищуренными глазками Шанский.

– В какую историю? – вскинула голову Милка.

– Историю литературы хотя бы.

– Не понимаю.

– Сейчас поймёте, – Шанский полез в карман за папиросными листками, пожевал язык, с чувством прочёл:

Лесбия, Юлия, Цинтия, Ливия, Микелина.

Бюст, причинное место, бёдра, колечки ворса.

Обожжённая небом, мягкая в пальцах глина –

плоть, принявшая вечность как анонимность торса.

Вы – источник бессмертья: знавшие вас нагими

Сами стали катуллом, статуями, траяном,

августом и другими. Временные богини!

Вам приятнее верить, нежели постоянным.

…………………………………………………………

У Милки вновь заблестели слёзы, Таточка и Людочка онемели, Головчинер, сгорая от зависти, ниже наклонил голову. Шанский с картинной замедленностью складывал листочки папиросной бумаги.

– Толенька, и после этого ты нас бросишь, уедешь? – очнулась Милка.

– Удар ниже пояса.

– Сердце колотится… Шанский положил ей руку на грудь, – сердцу не хочется покоя?

– Хватит дурака валять, – брызнули в который раз слёзы.

– Не плачь, в Петербурге мы сойдёмся снова.

– В Петербурге?!

– Всё может быть, – закуривал московский теоретик.

Головчинер моргал, не находя слов.

– Ладно, смахнули лирические слёзы, – скомандовал Бызов, – понадеялся выскользнуть, пока не закрутили гайки?

– Не закрутят, гаечный ключ потеряли.

– Что же тебя гонит, маразм утомил? Давай серьёзно…

– Ex novo. Пусть брежневизм поступательно и семимильно вползает в фарс – время ли остановилось, зеркала ослепли. Но наскучил, наскучил мне неизбывный, бесплодный внутренний спор славян, а увидеть крах последней Византии не хватает воображения.

Московский теоретик пожал плечами. – Поживём – увидим.

Головчинер намазал на ломтик пирога масло.

– Толенька, ты с полчаса тому в крушение Византии верил, поддакивал.

– В еврейской башке мысли оборачиваются чересчур быстро и безжалостно одна другую изничтожают, ещё через полчаса я, возможно, опять поверю и раздумаю ехать, так намыленным и останусь, устыдившись злорадно взирать на эпохальный крах из комфортного далёка по телевизору. Но пока, на сей момент, разуверился я проснуться в прекрасном завтра, когда трамваи за окном уже при капитализме катят. Ко всему, – вздохнул Шанский, – заточение в петербургских декорациях, копирующих европейские эмблемы и силуэты, невольно выливается в репетицию эмиграции.

И, стало быть, в репетицию ностальгии, – подумал Соснин.

текст, два контекста и тьма для чёрта (шумное молчание)

Импровизируя ли, утилизируя отходы своих лекций, Шанский зацепил язык Петербурга, его герметику, химеричность и – открытость. – Вот, – вяло повёл загорелой кистью, – двор, втискиваясь в раму, и сам сжимает, гнетёт, но справа стена проламывается, пространство выплескивается.

– Откуда? Куда? – сжимая зубами трубку, процедил Бызов.

– Из немоты постылой трёхмерности в… – Шанский хитровато глянул на посвящённых: воплощение научной корректности, давал сноску на давние – дай бог память! – штудии Бухтина. – Вот, контекст картины выплескивается в воображаемый текст.

– Красиво, – затянулся Бызов, – усечь бы к чему клонишь.

Шанский и рад-радёшенек. – Площади, улицы, реки, окаймлённые домами-фасадами, брошюруются коллективным восприятием в петербургский роман, в нём год за годом усложняются фабула, сюжетные ходы, даже композиция, о да, о да, обновляемый контекст непрерывно подзаряжается культурно-историческим опытом. Подмигнул Соснину. – При этом панорамность, протяжённость читаемого одномоментно текста, сотканного из разностильных фрагментов, обретает четвёртое измерение и вовлекает в драму – пространства, которые сформированы пластическими отражениями разных эпох, завораживают образом текучего, но зримого времени, по нему, собственно, и петляет глаз.

И это не всё, не всё.

Не переводя дух, Шанский углубился в лабиринт дворов, где гнездились-нагнетались сущностные темноты города, его невнятный, второй контекст. Снаружи – застылые уличные гимны, симфонии площадей. Внутри – удары лома, шарканье лопаты, фырчание мусоровоза, визг и плач, мат, транс и бред под патефоны, радиолы, магнитофоны на подоконниках, которые озвучивают модными мотивчиками заповедные ячейки городской вечности. Во дворах нет места и повода для пространственно-временной драмы, разыгрываемой исключительно в напряжённом знаковом поле; в череде голых лапидарно-абстрактных дворовых форм знаков нет, время стоит. За стилями-фасадами, за знаковыми развёртками улиц свернулась ячеистая изнанка, необъяснимо волнующая, сводящая с ума – затхлость, вонь, тлен потаённых пустот, чёрные лестницы с разновысокими косыми ступенями, студенты с топорами, шпана, чертовщина. А индивидуальные смыслы дворовой изнанки улавливаются по наитию в пожизненно-долгом одолении лабиринта – плутая, горожанин торит свой мифологический путь.

– Геночка, забудь на минутку про мировую скорбь, – в слое крем-пудры на Милкиных щеках ещё угадывались извилистые следы слёз, – сегодня, сейчас почему тоскуешь?

– Сегодня в окнах между дождями брандмауэры фотографировал, – болезненно улыбался Геннадий Иванович, – они околдовывают серо-охристым лаконизмом, они, словно загрунтованные, но забытые ли, заброшенные холстины; обещают шедевры, хотя не умеют привлечь внимание, – отпил вина, – от них отворачиваются. Вообще-то брандмауэры, как срезы по живому: не владея языком знаков, выразительно расчленяют время, отчленяют будущее от прошлого. Но и сшивают, так ведь? Печальные отпечатки и будущего, и прошлого, обманчиво-пустые внутренние грани города, очутившиеся снаружи.

– Голенькие, сиротливые, тебе их жаль?

– Пожалуй, их нагота стыдлива и беззащитна.

– И чревата семиотическим коллапсом! – пугнул Шанский, – по обыкновению мы разгадываем знаковые возмущения на голом фоне, вникаем в некий знаковый ритуал, выделяющийся на плоскости, как рельеф, и на тебе – оголённые плоскости брандмауэров очутились снаружи, выпирают из насыщенного знаками фона.

Эффектно помолчал, задался вопросом:

– Ослепшие зеркала, интровертная живопись… Петербургские формы и ландшафты разве не интровертны?

Задев локтем салатницу, снова повернулся к холсту. – Пространство выплескивается во время, второй, дворовый контекст – в собственно городской текст.

Шанский не успевал додумать мысль, слова торопили. – Два контекста, внешний, культурно-исторический, и внутренний, мифологический и экзистенциальный, сливаются таким образом в третий, метафизический.

– Сколько контекстов, три? – уточнял Головчинер.

– Красиво, но темно, без косых ступеней чёрт ногу сломит, – ворчал Бызов.

эврика!

Вот-вот, именно: текст как город.

Бухтин, главарь новых филологов, фонтанируя, искал наощупь, будто слепец, соединительную ткань, искал, да не находил. А вот она – Шанский вылепил из петербургского бреда пространственно-временную модель срастания мифологического, экзистенциального, метафизического.

– Сегодня днём с Валеркой попировал, – напомнил Соснин, – он, в даль свободного романа заглядывая, сболтнул, что… И Шкловский Виктор Борисович, как ни удивительно, одобрил идейку, правда, обозвал Валерку филологом-утопистом.

– Молний с бисером щедрый метатель, – улыбнулся Головчинер, – кого ещё из великих мира сего наш экстравагантный друг за отчётный период успел обаять и обратить в свою веру?

– Элизабет Тейлор! – выпалил Шанский и, взорвав недоверчивую тишину, под нарастающий хохот Валеркину историю пересказал.

И тут опередил! Когда, как успел, ведь был в Коктебеле? – вновь восхитился феноменальной осведомлённостью и быстротой Толькиных реакций Соснин.

А-а-а, ничего феноменального… Шанский поведал о встрече с Валеркой в Лавке Писателей, все новости разузнал… с Бызовым уже и Льва Яковлевича, наверное, помянули, Бызов ведь спросил сразу, едва нашёл паузу. – Слыхал, машина сбила на Загородном? Задушил бы ту суку, что за рулём сидела… а-а-а, до Лавки Писателей, надо думать, забежал в Дом Книги, получил у Люси Левиной предпоследний экземпляр «Римских элегий» на папиросной бумаге, повсюду пострел успел, – Соснин закончил собственное расследование, а Шанский свернул в сторону, понёсся вдоль монотонных ампирных фраз, мимо барочных восклицаний.

– Восклицательные знаки ночи! – благоговейно прошептал Головчинер.

между строк магического черновика

– Слипание каменных случайностей в чудесную цельность заставляет и холодных созерцателей захлёбываться восторгом…

– Призрачность твёрдокаменной красоты…

– Две стихии, камень и вода, пространство и время – сливаются, ибо река течёт через город…

– У меня холодильник сломался, воды натекло… – пожаловалась жене Художника Людочка, – едва починили, опять сломался.

– Новый не купить, запись на пять лет вперёд.

– Чистая шерсть? Крючком или на спицах вязала?

Заморочил головы Шанский; обратимость пространства и времени в петербургском тексте вкупе с выплесками контекстов возбуждали, воодушевляли, выстраивали не только взгляды художников, но – как оказывалось – долгосрочные художественные перспективы. Город-предвосхищение патронировал всем ведомым и неведомым пока что искусству измам. Слов нет, сплавляя гранитно-штукатурную твердь с водной рябью, ветром, узорами людских судеб, время-пространство возводило уникальную творческую лабораторию, в ней всякий образ двоился, порождал протяжённые гулкие ритмы-рифмы, рассыпал осколками отражения, собирал их внезапно в многогранный кристалл, добровольные же узники петербургской магии улавливали-преломляли намёки будущего. Не страдая ложной скромностью, Шанский и своё служение в котельном подвале поднимал над тихим, с привкусом антисоветчинки, мученичеством, сожалел о длинной цепи остроумных хеппенингов и живых пластических инсталляций, которыми прославилась в богемном подполье его котельная, но которые, увы, потерялись для культурной истории.

Да, околдованные петербургским текстом – в любом виде искусства, в любом жанре, при любой индивидуальной нацеленности – соблазняются продолжением; так тянет прочесть ещё не написанную страницу, что они на свой страх и риск её сочиняют.

Однако авторитет петербургского текста заведомо столь высок, что любой сочинитель мнит свою приписку к нему всего лишь черновиком. Израненные снисходительными усмешками вечности, упрямцы сторонятся чужих взглядов, ютятся между строк своих сочинений в мучительно-неудобных позах, тайно верят, что черновик близок к совершенству, но – правят, правят, в соавторстве с городом, строчат и правят, не решаясь поставить точку. Заражённые болезненною бледностью неба, сросшиеся с чахоточною каменной плотью, они лишь внезапно отделяются от стен, пошатываясь, жмурясь от нежданного солнца, бочком выходят из темени подворотен…

привидения на свету

– А усядутся в кружок, выпьют, – посмеивался Художник, – так, словно выпрыгнувшие из зеркал рожи цвета задымленного заката, спорят до хрипоты о том, сколько чертей уместится на кончике шпиля в обнимку с ангелом.

– Слыхали, слыхали про нашенский миф, про неотразимые миазмы вдохновения, источаемые заболоченным невским устьем, – набычился Бызов.

– Блистательным захолустьем! – миролюбиво хохотнул Шанский, вполне серьёзно заговорил о благотворном, оплодотворяющем залпе космического лазера, которому почему-то приглянулось гиблое место.

Московский теоретик затянулся сигаретой, мягко напомнил по аналогии о мистическом каталонском эффекте, о парниковом чуде Барселоны, внезапно одарившей искусства чудесным явлением Гауди, Бунюэля, Дали, Пикассо, Миро. В доказательство пустил по рукам открытку; на фрагментарный, с разновеликими лепестками стёкол, витраж фантастично свисали каменные лохмотья «Святого семейства».

– У нас всё не как у людей, иначе! На невских берегах минорные гении от сырости, как плесенные грибки, заводятся, – упорствовал Бызов.

– Минорные, но – неистовые!

Презрев биологическую версию Бызова, щедро отдав мажорность на откуп зычным певчим околокремлёвской соборности, которые и слабого издательского шанса не упустят прогорланить городу и миру очередную глупость, Шанский знай себе превозносил тихих, потравленных знаковой петербургской эссенцией одиноких чудиков, их вялую самоуглублённость, призрачность, словно у лиц, являющихся нам в сновидениях.

– Смогут потом когда-нибудь понять, кто мы были? Кто мы, если из будущего посмотреть или хотя бы со стороны? – встрепенулась Милка.

– Извольте слушать, Эмилия Святославовна, извольте:

Мы были музыкой во льду, –

с готовностью привстал Головчинер, попросив прощения за манерные прозаизмы гения:

Я говорю про ту среду,

С которой я имел ввиду

Сойти со сцены…

И сойду.

– Чересчур высоко для нас! Мы не честолюбивые, безответные.

– И льда уже нет, холодильник сломался!

– Тогда извольте послушать другого гения, – вытянулся во весь рост Головчинер; с давних пор любил эту строку повторять:

Полночный хор сомнамбул, пьяниц…

Милка громко зааплодировала, её охотно поддержал Шанский.

Бызов растерянно отвёл в сторону руку с трубкой.

Даже Гоша подивился точности попадания.

– Сочинят стихотворение и ну шлифовать, а дошлифуют, так и слова не оставят из тех, что поначалу казались незаменимыми, – любезно улыбался Милке Головчинер, пробуя пальцем на остроту седоватый щетинный ус.

– И будто бы не стихи остаются, гул от них, в котором новые стихи должны народиться, будто бы звучит пока смутный, но заносчивый замысел.

– Ещё не музыка, уже не шум, – отчеканил формулу Головчинер.

– Вот-вот, шлифуют, пока игра словами не преображается в игру слов. Каждый сам по себе – неприкаянные пьющие одиночки, с творческими соперниками чуть ли не на ножах, однако, потакая волшебному объединительному позыву, вменённому славой, бедами Петербурга, сплачиваются в хор, простуженно поют безысходное величанье городу; их мучит и окрыляет своевольное таинство его судьбы, этакого слепка дерзких мечтаний коллективного бессознательного, – с шипящим свистом сглатывал слюну, – это не корневое, не нутряное, утробное… худосочные дети отражений, лишённые вкуса к публичности, они погружены в туманы субъективности, в тихое своё помешательство, на людях тратятся в выпивке с битьём посуды; неприкаянные, а страсти до тла сжигают… запамятовал, – Шанский остерегался пафоса, – что сжигают за собой: мосты, корабли?

– Ты хоть встречал вне текстовой темени эдаких безумцев, холодным огнём горящих, пил с ними? – басил Бызов, вешая на спинку стула пиджак.

– О, цистерны спирта, танкеры алжирского красного выпил с ними и сейчас пью, – нашёлся Шанский, повторил не желавшему слушать и слышать Бызову про задымленные пьяные рожи, – разве сии картины не заговорены мистическим окружением? – соскользнул взором со стены, качнулся к Соснину. – Водку, коньяк? Стареющий мальчик с искристыми глазами, безвольным красивым ртом.

– Удел таланта, – опрокинул рюмку Шанский, – беспощадный духовный изоляционизм, в нём талант растёт, развивается, и вряд ли на земле есть место, где идея индивидуального творческого роста торжествует столь очевидно… Петербург – это аналог пещер, в которых испытывали свой дух пустынники.

– Здесь мне сновиденье явилось, – молитвенно зашевелил губами Головчинер.

– Да, таланты взрастают в тишине, в одиночестве, даже затворничестве, а характеры рождаются в волнах житейского моря, в штормах его, и в этом смысле наша провинциально-тягостная застойность оказывается благотворной, талант на поверхностные бытийные треволнения не отвлекается.

– Таланты, которые на вечность не ставят, из квёлой, застылой нашей Пальмиры в бурлящую Москву спешат смыться. Характеры для воплощения ищут?

– Ну-у, мало-по-малу характеры повсюду тускнеют, воплощение характеров искусство не занимает, если преодолена инерция реализма. И не всякие честолюбивые таланты в Москву смываются, отчаявшиеся – эмигрируют, а те, кто чего-то уже достиг, напечатался, и потерять достигнутое боятся.

– Чего боятся-то? Обкомовских козней?

– Забвения, захоронения заживо! Хотят широкой известности, славы и не когда-то, а побыстрее, лучше – сразу.

– Здесь жить, словно спать в гробу, – подтвердил Головчинер.

– Валерка об успешных перебежчиках сегодня порассуждал, – Соснин отпил водки, – к примеру, Битов, напророчил Бухтин, в Москве станет другим писателем, скорей всего, очень хорошим, большим писателем, сравнимым по масштабу с тем писателем, каким был здесь, но творчество одного с переездом оборвётся, другого – начнётся… короче, литература получит двух больших писателей вместо одного, но зато, возможно, великого.

– Вечный спор синицы в руках и журавля в небе!

– Петербургского журавля Битов поймал уже, можно какими-нибудь будущими московскими синицами удовлетворяться, – информировал Шанский, – «Пушкинский дом», поверьте, примут как великий роман; Шанский, конечно, первым получил доступ к рукописи, оценил.

– Когда издадут? – заволновался Гоша, он ловил каждое печатное слово Битова; недавно хвастал, что выменял на десятикилограммовый макулатурный талон «Уроки Армении».

– Когда рак свистнет, тогда и Битова издадут, – сказал Бызов, – надейся и жди.

– Почему? Трифонова же напечатали, а после «Дома на набережной»…

– Повторяю для невнимательных: «Пушкинский дом» претендует на титул великого романа. Понимаете? – великого.

Головчинер равнодушно жевал, – прозой не интересовался, не видел в прозаических текстах ничего достойного вычислений.

– Что ещё у нас есть великого?

– Поэзия Бродского; Головчинер, не переставая жевать, прислушался.

– Кушнер не дотянул?

– Голосок тихий, тонкий! Застрял в условном закутке между большим и великим.

– Шемякин?

– Мишка на петербургском мифе сделал талантливую коммерцию, по обе стороны океана купается в публичном успехе.

– Есть, есть спрятанный от глаз великий – Филонова тихо гноят в запасниках!

– Скоро киношника великого опознаем, – Шанский проник, когда погасили свет в просмотровом зальчике, на худсовет «Ленфильма», посмотрел в узком кругу «Двадцать дней без войны».

– И есть учёные с космическими приветами. Гумилёв, создавая свою теорию пассионарности, узрел убийственные инстинкты саранчи, вспыхивающие в человечьих ордах; Козырев посягнул экспериментально измерить энергетику времени… Головчинер, оживившись, кивал. – Да, идеи безумные, хотя в козыревские вычисления, предварявшие эксперимент с юлой на южном полюсе, закрались обидные погрешности.

– Да-да, в сосредоточенном на себе, интровертном Петербурге непрерывно варится питательнейший бульон эзотерических замыслов; изводящие, тяготящиеся невнятностью, темнотой, они вдруг разрешаются непостижимо-весомыми картинами, книгами, лентами, в явление которых было невозможно поверить… Мысли, слова Бухтина и Шанского переплетались. Когда это говорилось? Когда-то, в чебуречной, в «Щели»? Сегодня днём, в «Европейской», или – сейчас?

– Ну-у, ловлю на слове! – рубанул ручищею Бызов, – натуральные дарования хиреют, пропасть хладная разверзается.

в ухе банан?

– Ха-ха-ха, – затрясся Шанский, предвкушал ответный удар, – ха-ха, что торчит у тебя из уха? Повторяю громко, отчётливо: самую натуральную, самую полнокровную реальность время опустошает, холодно обращает в знак; а Петербург богом ли, сатаной был назначен опытной лабораторией, где время опробовало тайные свои технологии. Но лабораторная фаза минула – тотальная экспансия знаков, ускоренная их оборачиваемость и взаимная обратимость меняют нынешнюю реальность.

Головчинер медленно поднялся в полный рост, в наступившей тишине многозначительно поднял рюмку и, подводя предварительные итоги интеллектуального падения, с глухой угрозой упрекнул человечество:

Поверили, что кружится земля

Абстракциями глаз обезоружили

Искусственную правоту суля

Естественную истину порушили

после смерти признаками жизни манипулируют знаки

– Такова жизнь, убывающая в иллюзию, – время выдувает душу из форм, обращает их в знаки, знаки же повествуют о посмертном, потустороннем; город-некрополь – точнейший образ! Разве петербургские дома – не надгробия на могилах художественных грёз и стилей?

– Но люди-то, люди в этих домах – живые! – орал Гоша.

– Исключительно по инерции, – очаровательно усмехался Шанский, – люди меняются, отдавая богу и продавая дьяволу души, меняются наперегонки с реальностью, где искусство зачинается самим искусством, сюжет осваивает анемию бескровных уз.

– Так и младенцы будут рождаться сразу в потустороннем мире!

– Почему нет?

Московский теоретик примирительно выдохнул голубое облако, прищурился. – Безжалостное кино отлично иллюстрирует необратимость ускоренного вытеснения означаемых знаками, приучая видеть на экране как танцуют или целуются умершие актёры. Совершенствуясь, коммуникационные видеотехнологии последовательно усиливают упоминавшееся уже обольстительное давление означающих, компьютер и вовсе обещает загробную творческую жизнь, о перипетиях которой актёры и не подозревали: заложив в базу-программу их внешние и игровые данные, можно по оригинальному сценарию сделать абсолютно новую ленту.

Шанский подтвердил, что Дзефирелли сочинил либретто и заказал музыку кинооперы с главной партией для Шаляпина.

– Страшно поющим и пляшущим покойникам аплодировать, мёртвая Мэрилин Монро задирает ноги, кривляется, вам не страшно? – смущённо обводила всех взглядом Милка, – я бы ни за какие коврижки не согласилась, чтобы меня вместо живой показывали, я бы танцевала, какие-нибудь глупости говорила, а мои бы косточки в земле гнили.

– Говори умные вещи!

– Особенно, когда танцуешь!

– Такого и вовсе себе не могу представить, – рассмеялась Милка.

– Учтите, Милочка, – нежно наклонился к ней московский теоретик, – трупы, исполняющие канкан, это цветочки, наши желания и нежелания не в счёт, будущее всё настырнее примутся заселять визуальные и голографические призраки, диковатая фёдоровская идея воскрешения мёртвых таким образом…

– Покойники вперемешку с живыми будут в метро толкаться? Кошмар!

– Спасенья нет! – вскинул ручищи и сразу потешно сгорбился, опустил могучие плечи Бызов, – всё, к чертям собачьим добропорядочную консервативную маску, – признался, в группе, исследующей проблемы искусственного интеллекта, математики похожим моделированием заняты, в воспроизведении и варьировании голосов умерших коллег из Калифорнии обогнали.

– Ваша научная группа, обогнавшая заокеанских коллег, плетётся в хвосте поэзии, мертвецов голоса слушал ещё… – Даниил Бенедиктович с ехидцею процитировал известные строки.

– О-о-о, эхо отменно в петербургских декорациях резонирует, – довольный Шанский потягивался.

гул

– Слова, слова порождают…

– А цель где?

– Обрыдли социальные цели, начертанные злобой дня ориентиры; цель живописи – живопись, поэзии – поэзия, то бишь – новый порядок знакомых слов.

– Новый?

– Ну да! Правда, первопроходцы частенько оставались в тени, хотя бы Анненский – все серебряные новаторы воровато залезали в «Кипарисовый ларец», – петушился Шанский.

– Пугал, пугал акмеистов двадцатый век, хотели его, грозящего невиданными бесчинствами, попридержать! – кольнул голубым глазом Геннадий Иванович.

– Как не испугаться? Эпоха надломилась и…

– Ну-у, разные бывают испуги, это – испуг эстетический. Из серебристых сумерек символизма метнулись к свету, который струился из золотых веков… сзади, сзади, откуда-то из-за спин. Гениальные новаторы-реставраторы почуяли, что грядёт крах культуры, укрылись в традиции, шлифуя свой неоклассический стих, вот-вот, шлифуя, как истинные петербуржцы, до совершенства.

– Романтичен лидвалевский модерн символистских лет, сухи фасады с приклеенными пилястрочками, карнизиками, потрафлявшими неоклассическим ожиданиям, – Геннадию Ивановичу аккомпанировал Шанский.

– Дома растут как желанья, – кротко напомнил Головчинер.

– Бессмысленно сталкивать трансцендентность символизма с акмеистской вещественностью.

– Тем более, что символизм – целостный стиль, все искусства пронзил и покорил, тогда как акмеизм – обойма разнородных поэтических гениев.

– Всё о прошлом, о прошлом, сейчас-то поэзия забуксовала.

– А Бродский?

– В хвост и гриву новомодную агрессивную отражательность распушили! Да, миметическое описание мира сдаётся на милость семиотическому, однако гениальный Бродский, истинный и истовый петербуржец, в самом эффекте отражения усматривает перекличку с рифмой, – Головчинер машинально привстал. – Петербург и Венецию, удвоенные водой, Иосиф Александрович ценит и по-отдельности – как живые источники поэзии – и вместе – как отражающиеся друг в друге воплощения двойственности… вода – топливо в моторе концентрированной поэтики.

– Сомнительный комплимент, – засмеялся Шанский; Головчинер осёкся.

– Венеция – закрытая тема, после всего-всего написанного о ней, после туманно-бликующей, белёсо-голубой ленты Висконти.

– И Петербург – закрытая тема?

– Если вдохновляет на постылую рифму!

– Прикажете прививать русскому стиху, отбивая хлеб у вас, многоуважаемый Геннадий Иванович, чужеродный верлибр?

Геннадий Иванович молчал с каменным лицом.

– Чем же верлибр чужероден, он органичен вполне.

– У нас заумная европейская бесформенность не приживётся.

– Ещё как приживётся, чай не византийские скифы мы – европейцы.

– Опостылела зарифмованная памфлетность вкупе с куплетностью! Когда строка начнёт взламывать строфу со школярски-обязательной рифмой? Чем защита рифмоплётства оправдывается? За акмеистов новые поэтические поколения, боясь свободного плавания, держатся, как за эстетический якорь.

– За что держаться порекомендуете?

– За язык, за Петербург, простите за высокопарность.

Друзья мои, – опять привстал Головчинер, – держитесь за перила,

За этот куст, за живопись, за строчку,

За лучшее, что с нами в жизни было…

– Акмеистов, корифеев стиха, а вовсе не школяров каких-то, не пощадили, – проворчал Бызов.

– Скорблю. Только я об эстетике, не о политике.

– Зазорно ли залезать в чужой ларец? В перекличке поэтических голосов явлен гул зрелой культуры, вся поэзия – одна великолепная цитата, да-да, любезные дамы и господа, цитата – это цикада, она звучит во времени, всегда удивительно. И продолжу, – заулыбался, кривя рот, Головчинер, – цикада жадная часов, зачем твой бег меня торопит?

– Пора бы без помощи цитат обходиться, писать своё время, – полыхнул голубым огнём Геннадий Иванович.

– Пора для взаимопонимания выпить, – потянулся к бутылке Бызов.

– Извольте наливать, чокаться! И позвольте возразить на закуску: поэзия не страшится будущего, но, прозревая его, оглядывается, чтобы загодя причаститься к кошмарам, которые затаились в прошлом, угрожая вырваться в будущее, да-да, оглядываясь, видим лишь руины, но когда ещё их увидели символисты! Любопытен эффект фонетического контраста, заряжающего взрывчаткой образ, – делился стиховедческой находкою Головчинер, – вспомните: «оглянись внезапно назад, там, где было белое зданье, увидишь ты чёрный смрад». Было, белое – плавная элегичность «л» напарывается в «чёрном смраде» на разрушительную неотвратимость «р».

– Ах, символистские духи выветрились, туманы рассеялись, – жеманно всплеснул ладошками Гоша.

– Не зарекайтесь, символизм, повторю, единственный устойчивый русский стиль, он заразил тревожными предчувствиями всю культуру. И это не только волшебное прошлое, флёра не осталось, но…

– Осталось великое искусство двадцатого века, искусство дисгармоний, абсурда, ужаса перед хаосом, дерзкого вызова хаосу, насмешки над ним и сладкоголосыми утешителями, – закипал Геннадий Иванович.

– Геночка, Геночка, прочти-ка лучше что-нибудь из абсурдистских сонетов, и целиком, а то Даниил Бенедиктович отрывком заинтриговал, – Милка, с изящной манерностью тряхнув спутанной огненно-рыжей гривой, заглядывала в глаза поэта, он отнекивался, наконец, согласился.

О злобный Хронос! О дыхание тьмы!

О тьмой объятые вселенские просторы!

Во тьме охотятся ежи, коты и воры,

Во тьме сияют светлые умы.

Геночка скосился в самодельную книжечку, которую на случай забывчивости открыл на закладке из золотистого атласного лоскутка:

Не убегайте от тюрьмы и от сумы,

Не прикасайтесь к ящику Пандоры,

Не покушайтесь на златые горы,

Любите с детства киммерийские холмы.

Блестят на солнце крылья стрекозы,

Никто не жмурится – все любят яркий свет.

Из глаз убийцы покатились две слезы.

Боюсь судьбы, страшусь дурных примет,

Люблю проснуться ночью от грозы.

Мой бедный Хронос, вот тебе сонет!

– Авангардизм мёртв! – воскликнул не терпевший абсурда Гоша, – от тайной свободы, сломя голову, авангардизм кинулся к явной, но во вседозволенности отдал концы, – Гоша брезгливо морщился, не скрывал торжества.

Поэт обиженно захлопнул книжечку.

– Импрессионизм не мёртв? – взъелся Шанский, – а классицизм? Стили умирают вслед за породившими их эпохами, воскресая в россыпях знаков, обретая вечную жизнь в культурном пространстве.

– Не только Анненский, Ходасевич недооценён, – вклинился Головчинер, – режущая точность стиха, прозорливость, он-то ничего не боялся!

– Гнилушка ваш Ходасевич! – передёрнулся Геннадий Иванович, воцарилась тишина.

никаких цитат

– Геночка, почитай из новенького и не рифмованного, я прошу, а кто против абсурдизма с авангардизмом… – настойчиво заверещала Милка.

– Да, да, почитай верлибры, – поддержал Милку нестройный хор.

Рыжебородый, с чётким античным профилем, Геннадий Иванович открыл наугад книжечку с оклеенной тёмным пёстрым коленкором обложкой, ледяные голубые огоньки полыхнули в глубоких глазницах; начал размеренно, с лёгким подвыванием:

Придумаю себе возлюбленную, – и, резко выставляя ударения, –

Пойду-ка я по Мойке!

С печалью в сердце

пойду по Мойке

дойду до Пряжки

и остановлюсь

постою

погляжу на Пряжку

И потом:

На побережье океана безумия

живу тихохонько

разума своего

стыдясь

океан выбрасывает на песок

тела свихнувшихся дельфинов

и обломки тронувшихся кораблей

а там

на безумном кривом горизонте

маячат паруса

рехнувшихся яхт

и оттуда

день и ночь

дуют сумасшедшие ветры

на безлюдном побережье

живу в тоске

рассудок свой

ненавидя

лишиться бы рассудка

и поплыть в океан

в надувной резиновой лодке

с волны на волну

с волны на волну

безрассудством своим

упиваясь!

– Жизнь не удалась, зато стихи удались, грустно… – не удержалась Милка; голубые льдинки в глубоких Геночкиных глазницах окутались благодарной влагой.

Поэзия – это скоропись озарений, – думал Соснин, – а проза – изнурительная повинность, перелопачивание слов, вдохновляемое наивной верой в освобождение.

прозаическая перебивка

Стороженко перезвонил. – Владюша, я не забыл тебе сказать, что связи у него, мягко сказать, сомнительные? Сегодня с диссидентом в «Европейской» завтракал, коньяком разило… не волнуйся, он сам себе петлю на шею накинул.

немного о прозе (вразнобой)

– Итак, итак, не только родина слонов, но и формы во всех её проявлениях, включая аморфность, которой, как водянкой, болен русский роман… сколько поучительно-восторженной скуки по разбухшим томам разлито, и абсурд… – пыхтел Бызов.

– Из скучной и грустной городской жизни не торчат уши Хармса?

– Наш абсурд – не выдуман, – намертво вмёрз в быт, не вырубить топором.

– Слыхали? Вдова…

– Не цепляйся за слово…

– В принципе нельзя выкинуть из головы то, что знаешь и узнаёшь каждый день, столько чепухи нынче питает прозу, вот и разбухают тома.

– А художественное бессилие понуждает красть чужие сюжеты, образы, авось перебродят в новом контексте.

– Слыхали? Вдова Хармса вывезла в эмиграцию чемодан мужних рукописей, они попали к проныре-румыну по фамилии Ионеску и…

– Вот-вот, не только родина слонов, но и всемирного…

– Но разве вне индивидуального опыта, чувства…

– Сами по себе событие, порыв чувств – суть элементарные проявления мелкотемья, крупное, оригинальное обнаруживается лишь в интерпретациях!

– Как впадают в бессюжетную болтовню?

– Упиваясь нутряной мутью…

– Вот-вот, разверзлась бездна, слов полна…

– В подлинном произведении нет места излишествам, всему тому, что лишено направленности…

– Какая самоуверенность! А если не доросли до понимания художественной направленности вроде бы лишних, задерживающих движение сюжета подробностей, реплик? Ещё Блаженный Августин, проницательнейший из толкователей Святого Писания, обращал внимание на то, что в Библии непомерное число слов посвящено незначительным описаниям одеяний, благовоний, не в таких ли описаниях ключ к символике, аллегоричности главных событий и фигур текста?

– И значит можно описывать всё, что есть на белом свете, всё-всё?

– Что ответят наши эстеты?

– Можно, – отвечал за эстетов Шанский, – поскольку всё-всё было уже описано, нынешние описания способны лишь менять взгляд, ракурс.

– Где было описано?

– Я же говорил где, в Библии!

– Хватил, Библия! Пока дорастём до понимания ключевой роли нынешних незначительных описаний, набултыхаемся в графоманской жиже.

– Но-но! – грозил Гоше Шанский, – к ославленному союзом писателей графоманству естественно тяготеют гении, не замечал? Профессионалы пера ориентированы на результат, раздразненные авансом, торопятся получить весь гонорар, гениальность же – своего рода дилетантизм, стихия гениальности, как и графоманства, – процесс.

– Так-с, столы у гениев переполнились, куда неизданные шедевры складывать?

– Свифт уподоблял издаваемую рукопись публичной женщине. Вылёживаясь в столах, рукописи хранят девственность, потом – тираж, распродажа, хвала, хула.

– Но хочется славы! Даже Кондратов, Грачёв пообивали пороги редакций.

– Напечатали бы их нетленку, превратили из гениев в советских писателей! Скучно.

– Можно ли что-то весёленькое придумать?

– Довлатов, искромётный увалень, с бодуна надумал славу поиметь за кордоном.

Шанский радостно закивал, захлёбываясь слюной, выдал давнюю, на заре «Сайгона» рождённую байку об амбициозном писаке, который вместо того, чтобы засесть за эпохальный роман, сочинял нобелевскую лекцию.

– Всё-всё успеть хотят, кажется, в последний раз пишут.

– Жалкие оправдания! Не способны к самоограничению, тянут в текст всё, что на глаза попало, угнетают скукой, монотонностью.

– Не забывайте, большое сочинение заимствует у времени монотонность.

– Ну да, время виновато во всём!

– Столько умников, объясните мне, наконец, что такое время, – распахнула глазищи, посмотрела на часы Милка.

– Хочешь историко-идеологическое, строго-марксистское объяснение? – отозвался Шанский, – ну так вот, время – это абстрактная субстанция, превращающая светлое будущее в проклятое прошлое!

– Говорил, что рай – в прошлом.

– О, – это исключительно для чутких, ранимых натур, а для самой передовой идеологии рай никак не может располагаться сзади!

Геннадий Иванович заметил, что искусство изловчилось под сапогом идеологии жить. – Давят, плющат, – нипочём, чуть отпустят – все воспевают глоток свободы. Однако, если совсем отпустить, – предостерегал с грустной усмешкой, – взорвёмся, как глубоководные рыбы, выброшенные на песок. И лопнут дутые репутации! Наверное, до слёз будет весело.

– Не будет! – качнул головою Шанский.

Головчинер не замешкался, попотчевал скучным стишком Кривулина:

Начали давить и не пущать

И дыханье новое открылось:

Наглой власти крепостная благодать,

Почва наша, божеская милость…

Людям, чей младенческий урок

Проходил под мертвенным портретом,

…………………………………………………………

…………………………………………………………

– К веселью мы плохо приспособлены, – дожевал Головчинер, – ещё, к примеру, Белинский не захотел оставаться в Париже, где бурлила свобода, в Петербург рвался, только несвобода его критические поученья могла питать и обещать отклик в задавленном, помрачённом обществе… и если кой-какие писательские репутации, несвободой взращённые, лопнут, весело, думаю, никому не будет.

– Не будет! – повторил Шанский, – лопнут и всё тут, канут без сожалений.

рассудок, умная игра

– Интеллектуальный роман отравился собственным ядом; кишел персонажами-змеями, погиб от их укусов, – торжествовал Гоша.

– Роман не пишется, случается! – подмигивал Таточке, подливая красное вино, Шанский и возражал Гоше с серьёзной миной. – Ну-у, не погиб, заслужили забвение недалёкие романисты, которые абсолютизировали интеллект и обманывались ясными целями – на парадоксе выстраивали интригу, искали в познавательной рутине лишь остроумное исключение, но не метафизическое правило, постигаемое в игровой словесной стихии.

– Щеголяли парадоксами, умничали, ни слова не сказав в простоте, всё в нужный момент стреляло, но – мертвым было, мертвым осталось! Парадоксальные игры завели в тупик, зеркалистый кромешный тупик, играли, пока не сыграли в ящик, – Гоша опять упёрся взором в натюрморт с яркими, сочными дарами сада и огорода.

– О, мой турбинный Прометей, хорошо бы светить всегда, везде, да лампочки быстро перегорают, о-о-о, бесконечный семантический тупик – счастливейшее прибежище ищущего сознания.

– Бесконечный? Интеллектуальный роман на себя замкнул жанр – это штука искусственная, как одетый с иголочки манекен; пылинка боится сесть на воротник или шляпу.

– Полижанровость – новый штамп распавшейся формы.

– А расфокусировка героя-автора?

– Беда, рассудок расчленяет с дотошностью паталогоанатома.

– Профессору-биологу, конечно, неведомо, что в трупах копаются, дабы уразуметь, как лечить живых.

– Ты-то, искуство-ед, ради чего копаешься?

– Не догадался? Искусствовед и есть паталогоанатом произведения, пусть и живого, он исследователь авторской высокой болезни – её симптомов, течения и вероятных осложнений для других авторов, ещё беззащитных.

– И авторы, и их вымученные герои, лечи-не-лечи, теперь сугубо функциональные, вроде чапаевских картофелин.

– Хуже: из всякого плохонького человечка, вставленного в текст, как шило из мешка, выпирает идея.

– О-о-о, так посмеивались над мракобесием тотального просветительства! Правда, Хаксли, Жид, Мальро, играя, заигрываясь, обличали бога, буржуазность, политическую систему, всех-всех, кроме себя; жёлчные, зоркие, непогрешимые, они, однако, оставались чересчур серьёзными, чересчур умными, чтобы волновать, заряжать, а впрыскивает тайные силы в текст самоирония, дозированный целебный яд; немецкоязычные романисты в этом поучительно преуспели, к тому же у событий и личностей, образно ими увековеченных, восхитительно-плотный идейный фон, время – осязаемое, хоть руками щупай…

– Чушь! Ирония с самоиронией не оживят труп, сгущение фоновых идей никому не поможет, если искусство окончательно отвернётся от маленького человека.

– Бери шире – ирония лишь регистрирует тепловую смерть художественной вселенной, где отвергнуты предпочтения, ранжир ценностей, где не осталось авторской боли; знай себе перемешивай чужие мысли, образы, стили – идеальная анестезия, муки изжиты. Устремлённая вертикаль подменена безразличной горизонталью.

Шанский не отрицал усталость культуры, совпавшую с пробуксовкой идей прогресса: рванулись в кнопочный рай и застряли в забитых помехами каналах коммуникаций. Но, – увещевал, – ирония не выбрасывала белый флаг под напором бытийных непостижимостей, напротив, знаменовала попытки их одолеть, заодно – какая смелость! – кривящаяся усмешка воплощала сторонний взгляд на Создателя, оплошавшего при сотворении мира, не с того начавшего…

– Бесплодный спор, вы бы определили, что раньше…

к спору о первородстве

– Курица или яйцо? Дилемма не разрешима до тех пор, пока совмещаются полюса познания – вера и рациональное мышление.

Рациональное мышление первой признает курицу как изначальный прототип, образец для массового воспроизводства, в непрерывности коего яйцо выступает технологическим средством. Зато в свете веры – первично именно яйцо как таинство, как тёмный кладезь неведомых вероятностей. Одной из них – тех вероятностей – и вылупилась по божьему произволу курица. Шанский замолк, зажевал язык.

у говорливых глупцов заметались мысли

– Глупцы! Ох и глупцы, всё у вас от лукавого! Нет ничего первичного, понимаете? Всё-всё – от биосистем до любезных вам шедевров искусства – замышлено единовременно свыше, в тиши сфер, – разорался Бызов, – на публику играет загадочный господин, заказчик моцартовского реквиема. А интеллект всего-то, как давно поняли, прислужник веры, без её повелений теряется, блуждает в абстракциях. Кому теперь повиноваться, куда идти в дремучем лесу без компаса?

– Толку-то от компаса в магнитную бурю!

– Что же делать?

– Если бы знать!

– Я знаю! В себя надо смотреть, в себя, писать ли роман, картину – значит читать себя.

– Пусто, пусто внутри! Прикажешь зашифровывать пустоту?

– Дудки, пустоты не бывает! – брякнул Бызов, заставив смолкнуть застольный гомон.

неужели? (к вопросу о пустотности мироздания)

– Почему не бывает? – возмущённо изогнул губу Головчинер, изрёк с пафосом евангелиста, – всё пустота, ибо материальны в обыденном смысле лишь элементарные частицы, составляющие ничтожную долю в пустотном объёме атома, лишь бешеные их скорости удерживают оболочки атомов от распада.

– Физики шутят, – объявил номер Шанский.

– Этот дом, город, собранные из кирпичей, железа, асфальта… да и сама земная твердь есть фактически пустота, мир сотворён из пустоты, – делился сумасшедшими теориями Головчинер, – если прибегнуть к нестрогому языку, то всё и повсюду – есть пустота, однако пустота, вакуум – загадочная, тайно творящая субстанция.

песнь из пустоты

– С этим и я, дремучий в физике, соглашусь, но добавлю строго: нет нигде абсолютной пустоты, нет! – сотрясался Бызов.

– Да, – кивал Головчинер, – вакуум с физической точки зрения – кладезь тайн.

– Запись генетического кода умещается в ничтожно-малой дольке молекулы ДНК, почти вся молекула нерационально-пустая, в чём, помня о нетерпимости природы к пустоте, не грех бы и усомниться – расточительность не в правилах Бога; а поскольку научный мир полнится глупыми домыслами на счёт того, где, как свёрнут проект всей биосистемы, я тоже рискнул вылезти с догадкой – не в мнимой ли пустоте из элементов вероятностной генетической программы монтируется организм каждого индивида?

– Это как если бы отрывки-заготовки подгонялись друг к другу, склеивались в оригинальный, со сквозным смыслом текст? – цеплялся за аналогию Шанский.

– Ну-у-у, как объяснить? Распределение клеток в организме регулируют голографические композиции, – занудил Бызов, – развитие эмбриона ведёт некий образ… ну-у, из чего мы, когда говорим, лепим образ? Из слов, умница! Слова – суть стройматериал. Вот и я догадался, что организм человека выстраивают особые слова, переносимые волнами к узлам сборки, склеиваемые по грамматическим правилам, которые задаёт ДНК: рука или голова эмбриона вырастают не где попало, а там, где заготовлен для них волновой каркас. Короче, геном подобен биокомпьютеру, владеющему логическим языком, памятью, программным обеспечением. Кому геном служит? Ну-у-у, допустим, абсолютному разуму, Создателю… главная в том догадка, что подбор признаков, их передачу, компоновку и склейку функционально-содержательных частиц в организм помимо привычного химического процесса ведёт также процесс колебательный, ко всему – звучащий.

– Агриппина в гробу ворочается, – шепнул Соснин Шанскому.

– Чудо какое-то.

– Да, Милочка, чудо создания. Человек, собранный из чудес, функционирует как комплексное смертное чудо.

– Расчудесный ты мой, – раскрыла объятия Милка, но заключить Антошку в объятия не смогла, Бызов сидел по другую сторону стола.

– Антон Леонтьевич, вы, учёный, не боитесь переборщить с чудесами? – мягко укорял Головчинер.

Куда там! Бызов ничего не боялся.

– Мелодию пустоты, благодаря колебательно-волновой природе ДНК, можно услышать с помощью лазера, который я бы уподобил поднесённому к устам микрофону. Мне не нужны промежуточные суррогаты любых художеств, – расхвастался Бызов, – в отличие от вас я напрямую наслаждаюсь искусством Создателя… по сути это песнь Создателя, обращённая к новому человеку, напутствие… Конечно, слышал. Напоминает птичьи трели, рулады. Песнь для каждого будущего организма звучит по-своему, как индивидуальная колыбельная. И никакой мистики – чистый акустический эффект. Хотя, спасибо гипотезе волновой генетики, на кафедре меня за мистика держат, в Стенфордский университет не выпускают почитать лекции, – Бызов взялся набивать трубку, – не заскучали?

– Нет, заинтриговал, – напрягся развесивший уши Гоша.

Зато Головчинер давно поймал Бызова на вопиющем антинаучном противоречии. – Высшие силы, на которые вы многократно ссылались, да-да, высшие силы, якобы распоряжающиеся архивами ноосферы, покровительствующие избирательно индивидам, это пусть и косвенно, но признаваемый вами Бог? Как хотите, но одно из двух, или, Антон Леонтьевич, эволюция, или Бог, а для вас Бог поставщик концепций и аргументов, вы смешиваете дарвинизм с поповщиной. – Если не смешивать, будет неинтересно, – Шанский энергично жевал язык, но гимн пустоте вдохновил поскорее дожевать, и, пресекая строгие возражения Головчинера, которые могли бы увести в сторону, самому открыть рот. – Антошка, твоя гипотеза льёт воду на мельницу теологов-абсолютивистов, тебя послушать, так и впрямь всемогущий Бог не только с небес надзирает за наспех сотворённым миром, но и присутствует в нём повсюду, активизирует, хоть и колыбельной песней своей, любую жизненную точку мирового пространства, полнящегося пустотой?

– Льёт ли, не льёт, пусть гадают сами теологи, а я повторю: пустота – ёмкая, сверхсодержательная субстанция, вместилище божественной методологии. Да, геном – это уникальное хранилище информации и шифра, в том-то и тонкость, шифр тоже есть информация. Кто мы? Мы – послание абсолютного разума, послание Бога, если угодно. Кому послание? Зачем? Какой во всём этом смысл? Ох, сколько кухонных мудрецов сломали на этих вопросах зубы! Разве бумага, чернила, слова письма знают адрес, написанный на конверте? Вглядываясь в себя, мы лишь опознаём, – повернулся отважно к Шанскому, – головоломно-сложный, нарочито вроде бы запутанный текст. Видим – да, послание, но вряд ли кому-то когда-то дано будет его исчерпывающе и внятно дешифровать, тем паче – понять назначение.

– Как беден наш язык! Хочу и не могу! – вздохнул Головчинер.

Шанский кинул кость (упав на дискуссионный стол, соскользнула)

– Не накапливает ли искусство индивидуальные версии дешифровки? Объективное ведь всего лишь сумма субъективного!

– Вшивые о бане! – гоготнул Бызов.

– Постой, постой, шифр-содержание… вне формы, то бишь шифра, нет содержания, форма воплощает-выражает, о-о-о, – воспылал Шанский, – ты, друг Бызов, оказывается, законченный супермен-новатор, хотя крикливо прикидывался весь вечер закоснелым охранителем основ! Поскольку информационные структуры являются опорными не только в живой природе, кое-что рискну добавить к твоим догадкам. Как нас учили? – посмотрел на теоретика, – голограммы-невидимки терпеливо, в потенциальной готовности откликаться на прозрения художников, хранят контуры и свойства неведомого. Так? Почему бы образам искусства не опознавать и вылавливать содержания форм-голограмм из тайн пустоты и вместо лазера-микрофона транслировать хорал Неба…

– Ну-у-у, дружище Шанский играючи превзошёл безумствами мою скромненькую гипотезу, – гоготал Бызов.

– А что? Русский человек широк, его не сузить, не ограничить, ему в объективных законах природы тесно, ищет антинаучные лазейки в запредельность.

– Русский человек, в запредельность норовишь по израильской визе смыться?

– Хотя бы и так! – смеялся, радуясь, что удачно поддели, Шанский.

– Послушайте, Анатолий Львович, – встрепенулся Головчинер, – был у нас в «Физтехе» талантливейший теоретик-отступник, некто по имени Феликс Гаккель. Он уверовал в обратимость времени, с пеной у рта доказывал, что скорость света вовсе не предельная величина, Эйнштейну пенял за отвержение эфира. Отважного упрямца на учёных советах уламывали, нет и нет, в мировом эфире, кричал, находится потерянный недотёпой-Эйнштейном ключ к теории единого поля.

– Что-что, мировой эфир как структурированный информационный ресурс? – перебил Бызов, – мне бы с вашим теоретиком потолковать, обнаружатся, думаю, точки соприкосновения с волновой гипотезой… математически описывал биосферу и ноосферу? Волновые сигналы генов можно закоммутировать с информационными полями космоса…

– Между кем и кем коммуникация?

– Ну-у, куцее моё воображение рисует архив судеб, прошлых и будущих, эдакие небесные досье… генетическая коммуникация замыкается на том ли, ином досье.

– Во сне? – очнулась под общий смех Милка.

– Мы собиратели и творцы информации… почему творцы? Таково условие коммуникации – не сотворив, не передашь! Озарения, вещие сны – суть наводящие вопросы, подсказки космоса…

– Гаккелевские описания мирового эфира не для слабонервных математиков, чересчур фантастические допущения, – ритмично покачивал головой, прикрыв глаза, будто стихотворение читал, Головчинер, – а встретиться с Феликсом, Антон Леонтьевич, не получится, он эмигрировал, хлопнув дверью; непризнанному гению взбрело на ум, будто в свободном мире другие законы физики.

– Встретитесь, – обнадёживала Милка, – поедешь, Антошка, на научную конференцию, там свои гипотезы состыкуете.

– Этого никогда не будет!

– Антошка, разнервничался? Дай я тебя поцелую…

– И я, и я, – затараторили, потянулись к бызовским щекам Людочка с Таточкой.

– Меня никогда не выпустят! – капризно, как упрямый ребёнок, пробасил Бызов; похоже, вступил в полосу неудач.

– Гаккеля в сотворчестве с сионистской физикой обвинили, он в эфирной информации или в содержаниях ноосферы, если угодно, уловил переклички с магическими смыслами Торы, – подключился Шанский, – в Коктебеле референт ЦК по пьянке признался, что Гаккелевская крамола партийные верхи испугала, Политбюро порешило, не медля, выдворить… слыхали с кем Гаккель улетел?

– С Нелли, – к Соснину заинтересованно повернулись Милка, Людочка с Таточкой, – ну да, Феликс Гаккель её последний муж.

– Последний? Ха-ха-ха.

– Виделся с ней?

– Справку об отсутствии финансовых претензий подписывал.

– По-прежнему хороша?

– Неотразима.

– И что её могло связать с этим плюгавым Феликсом?

– Любовь!

– Любовь, запряжённая в средство передвижения.

– Как Нельке завидую, – пропела Милка, – всегда знала, чего хотела, сама своей судьбой управляла.

– И добивалась своего!

– Время ей нипочём, не замечает.

– Напротив, всякую секунду использует.

– Кто озаботится мгновением, у того судьба ужасна и дом непрочен, – задумчиво предостерёг Головчинер.

компаса нет как нет

– Подобьём бабки! Заблудились в знакомых сосенках, но если иронически в себя глянем, косо по сторонам посмотрим, то… – Бызов делал Шанскому с Сосниным козу.

– Куда идти? Даже запретные пути вытоптаны.

– Человека потеряли – вот и топчемся, куда без него?

– Куда глаза глядят, творческие пути неисповедимы. Раньше, конечно, гуманные ориентиры сбивали в единый строй, художники прописывали прогрессивно марширующим массам лошадиные дозы человеколюбия, но напоролись на гулаги-освенцимы. Пока затылки чесали, получили свежий приветик от красных кхмеров… кто бы не стал растерянно озираться?

Четверо неподвижно сидели за длинным столом, накрытым льняной белой скатертью, смотрели, не мигая, прямо в какую-то одну, видимую только им точку; свиные бесцветные глазки, скрюченные пальцы вцепились в зеркальца с отражениями подстаканников; центральное, взятое в латунную рамку зеркало оставалось пустым.

стилистика против стиля

– Естественно, выплески глобального насилия уценили надежды – светлые горизонты заволоклись багровым туманом. И поменялись законы художественной вселенной, обрушился стиль как концентрированная вкусовая деспотия коллективного идеала. Стиль ориентировал духовные поиски, признаки стиля служили катехизисом, объединяли, и вот… в судорожном вытеснении изма измом, в сужавшихся промежутках между новациями зарождалось принципиально иное состояние культуры. Итак, картина мира, изменчивая в веках, но для всякого поколения художников вполне прочная и цельная, раздробилась.

– Кокнулось зеркало, – злорадствовал Бызов.

– Вот-вот, – ускорял колебания языка Шанский, – лови теперь своим осколочком необозримый мир, благо в цене растёт непредвзятый оригинальный взгляд… ещё бы, стиль по природе своей авторитарен, стилистика – демократична, ибо личностна, субъективна. И, – вопрошал Шанский, – что отличает развернувшуюся гонку идей-форм, в которой книги по непродолжительности жизни скоро начнут обгонять газеты? Ясно, – торопился, – терпимость, вполне мирное сосуществование индивидуальных стилистик, исподволь складывающихся в многомерную и объективную, благодаря интеграции множества субъективных взглядов, картину мира… а зов полноты вменяет вчитывание, всматривание в любую мелочь.

– Кто-кто вменяет?

– Всесильный бог деталей, – нашёлся Даниил Бенедиктович.

– И, – продолжил Шанский, – стилистика парадоксально рвётся к полистилистике, жадно втискивая в свой осколочек зеркала не только весь мир, но и отражения его, пойманные другими художниками, – странно укрупняясь, индивидуальный взгляд поглощает разные взгляды, одинокий голос – многоголосие.

фон

– Мурыжат в «Неве» последнюю поэму Лейна?

– Поэма никогда не стоит улыбки сладострастных уст, – автоматически забормотал Головчинер.

– Одическая басовитость Лейна давно наскучила!

– И чему мог научить Бродского?

– Разве что красавицам в тёмных дворах наступать на пятки.

– Как там теперь Иосиф?

– На Манхеттене есть тёмные дворы? То-то! И американок не купить живыми глазами, не позволят себе наступать на пятки.

– Вот и приходится меняться… стихи-то недаром стали совсем другими.

– Кузьминский с оказией «Биробиджан» прислал из Техаса, перед отъездом сочинил, а только сейчас прочтём.

– Уже прочли! – улыбнулся Головчинер.

– Лучше перечитывайте Кривулина, «Натюрморт с головками чеснока» великолепен.

Геннадий Иванович презрительно пил лимонад.

шум времени, разложенный на голоса

– Вконец заврался искусство-ед! – опять разорался Бызов, – всё смешал, свалил, будто мусор, в кучу.

– Авось стихи вырастут, – дурачился Шанский.

– Хаос – партнёр порядка, генератор непредсказуемости, порождающий то, чего не было, – втолковывал Головчинер Милке.

– При чём же безударные гласные, как они…

– Как?! С их помощью усложняют ритм, каждый гений усложняет по-своему, а статистическую мозаику ударных и безударных гласных анализируют универсальным методом бинарных оппозиций и…

– А главное что, когда столько небывалого наворочено?

– Пожалуй, отбор, критерии отбора.

– Что-о? При нынешних-то умственных хворях? Доверить отбор случайным импульсам подсознания?

– В подсознании нет случайностей!

Бызов в пылу беспредметного спора успел сделать несколько коротких жадных затяжек, цедил сквозь зубы тугую тонкую струйку дыма.

– Какие критерии? Забыт кантовский императив… Не удивительно, хвалёный поток сознания обмелел, яркие герои умерщвлены вместе с сюжетосложением; прямую речь вытесняет косвенная, действие – описания. Настричь цитат, сблокировать мнения и дегероизированное чтиво готово, – у Гоши дрожали губы, пальцы, крошившие сигарету.

– О, брат Гоша, писать всё труднее.

– И где, где изящество, лёгкость стиля? В тяжеловесных описаниях-рассуждениях волшебное единство жизни подменяется бесплотной дробностью чувств, черт, стриптизными излияниями авторского начала – псевдонимы прозрачны до неприличия.

– О-о-о, нас давно испытывает не экстремальная ситуация выбора, но туповатая повседневность, замаялись. Уценив гармоническую героику, время отринуло и божественную моцартовскую лёгкость, что же до автора, натужно одолевающего банальности, то ему не хочется умирать в вымышленных героях, он уже не лепщик образов, он лишь озвучивает условные голоса, в которые всё явственней вплетается его голос.

роман без конца

Лавины слов! Что ещё за завтраком плёл Бухтин?

Лейн, Айман, Битов, стыдливо оправдываясь матримониальными обстоятельствами, выменяли промозглые петербургские сумасшествия на близость к стольным толстым журналам, на престижные переделкинские прогулки с сильными ли, бессильными сего литературного мира, на что ещё? Неужто за сюжетцами потянулись в жадную бучу? Ох, в их ли духе такое: жара, пролитое масло, голова, отрезанная трамваем? Раздули бог весть что из залежалого советского бурлеска, сдобренного тёпленьким малороссийским юмором да хохмочками «Гудка»; и библейский контрапункт притянут за уши… С ужасом и восхищением внимал Лев Яковлевич филологическим эскападам зарвавшегося любимчика! А если бы такое услышал? – Зато в нашенском болоте не одолевают соблазны славы, куда там, – подливал коньячок Бухтин, – питерская меланхолия мирит с безвестной смертью, в том числе – это-то как раз вдохновляет – смертью привычно-удобной прозы. Где ещё, как не в некрополе, присматриваться к неотвратимому? Глаз, к которому приравнялось перо, удивлённо и пытливо скользит, будто бы по незнакомой бескрайней поверхности, ощупывает холодный, аморфный из-за неохватности предмет – отчуждаемый мир.

Московского теоретика окутало голубое облако.

Шанский резко вскинул руки, стащил через голову свитер. – Да, с единобожием подкузьмили всех иудеи, мы беспомощны перед лицом единого бога – завхоз мироздания не справляется! Славненько жилось язычникам, к любому отраслевому богу можно было обратиться с конкретной просьбой, ну, к примеру, я бы сейчас взмолился. – Эол, будь милостив, мне душно, нещадно дымят курильщики.

Жена Художника разливала чай, приоткрыла форточку.

И ещё Валерка вещал в «Европейской» о дематериализации прозы стилем, об отстраняющей власти стиля… и о вечном споре формы с бесформенностью, ибо всякая художественная форма – о чём тут спорить? – является как бесформенность, новая гармония не улавливается, хотя она жива и пульсирует, её опознают позже.

Затем безо всякой связи с диалектикой формы о Свидерском со злостью вспомнил; годы щадили гада, скрюченный, еле из паралича вылез, а не угомонился, до сих пор командовал дружинниками – выпалывал сорняки.

На столе – вазочка с пилёным сахаром; ровные грани, строгая геометрия… такой же пилёный сахар, только на блюдечках, подавали днём, пока не сломалась машина, к кофе.

– У романа отнят конец, нет и не будет уже развязки – только начало. Это не похоже на недописанное письмо, оборванное на полуслове, нет, это, – посмеивался Валерка, – как жевание языка Шанским; жуёт, жуёт, но не прикусывает, слов всё больше, текст непрестанно преображается, по-иному развёртываясь от неожиданных добавлений, роман без конца вбирает и все остальные романы, давно написанные-дописанные, читанные и даже нечитанные автором.

– Бывает счастливое совпадение мышления с творчеством? – спросил Соснин.

– Бывает, у Набокова, – тотчас отозвался Шанский.

Гоша брезгливо передёрнулся от холодности языковых красот, постыдного, извращённого любопытства к человеку, как к насекомому.

– Не набиваюсь в арбитры вкуса, но…

– Валерка, конечно, приплетал Манна, хотя тот…

– Нет, Манн не компилятор, он лишь донёс до нас, помимо собственных, чужие идеи, сплавил всеобщие идейные искания с индивидуальным творчеством, – возражал словами Бухтина Шанский.

Бызова распирало негодование. – Поймите, самонадеянные слепцы, поймите! Генетически запрограммированы и цель жизни, и средства её, а сознание, психика, букеты идей и ощущений, которые порождают философию, науку, искусства, – суть побочные продукты не жизни, но жизнедеятельности, искать в них божественное назначение человека всё равно, что искать пропажу под фонарём.

будущее как прошлое

…толпы первопроходцев век за веком топчут исторический круг – всё было; в египетской пирамиде отыскалась недавно модель двухмоторного самолёта, будто пионеры в авиакружке смастерили.

– Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь, – напоминал Милке заботливый Головчинер.

– Всё равно хочется в будущее заглянуть, хочется, правда? – у Милки взметнулись патлы, – с три короба сверкающих и дробных страхов наобещали, адские котлы там кипят, а хочется! Узнать бы, что стрясётся с нами, какими станем!

– Не становитесь только мегерами, как Дельмас.

воспоминание как творение

Если бы… если бы, как когда-то в детстве, залезть под гостевой стол, укрыться в замкнутой тишине. Не многовато ли для одного дня? – завтрак с Валеркой, допрос-спектакль, теперь… знакомые голоса уже не успокаивали, напротив. – Сознание, – настигал Шанский, – одержимо прошлым. Казалось бы, что за напасть? Было и быльём поросло, подробности выветрились за ненадобностью после потопа, однако картины прошлого всплывают из тьмы – волнующие, невиданные, будто сотворённые заново. Озарения провоцируют память, память – фантазию.

Бросил в чай кусочек сахара, машинально помешивал.

Откуда сосущая тоска? Завтра надо написать справку… угрожает нелепый суд. Был свидетелем, превратился вдруг в обвиняемого. Не верилось, что упекут в кутузку, но суд вполне мог потрепать нервы, поломать планы. Удастся ли осенью слетать на мыс?

Нет, вспоминались не только прибрежное кафе под бетонным навесом, на тёплый свет которого спешил из чернильных сумерек белый катер, не только мягкие космы рощи, металлический блеск магнолий и шелест пальм, сияние полумесяца, похищенного у какой-то мавританской идиллии; как понять, как? Сегодня загляделся и – сразу затосковал по Фонтанке, Неве, по летнему сине-белому ледоходу с величаво плывшими навстречу льдинам сросшимися домами… и дом с затеснённой шкафами, увешанной картинами, обновлённой гипнотическим большим холстом на мольберте комнатой, где Соснин помешивал чай, куда-то плыл, уплывал, и слова, слова уплывали в прошлое; от чёткой грани сахарного кирпичика отлетали частицы, уносились чайными горячими завихрениями; смялся, спеша раствориться, размягчившийся уголочек.

Опять прижалась ослепшая от слёз Милка, – Илюшка, больно за Бичико! Помнишь, кричали ему? – Бичико, четыре чашки, покрепче, чтобы ложки стояли! Так жаль, любил, страдал и повесился, Зося жестоко посмеялась над ним… никогда его не забуду…

измученные в тупике

– И почему ты, брат Гоша, против монтеневской и стерновской традиций самораскрытия на грани саморазоблачения? – с деланной укоризной дивился Шанский, – учти, брат, в тончайшей психотехнике расслоений сознания размываются границы жанров, дневник заимствует у романа многомерность, роман у дневника – искренность.

– Твои психотехнические расслоения, – ерепенился Бызов, заключая тактический союз с Гошей, – эгоистичная компенсация душевных дефектов, вот где энергетический кризис: ни порыва, ни веры.

– Плохо, если мир во вне изучен тем, кто внутри измучен, – наклонившись над тарелкой, итожил приговор Головчинер.

заигрались

– Именно!

– Только измученность растёт в эстетической цене – самолюбование в зеркалах, перелопачивание прошлогоднего снега… одурманенное игрой, сознание сушит душу и – включает защитный механизм; спасение от паралича воли ищут в грёзах…

доигрались

Капитуляция перед иллюзией свершилась – Головчинер выпил и эффектно соединил разрозненные строки в давнее провидческое четверостишие:

Рассудок, умная игра твоя –

Струенье невещественного света,

Легчайших эльфов пляска – и на это

Мы променяли тяжесть бытия.

– Да, иссякают кровавые и любовные страсти-мордасти, нет больше бешенного, оскорбительного напора жизненных сил и слов, такого, что мир трещал.

– Ха-ха-ха, литературу натурального действия, эпатирующую благонамеренный быт, слава Всевышнему, закрыл Лимонадный Эдичка!

– Зато автор во всё нос суёт надо-не-надо.

– О, автор – не поучающий всезнайка, его сбивчивый голос – голос сомнения.

– Бессовестно зарабатывать творческий капитал на распадении языка и смысла, – кипятился Гоша.

– Распадение – симптом обновления, надо бы терпеливо, внимать новым смыслам.

– Ох, – отмахивался Бызов, – правильно говоришь потому, что знаешь, но не истинно – потому, что не озабочен.

хвала сумеркам (ароматизатор для идейного содержания?) и посильные уточнения

– Литература, упиваясь самообманом, и нас обманывает, когда внушает веру во всесилие слова, – опрометчиво впутался в нескончаемый спор Соснин, – музыка, живопись, архитектура будят, прежде всего, эмоции, слово же, направляемое логикой, манипулирует разумом и…

– Илья Сергеевич взывает к немоте, изъятию из слов смысла? – насторожился Головчинер; Тата, Людочка, Милка, замученные дискуссией, которая скакала с пятого на десятое, ускоренно жевали, чтобы улизнуть за шкафы, к стопке журналов мод.

– Вспомним, – вяло молвил Соснин, – вспомним, глубинная функция языка состоит в сокрытии смысла. Зачем, спросите, скрывать, если полный и точный перевод мышления в речь в принципе невозможен? Но я-то не про ложь изречённой мысли, не про потери смысла в коммуникационном усилии, а про природу художественности. Слово утаивает содержания, возвращаясь ли, устремляясь в до-логические темноты, – высказывает много, ничего не сказав; учится у бессловесных искусств затемнению смыслов, обращению к эмоциям напрямую, минуя разум. Согласимся, под покровом самых убедительных рассуждений пульсирует тайна, не исчерпываемая в истолкованиях. Искусство подобно цветку, который благоухает в сумерках.

– И, по-твоему, роман – это…

– Это, помимо всего прочего, чем традиционно жанр романа загружен, многословная композиция из умолчаний.

– Ладно. Что тебя формально задевает в кино? – вытряхивал из бутылки в рюмку последние капли Бызов.

– Стоп-кадры.

– Оригинал! А в драме, на театре? Актёрские перевоплощения?

– Избави бог! Сегодня Чацкий, завтра Хлестаков, послезавтра Базаров и далее…

– Павка Корчагин, – подсказала Людочка из-за шкафа.

– Погоди, Ил, актёрские корчи и режиссёрские выкрутасы – побоку, ты, допустим, попал на читку гениальной пьесы… что захватит?

– Авторские ремарки. Зачарованность ремарками с той поры, наверное, ощутил, когда Ля-Ля измучивал нас читкой «Чайки». Помнишь начало? Такое простое, таинственное… – «Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце».

– Всё у тебя не по-людски, от скромности или гордыни помрёшь? – ворчал, отставляя пустую бутылку, Бызов, – пол-литра не хватило, чтобы разобраться.

тоскуя по примитиву

– С истончением письма, измельчением ячеек событийной сети как раз и убывает эмоциональность… и чем возместить потери? Неужели игрой в авторское саморазоблачение? Или опять – припадками грубой чувственности? Безвкусными лубками, вмонтированными в худосочную ткань? – не унимался Гоша, – и можно ли вообще возместить какими угодно изысками авторское саморастворение в слове, искренность, теплоту, отданные тексту, будто близкому человеку?

– Проблема проще, чем кажется, – пожимал плечами московский теоретик, – надо забыть об умениях, о стилях-формах-приёмах, надо зажмуриться, заткнуть уши, чтобы не видеть и не слышать искусительных подсказок культуры.

– Хотя, – заливисто смеялся Шанский, – это и невозможно.

– Почему? Искусство колеблется между изысками и безыскусностью.

– Я витриной булочной залюбовалась: лепной тестовый лес, населённый птицами, зверьём – пятнистый олень из пряников, присыпанный кофе филин на шоколадной ветке. Спустя неделю в той витрине – подводное царство, огромный марципановый рак со сдобными клешнями, выпученными, из горсточек изюма, глазищами. Потом, дурёха, у окошка сапожной мастерской застоялась, – Милке, высунувшейся из-за шкафа, сочувственно кивал Гоша, – тоже лес, только из засушенных цветов, и гномы в сапожках на каблучках, медвежонок, всё-всё из мха, лепестков, каких-то жёлтых стручков. И верба для зайчиков, полупрозрачные шары одуванчиков, как сказочные деревья над вересковой чащей, цветник в палисаднике из мимозы. Загляденье, бабушки с внучатами к стеклу липнут. Столько любви!

– Ну-у, что я говорил? Духовно здоровым людям не чехарда стилей-форм нужна, а нормальные картины с деревьями, водой, далёкими голубыми горами, – бурчал Бызов, старательно выбивавший трубку.

что волнует в уходящей натуре?

Соснина, однако, манили кануны, если не распадов, то увяданий, манило искусство, чересчур прекрасное, чтобы продолжать жить; мнилось, ещё чуть-чуть и – чудо исчезнет, он останется хранителем его последнего мига.

Так бывает в позднюю сухую осень с летуче-радужным сверканием паутинок, когда прозрачные деревья тянутся к остекленелому небу, землю утепляет ковёр обожжённых листьев. А назавтра – слякоть… Или – ночью ложится снег, и только весной прелый дух да случайно не сгнивший, розовато-блеклый листок напомнят о багряно-золотом великолепии. Но кто пожалеет об обращённом в перегной прошлом, если оно прорастает на глазах молодой травой?

невпопад

Шумел растолстевший, обрюзгший Бызов. И вспоминалось почему-то, как в пухлом румяном отрочестве он оберегал запретные папашкины альбомы и репродукции.

Пастозную фактуру мазков на глянцевых разворотах из-за иллюзии рельефно засохшей краски хотелось потрогать. А Антошка следил, чтобы листали аккуратно, не приведи Господи, не замусолили, не порвали страницу или загнули угол; допускал к сундуку с сокровищами лишь тогда, когда вымыты с мылом руки.

на вечном покое

– Сюжет – не более, чем одна из формообразующих поблажек читателю.

– Изгаляешься? – Гоша нервно пригасил в пепельнице окурок, мотнул головой, полез, точно за словом, в карман, но вытащил платок, долго громко сморкался; разнервничался, опять решил закурить.

– Сюжет ли, история – искусственные возбудители, к ним традиционно прибегают, чтобы одолевать общепринятыми условностями письма сопротивление неподъёмной жизни, пальмовую ветвь предпочитаешь или оливковую? – отвечая Гоше, Шанский примирительно улыбался Бызову, – разве мы не сошлись на истине, которая прозрачнее этого лимонада? Мир блаженствует в статике, война остаётся войной, чем бы не убивали – отравленными стрелами или ракетами. Вот и художественная задачка – выразить вечный бытийный покой под событийностью злобных дней, отвлекающей и завлекающей легковерных, недальновидных…

Гоша закурил, помахивал погасшей, скрючившейся в тонкий уголёк спичкой. – Про идеалы забыл? Что сталось с идеалами?

– Заболтали, – сказал, выдыхая дым, теоретик.

а есть ли закон?

Шанский торопливо, напористо напоминал: сначала рисуют предметы, потом ощущения-впечатления от них, потом – идеи.

– Толенька, что потом будет, после идей? – Милка, выйдя из-за шкафа, лукаво ткнулась подбородком ему в плечо, посмотрела в глаза.

– Потом – суп с котом! – с раздражённой бочарниковской интонацией бросил Шанский, но продолжил с солидной серьёзностью.

– Отмучившись воспеванием действительности, заплатив дань субъективности, художник взрослеет и концентрируется, наконец, на интерсубъективности; внемлет сигналам Большого времени, а не прагматичным окрикам повседневности. Гибельный путь? Не исключено… однако встреча с духом нового для творящего сознания важнее жизни…

– Что-что? Жизнь фантастичнее? – зрачки заискрили, будто кончики электродов, – разве не искусство открывает глаза на фантастичность жизни? Ха-ха-ха, разве мы не согласились, что никак не оторвать отражение от предмета? – рожи намертво срослись с зеркалами, хотя профессор-биолог, ха-ха-ха, битый час обличал картинки, растлевающие натуру! Иллюзии – хотим-не-хотим – пленили и извратили мир, самые невероятные допущения искусства преображают реальность, ха-ха, художника обвиняют в бегстве от жизни, а он-то, оказывается, бежит в истинную реальность.

дважды убегающий

– Да-да, бегущий, самозабвенно бегущий к собственному концу… – пояснял Шанский, – но художник, убегающий, теряя голову, в картину ли, текст, одновременно бежит и в противоположную сторону, из картины, из текста, то бишь, из создаваемой им и притягивающей его иллюзии – убегает в натурально-грубый, вроде бы данный в ощущения мир, который, как ни изворачивайся на бегу, та же иллюзия.

– Он по кругу бежит? – спросила Милка.

– Почему по кругу… Есть такая лента с вывернутыми пропеллером плоскостями…

Головчинер знал про ленту, кивнул.

параллельно (из арсеналов прозы)

До чего увёртливый, скользкий, но от меня не убежит, – Стороженко убирал в сейф бумаги, – а второй – наглый, крикливый, и демагог… как его? Файер… ну и парочка, лёд и пламень… только не на того напали. Удовлетворённо посмотрелся в зеркало у двери, поправил галстук и вышел из кабинета.

из арсеналов метапрозы

– Забегался твой выдуманный художник, едва из галеры выбрался и прибежал в галерею, снова надо бежать, теперь – из иллюзии…

– У меня не засидишься, – сглотнул слюну Шанский.

– Бред какой-то, бежать в разные стороны одновременно! По какой-такой траектории он обречён бежать?

– Я же сказал, есть вывернутая восьмёркой лента, реальное и иллюзорное на двух её поверхностях неуловимо перетекают одно в другое.

– Допустим, живописцу с мольбертом, кистями и ящиком красок приспичило взапуски туда-сюда по расчудесной ленте той бегать, но ты упомянул текст, – Гоша пожелал вернуться к прозе.

– Проза есть проза есть проза, – Головчинер с издёвкой продирижировал вилкой.

– Именно! – воскликнул Шанский, благо давние долгие его рассуждения описали скрипучий круг, – конец романа оплакали, а никак не привыкнуть, что роман замкнулся в себе, предпочтя отыгранному психологизму реалистического героя психологию и технологию творчества. – Сочинителя нынче засасывает не возвышенный или низкий быт, но бытование произведения, перипетии подспудных культурных драм, обычно остававшиеся за текстом, – кивая, вкусно затягивался сигаретой московский теоретик. – История – это история культуры, – кивал в свою очередь Головчинер, – не хронология битв, но технологическая летопись духа.

– Всё заметнее утверждается принцип: сделать текст тем, о чём в нём рассказывается, – нудно дополнял Шанский, – развёртывание романа в романе идеально моделирует рефлексию, соблазняя автора взглянуть на себя-другого, раздвоиться…

Всё ещё кивая, с зависшей в воздухе вилкой, Головчинер посмотрел на картину.

– Вопрос в том, как углубить рефлексию, встраивая текст в текст, как, поймав, совместить разные точки зрения, разные ракурсы в едином художественном пространстве, – выдыхал дым теоретик, – если мысль-чувство снуёт челноком от факта к образу и от образа к факту, уплотняя ткань текста, что сопоставимо с челночной рефлексией, то компановку текста из текстов, вставляемых друг в друга, можно уподобить рефлексии объёмной, матрёшковой.

– Как придать пространственность литературному тексту? – спрашивал по инерции Соснин; до сих пор это был больной для него вопрос.

– Заблудишься в словах, представь, что заблудился в городе, – издевался, вспоминая старые свои советы, Шанский.

Выбросить глаз во вне, разбросать глаза-объективы для одномоментной многокамерной съёмки? Своевольной, сверхпроницательной и при этом, – думал Соснин, – отбирающей, компанующей. Глаз – зонд мысли, призма чувств, но глаз ещё и видоискатель.

– Ока омут удивлённый, кинь его вдогонку мне! – сжимал интервалы между микротостами Головчинер.

– Роман, активно усваивающий психотехнику рефлексии и по сути её отражающий, – затягивался, глотая дым, теоретик, – не только посткриптум ко всему корпусу литературных текстов-предшественников, но и свидетельство…

– Старо, как мир – картина в картине, кино в кино, роман в романе, – отмахивался брезгливо Гоша.

– Проза есть проза есть… – дурачилась Милка.

– А кто видел сон во сне? – врезался Шанский, – бывают варианты: цветной сон в чёрно-белом, цветной в цветном…

пёстрые (преимущественно необязательные) мнения и суждения,

спровоцированные неординарными пассажами Шанского,

не без влияния коих Соснин

(внезапно послышалось слепящее шипение вспышки)

мысленно сфотографировал на память присутствующих

– Искусство – штука бесполезная… кто-то из тонкачей-французов сказал: знаю, что искусство совершенно необходимо, только не знаю зачем, а ты…

– Зачем? Опять этот пустой вопрос, – отмахнулся Бызов.

– Для науки твоей – пустой, тебе бы уразуметь как мы, смертные биологические двуногие, устроены, зато для искусства…

– Ну, так зачем? – невинно поторопила Милка.

– Зачем? На этот вопрос пытаются отвечать церковь и искусство… если церковь предлагает общий для всех ответ, то искусство всегда индивидуально, каждый художник ищет ответ для себя.

– И зачем же ищет, зачем? – взревел Бызов.

– Я знаю, знаю… уникальное животное, человек, испытывает хроническую нехватку значений, образов, не забыли? Однако это лишь подсобные запросы мощного, столь же мощного, как детородный, инстинкта творчества, болезненного, слов нет, инстинкта порождения иной, иллюзорной реальности, на которую наш спаситель Бызов грозится натравить биологических фундаменталистов. Зачем пишут, рисуют, если это не элементарная форма заработка? Свысока смотрят, хотя признаются в любви?! Вот именно, вопрос напрашивается – почему бы им, пишущим-рисующим, не смирить гордыню, жить как все? – растить хлеб, детей, прихлёбывать жадно борщ, поливать слезами блаженства розы… не-е-ет, творческий инстинкт, как и детородный, обостряется страхом, желанием, заслонившись от смерти холстами, книгами, обмануть время, что-то после себя оставить.

– О злобный Хронос! О дыхание тьмы! – напомнил, польстив Геночке, Головчинер; за окном громыхнуло.

– Как эгоистично, как мелко, – Гоша задыхался, – за себя, не за людей бояться…

– По индивидуальному позыву – эгоистично, однако не мелко! Это что, мелкота? Рим с Флоренцией, Петербург… всё, что изваял и написал Микеланджело, всё, что сочинили Джойс, Толстой… всё это выставлено против смерти!

– Разве искусство, а не любовь побеждает смерть? – Милка презабавную состроила рожицу.

– Эрос и Танатос сливаются, Эмилия Святославовна, в энергетике искусства, – Головчинер глубоко вздохнул; промелькнули далёкие картинки любви и смерти Вилы-Виолы и Шишки.

Милка за рукав потянула. – Бичико сливал Эрос с Танатосом?

– Короче, – прервал Шанский, – искусство необходимо тем, кто хочет мыслить, страдать, тем, кого не греют религиозные сказки о бессмертии души и реинкарнациях; где, как не в высоких иллюзиях искусства, светлых и мрачных, дано – опять-таки иллюзорно – искать ответы на главные мучительные вопросы, ответы, на самом деле не существующие?

– Какие ответы, какие? Не понимаю, как можно искать ответы, если ответы не существуют.

– В поиске, в самом поиске – смысл искусства… я уже устал объяснять, что художника извечно мучают три главных тайны – смерти, времени, самого искусства.

– А какой был смысл в моём рождении? Скажи…

– Никакого, Милочка, поверь, моя радость, для судеб мироздания – никакого, но нам сейчас с тобой так приятно.

– Простенько и со вкусом!

– Простенько… – негодовал Гоша. – Идеалы впрямь заболтали? Толенька, миленький, художниками, зарывшимися в трёх тайнах, какие жизненные вопросы поставлены после классиков, какие? Модернистам не до главных вопросов, им бы только усложнять и запутывать письмо. Что вынудило искусство отвернуться от человека?

– Обижаешь, Гошенька, объяснения мимо ушей пролетали? Время изменилось и вынудило, о чём мы весь вечер проговорили? Толку-то повторять поставленные прошлым веком вопросы; поучения, призывы, рецепты классиков никому уже не помогут.

– Нравственные идеалы не зависят от времени, они постоянны и никакая чёрная эпоха их не отменит, искусство без них мертво. Почему Манн, которого ты так чтишь, до конца дней своих оставался классиком-гуманистом?

– Мимо Гошенька, мимо… ты сегодня восторгался Гомером? Ай-я-яй, ведь античное искусство, всё сплошняком, безнравственно, это Христос зарядил нас нравственным идеалом; увы, заряд не вечен, с напором перемен не справляется. Что же до Томаса Манна, то начал он и впрямь с классического романа, но закончил-то модернистским; влез в неприглядное и безотрадное нутро высокого сочинительства, поощрённого чёртом, заражённого болезнями века, да при этом над гуманистом-рассказчиком поиронизировал… всё иначе теперь, всё. Неразрешимость бытия – вот тема модернистов, заявленная ещё Чеховым в его пьесах, раньше на человека давили конкретные обстоятельства, теперь, когда раздробились картина мира и её отражения, то бишь – наши представления о мире, ум и чувство мучаются своей беспомощностью, не понять даже откуда исходит давление, что именно угрожает.

– Анонимное многовекторное давление, – подсказал Головчинер.

– Вот-вот, раньше писались человеческие истории, где герой боролся, противостоял, побеждал или терпел поражения, теперь, – Шанский слово в слово повторял Бухтина, – надчеловеческие, где внимание с поступков персонажа переносится на его сознание; персонаж рассматривается сверху, с разных сторон, не как победитель обстоятельств или их жертва, а один из множества объектов этого самого многовекторного давления, вызывающего, соответственно, многовекторные реакции, которые выливаются не в ответную активность, но в спонтанные разрозненные позывы, тревожные ощущения, пустые мечтания… субъективно ценной и цельной остаётся лишь внутренняя жизнь.

– Однако и поступки совершаем, и действия.

– Нежелательные для нас самих, – сказал Соснин, – Валерка цитатой из какого-то умного модерниста проиллюстрировал наше поведение в наше время – «мы с величайшей энергией делаем только то, что не считаем необходимым».

– Метко!

– Выдернул для ясности удачную мысль! Но кто скажет, зачем модернистам свои толстые тома затемнять, запутывать? Не понять про что…

– Оглянись по сторонам, всё запутано… а если ещё и в себя заглядывать? Не будем растекаться. Хочешь узнать «про что», буквально – «про что»? Поверь языку, он не соврёт! Серьёзное произведение теперь – непременно про изведение, понимаешь? – Соснин дёрнулся, хитёр же язык, хитроумен Шанский! – художник изведён внутренней борьбой, искусство изводит нас, изведённых многовекторным давлением, близостью к трансцендентному… посмотри-ка на картину!

– Ну, тут я зажмуриться могу или отвернуться, – Гоша виновато потупился, любил Художника, но не мог принять его живопись. Гоше близка была светлая грусть саврасовских грачей, левитановской осени. Полез за сигаретами, спичками, ожил, откашлявшись, снова своё заладил. Зло, как обвинения, бросал Шанскому. – Живому слову не пристало никакому бесчеловечному давлению покоряться, слово должно звать, вести, чтобы искусство не было бесполезным… замкнуться, сочинять про изведение? Для кого сочинять, для кучки записных эстетов, готовых вязкую заумь интерпретировать?

– Не нравится – не читай!

– Стыд и срам, но начало «Войны и мира» с длиннющими диалогами на французском не сумела осилить… – И что с того, что есть перевод? Салонное пустословие.

– Ха-ха-ха, вроде бы незначительные, необязательные суждения в духе модернистов. Толстой забыл на время, что слово кого-то куда-то должно вести!

– Потом вспомнил, иначе б и Толстым не был!

– Толька, объясни, наконец, что такое модернистский роман, объясни просто и ясно, слабо? – Бызов протирал очки.

– Объясню, да так, чтобы на сей раз и Гоша понял, объясню, ухватившись за один всего признак. Модернистский роман – это роман, где все персонажи, подчёркиваю, все, а не избранные снобы или изгои! – лишние люди. Пока гуманисты, заждавшиеся светлого будущего, перечитывали классиков, модернисты удосужились заглянуть в отчуждённый от людей, не нуждающийся в их индивидуальных свойствах, мир и – в отчуждённые сознания, души.

Бызов, удовлетворённый, близоруко осмотрелся, поднял кулак с оттопыренным большим пальцем; Гоша смолчал.

– Лозунг Валерки – вперёд, под знаменем Джойса, вперёд, к победе над идейными клише классики, любезными Неистовому Виссариону.

– На Джойса и записным эстетам терпения не хватает. Роман нечленораздельный, как вой, рёв, стоны чересчур культурного зверя.

– Валерка на едином дыхании читал.

– Ну-у, то Валерка.

– И я, не отрываясь, прочёл, – смиренно опустил глаза Шанский, – французскую версию.

– Ну-у, сибариты-французы запутанные пассажи и переводить бы не стали! Выкинули, наверное, с лёгким сердцем то, что не понимали, выкинули и – позабыли.

– Особенно при их горячей любви к англичанам и английскому языку!

– Странно. Джойс ирландец, ирландцы англичан ненавидят, а враг моего врага…

– Писал по-английски, вот и не утруждались, переводя.

Таточка кивнула, она, гид «Интуриста», была не высокого мнения о французах. – Я, – добавила Таточка, – в «Иностранке» прочла «Портрет художника в юности», вполне классический роман, никакого рёва, никаких стонов.

– Когда-то, когда нелегально перевод «Портрета…» достал, тоже подумал о классике, – согласился Шанский, – «Улисс» – другая песня.

– Скучная песня… рёв, стоны и разговоры ни о чём.

– Разговоры как у нас сейчас, из пустого – в порожнее.

– Изводящие почище произведения!

– Штука в том, что в «ни о чём» подчас скрыто главное.

– Кто-то писал, – вспомнила Людочка, – что «Улисс», собственно, и не литература вовсе, а эссенция для литературы.

– Чтобы бездарности по капельке брали и разбавляли?

– По капельке? Да это, если Валерку послушать, целая бочка эссенции!

– Вот и хорошо, хватит на всех бездарностей.

– Теперь, может быть, объяснишь, что такое постмодернистский роман? – Бызов водрузил на нос очки, – и тоже коротко, ясно.

– Нет, даже коротко и ясно не надо, – взмолились Милка и Таточка.

– Нет, – решительно запротестовала Людочка, – уже поздно, про свой постмодернизм пусть объясняется в другой раз, про постмодернизм, горячо любимый, коротко и ясно у него не получится.

– Ладно, в другой раз, – смирился Шанский, почуяв, что Людочка умрёт, но не даст разогнаться, а ему не хотелось объяснения комкать; Бызову, разыгрывая смущение, сказал. – Все вопросы ко мне касательно постмодернизма прошу задавать через Людочку.

– Где польскую помаду достала?

– Повезло. В кое веки в кино собралась сходить, после сеанса заглянула в «Пассаж», был последний день месяца, выкинули. Первой очутилась у кассы, за мной – столпотворение вавилонское.

– Перед художником дилемма: будешь говорить так, как видишь и слышишь, другие не увидят и не услышат; Гоша замотал головой.

– Что смотрела?

– «Дорогую» – во второй раз.

– И мне Джулия Кристи нравится.

– Шла напролом, пока не упокоилась во дворце итальянского аристократа. Конец с назиданием?

– Бабы озверели. Еле из давки выбралась.

– У меня тоже польская, с перламутром, но на исходе.

– А у меня помада от «Парижской коммуны», такая дрянь.

– Спятили? Осмелитесь отрицать, что источник вдохновения чист?

– Ха-ха-ха, у вдохновения, как у марксизма, целых три источника, правда, совсем других – лень, похоть и тщеславие эти источники, так-то, брат Гоша!

– Сам додумался?

– Куда мне, ха-ха-ха, – скромничал Шанский, – выловил в набоковском интервью… не архаика ли, до всего своим умом доходить? Чтобы испытать, надо создать, я поверил создателю вдохновенных произведений.

– Чего ещё от эстета-аморалиста, эксперта по растлению малолетки, можно было дождаться? – потешно сморщился Гоша.

Из глубин звуковой памяти донеслось шипение, и Соснин, будто на фотографии, спустя годы, взялся рассматривать рассевшихся за столом: ослеплённые жизнью, хохочущие в объектив… рюмки, бутылки…

опять (по кругу, по кругу)

А мальчик бежал, бежал.

Бежал против часовой стрелки.

Бежал от следствий – к причинам?

И что же напоследок собиралась рассказать композиция?

– Ох, тошно от рефлексий с интерсубъективностями, – передёрнулся Бызов, – да, заумь, болезненная утончённость чужды охраняющей жизнь норме, увлекаясь чем-то, что рядом с человеком, а не им самим… выступают против человека, против… бу-бу-бу, – гнул своё Бызов… с ним радостно соглашался Гоша.

– Бывает ли так? Всё: пейзажи, вещи, переливчатость потока сознания, кошмары подсознания, изобразительные абстракции – во всём человек, мысли, чувства или бесчувствие не существуют отдельно от него, самый причудливый финт художника обречён очеловечивать мир, – тут и Соснин поймал потеплевший взгляд Гоши. – Бу-бу-бу, – роковые страсти идут теперь по разряду безвкусицы, соки выдавлены, бу-бу, скучно, сухо, скулы сводит от препарирующих книг, – бубнил Бызов, разливая остатки водки из последней бутылки.

не выдержала

– Обсуждать такие книги ещё скучнее, – затараторила Таточка, прехорошенькая безвозрастная чернобурая лисичка с блестящими глазками, остреньким подбородком, – музыку не послушать, не потанцевать, сами произведений не сочиняете, но изводить научились. Болтуны широкого профиля, долдоните весь вечер: наука, искусство, взрыв в зеркале! Мантры, чередуясь, выкрикиваете, чего ради? Да завтра вся ваша умная болтовня позабудется! Гневно ручкой взмахнула. – На что время тратите? Наплевали на свои жизни, свихнуться можно, – блеснув зубками, топнув под столом ножкой, временная богиня обиженно подпёрла кулачком вощёную щёчку.

упрямая параллельность

Соснина бросило в жаркий танец. – Отчего, почему я не знаю сам, я поверил твоим… – задорно подпевала, заглядывая ему в глаза, Жанна Михеевна.

Сейчас она взбивала подушку. Влади, усевшись на край кровати, устало тёр ладонью висок. – Хорошо хоть догадались Нельку не провожать, в аэропорту бы обязательно засекли. Но с Илюшкой что делать? Нелепо завязалось.

– Остапу доверься, посоветует.

– Посоветовал. Пусть, говорит, суд решает, – погасил свет.

всё ясно

– Тут, Таточка, не растанцуешься, – оправдывался Художник, – вмиг синяки о шкафы набьёшь.

– Испугал синяками! – повёл могучими плечами Бызов, – не хватило выпивки для надрыва, иссохли души, если б назюзюкались вволю, такой бы учинили выброс духовности, рубашки бы изодрали в клочья.

– Готов объясниться, – ринулся на помощь Бызову Шанский, – с какой стати нет танцев, ухаживаний с цветами, комплиментами, все покорно в болтовне усыхают? Так ведь дамы за вычетом синечулочниц стали чересчур агрессивные, в глазах жадность, бр-р! – полчища фурий, пахнущих шанелью и водкой, толкают лучшую половину вкупе с худшей к разбитому корыту с вытекающими последствиями. Как не струхнуть, не прикинуться импотентами, хотя благодаря витаминно-калорийным пайкам и льготным профсоюзным путёвкам суммарная потенция после тринадцатого года заметно выросла…

– Мели, твоя потенция в языке, – огрызнулась лисичка-Таточка.

Печальная тень легла Бызову на чело. – За сорок нам, братцы с сестричками, – сказал горько, с подкупающей искренностью, – кризис у нас, кризис среднего возраста, дальше – по нисходящей; чуем приступы внутренней маяты, корёжат подспудные страхи климакса, смертельных болезней, вот и раскричались… смешно, с чего бы меня так падающий Рим озаботил? – паникуем, каждый дует в свою дуду, лишь бы пояростней, погромче, пусть и в ущерб мелодии.

– Уже не музыка, ещё не шум, – попытался пошутить Головчинер.

– Упился, Антошенька, чтобы признаться в главном?

– Ни тепло, ни холодно от таких признаний! Во что превратились, во что? Жужжим, возбуждаясь по привычке, жужжим, жужжим, как мухи, безнадёжно буравящие стекло… – Не мухи, – обиделся Гоша, – скорее уж говорильные головы-машины, вместо монет, опускаемых в щель, угощение, – мрачно уставился в тарелку. – К холодным закускам говорится одно, к бифштексу – другое, на десерт…

– Толька, даже ты, признайся, жужжать устал? Ты не от властного маразма в Париж бежишь! Свой кризис обмануть хочешь?

Шанский молчал, как изобличённый лгунишка.

– Хватит предсмертных кризисов! Хоть бы на десерт о любви напомнили, – в один голос заканючили Милка с Людочкой, – всё роман, роман, а бывает ли роман без любви?

Таточка безнадёжно ручкой махнула.

потеря

Московский теоретик исчез по-английски, не дождавшись десерта, – спешил на «Стрелу».

на низких подступах к вечной теме

– Мне стан твой понравился тонкий, – потянулся к Таточке Шанский.

– Отстань, Толька.

– Бызова целуете, а мной брезгуете? Обидно.

– В Коктебеле не нацеловался?

– Нет, нет, я опасаюсь случайных связей, с вами целоваться хочу, – обнял за плечи Таточку и Людочку, – ну как, тела давно минувших дней? – не гнушался подмешивать в фонтаны собственного остроумия заёмные хохмы, – ну как, ещё горит огонь желанья? Нутряной порыв, страсть, – подмигнув Таточке, которой не светило выкинуть коленце под музыку, отчеканил. – Горячей страстью к танцам и поножовщине глупо укорять абстрактные умствования, якобы недостойные человека, царя природы. И отделимо ли достойное от недостойного? Не только вдохновение замешано на постыдном, нравственно неприемлемом, – разгонялся Шанский к ужасу дам; незаметно, как шулер карту, подменил тему. – Вот-вот, творческие позывы безнравственны, если… – Бызов, отрешённо жевал салатный лист.

– Хоть бы ты поскорее визу получил и уехал, ну тебя! – передёрнулась Таточка.

– Я тебя и оттуда вольным словом достану, – захохотал Шанский. – воспряну, зажужжу с новыми силами.

– Ты, хоть и обессилевший, истязание под угощение нам устроил, – надулась Людочка, – прожужжал уши.

– Возьмём, – не обращая внимания на готовившего возражения Бызова, на недовольных Таточку с Людочкой, сладко заулыбался Милке, та тотчас выпятила бюст, – возьмём любовную сцену, без которой среднестатистическому роману не обойтись, это стало бы самоуничтожением жанра. Итак: поцелуй, объятия, постель, сулящая залёт в рай. Что ж, с богом – вечная тема. Но и сколь угодно оригинальное, и, замечу, трепетное её раскрытие питают опять-таки три, отнюдь не родниковых, источника.

Во-первых, – медленно загнул большой палец Шанский, – автор не может не заглянуть в личный опыт, чтобы провести селекцию чувств, ласк, вздохов и выкинуть интим на продажу. Во-вторых, автор ловит, развесив уши, откровения дон-жуанов, пусть и сверххвастливые, одновременно впитывает липким взором позы, повадки раскиданных по пляжу тел – изгиб бёдер, цвет кожи, очаровательная светлая полоска под лифчиком. В-третьих, эстет-бесстыдник вольно ли, невольно крадёт узоры любовного поведения в чужих книгах, серьёзных или фривольных фильмах – самое искреннее и самобытное письмо грешит плагиатом.

Согласились, три источника сомнительны, сочинитель, к ним припадавший, трижды безнравственен? Не спешите, однако, обличать высоколобого извращенца, который льнёт к разного рода замочным скважинам. Шокирующая изнанка замысла жива лишь пока автор заводит папки на персонажей, сортирует их пороки, предосудительные привычки… а водки? Бызов вылакал? Плесни сухого, виват!

– Преображение жизненной материи в текст до аморальности неприглядно, непригляден и ворох исчирканных бумажек-черновиков. Но как бы не откровенничал затем перебелённый текст, какие бы тёмные провалы мокрого космоса не высвечивал, художественным волшебством размываются терриконы шлаков, канализуется процедурная грязь – готовое произведение вызывает очистительный подъём чувств, словно недоступный снежный пик, засиявший вдруг в рвани туч. И сам греховный алхимик вмиг делает гигантский шаг к святости! – с шутовской гримаской Шанский зашептал, – конечно, речь об искусстве, а не книжонках в мягких обложках, отдушинах-компенсаторах грязных желаний, подавляемых в рутине машинизированного стерильного потребительства.

– Подозрительно просто, – разочарованно вздохнул Гоша.

– Ничего нет проще логики словоблудия! – рубанул ручищей Бызов, – очищающее волшебство… трюкач…

после заминки

– Учтите, боли и наслаждения, красота и уродство, – не желал останавливаться, Шанский, – не существуют порознь, контрастно вспыхивают на фоне своих противоположностей, сцепленных в единстве жизни. Разве предчувствие родовых мук не растворено в стенаниях счастья, которые сопровождают зачатие? Так, про дьявольское и божественное в художнике сказал, о разделении труда между дьяволом и Богом в творческом процессе предупредил. А зачем гению злодейство, кто знает? – обвёл жертв своего неуёмного вдохновения искрившими, как бенгальские огни, глазами.

Но шумно отодвигали стулья, вставали; Художник постарался незаметно достать нитроглицерин.

– Я безо всяких мук рожала, удовольствие… – опомниться не успела, раскричавшуюся Варьку показывают!

– Мне кесарево грозило, но обошлось, в клинике «института Отта» старенькая акушерка, ученица знаменитого до войны профессора-армянина, фамилия вылетела из головы…

– О нём легенды слагали…

Жена Художника убирала тарелки.

углубляясь в картину

Вечное настоящее? Или – прошлое, пожирающее настоящее с будущим? Изображение, почудилось, пришло в движение, медленно завращалось.

Что сообщало импульс вращению?

Художник, философствуя, упражнялся в смерти; останавливал время, поднимался над событиями, прозревал – переживал многократные умирания, воскрешения.

Вращение ускорялось.

Монументальность и быстротечность? Отвердели складки на штанах, майках. Разгорячённость застылых тел… возможно ли появление во дворе живой многофигурной скульптуры? Засвистит дворничиха, заголосит старуха в окне, выползет из-под арки фургон – привезли мебель. Символическое сшибалось с обыденным, в знакомом пространстве текло своё, неведомое время; громилы, их жертва жили, живут, будут жить в этом вымершем доме. Однако символика разлагала действие. Монументальная шайка не расправлялась с жертвой всерьёз, а изображала накал страстей, ненависть, слепую злобу. Событие вела композиция – загоняла в трафарет эмоций, обрамляла и – высвобождала, ломая раму, выводила куда-то далеко-далеко…

Скульптурная группа раскоряченных фигур, сцепленных в событие композицией, была подобна водовороту, из вертящейся воронки вырывался обезумевший взгляд бледного человека. Обезумевший? Нет, внезапно прозревший, прозревший среди слепцов, ослепших зеркал. Композиция, экспрессивная и неподвижная, как остановленный сон, рассказывала о метаморфозе прозрения! О самом миге метаморфозы: проникающий взгляд вдруг поборол растерянность, пробил защитные психические преграды. Что он увидел, понял? Соснин почувствовал – увидел что-то очень простое, что-то убийственно-простое, не оставляющее надежды. И – одновременно! – прозрение пережил Художник, смотрящий из творения своего – издали, из-под деревянного, с козырьком, забора? Да, иначе бы не сумел написать такое, да, да, ему всё открылось; Соснина медленно сносило невидимое течение, чувствовал – вот он у края воронки, вот его, окутанного тишиной, когда застольные голоса отключились, а сам он онемел, не смог бы позвать на помощь, всасывало в воронку на место жертвы. Голова кружилась, словно заглянул в пропасть, откуда на него смотрели сожалеющие, скорбные, прощающие глаза. И вот он там уже, в перевёрнутом крутящемся конусе, в вершине его, ставшей точечным дном, и оттуда, с освобождённого для него дна мощно вращающегося кратера, он сам уже смотрел, превозмогая головокружение, в огромное широкое небо. И кривые рваные края кратера шевелились, дёргались, и уже заслоняли небо, покачивались, клонясь ниже, ниже, коричневые ублюдки с набухшими мускулами, ядовитой слюной на синих губах. В сладостной истоме, ускоряя вращение, тянулись к Соснину грязные пальцы с чёрными обломанными ногтями, раздувались в оскаленных нависаниях лысые головы.

И вонючая жаба раздувалась сзади, близко-близко, почти касаясь лоснившейся, как присобранное голенище, гармошкой шеи в бородавках и крупных, с горошину, каплях пота. Вот-вот разорвут в клочья, и вот немые серые стены косо рванулись вверх, одинокое оконце блеснуло из-под карнизной тьмы – как последний осколок неба.

выбравшись из картины?

В воронку, конечно, не затянуло – с бокалом в руке стоял в двух шагах от холста.

Но ужас близкой подвижной бездны не покидал, хотя не понимал где она, эта бездна, – вверху, внизу… да ещё сверление в затылке…

Не вытерпев, обернулся.

Зеркало на миг прозрело, чтобы увидеть его и показать ему, что…

Что?

Столкнулся в зеркале с растерянной физиономией, зажатой меж парами лысых глумливо-улыбчатых болванов, чьи бюсты вырастали из блеска льняной скатерти, врастали в фоновую иссине-чёрную ночь, но конвульсивно дёрнулся Соснин не потому, что испугался новых гнусностей старых знакомцев, а потому, наверное, что две картины образовали гнетущую запредельность: его знобило в зеркале, справа-слева – торчали мертвенно-бледные болваны, над головой зависли булыжники кулаков… из глубины зеркала опять подмигнул детина, опять расстегнул в ухмылке молнию рта.

И – исчез! Зеркало в латунной рамке вновь опустело; ослепший, но зачем-то пристально всматривающийся прямоугольный глаз.

Зачем видеть, если не отражать? Ах да, такое зеркало, такой глаз, смотрящиеся в себя, полны отложенных отражений.

Ждут своего часа?

а картина не отпускает

Пока суть да дело, воронка смещалась в провал меж стенами, закручивалась по часовой стрелке энергией угрожающих тяжёлых ударов.

Однако вращению мешал мальчик в линялой розовой майке.

Худенький, гибкий, бежал против часовой стрелки, описывая событие по кругу, притягиваясь к нему лишь любопытством, инстинктом стаи. По силам ли мальчику остановить дьявольское вращение, повернуть вспять? У него, удалённого от центра круга, длинный рычаг, почему бы не повернуть? Разве Художник не тайный романтик, грезящий тем, что, дописав картину, изменит заведённый порядок к лучшему?

Но почему у мальчика такое лицо? Неужто и у него вспухнет мускулатура, сплющится нос? Точно! – оболванили, остригли наголо, потом облысеет: у него их гены.

Сцепленные композицией, закрученные жестоким танцем фигуры медленно сносило течение времени.

И засасывала воронка, над Сосниным всплывали злобные пустые глаза. И сдавливали раздутые, будто пневматические подушки, плечи; с ленцой приподнялась желеобразная голова, к горлу потянулись кривые пальцы-щупальца с шевелившимися на ветру волосками, задралась пропотевшая буро-зелёная майка, оголив желтоватую немытую кожу.

Головчинер недоверчиво повернулся к картине, смотрел, поглаживая пальцем ямку на подбородке.

Шанский перешучивался с Художником.

Людочка подмазывала губы перламутровой помадой.

Милка напевно каялась, что в детстве взахлёб любила праздничные столпотворения и демонстрации, страстные колыхания тёмных людских колонн с бумажными цветами, красными бантами и разноцветными воздушными шарами, шумное, радостное, с перебежками, вышагиванье плечом к плечу под духовую музыку… Продолжая озирать холст, Головчинер машинально привстал:

О тополиный пух и меди тяжкий взмах!

Ведь детство – это слух и зренье, а не страх…

Снова принесли чай, Соснин узнал его.

Он засопел – одутловатый, с никелевой фиксой в вонючей пещере рта подкараулил во дворе, между поленницами, вырвал новенький, только подаренный отцом мяч и, прижав к животу добычу, шумно затопал короткими сильными ногами в тяжеленных ботинках, рубашка в короткой жаркой схватке выбилась из-под широкого ремня с бляхой, бок оголился. Когда Соснин с расквашенным носом выскочил, прихрамывая, из подворотни, Доброчестнов-младший огибал круг чугунных тюбингов заброшенной довоенной шахты метро – обогнул, поставил мяч на булыжную мостовую. Поплевав на руки, как Лёха Иванов, издевательски медленно пятился, пока не упёрся задом в тюбинг, наконец – всего в трёх шагах! – разбежался, носком ботинка, пыром, выбил мяч с сиплым победным воплем шпане, которая поджидала на изломе Большой Московской, у крохотной булочной, что располагалась напротив смятого угла женской трёхсотой школы, взиравшей многоглазьем окон на позор оцепеневшего Соснина; расхристанный грабитель, оскальзываясь на булыжниках, догонял ватагу сообщников, они, поймав мяч, с разбойным свистом уже бросились проходными дворами на Загородный, чтобы на ходу запрыгнуть в трамвай, нырнул за ними во двор и Вовка, во двор, где вскоре его зарежут, и… Давние дворовые битвы, поражения пронеслись кривой рваной лентой, наново оглушив тупою несправедливостью, оцарапав садизмом; детство – копилка невысказанных обид, их не высказать за целую жизнь.

и не отпускают недоумения

А собака лает, лает.

Всё медленнее бежит, каменея, мальчик.

Закатное солнце румянит глухие стены вдали.

И – пересекают двор ступени, зализанные лунными бликами. Во дворе – ступенчатый подиум? Ах да, представление, шарады, парад культуристов. Но что всё-таки поделывает Художник в глубине пространства тревоги, там, под козырьком дощатого забора? Спокойно ждёт неминуемой свары истолкователей? Или, глядя оттуда, видит что-то, что его поразило, а для каждого из нас, поглощённого экзистенциальной драмой, которая длится по эту сторону холста, остаётся неведомым?

А девочка?

Да-да, слева бежит против часовой стрелки мальчик, а справа замерла девочка, как занесло её в пролом у тёмных кирпичных стен? – чулочки в рубчик, фартучек, белый, закруглённый у шеи отложной воротничок, в пухлой ручке – афишка; «Срывание одежд» – можно, присмотревшись, прочесть на ней. Творившееся в картине девочку не задевало: она не замечала громил, не боялась, что ненароком её раздавят.

Напыжившиеся громилы не касались асфальта, парили. И почему фигуры – босые? Будто с анатомического плаката лодыжки, натянутые сухожилия, рельефные пальцы и лепные грязные пятки.

Громилы парят, нанося удары; и жертва парит…

Срывание белых одежд? Нет, несчастного выволокли во двор, однако не просторный хитон полощется на сквозняке из подворотни, не ночная рубашка и не простыня, куда там! – струятся складки, точно кишки пустили, поток серебристо-голубых кишок, но это – ткань, если расправить складки, получится бескрайний саван, на всех хватит. Тайного сдвига не отыскать. Явного, включающего воображение, как будто нет, а оно включено; нет подделки под жизнь – она кипит. Дерзкое композиционное напряжение и – сосредоточенность, необъяснимость внутреннего покоя, которым дышит картина.

Слева – мальчик, одолевающий напор времени. Справа – пигалица в чулочках, фартучке. Поодаль, под козырьком забора – Художник. И свечение за головой мальчика, в арке подворотни – влекущие палисадники с цветниками, радующие глаз домики под черепицей, цепочкой протянувшиеся вдоль прелестной зелёной улочки. А справа – кучи битого кирпича, стены, облезлые стены, тёмные, неприветливые, как прибежища зла… того и гляди, навалятся, пырнут ножом.

Соснину почудились прерывистое дыхание, всхлипывания, слабый стон и шелест одежд… нет, расправа творилась беззвучно, только лай, лай.

Странно.

И натюрморт с геранью и сочными овощами-фруктами, виртуозно совмещённый с пейзажем и интерьером, – окно слева, распахнутое в солнечный сад, а справа, за порогом двери, – затемнённая анфилада, которая сквозит беспокойством. И рядышком, на другой картине, опять-таки справа – мрак анфилады, населённой зловеще копошащимися телами, а слева, у мечтательного лика возлежащей, как ренессансная Венера, рыжеволосой, чудесную осеннюю пестроту омывает прозрачное высокое-высокое небо.

В чём тайна композиционного инварианта?

С одной стороны… с другой стороны… куда податься? Это не драма, это растянутая на всю жизнь экзистенциальная катастрофа.

отсох язык

– Весь я не умру? Ха-ха-ха, блажен, кто верует, ха-ха…

– Страшно! Страшно и подумать о вечности, где меня не будет. Ну, хоть что-то должно после меня остаться, хоть что-то…

– Знаешь, гриф, налопавшись мертвечины, не в силах взлететь, так и сидит, переваривает, – весело заливал за спиной Соснина Шанский.

– Да что б у тебя…

незнание-сила?

Жена Художника вновь разливала чай; рукавом вязаной кофты касалась своего написанного маслом плеча, обтянутого тускло блестевшим, тёмно-зелёным атласом… в пространстве портрета она могла не бояться вечности.

– Не стану спорить, вопрос зачем преследует, точит, – не унимался Шанский, расшвыривая глазами звёзды, – да-да, принципиально безответный, как талдычил доктор Бызов, непродуктивный для науки вопрос впрыскивает жизнь в искусство. Что же до науки, то её познавательные перспективы туманны, даже темны, – Шанский уписывал какой уже кусок пирога! – считалось, что человечество, топающее от победы к победе по спиральному большаку прогресса, заряжается и подгоняется знанием, ан нет, незнание, прикинувшееся знанием, давно ведёт нас, любопытных слепцов-глупцов. Но куда, куда? Застреваем в путанице понятий, в тупиках методологии, из миллионов противоречий тщимся вывести среднеарифметический смысл, а в нём, выморочном смысле этом, хотим прозреть правило, общеобязательное суждение, которого нет как нет. Открыли уйму частных закономерностей, а картина мира по-прежнему погружена во мрак. Славненько было когда-то! Осенённый Архимед с победным кличем выпрыгивает из ванны, Ньютон потирает шишку на лбу, Эйнштейн пиликает на скрипке. Ха-ха-ха, кончились озарения, великие открытия частностей исчерпались. Вот балласт знаний и усугубляет застой, ха-ха, плоды просвещения гниют, вонища…

– Тебе с лимоном?

– Ох-хо-хо, – хохотал Бызов, – ты-то и есть подгнивший плод просвещения! Ну и фрукт! Шарлатан-искусство-ед, водишь нас за носы по кругу.

– А кто виноват? – не умолкал Шанский, – концепция ли, гипотеза эгоистичны, они, как магнит металлические опилки, притягивают лишь помогающие их логическому обоснованию разрозненные частички знания. Но разве ускользающая от исследовательских инструментов цельность, мирозданье во всей божьей его красе, готово покориться столь милой горе-аналитикам причинной избирательной логике?

о научной природе самообмана

– Построение научной концепции схоже с построением перспективы, – Соснин припоминал визгливые пояснения Зметного, – берётся одна, именно одна, точка зрения, привязанная с учётом пространственной сложности объекта к одной, двум, нескольким точкам схода. Следовательно, в основе концепции ли, перспективы – самообман, обусловленный выбором граничных условий – для сколько-нибудь оригинального высказывания нужно найти свой угол зрения, желательно острый. Взятый ракурс – отменяет все остальные, изобилие коих лишь льстит комбинаторным амбициями интеллекта. Ибо нет способа просуммировать, свести воедино разные перспективы или разные концепции, тем паче, концепции конкурирующие! – они принципиально не сводимы; интеллектуальных средств прикладного мышления недостаточно для полноценного синтеза; он невозможен вне наших оскудевающих, но всё ещё живых чувств.

Головчинер обиженно молчал, сцепив пальцы.

– Что тут непонятного? Фетиш науки – точность, а точка зрения – это подкупленное точностью исключение в обманном обличье правила, – Соснин повторял слова Зметного, пока тот постукивал мелом по доске и резко вертел туда-сюда иссохшей, в белёсой опушке, головкой, как если бы высвобождался из вязкого гула аудитории, – ради решения локальной практической задачи такой зрительный ли, методический изолят абстрагируется от полноты мира, его принципиальной нерасчленимости, по сути отрицая множественность вероятностных точек зрения, хотя только живой глаз схватывает мгновенно целостность, перекомпановывает детали, склеивает нюансы, будто смотрит спереди, сзади, сбоку одновременно. Что? Так и не поняли? – тогда увольте, просите помощи Шанского.

Милка шуршаще развернула обёртку, надкусила конфету.

Шанский и рад стараться, хотя никто его о помощи не просил. – Новая стратегия познания нуждается в релятивистском аппарате, да-да, квантовая механика рванулась за горизонт, но толку-то в прорыве локального раздела физики, который никак не сопрячь с остальными, – наука знай себе молится на причинную логику, холит объективность эксперимента, независимого от личности экспериментатора, ха-ха-ха, боязливо цепляется за окаменелости, лишь бы не заглядывать в бездны, полные эфемерностей…

Милка досадливо морщилась, как если бы дожёвывала не «Кара-Кум», а фантик.

– Не согласны, Даниил Бенедиктович? Вот и Бродский, ваш кумир, убеждает, что сужение концептуального смысла связано с отсечением всяческой бахромы, меж тем бахрома-то как раз и важнее всего в мире феноменов, ибо способна переплетаться. Так-то, не в бровь, а в глаз, однако абсолютно корректно!

– Если бы вы, Анатолий Львович, не цеплялись за брошенные вскользь соображения гения-поэта, а могли профессионально вникнуть в предметность точных наук, в том числе, в суть релятивистских подходов в физике, вы бы столь безрассудно не поучали, – Головчинер почему-то снова посмотрел на картину, – осмелюсь утверждать, сударь, познание законов природы обусловлено изучением трёх фаз преобразований – вещества, энергии, информации, и теперь, когда…

не договориться

– Ох, вы оба пленники заблуждений! Если внезапно и сформулируется в детерминистской ли, вероятностной парадигме глобальная теория поля, если расшифруют тайны биополей, поставят на конвейер телепатические умения, то и эти открытия не станут золотыми ключиками в страну дураков, ибо не отменят духовной сумятицы…

– В том-то и фокус, ничего внезапно не сформулируется!

Гоша сокрушённо закуривал, Шанский, разогнавшись, взывал к глобальному переоснащению познавательных стратегий, дабы вторгаться в хаос не для посрамления его примитивною упорядоченностью, а…

– Но это действительно ведёт к концу этики, – соглашаясь с Гошей, вспыхивал голубым глазом рыжебородый Геннадий Иванович, – это же симптом неизбежной деградации, распад связей, все люди лишние, всё относительно, зыбко…

– Деградация, регенерация, дагерротип… – почему бы не поискать у созвучных слов общий корень? – паясничая, картавил Шанский, потом осёкся, сказал серьёзно. – Это только с наших, сегодняшних позиций выглядит деградацией, однако равнодушное к нам время многое переоценит, если не завтра, то послезавтра.

– Послезавтрашние позиции никому неведомы, плевал на них! – вспылил Геннадий Иванович.

базис понуждает сломать надстройки? (сгоряча)

– Так вот – зачем? Хочешь снова напомню, зачем искусство? – Шанский инерционно наседал на Бызова, вдобавок алкоголь возбуждал, – раньше искали истину, смысл жизни в откровениях веры, теперь художник творит истину сам и, зашифровывая её признаки и ориентиры, торит окольный путь к ней.

– Чтобы уткнуться в тупик, – ворчал опять же инерционно Бызов, разморённый в отличие от Шанского выпивкой… не ощутил, что чмокнула в затылок, прощаясь, Милка, – ох, художнику бы только заблудиться в выстроенном им самим лабиринте.

Головчинер, глубоко задумавшийся, явно задетый антинаучными пассажами Шанского, посмотрел с сомнением на картину, погладил пальцем ямку на подбородке и спросил рассеянно, как в пустоту бросил. – А на кой ляд художнику лабиринт?

– Куда поместить героя? И себя, заблудшего…

– Лабиринт – это прообраз фабулы, – предположил Соснин.

– Плодотворная идея, – похвалил Шанский.

Головчинер пристально всмотрелся в картину.

– Чтобы выбраться на свет божий, пора ломать культурно-психологические надстройки, придавившие биологический базис?

– Ага. Хотя мы с тобой ломать ничего не станем, те, кто умных слов не знает, не понимает, сломают всё за милую душу или всё само изнутри раскрошится, если столичным теоретикам верить. Но я-то, думаю, такие вот раздолбают, – сняв очки, Бызов полоснул картину слепым взглядом. – Где Милка, тю-тю? И Татка слиняла? Так хотел с ней потанцевать. Птички разлетелись, – растопырив пальцы, смешно помахал согнутыми в локтях руками. Налил тёмно-гранатовое густое вино. – «Ахашени»? Ого! И где достают? Вертел, поднося к очкам, бутылку, бурчал что-то нечленораздельное.

Бызов перепил. Сквозь испарину на щеках и лбу проступали красные пятна. Круглый живот вываливался между подтяжками.

от великого до смешного

Выпив ещё вина, Бызов слегка приободрился, величаво задымил трубкой. – Ясно, у надстроек чересчур вычурная архитектура. Думаете, зациклился? Не-е-ет, я ведь диагност по призванию, чую, братцы, болезнь, которая пострашней падучей… теряется сопротивляемость культурного организма, атрофируются жизненные инстинкты. Но у толпы-то здоровых инстинктов прорва, в один прекрасный момент прорвёт – опьянеет, растопчет. Хотя пока всё обманчиво-спокойно, кладбищенская тишь да блажь скучных лет, застывшее время.

– Нет тебе, Илюшка, спасения! – опорожнил бокал Бызов, обхватил Соснина за плечи, – виновника архитектурных излишеств ждёт страшный суд! Рыкнут – подать Тяпкина-Ляпкина, не увернёшься, – ткнул ручищей в оконный прогал между краем картины и приоткрытой створкой, – вон, закат пылает, точно знамение. Распогодилось… посуху домой доберёмся…

Головчинер, что-то важное для себя решал, не мог решить; рассматривал картину, покачивал головой.

– Правда, тебе дело шьют? – сжимал плечи Соснина Бызов, – сколько гегемонов придавил твой колосс? Ну да-а-а?! Вот и верь добрым людям! И следов не осталось, как от иудейских храмов? Тогда пророчество отменяется, на авось понадейся и обойдётся, – вскинув пудовые веки, подмигнул, расхохотался. – Давай-ка! – поднял бокал с вином, – но не расслабляйся, перед настоящими преступниками они пасуют, зато с мнимым, вроде тебя, расправятся за милую душу, – снова налил.

– Почему Владилен не прикроет, номенклатурная осторожность? – подошёл Шанский, чокнулись; узнал от Бухтина о злоключениях Соснина, ждал подробностей.

Нет, время для главных подробностей не пришло, – интуитивно притормозил Соснин, – не время, не время… да и Тольке с Антошкой сейчас не до нелепиц и совпадений случившейся с ним истории. Или рассказать всё-таки о дядиных письмах из Италии, об отце Инны Петровны, Тирце, его судьбе? Кстати, Тольке близки тирцевские рассуждения о художнике, рождённом от соития бога с дьяволом… Нет, нет, рано, – пресёк последние сомнения внутренний голос, – история не завершилась, не обрела композицию. Лишь бегло коснулся баллотировки Филозова в Академию, опасного для его карьерных планов отъезда Нелли, кузины жены, по израильской визе… тем паче гениальный Неллин муженёк взбудоражил физиков-теоретиков, обозлил партийные органы.

Головчинер не сводил глаз с картины.

– А ты, бывший муженёк, при чём? Не вовремя кое-кому на глаза попался? А-а-а, начальнички, боясь погореть, не будь дураки, лассо накинули, притянули? Ну да, и юбилей на носу, спешат отрапортовать… клубочек! – сочувственно кивал Бызов, – и чего от тебя добиваются? Вызывали сегодня? Какой гусь допрашивал? По особо важным делам? И засудить грозился? Директивный процесс? Ого, предъюбилейный подарочек! Был свидетелем, стал обвиняемым? Но почему строителей не берут за шкирки, они ж напахали?

– Обломков не осталось, поди докажи. Кто вникать захочет, доказательства слушать? Спешка, юбилейные обязательства подгоняют, растрескавшиеся башни и те взялись отделывать ударными темпами, чтобы план полугодия не сорвать. И у главного строителя сердце пошаливает, заместитель успел в Ирак завербоваться, в нефтеносных песках укрылся.

– Расчётчиков не привлекают?

– Они оправдываются цифрами, а у меня защитные аргументы зыбкие, я за красоту отвечаю; противно засосало внутри – завтра придётся засесть за справку.

– Вот и долблю, – гоготал Бызов, подливая вино, – пока не поздно, пока гной не разлился, искусство надо удалить, как аппендикс, чик-чик и – нету.

прощание

(с тяжёлым сердцем)

В дверях церемонно откланивался Головчинер: худой, в длинном узком, точно сутана, чёрном пальто, глухо застёгнутом; в прихожей отблескивало пустотой зеркало.

Неожиданно шагнул в комнату, молча, наклонив голову, постоял у картины и отшатнулся, как молящийся, который усомнился вдруг в подлинности алтаря.

– Сильная исповедальная вещь, притягивает, но так не бывает! – изрёк и быстро направился к выходу, бормоча под нос, – прошу извинить, прошу извинить.

назначение

– Да-да, – не разобрать было с кем соглашался Шанский, – глаза, уши аудиовизуальные бандиты играючи покорили, и пока всемирная деревня балдеет у электронного очага ладится атака на обоняние – да-да, подавлять, отнимать будут давая, эксплуатируя нарастающее отвращение к естественным запахам, которое внушают потребительские стандарты созданному трудом потомку приматов. Надушенное бельё, прыскалки-дезодоранты, сортирные озонаторы – прелюдия тотальной ароматизации.

– Французские духи появились, – пропищала Людочка, – хотя для нищенствующих самцов-интеллектуалов стоят чересчур дорого.

– Духи сирийские, по фальшивой французской лицензии, – одёрнул Шанский, – рецепты французских парфюмеров, кстати, засекречены, и не только из-за конкурентной борьбы, но и по соображениям безопасности. Ты, Людочка, спросишь – зачем ароматизация? Затем, моя радость, что приятные запахи творят иллюзию диффузирующего счастья, а иллюзия загоняет в будущее эффективней, чем палка. Да-да, – наново распалялся Шанский, откуда силы со словами брались? – будущее выгодно подкрашивать, ароматизировать, преодолевая исходное противоречие… вот, слева, арка подворотни светится, в даль манит? Нет, возвращает мысленно в безбедное благоухание небесно-травянистого прошлого, в покой с птичьим чириканьем у домиков с цветниками: прошлое – потерянный рай. А мрачные полуобвалившиеся стены справа символизируют будущее, там в руины обращается и тусклое настоящее, и цветоносное прошлое… да-да, в образе потерянного рая уживаются противоположные взгляды, – выпутывался Шанский, – и налево тянет, и направо, это, так сказать, двойственность разрушительного деяния времени в пространственном выражении, деяния угаданного, оплаканного, о, сколько скорбного сожаления во взоре далёкой чёрной фигурки, стоящей под козырьком забора. И разве не безнадёжным пониманием чего-то важного, главного пугает взор обезумевшего бледного бедолаги, который воспарил над асфальтом? Смотришь, а хочется отвести взгляд; выпуклые пронзительные глаза, хотя не стемнело, слепят, как фары.

– Вот балаболка, наворотил литературщины, – посмеивался Художник.

– Службы безопасности зачем засекречивают рецепты? – переспросила-таки, тряхнула головкой Людочка.

– Для создания поражающих ароматов, которые заменят оскорбительные для гуманистического нюха иприты. Люди будут рваться в душегубки, как в отпуск на кавказское побережье! Камелия, магнолия, бодрящая примесь цитрусовых, восхитительные дыхательные коктейли, – слова выскакивали из мокренького рта Шанского, точно спешившие к поверхности аквариума весёлые пузырьки, – реализуется голубая мечта цивилизации: сделать смерть наслаждением.

– Человек пешка? А если выберет другой путь? – Гоша заёрзал, затрясся.

Геннадий Иванович отодвинул недопитый чай, мрачно молчал.

– Ещё одно, последнее сказание, можно? – повернулся к Людочке Шанский, та безразлично махнула ручкой.

– О-о, давненько другим путём повели, безропотно топаем, взявшись за руки… так вот, экзистенциалисты упёрлись в проблему выбора, хотя человек-то мается оттого, что выбора нет, каждый шаг каждого из нас предопределён вроде бы случайным стечением обстоятельств, хотя за ними, разными обстоятельствами, индивидуальная, но всегда жутковато-простенькая судьба. И бунт против неё кончается поражением, ураганы, терзающие внутренний мир личности, не учитываются в космических прогнозах погоды. Человек, временно вышвырнутый из небытия в жизнь, конечно, заряжен на высокие порывы души, склонен воображать себя провидцем, открывателем… человечество же запряжено, не ведает куда гонят; ведь и самая умная лошадь не знает, куда тащит воз.

Гошка не соглашался, но, глянув на часы, застегнул курточку, засобирался, – спозаранку в турбинный цех, ещё Людочку вызвался проводить.

– Ладно, путь прочерчен, человек покоряется траектории судьбы, как заяц или тушканчик, бегущие в световом луче, – выдохшийся было Бызов завозился на скрипучем стуле, – и если человек сворачивает, то отнюдь не благодаря свободе воли, зачем-то повернул луч. Зачем? Условились не обсуждать цели, не наших умишек дело. Не исключаю, однако, что интеллектуальная гордыня, творческая дерзость, моральные табу и прочие выверты сверхразвитой психики, как-то взаимодействуя, помогают улавливать сигналы свыше: быстрее, чуть медленнее, скоро поворот…

– Но заяц не знает, что бежит к смерти, а человеку ясен его безутешный финиш.

Здесь, кажется, Шанский поставил точку.

по домам

Продрогли, дожидаясь такси.

Асфальт пятнисто подсыхал, лужи присыпало тополиным пухом; словно там, сям были раскиданы бараньи шкуры.

Потешно вскидывая зад, пробежал бездомный пёс.

Ветер воровато рыскал в листве, дурманил черёмухой.

Хотелось спать.

Встряхиваясь на выбоинах, петляя, выползли, наконец, из двора в вымерший город. За чёрными кронами оцепенели дома. Лишь светофоры понапрасну усердствовали на перекрёстках, ярко освещённый пустой трамвай потерянно катился в Косую линию, но тут его заслонил лепной угол, помчались навстречу, чудом увёртываясь от лобового столкновения, стволы, заскользила, смазываясь, сумрачная лента невесомых громад, отблескивавших в верхних этажах окнами; блеск очков выдавал окутанное тьмою лицо?

встреча в ночи

Остап Степанович, благоухая вирджинским табаком, кремом, одеколоном, медленно выплывал с распростёртыми объятиями из-за задымленного стола; жадно вгрызался в глазное яблоко Соснина, усаживался в апсиде правого века на красноватом мокром фоне режущей боли.

Усевшись-таки и поспешно, забыв о мундштуке, закурив, окутался облачком пахучего дыма и с развязностью циркового карлика стал болтать до смешного уродливыми обрубками ножек, обутых в тёмные лаковые туфельки, которые нежно обнимали беленькие, с сиреневыми кантиками, хлопковые носочки; при этом следователь упражнялся в ковбойской сноровке, раскручивал над головой выраставшую из пупка верёвку с петлёй, с разбойничьим посвистом резко, как лассо, кидал её в клубления мути и подтягивал обратно, тащил упиравшуюся добычу, в другой руке вертел, поднося к очкам, глянцевую открытку с кровоточившей вишнёвой веткой и жемчужным конусом священной горы.

– Магический реализм на черновиках плоская штука, – бухнул басом Бызова в барабанную перепонку, продолжил размышления вслух с обычной напевностью, – стоит ли углубляться в глупые миражи? Не осточертели разящие тлетворным эстетством трюки?

Пытаясь унять тревогу, вызванную совсем уж странным поворотом допроса, Соснин отнёс филологическую болтливость Остапа Степанович к безобидным издержкам его редкостной эрудиции, прочистил морганием зрение.

отзвуки метапрозы

Машина дёрнулась.

Бызов по инерции пнул интеллектуальный роман, пощёлкал по лбам бескровных умников, из коих, как шила из мешков, выпирали идеи. Шанский нехотя вспомнил о рефлексивных заходах, которые ищут глубину и объёмность в самозамыканиях текста. Затем молчаливого Геннадия Ивановича высадили у его дома.

Умиротворённые плавным движением, угомонились, обмякли. Оплыли профили, в причудливую бесформенность слиплись затылки, плечи, складки плащей; глаза слипались. Когда от затяжки сигареты у шофера вылепилась малиновая, с мохнато-огненной пещерой, ноздря, вернулся Остап Степанович.

пожар? наводнение?

Похоже, впрочем, он и не исчезал.

Во всяком случае болотный бобрик с тропинкой наискосок парил ковром-самолётом, в углу ковра сверкала плевательница из нержавейки.

К убранству строгого кабинета добавилась блиставшая надраенным металлом старомодная, пламенной масти машина, при бурном прогрессе спасательной колёсной техники годная разве что на роль музейного экспоната, хотя и оставшаяся в завидной для нынешних пожарных депо готовности, – к бокам прижались большие плоские катушки со шлангами… надутые шины, чуть вдавленные в бобрик, едва бы взвыла сирена, резво бы покатили; и ждала рвущихся в огонь и воду седоков с топориками за поясами длинная скамья вдоль красного машинного туловища, над скамьёй, вперемешку с кожаными ручками для держанья, чтобы пожарные не вываливались на поворотах, свисали со штанги медные колокола.

Да, Остап Степанович курил, густые усы, сухо потрескивая, пылали, от него несло палёной курицей, он аппетитно втягивал закопченным носиком снопы искр, сажи, в очках плясало пламя, а не тронутая огнём немалая часть лица безмятежно дремала под дымною пеленой. Из чёрных густых ветвей, поблескивая стеклянным глазом, высунулся Сухинов, стал поливать огонь из голубоватого, с отбитой эмалью, чайника, будто не воду, бензин лил – огонь трещал… Сухинов панически отпрянул во мрак, по Большому проспекту плыли, натыкаясь на дома, деревья, гробы… город тонул…

С туфельки на нижнюю губу следователя тем временем быстро ползла раздвижная лестница. Соскользнув с округлого лакового носка, упёрлась в рифлёный рантик, и хотя Остап Степанович в силу врождённой неугомонности всё ещё упражнялся с лассо и болтал ножками, хотя лестница ходуном ходила, скрипела, прогибалась, по ней сноровисто карабкались фигурки в брезентовых робах, касках с блестящими гребешками, в одной из фигурок Соснин, вспотев от изумления, узнал себя – юркий, с петлёй на шее, затягивавшейся под ликующий свист, ловко перепрыгивал запёкшиеся складки губы.

Чувствуя, что задохнётся, зажатый на заднем сидении Шанским и Бызовым, силился окликнуть отчаянного смельчака, но потерял голос, не мог грохнуть и в немые колокола – за язычки колоколов ухватились насупленные, с обвислыми брыльями лысые звонари, а маленький двойник с бранспойтом забрался на ангиому, выпустил тугую струю.

Остап Степанович зашипел, треснул и развалился, опахнув вонючей пригарью, как целлулоидный пупс, из обугленного чрева его вылупился Владилен Тимофеевич с намотанным на руку концом верёвки.

Очутившись на виду, он поспешно бросил верёвку, выскочил из-за стола с телефонами, по щиколотку, вот и по колено в воде зашагал взад-вперёд, нервно дёрнул у окна шнур, штора присобралась сине-голубыми морщинами; во дворе-колодце, глубоком-глубоком, сразу за стёклами гуляли волны, в кабинете же плавали стулья, накренившись, неслась к двери яхта, а Соснин распластался на воздушной подушке под потолком, однако неловким взмахом руки, будто порывался плыть кролем, сумел отогнать тучу чёрных шаров – едва не размозжив щегольскую причёску Владилена Тимофеевича, который начинал пускать пузыри, туча, гонимая тайным ветром, удалялась сквозь стены невесть куда.

на университетскую набережную

– Зачем, зачем? – проворчал, ворочаясь, Бызов.

– Забыл? Чтобы заслониться холстами-словесами от смерти, хоть за какую-то преграду спрятаться от неё, – прорезался голос Шанского.

От резкого захода в крутой вираж стена домов разломалась, в разлом хлынуло светлевшее, затянутое облачною пеленой небо. Белые ночи, а я… – встрепенулся Соснин; хотел, но не мог придвинуться поближе к окну.

лихой обгон

Их обгоняло зелёное такси, спешно опускалось окошко на задней дверце; еле поместилась в раме хохочущая багровая физиономия Кешки, рядом с водителем ворочался массивный Тропов. Высунувшись по грудь, Кешка замахал, закричал. – Быстрее, быстрее! Помахивал и другой рукой, как если бы дирижировал трансформациями пространства, такси улетало, весело и неудержимо; в продолговатом стекле над багажником угадывался затылок Рубина, усадившего на колени даму, над его головой колыхались локоны. Блондинка и прижавшаяся к плечу Рубина брюнетка, ба, с дневными манекенщицами догуливали…

на Стрелку

Лёд прошёл.

Тусклой стальной отливкой застыла Нева. Ни отблеска, всплеска. Лишь накипь следа плелась за баржей, скользившей вдоль хмурых пластилиновых слепков набережной. И небо, беззвёздное, молочно-серое, с еле уловимым розоватым мерцанием у крыш, деревьев тоже застыло в свето-цветовой невнятности.

Но краски складчатых фасадов не вытравились, только пожухли, взвесь пигментов угадывалась и в тяжёлом, будто насыщенный раствор, воздухе, ощущалось, что умбра, изумрудная, охра вот-вот выпадут разноцветным осадком, вернут набережной цветовую плотность, посрамив тягуче-долгую обманную монохромность. Вот и поливальная машина, выпуская у Биржи водяные усы, сверкнула синей спиной. А провисший небесный свод светлел, выбеливался, как полотно – заря, занявшаяся за крепостными стенами, готовилась положить на него свежие краски.

– Не успели, мост развели. Сумасшедшее такси проскочило, а мы… – выплюнул в окошко окурок шофер, затормозил; величаво поднималась асфальтовая преграда с убегавшими в зенит трамвайными рельсами, – куда ехать?

Стало тихо, затаив дыхание, прислушивались к щёлканью счётчика.

– Сейчас сообразим, – открыл дверцу Бызов.

уплывающие

Соснин вылез размяться.

Жадно глотал холодный воздух, спускался по пандусу.

Вдали баржи прижимались, казалось, к Летнему саду, ныряли под разводной пролёт Троицкого моста, медленно выплывали на середину Невы, на фарватер, устремлялись к Дворцовому мосту.

Еле слышно плескали на скользкую брусчатку пологие волны, подёрнутые ледяным блеском… вода поднималась?

Широкий сплошной поток, вздуваясь, раздваивался, обтекал закруглённый мыс, и Соснин, завороженный силой потока, стоял один-одинёшенек на одетом камнем мысу, стоял на плоской тверди, колеблемой студёным дыханием водной глади.

Вода поднималась.

Холод сковывал, съёживалась и лента дворцов, зажатая меж водой и небом, а он, продрогший, покорно стоял, Нева мощно и плавно неслась на него, бастионы и стены крепости отступали, раскисая в тумане, и Зимний дворец, Эрмитажный театр тонули – лишь карнизы, аттики, статуи выделялись на фоне неба; будто касаниями набухшей кисти, ритмично смазывались уносимые течением чёрные баржи. И пронзившую туман тусклую позолоту, камни, баржи, прибрежную рябь и брызги на этой границе сна и яви, ночи и дня, жизни и смерти породнила общая цель и участь… частицы тверди, воды и воздуха обменивались свойствами, уравнивались и – все вместе, как уже бывало когда-то, в детстве – растворялись в непостижимой, но прекрасной синкретичной стихии, утратив собственную форму, цвет, назначение, неслись, подхваченные бликующим у ног потоком, и Соснина, словно одну из скопища послушных текучему всесилью частиц, вместе со всеми ними, вместе со вскипавшими нехотя шарами лип, скруглённой могильно-холодной гранитной стенкой, к которой инстинктивно прижимался спиной, вместе со всем Васильевским островом, заливом, морем, скалами Скандинавии сносило в цинковый океан.

задний ход

– Не утонул? – головы Бызова и Шанского темнели над парапетом, – возвращаться надумали, не околевать же на острове.

– Опять вы? – обречёно открыл дверь Художник, он был в трусах, – только посуду вымыли… сейчас штаны натяну.

– Чайник ставь, хоть и голышом, – загрохотал Бызов.

В окно ударило солнце, распласталось по полу скользящим жёлтым параллелограммом, но картину при ярком утреннем свете Соснин не увидел – была завешена тряпкой, чтобы краски не выгорали.

Из-под тряпки, словно накрывавшей покойника, только грязные морщинистые ступни высовывались.

Часть седьмая

Крылья и лабиринт

спросонья

Голова трещала, но давно пора было садиться за стол и сочинять для Филозова дурацкую справку.

первый звонок

– Где пропадал вчера? Допоздна звонили, переволновались, и папа плохо себя почувствовал, давление подскочило. Неотложку даже вызвали ночью – уснул только после укола. Ты сам-то не заболел? Слава богу, я так боялась… ветрище, ужасные сквозняки. Да, чуть не забыла, фотографии, которые ты брал, надеюсь, в сохранности? Учти, это наша память, у нас больше ничего не осталось…

на связи Фулуев

– Илья Сергеевич, дорогой, в самостийное подполье ушли? – на связи не держите. А Филозов телефон оборвал, вас разыскивает остервенело! Страна на предъюбилейной вахте, а вы в постели?! Вставайте, товарищ, вас тоже ждут великие дела! И готовьтесь, готовьтесь морально к бане с холодным душем, шефа утренней головной болью не разжалобить, скажет, вечером надо было норму блюсти. Предупреждаю по-дружески, Филозов на объезд отменённых комиссией башенных пятен катит на всех парах, одно такое неказисто-невезучее пятнышко, если что-то не путаю, на генплане аккуратненьким квадратиком помечено, как на зло, под вашим окошком, – вкрадчиво угрожал Фулуев, – мужайтесь, готовьтесь удар держать; когда наскипидаренный шеф нагрянет, может статься, стопарём с угощеньем его умаслите? Иначе – страшен будет служебный гнев.

Мне бы кто стопарёк налил, – повесив трубку, усмехнулся Соснин.

ротозей за работой

Разложил бумаги, предался – думал, не на долго – созидательной созерцательности, о, сидеть так перед старинным бюро-конторкой мог он и час, и два, повинуясь желаньям глаз: туда ли, сюда посматривал, сочетания и наложения цветов, линий в нехитром убранстве комнаты, пейзаже за окном толкали к чему-то, что по причудам мысли из увиденного было готово вытечь, мысль своевольно перекидывалась к давнему какому-нибудь событию, как выяснялось, терпеливо таившемуся в блеске стекла или складках шторы, но теперь-то, именно теперь, донимающему ни с того, ни с сего.

Ох, пора браться за дело!

Однако не мог отвести глаз от облака, громоздившегося за чутким тюлем, и – дело побоку. Зато никакой пустяк не ускользал от жадного зрительского внимания – пожирались все летучие картинки и случайные их обрывки, из них, если б их с умом склеить, сложилась бы захватывающая история его внутренней жизни.

ход вещей

Потянул дверцу шкафчика.

На полке – рулончик жалких студенческих литографий, в трёх вариантах – полоска песка, синее море, белый пароход; и ветхая картонка с крымскими ракушками, ещё какой-то бог весть зачем хранимый столько лет хлам.

Теперь – выдвижные ящички.

Так-так, в левом ящичке – шкатулка, сплошь оклеенная оранжеватыми ракушками-веерками, камушками, песчинками; сувенирными шкатулками торговали в курзале, упросил деда купить.

У задней стенки ящичка – полевой бинокль в футляре из коричневой толстой кожи, с наплечным ремешком, застёжкою с двумя железными кнопками.

А-а, вот он, сбоку, пухлый конверт.

Угол террасы с гипсовой вазой, меж затылками гостей яйцевидная лысина деда и – звуковой галлюцинацией – эхо его ласковых понуканий. И – утро, гости с хозяевами виллы у моря; многолюдный, как в сновидческих щедротах, телесный паралич пляжа.

Обтянутые купальниками, упитанно-упругие мама-Рита, Нюся, Марина, Шурочка почти полвека уже лежат, не старясь, рядком – зарылись локотками в песок, манерно подпирая вывернутыми ладошками смешливые, с ямочками на щёчках, одинаково коротко, по ушки, – под Нату Вачнадзе – остриженные головки, а сбоку, смазавшись, простёрлась чья-то чёрная длань с надкушенным абрикосом. В сторонке, особняком, – отец, молодцевато отжавшийся на руках. Узколицый, с лошадиными зубами, поределой, но ещё взлохмаченной шевелюрой. Его загипнотизировал глазок объектива, за плечами – дряблые бабьи ляжки, навес, шеренга тощеньких тополей; мрачным, с жарким контражуром, светилом завис волейбольный мяч.

Доктор Соснин. Хирург божьей милостью, кудесник, спаситель! А с пятьдесят третьего не у дел: вместо ежедневных священнодействий в операционной – рутина туберкулёзного диспансера на Обводном канале, мышиная общественная возня, от которой спасался в кабинетике с заваленным историями болезней конторским столом, колченогим топчаном под застиранной до дыр простынёй. Однако в юности судьба готовилась с отцом обойтись покруче – из смертельно сжимавшихся тисков потихоньку, не геройствуя, выскользнул; заканчивал юридический факультет, выпуск забирали служить в ЧК, и он накануне диплома бросил университет, поступил в медицинский… божьей милостью?

Запечатлён безвестным шутником, сфотографировавшим фотографа, и творец бессмертной пляжной серии в момент производственного экстаза, за ловлей кадра. Бугристо-лысый череп в обойме лёгких волос, навечно расхохотавшийся клыкастый рот – Сеня Ровнер издевательски целит своей вездесущей «лейкой» в Соркина с Душским; те в водевильных юбках из полотенец, в потешно-шатких позах – Григорий Аронович с трагедийно запрокинутым носатым профилем балансирует на одной ноге, Леонид Исаевич, самоя грация, криво согнувшись и теряя равновесие, беспомощно тянется обнять постоянного, не разлей вода, оппонента. Не оставляя, похоже, дискуссии об этимологии патологий, учёные мужи меняют исподнее после купания; а на победителе времени, спасителе соблазнов, забав плотского пляжного ералаша, тощем, кожа и кости, Сене – необъятные, обвисло-длинные, ниже колен, трусы.

Уставился в тёмное красное дерево, битком набитое всяческой дребеденью; рассыхающийся футляр для требухи времени.

Посмотрел в отцовский бинокль. Мазня вместо знакомых предметов.

Зачем-то выдвинул крайний правый ящичек, достал готовальню. Легко надавил замок – плавно поднялась крышка. Пепельные проплешинки на чёрном, с фигурными вмятинами, бархате. Сточенные рейсфедеры. Опустелое ложе балеринки. А вторая балеринка осталась – без стяжного винта, с несгибающимся коленцем. Обмылочек китайской туши. На фарфоровой, с круглым углубленьицем в центре, плошке еле заметная, тоньше волоска, трещинка.

Открыл балконную дверь, вновь вооружился оптикой, покрутив колёсико, навёл на резкость дома, деревья. Благодать.

Но – вернулся к бюро.

Подаренный когда-то, на заре туманной, Нешердяевым, изданный в 1913 году Вёльфлин в надорванной мягкой тёмно-серой обложке; давненько, пожалуй, с ночи обрушения злополучной башни, не перелистывал. «Тоска души, жаждущей раствориться в бесконечном, не может довольствоваться законченными формами, чем-либо простым и доступным обозрению. Неограниченные пространства, непостижимое волшебство света – вот идеалы нового искусства»; эка – эпоха ренессанса меркла, барокко опаляло страстью к неограниченному, непостижимому! И эпохи сменялись, художественные страсти угасали, вновь разгорались. И опять, оказывалось, не приставало довольствоваться законченными формами, опять влекло в неизвестность… – нужны новые формы. Кому нужны? Зачем? О чём всё-таки вчера проспорили заполночь? Голова трещала. Кофе всё, что было дома, допил, надо бы покрепче заварить чай. Под шкафчиками – десяток коричневых томов манновских сочинений, машинально вытащил наугад один, открыл. Ну да! «Что такое время? Бесплотное и всемогущее – оно тайна, непременное условие мира явлений, движение, неразрывно связанное…». И чуть дальше – «теперь» отлично от «прежде», «здесь» от «там», ибо их разделяет движение, но ведь «прежде» постоянно повторяется в «теперь», «там» – в «здесь»… где-то посередине тома, вспомнил, замечательный, ошарашивающий своей прямотой вопрос – «можно ли рассказать время, какое оно есть, само время, время в себе»? Довеском к десятитомному бастиону идей и образов – стопка потрёпанных книжиц. Всё, что осталось от дяди.

Нет, не всё! А само это бюро? И очаровательная нелепость в неряшливой пустоватой комнате, дарёная, достойная дворца-музея, шпалера – краплачно-рыжие кроны вековых клёнов над белокаменным, с башенкой, домом, сбегающая с пригорка девочка в розовом. У Нелли хищно полыхнули глаза, замерла в стойке опытнейшей оценщицы.

Опять постоял у балконной двери: теплынь. Нелли приходила таким же внезапно-тёплым, только ещё без листвы, летучего пуха, солнечным днём; ветер раздувал волосы, как перья у собиравшейся взлететь птицы.

Она, наверное, уже в Италии.

Филозов рядом

Гардина колыхалась, сквозило.

В заоконную сине-зелёную благодать, величаво потряхиваясь на асфальтовых колдобинах, вкатила сияющая небом чёрная «Волга», распахнулась дверца с припухлой красной изнанкой. Филозова обступили прорабы, помощники с блок-нотиками; запрыгали, забегая вперёд, приседая, фотокорреспонденты. Он размашисто жестикулировал, властно вышагивая по раскисшей глинистой размазне, которая помечала отменённую башню – повелевал благоустроить, разбить цветники, фонтаны.

Только б не заходил!

Но Влади садился в машину; хлопнула дверца.

Пронесло!

иное в слепой печати

Дед на террасе, в кресле, смотрит с виноватым испугом. Другие – молоды, беззаботны; потом и они старели, на лицах год за годом проступало пережитое; тревоги, болезни и смерти близких сгущали, углубляли морщины, наполняли глаза испугом. Сложил фото, задвинул ящичек с бесценным конвертом. Реечная шторка бюро сползла по дуге, точнёхонько вошла в паз.

Написать бы поскорее идиотскую справку! Красота… всего-то-навсего надо написать для отчёта расследовательской комиссии справку о красоте, необходимой и достаточной, в понимании Влади, добавке к архитектуре. Издевательское поручение, слов нет. Но давно пора отвязаться… после чая треск в голове сменила тупая боль. Полез за авторучкой, растерянно вытащил из кармана смятую машинопись – вчерашнее волшебное подношение от Люси Левиной, ну да, последняя копия; разгладил листки папиросной, со слепой печатью в столбик, бумаги.

Пленное красное дерево… квартиры в Риме – сколько «р» насчитал в строке Шанский?

…………………………………………………………

В этих узких улицах, где громоздка

даже мысль о себе, в этом клубке извилин

прекратившего думать о мире мозга,

где, то взвинчен, то обессилен,

переставляешь на площадях ботинки

от фонтана к фонтану, от церкви к церкви

…………………………Я, певец дребедени,

лишних мыслей, ломаных линий, прячусь

в недрах вечного…………………………………

Шорох старой бумаги, красного крепдешина,

воздух пропитан лавандой и цикламеном…

из глубины еле различаемых строк всплывало иное. Глаза потянулись вверх, снова:

И, как книга, раскрытая сразу на всех страницах,

лавр шелестит…

Шелест лавра отвлекал, сбивал смысловую ритмику, о-о-о – преображались вереницы литер, стоящих в очередях за смыслом; книга, раскрытая сразу на всех страницах… Вот оно! Это – город, его тотальная событийность. Город – суть бессюжетный текст, точнее, текст, творимый толпами бродячих сюжетов-судеб, обживающих камни, симбиоз пространства и слова; бесконечная перечислительная элегия предметов, лиц, состояний, удел которых – забвение.

Услышал, наконец, трель дверного звонка. Только Владилена не хватало сейчас, неужели вернулся?

Нет, плотного сложения почтальонша.

Ценная бандероль с внушительной сургучной брошью.

Что это?

разумеется, рукописи

Обратный адрес смутил: Тбилиси, улица Плеханова… А-а-а! – дёрнул за измочаленный шпагат, сургуч раскрошился.

В толстенный том научного отчёта «Об испытаниях антисейсмических конструкций полносборных домов, характере обрушений, статистическом анализе динамики роста бракованных, требующих усиления панелей» было вложено короткое письмецо. В дополнение к обещанным материалам лабораторных испытаний, – сообщал Адренасян, – посылаю Вам… Вот так номер! – Разбирая архив отца, я наткнулся на фото Ильи Марковича Вайсверка, его давнишнего петербургского друга, сокурсника по Институту Гражданских Инженеров. Очевидное сходство с Вами, впечатления от нашей с Вами недавней встречи, убеждали, что Вы и есть тот племянник и тёзка Вайсверка, о котором он сам, называя Ваше имя, фамилию, незадолго до кончины писал отцу с просьбой переслать… Последний раз отец и Вайсверк виделись в Москве после более чем двадцатилетней вынужденной разлуки, когда Илья Маркович вернулся из ссылки.

Буквы поплыли. Ещё одно совпадение?

Адренасян продолжал: у отца, перебравшегося в декабре тридцать четвёртого на Кавказ, – возможно, отъезд уберёг его, в отличие от брата, Арсена, от сталинских чисток, конвейер которых запускался именно тогда в Ленинграде, – сохранился итальянский дневник Вайсверка, дополненный позднее разрозненными заметками – он вёл их затем отрывочно, от случая к случаю. Посылаю также копии нескольких его писем отцу, связанных с итальянской тематикой дневника. Надеюсь, Вам будет интересно… и пр. и пр. Прошу прощения за плохое качество копий… И пр. и пр.

врасплох

– Какая хворь свалила богатыря? – орал Влади, – или от возмездия прячешься?! Так и подмывало нагрянуть, чтобы творца разобранным, в неглиже, увидеть и устыдить, однако не в пример тонким натурам, в художественных грёзах почившим, времени у меня в обрез – из машины звоню: на объезде под твоим балконом прорабам-раздолбаям дрозда давал, клумбу с фонтаном велел тебе подарить взамен кособокой башни. Ладно, не виляй, перебрал, так рассолу попей и – вперёд! Окно зашторь наглухо, чтобы не отвлекаться, и – за «Справку» садись, пиши, пиши, безвылазно, не отрывая зад, нет-нет, завтра должна быть готова, чтобы в День Здоровья комиссия могла подвести черту – для тебя завтра крайний срок. Что сложного? Выдели необходимые и достаточные признаки красоты при неукоснительном соблюдении пользы, прочности. Что? Отчёт получил по почте? Браво! Только при чём там антисейсмические испытания? Кто-кто, какого ляда профессор Адренасян? Ну, да-а?! Брависсимо! А кто-то, самый умный, помню, отлынивал, лететь в Тбилиси отказывался, – прищёлкивал языком от удовольствия Влади, – раскусил? Будешь теперь мудрость и деловую интуицию начальства ценить! И узелок на память завязывай – снаряжайся, сухопутный умник, по морям, по волнам. В десять ноль-ноль 2‑го июля, в субботу, да, в рабочую для нас субботу, на Петровском острове, яхт-клуб «Буревестник».

суть по-Фулуеву

– Всё занято и занято, не пробиться! С кем вы, Илья Сергеевич, до беспамятства заболтались, а? Или итальянскую забастовку надумали объявить? Прошу не фрондировать в юбилейный год! И прошу извинить, но до сути я не дошёл. Вы ко Дню Здоровья поправитесь? Ведь последнее, решающее, между прочим, и для вашей судьбы, заседание комиссии близится, удивительно ли, что Владилен Тимофеевич, выходя на бурный финиш, разнервничался? Так вы по бюллетенчику законно укроетесь в амбулаторно-домашнем режиме до 2‑го июля или отпроситесь у руководства? Меня торопят табель сдавать…

Солнце садится в сады и виллы… –

краем глаза читал Соснин.

дневник Ильи Марковича Вайсверка

Сдул с тёмно-синего клеёнчатого переплёта сургучную пыль.

Тетрадь как тетрадь.

Поля страниц очёркивали бледно-голубые линии; такими разлиновывались школьные, тоненькие – за неделю уроков исписывались – тетрадки для русского языка и литературы в обложках из плотной матовой зеленоватой бумаги.

Это же была тетрадь-долгожительница.

А так – вполне обычная, толстая, пожалуй, потолще тех, что называются «общими». Тесные, со скупыми абзацами, массивы строк, кое-где аккуратненько, так что и буковки было не различить, вымаранных, разбивались датами, пробелами, словно оставленными для заголовочков. Иные заголовочки Соснин, читая, тут же по своему вкусу прикидывал, мысленно вписывал. Тетрадь заполнял знакомый по письмам к Софье Николаевне идеально ровный, будто машинный, почерк.

Рим, 4 февраля 1914 года

Вчера в полдень выехал из Зальцбурга.

Ясное небо, прозрачность, белизна Альп; открыточные скалы с хрустальными водопадиками. К вечеру – моросящий дождь, канитель на Итальянской границе: угрожающие, со вскидыванием ружей, манёвры берсальеров или как там ещё называемых, разодетых, хоть в оперу, молодцов. Затем – беготня вразвалочку толстых станционных чинов в шикарных красно-чёрных фуражках, а с долгожданным третьим звонком из окон и дверей вагонов полетели баулы, повыпрыгивали уже на ходу под крики, лай собак, смуглые люди с детьми, словно раздумал ехать цыганский табор. Оказалось, меня угораздило сесть в поезд, который отправлялся кружным путём.

Поезд с толчками, частыми остановками тащился по приморской ветке от Ливорно на юг, всю ночь я не сомкнул глаз; забрезжило, рассвело, грязно-рыжая, с высолами, земля бежала вдоль железнодорожного полотна, вильнула лента разбитой каменистой дороги с ранней арбой. И вдруг сказочно всплыл меж холмами купол. Он наплывал, вырастая над подёрнутой дымкой буроватою рябью крыш, паровоз пыхтел, замедлял ход, состав замер у замусоренной безлюдной платформы с надписью по гнутой железной табличке, укреплённой поверх ограды: Roma, San-Pjetro. Не в силах дождаться прибытия на главный вокзал, я с поклажей, тяжеленной, колотившей по спине фотокамерой, выскочил из вагона, скользя по тропинке, вившейся в ржавчине прошлогодних колючек, спустился к сонным обветшалым домам и с первыми лучами солнца вошёл в собор.

……………………………………………………………………………………………………………………………..

Впечатления от грандиозного подкупольного пространства срамили самые дерзкие мои ожидания. А снаружи – обманывала камерностью большущая площадь, которую обнимала колоннада Бернини.

унял нетерпение

Не стал перелистывать страницу, зачем-то медленно пересчитал коричневые манновские тома, да, ровно десять.

Потянулся к тонюсенькой, лежавшей сверху книжице; фронтиспис с дарственной блеклой вязью: «милейшему Илье Марковичу Вайсверку, первому из друзей-петербуржцев, встреченных…», ещё с три короба мечтательно-восторженной ахинеи.

Приложением – мечтательно-восторженные стихи.

……………………гранитный городъ,

Взнесённый Словом надъ Невой,

Где небосвод давно распоротъ

Адмиралтейскою……………………

Как явь, вплелись въ твои туманы

Виденья двухсотлетних сновъ,

О, самый призрачный и странный

………………………………………………

Вытащил из-под стопки книжек, привычно открыл наугад Анциферова.

И будто по заказу открыл: «у Мойки остров, обнесённый высокой красной стеной. Канал разрывает её, а над каналом высится величественная арка, достойная украсить Вечный город…»

Рим, 23 марта 1914 года

Жирная бирюза многоярусных глазниц Колизея.

Огромность спящей вечным сном, заселённой ящерицами базилики; могучие своды, плющ трепетными заплатками расползается по растрескавшейся неровной кладке, пеньки каменных стволов оплетены вьюнком с лиловыми огоньками. И до чего же огромен весь Рим! – не размерами своих памятников, улиц и площадей, но тем, что скрытно в нём продолжает жить. Поражает внутренняя сила пространств с мягкими, оплывшими – усталыми? – контурами, пространств, столько веков вобравших.

От послеполуденной жары ли, волнения так давит грудь?

Идёт второй месяц моих блужданий в оставшихся от империи развалах пространств и лет; очарование смиренно отступивших в тень прошлого древних церквушек, прославлявших первых мучеников-христиан, обломки потемневшего античного архитрава с выщербленными гуськами и модульонами, подпирающие сколоченный кое-как, со спутанною бахромою дикой лозы навес, сонные заброшенные дворцы, сады с давно забывшими свои дни рождения парапетами, ступенями, балюстрадами; каменные аффекты барокко, и – музыка, возбуждение пирующих и нищенствующих вокруг фонтанов Навоны, и – шаг в сторону – мёртвая тишина переулков, разбитые, с лишаями травы, мостовые перед надменными фасадами; и воркотня голубей, пыль, чад и дымы жаровен, запахи уличной остерии, мягкий сыр, пучки свежей зелени, суета крикливых торговцев и покупателей у вяло скруглённой, заросшей грязными коростами старости аркады театра Марцелла, где я остановился, чтобы перевести дух. Естественная пестрота множества мгновенных картинок захватывает какой-то поначалу необъяснимой мощью, но хаотичные впечатления, откликаясь на тайные мои ожидания и с лихвой оправдывая книжные обещания, вдруг парадоксально сливаются в панораму величавой меланхолии Рима, творцом которой могли стать, наверное, лишь напряжённо прожитые века. Наверное… я не решаюсь хоть что-нибудь сказать твёрдо. История недолгих моих отношений с Римом – это история возвышенного непонимания; как такое смогло сложиться, – спрашиваю себя едва ли не на каждом шагу, пытаясь прочесть всхолмлённые письмена, – был ли у предусмотрительно творившего времени изначальный многовековый план или во все эпохи властвовал жребий, для Рима, накопителя перемен, всегда счастливый? Тщусь обнажить запрятанные в каменных складках первоосновы, разгадать художественные импульсы перемен, которые для меня интересней, чем импульсы исторические, но болезненное любопытство моё к вечеру так и остаётся неудовлетворённым, засыпая, возлагаю надежды на очередную попытку расшифровки хотя бы отдельных знаков пространственной криптограммы. С холма на холм, с холма на холм, Рим при взгляде как бы извне, с каждого из холмов, – другой, но и неизменный тоже. Будто бы провалившийся, затихший и выцветший там, внизу, раскроенный на причудливые панорамные ломти, – их и мысленно сплотить трудно – удаляется от меня, покачивая на волнах потускневшей черепицы купола, колокольни. Засматриваясь, как вдруг не соскучиться по шуму, краскам? Всё внутри Рима, на его улицах, площадях, выглядит действительно так, как было мне обещано в книгах. И всё – совсем не такое, каким при чтении представлялось. Изо дня в день – магия рассеянных сюжетов, ждущих своего часа в извивах душного лабиринта, сюжетов сонливых ли, быстролётных, запускаемых случаем в любом направлении из любой точки этого непостижимо старого, да так и не одряхлевшего города. Стакан Valpolicella опьяняет поэзией. Цоканье копыт. Палящее солнце. Горячий аромат лавра. Шершавые плиты под облаками пиний. Желанная синева теней. И зовущий рокот воды, сбегающей с позеленелых мускулов бронзы в мраморное блюдо, взблескивание монет на дне. И – с непосильным уже, до перехвата дыхания, нетерпением – на Капитолийский холм! Опять каскад пологих ступеней плавно влечёт к карнизу Дворца Сенаторов, к небу, опять медленно вырастает из узорчатой площади античный всадник на овальном пъедестале: вглядывается в новый для него, взращённый папами, Рим, прозревает время.

Поверхностные впечатления, рассыпаясь, не исчезали.

То, что мне было известно по свидетельствам пытливых и восторженных путешественников прошлого, непрестанно преображалось тем, что я видел. Ежедневно придумывая наново Рим, я открывал давно открытое для себя, потом не мог выпутаться из сети наблюдений и умствований, которую прилежно плёл.

Писал Соне, отчитывался. Но по-настоящему почти полтора месяца не брался я за перо – только смотрел, смотрел, поневоле преодолевая книжные знания, смотрел, что называется, прозапас, не спеша себе объяснять увиденное, но сегодня на площади Капитолия почувствовал, что переполнился. Навряд ли смогу изложить увиденное систематически, возможно ли из отобранных интуитивно, окрашенных эмоционально обрывков впечатлений собрать нечто убедительное и цельное, бог знает, однако образ моего Рима, как я ни боюсь ошибиться, надеюсь, начинал складываться.

Ну-ну, бог в помощь, вперёд! – Соснин перевернул страницу.

Рим, 24 марта 1914 года

В третий раз отправляюсь на Палатин, тащу на плече фотокамеру. У меня есть уже своя замечательная тропинка, за аркой Константина и покосившимся столбом с указателем «Foro Romano», направо… я медленно поднимаюсь по тропинке на сочно-зелёный, с подвижными тенями холм – свежий воздух, опушенные солнцем мягкие кроны сосен, в которые время от времени врывается с шумом ветер; Палатин, словно островной возвышенный заповедник энергии, не ею ли тысячелетия, поглотившие и века упадка, до сих пор дышит и живёт Рим?

Поднимаюсь с напутствиями плаксиво-горестного просвещённого римлянина пятнадцатого века, в студенческие годы я вычитал его указующе-вопрошающие сетования в каком-то исследовании римской античности, всё запомнилось слово в слово: «взгляни на Палатинский холм, взгляни на огромные бесформенные развалины. Где мраморный театр, где обелиски и величественные статуи, портик Неронова дворца»? И я, поднявшись, взглянул, и не впал в уныние, не встретившись с тем, что давно исчезло, ибо, показалось мне, увидел то, что никто до меня не видел. Странно! Покой и возбуждение одновременно испытывал я, когда поднимался на Палатинский холм впервые, так и сегодня… покой и возбуждение – это вообще, понял я вскоре, характерное для меня римское состояние, но я испытал его впервые на Палатине. Опять и опять – впервые! В складках и впадинах – барабаны красных колонн; их прерывистые, по границам нефов, ряды, дуги правильных, по циркулю проведённых кругов, красно-бурые торчки бог знает когда обрушенных пилонов и стен – на пористой бутовой кладке, как стёршиеся рельефы, наслоения облицовочных кирпичей – позволяли угадывать размеры безымянных базилик. Эти складки и впадины с немыми камнями, заманивали взгляд в глубину истории, от них веяло таинственностью замкнутых захоронений, но чем выше я поднимался, тем чаще и разнообразнее красно-бурые руины сопрягались с руинами позднейших эпох. Сюда в решающий миг выбора слетелась дюжина вещих коршунов, где-то поблизости, возможно на том самом месте, где я остановился, Ромул убил неудачника-Рема и заложил город; обхожу невнятные фундаменты имперских дворцов и вилл, дом Ливии… на расчищенных наспех фресках, легкомысленных, как все те античные фрески, которые попадались мне на глаза – небеса, гирлянды, крылатые гении, чудесно выписан вид из окна на римскую улочку. Я осмотрелся. Как обогатилась палитра! С минуту назад главенствовали два цвета – суровые красно-бурые камни, тёмно-зелёное колыхание теней, хвойных масс, сейчас, на залитой солнцем макушке холма, и синее небо, и белые стены, и серые неровные цоколи меж кустами ещё не распустившихся роз, и жёлтые пышные соцветия на низких деревьях с жёсткими блестящими листьями. А глубоко внизу, за обрывом обзорной площадки – её мостили безразличные ко всему, что их окружало, голые по пояс каменщики – изумрудный удлинённый овал древнего ипподрома, правее и дальше, до затянутого маревом горизонта – пятнистая блекло-лиловая городская зыбь.

Многоликий Рим простирался, не зная своих пределов? Растекался, и, концентрируясь в символических сгустках, напрямую обращался ко мне?

Хорошо бы… я самонадеянно ждал таких обращений, что-то подсказывало мне, что Рим – это самое важное из того, что мне суждено за свой век увидеть.

Фотографируя, я медленно передвигался по выложенному растрескавшимися плитами краю дорожки, окаймлявшей глубокую прямоугольную впадину; внизу – базы колонн, травянистое, в проплешинах, дно базилики, наверху, тут и там – рваные уступы красных, с чёрными арочными провалами, стен, над ними, на разновысоких каменных террасах, картинно позировали для съёмки пинии. Раздолье для фотографа, каждый шаг сулил новый соблазнительный снимок, но глаз, казалось, уже насытился. И тут… одолев крутую лесенку, я очутился перед торчавшими одна из-за другой, красно-рыжими, пылавшими на солнце руинными стенами. За каменными языками пламени, на фоне бездонной синевы темнела бархатная шапка пинии, а в дверном проёме дальней стены, пробитом в небо, в дымке за кустами серебристо светилась какая-то точка.

Я присмотрелся.

Это был купол Святого Петра.

Так Палатин вознаградил меня знаком зримого единства римских эпох. Но кто мне теперь поверит, что я его, этот знак, действительно видел?

У меня, как всегда перед главным снимком, закончились фотопластинки.

Спускался я по другой тропе, тоже случайно открытой мной, тоже замечательной, спрятанной от посторонних глаз в густых зарослях. Местами тропа расширялась, прерывалась кривыми, на разную глубину вдавленными в землю ступенями с кое-где сохранившимися, заросшими мхом перилами, в темени под кустами валялись обломки каменных ваз. Справа забелела меж стволами пиний арка триумфатора-Тита, усмирителя Иудеи, пригруженная фоновой громадиной Колизея, впереди – три мрачных провала, могучие пещерные своды более чем внушительных останков базилики Максенция, поодаль тонул в хвое аттик арки Константина… разгромил войско Максенция, провозгласил победу христианства, но арка его, великого победителя, щедрая на детали, рельефы, куда скромней, по крайней мере, по размерам своим, чем базилика поверженного врага… слева, за базиликой – не отвести глаз… я спускался к Форуму.

Мигом поменялась палитра.

Можно ли заново подобрать цвета этой белёсо-розовато-коричневатой гаммы? Каждый цвет импрессионистски дробился на оттенки, бликовал в весенних лучах, как дробился и бликовал весь этот невообразимый ландшафт – скопище осколков античного великолепия дополняли руины под грунтом, проросшим короткой травкой; зелёные смятые бугры вздувались близ крохотного круглого храма Весты и трёх высоких изящных колонн, напоминавших о храме Кастора и Поллукса, да ещё – заплатки булыжного мощения, известковых плит, прерывистые прочерки ступеней. Я шёл по Священной дороге; по сторонам от неё сгущались и растекались по изумрудной зелени умбра, марс, сиена с охрой и терракота, свойственные и позднейшей римской палитре… и раскиданы были повсюду камни, белые, бледно-розовые камни там и сям, канонические обломки как неканонические детали.

Сколько я бродил здесь! Но едва ли не с первого беглого взгляда Форум пленил меня весь, целиком, и теперь, откуда бы ни смотрел, что бы ни помещал в подвижное поле зрения, я, по сути, рассматривал каменные следы центральной площади погибшего Рима, случайно и разрозненно сохранившиеся после пожаров, нашествий варваров и расхитителей всех мастей, как некое обширное самостоятельное произведение – чуткую к играм света и тени ландшафтную мозаику, выложенную временем; мне, признаюсь, не очень-то интересен изначальный облик того ли, этого из скопища храмов, которые, если вдруг поверить довольно безответственным по моему разумению проектным попыткам реконструкции, когда-то, целёхонькие, похожие, словно близнецы, пусть и разного роста, теснились бок о бок на беломраморном параде стилобатов, колонн, фронтонов. Исполненные восторга кучки немцев и англичан с благоговейно-серьёзными минами слушали завиральные гимны гидов неземным красотам порушенного величия, бывало, и меня душил восторг, хотя, пожалуй, именно здесь, на Форуме, где уместнее всего предаваться исторической и эстетической меланхолии, спазмы восторга лишь обостряли чувство покорности, смирения перед могуществом времени, обратившего всесильную империю в эти камни; однако бескрайняя вольная композиция из них, этих камней, вздыхала, вздрагивала в разогретом воздухе, фантазию я не мог унять. Мраморные изыски античных зодчих, скульпторов, брошенные в гигантскую дробилку веков, превращались в исходный материал для новых рельефно-мозаичных художеств.

Илья Маркович Вайсверк – фантом? Лишь фантому дано запечатлевать увиденное так гладко, так взволнованно и… так абстрактно. Рассудительное, хотя доводящее до невменяемости восхищение глаз, ничем, как казалось, не связанное, не ограниченное, ни о теле, ни о душе ничего не знавшее. Фантомный стиль? Но фантом ведь материализовался, ожил, войдя в прихожую, сняв шляпу. Соснина и сейчас придирчиво изучали из пожелтелых морщинистых мешков век дядины замутившиеся глаза, на скулах проявлялся узор красно-лиловых прожилок. Неужели фантом жевал кисло-сладкое мясо, уезжал навеселе в Москву?

И всё-таки об Италии, плутая взглядом, писал фантом.

…потемнелые колонны, они остались от портика храма Сатурна, за ними… – Соснин пропустил абзац, безуспешно пытаясь вслед за Ильёй Марковичем увидеть вместе всё то, что так его волновало.

Не дойдя до окончания ступеней, помечавших, если не ошибаюсь, контуры стилобата собора Юлия, я свернул со Священной дороги у колонны Фоки – стройной, канелированной, с сохранившейся коринфской капителью… – я услышал, как гид громко сказал по-немецки. – Это позднейший, уже христианский памятник Форума, колонну поставили в честь византийского императора Фоки, он даровал Риму привилегии. Невольно прислушиваясь к голосу гида, я понимал, что мне мало интересен сам по себе Чёрный камень, предполагаемая гробница Ромула, не очень-то волнует меня, где именно стоял Золотой столб, точка отсчёта расстояний до всех городов империи, где был пуп Рима, совпадавший, само собою, с пупом земли. Обогащённый, однако, новым знанием я упёрся взглядом в ничем не примечательный фасад Курии, чуть правее белели разрозненные камни, оставшиеся от собора Эмилии, за ними – в густой тени, солнце было в зените – возвышалась боковая стена, кажется, храма Антонина и Фаустины – с выносным фризом и приставленным к лицевому, смотревшему на Священную дорогу фасаду частоколом колонн. У вылепленной лучами трёхпролётной арки Септимия Севера, как напомнил гид, покорителя Месопотамии, я – заминка здесь становилась привычкой, может быть, ритуалом – я замер, полюбовался рельефами над фланкировавшими главную, широкую и высокую, арку низкими и узкими арками, оглянулся, потом прошёл под главной аркой и опять оглянулся; позавчера я снимал отсюда, против яркого света – спереди затенённый, испещрённый рельефами массивный объём с четырьмя субтильными, слегка оплывшими колоннами, приподнятыми на высокие пьедесталы, за ним, этим тёмным объёмом, в солнечной перспективной глубине главной арки, как в каменной раме, наползали друг на друга, рассекались тенями – вплоть до далёкой арки Тита под округлыми облаками хвои – остовы дворцов, храмов.

Торопился перечислить, уплотняя в слове, вмещая в кратчайший отрезок времени, всё, что успел схватить и охватить взгляд?

Фантом в роли жадного торопливого созерцателя?

Арку Септимия Севера обступали крикливые торговцы, денёк выдался не по-весеннему жаркий, и они поджидали жаждущих и проголодавшихся у финиша осмотра – вокруг пили-жевали усталые паломники-иноземцы, я тоже выпил воды со льдом, купил апельсин на дорогу.

Солнце сдвигалось, к ногам подползала фиолетовая тень арочного пилона.

И случалось очередное – какое по счёту? – изменение цветовой гаммы, вспыхивали коричневые тона, едва их трогал горячий свет. А я уже предвкушал довольно крутой подъём – ещё не заглянув в карту, я при первом посещении Форума заприметил меж земляных откосов и полуразрушенных подпорных стен лестницу, которая вывела меня к задам Капитолия.

Комичное пренебрежение. Папский Рим демонстративно повернулся спиной к святыням язычников, пусть и поверженным?

То, что сталось с теми святынями, глазам того самого, но уже не на Палатинский, а на Капитолийский холм поднявшегося, просвещённого римлянина, сетования которого я непроизвольно запомнил, действительно являло жалкое зрелище: «огороды тянутся вдоль дороги победителей, как по пастбищу, бродят буйволы, свиньи, нечистоты оскверняют места, где стояли скамьи сенаторов». Но сейчас-то – ничего ужасающего, никаких средневековых надругательств, видел я опять то, что никто до меня не видел; взбираясь на Капитолийский холм, я с кощунственной благодарностью посматривал на руинные россыпи, собранные в объёмную, плавящуюся на солнце мозаику.

Рим, 24 марта 1914 года (поздно вечером)

Не сразу я уловил и собрал воедино пространственные тонкости, поигрывая которыми Микеланджело ваял капитолийский ансамбль.

Сначала меня отвлекали собственно скульптурные элементы – не чересчур ли велики бессмертные Диоскуры? – братья-близнецы со своими конями симметрично высились по обе стороны от пологой лестницы там, где изливалась она на площадь; статуи же, выстроившиеся поверх балюстрад, которые венчали все три дворца, напротив, как я подумал, малы. Да и Марк Аврелий, медленно, пока я поднимался по лестнице, вырастая на фоне выраставшего вслед за ним двухмаршевого крыльца Дворца Сенаторов, оставался всё же обидно мал, ибо был зажат между могучими Диоскурами, а на самой площади, смутно почувствовал я, когда ступил на неё, как-то неуверенно – собственная неуверенность явно претила императору – плавал, словно место для него до сих пор так и не выбрали окончательно.

Я готовился продолжить придирки – не стоило ли придвинуть бронзового всадника поближе к лестнице, чтобы он мог получше рассмотреть Рим? Подойдя к памятнику, я почувствовал, что место для него выбрано точно и испытал мистическое желание дотронуться до стремени самого умного из императоров, но, конечно, не смог бы до него дотянуться: высоко. И, стало быть, гонитель христиан, вознесённый на пьедестал и, ещё выше, на круп коня – с какой врождённой монументальностью он восседал в седле! – отлично мог видеть преображённый веками христианства город. Императора-стоика обрекли на вечную муку? Каково ему, сосланному во враждебную эпоху, вместе с капитолийскими дворцами повернувшемуся спиной к руинам античности, застыть в фокусе барочной площади? Нет, что-то из древних камней он мог увидеть и спереди. Если бы скосился вдруг левый глаз, если бы чуть короче был микеланджеловский фасад слева, император увидел бы за рощицей юных пиний хорошо знакомые ему аркады театра Марцелла, коринфские колонны, оставшиеся от храма Аполлона, увидел бы такие близкие ему в прежней жизни арки, колонны, такие дорогие обломки. Но он не был чувствителен, и ничуть ему не мешали сужавшие обзор дворцовые шоры, он сурово смотрел прямо перед собой, только прямо, как всегда и раньше, когда правил необозримой империей, привык смотреть, – смотрел на наскучившую за столетия рябь далёких крыш, чужой и чуждый, ничего не говорящий сердцу собор Святого Марка, неприветливо-тёмный кирпичный угол дворца Венеции с блёстками стёкол, которых касалось солнце, смотрел, не отводя глаз, на запрудивших площадь извозчиков, одни отъезжали, другие подъезжали. Бессмысленная кутерьма, кружение на месте. Он не замечал изменений; разве что подрастали пинии. И что же мог сказать его странный жест, действительно ли так он приветствовал легионеров? Вряд ли – жест был вовсе не властный, не указующий, скорее – отрешённый; Аврелий, умевший смиряться с неизбежным, смирился и с уготованным ему судьбой и временем зрелищем.

Только что я зачарованно бродил по Форуму, где века и камни сотворили необозримую руинную мозаику, и вот, поднявшись на холм на сей раз не по торжественной осевой лестнице, а сзади и сбоку, пройдя между Дворцом Сенаторов и Новым дворцом, я у памятника Аврелию, в том самом фокусе относительно молодого ансамбля, который, к счастью, не успели разрушить годы, который охватывался одним, пусть и круговым, взглядом.

Микеланджело бросил вызов хаосу Рима? И воплотил свой идеал гармонии в камерной, по сути островной, противопоставленной окружению композиции – гармония вынесена из города на Капитолийский холм, буквально парит над хаосом, ей не пристало застревать в паутине улиц…

Покружив у памятника по узорчатому мощению, снова подойдя к Диоскурам, придирчиво сравнив их с Диоскурами петербургскими, зализанно-белыми сторожами Конногвардейского манежа, я вспомнил, что братья-полубоги были бессмертны по очереди, пока один жил, другой томился в загробном царстве, встретить их на этом свете вдвоём вот так, в позах для парного бессрочного снимка, удавалось лишь благодаря художникам, верным пластической симметрии… я оборвал досужие размышления и, наконец, внимательно осмотрелся.

Дворцы, сложенные из золотистого травертина, были исключительно хороши, на мой вкус, особенно дворцы-визави – Новый дворец и дворец Консерваторов.

Упругие, телесные, изумительно прорисованные. Разорванные, накладные фронтоны над окнами – лучковые и треугольные… все детали вписывались в ритм пилястр, которые расчленяли двухэтажные фасады.

А как прорисованы карнизные тяги! Но стоило ли цепляться за разрозненные штрихи гармонии?

Кружа по площади, я продолжал оценивать тонкости ансамбля; о каких-то я знал, но главное для меня – увидеть, используя собирательность зрения, доказать себе то, что давно стало общеизвестным.

Фасадные грани боковых дворцов были не параллельны, слегка развёрнуты по отношению к центральному Дворцу Сенаторов. Не впервые ли здесь нащупан приём, введённый затем в моду вторым барокко? При фронтальном осевом взгляде обыгрывался театральный эффект обратной перспективы, центральный дворец казался чуть больше, выше, а пространство трапециевидной площади, раскрытой к лестнице, если обернуться и вслед за Аврелием посмотреть на плывучие наслоения сосен, фасадов, крыш, благодаря обострению нормальной перспективы, распахивая панорамное окно, в то же время уютно замыкалось в себе. Что ещё? Мне самому противна привычка разбирать на бумаге схваченное глазом по косточкам, замещать взгляд перечислительной словесной абракадаброй, однако со второй натурой не совладать – ещё была балюстрада со скульптурами, ограждающая площадь слева и справа от лестницы; такая же балюстрада – вдоль лестницы, такая же, – я всё кружу, верчу головой – пробитая синевой неба, протянулась и над карнизами трёх дворцов. Площадь слегка сужалась к лестнице, но сама-то лестница – расширялась еле заметно кверху. Опять эффект обратной перспективы, знак иллюзорного приближения к зрителю, стоявшему внизу, у истока лестницы, который сторожили два древнеегипетских льва, всего расположенного наверху ансамбля – Диоскуры на переднем плане, узкие – в два окна, три пилястры – торцевые фасады дворцов, глубинные фрагменты лицевых фасадов, они обозначались и укрупнялись по мере подъёма.

Столько тонкостей нюансировало замкнутую в себе композицию, а по соседству с этим островком гармонии, под острым углом к центральной оси Капитолия другая, крутая и широкая лестница вела к плоскому тёмному романскому фасаду церкви Санта-Мария-ин-Арачели.

Микеланджело, увлечённый изысками своего симметричного ансамбля, её не видел, потому что не желал видеть?

Аскетично-суровый бурый фасад с белым портальчиком почти что примыкал к щедро деталированному торцу Нового дворца; между церковью и дворцом – просветик, ступеньки в опушке кустов – входы в церковь, главный и боковой, располагались выше планшета площади – однако старинная скромная «Санта-Мария…», находясь рядом с великолепной площадью, тонула при этом в темени прошлого, чуждого новым, только формировавшимся идеалам искусства, и, наверное, для Микеланджело будто бы вообще не существовала; зато сейчас бросался в глаза комизм условности столь неказистого соседства, условности прелестной и опять-таки театральной – осевой ансамбль Капитолия предполагал торжественность и серьёзность, почтительность окружения, центричность композиции усиливала, пусть и огрубляя, схематизируя её, и вертикаль возведённой позднее колокольной башни с часами за Дворцом Сенаторов, а тут, сбоку…

Художник – даже бунтарь-Микеланджело! – пленник эпохи и, пусть косвенно, не может не признавать свою зависимость от неё, но время примиряет художественные эпохи, с усмешкой всеведения смыкает романскую церковь с троицей барочных дворцов, поднимается над недолговечными вкусами-стилями и – побеждает?

Теперь и я усмехаюсь – вплотную к церкви Санта-Мария-ин-Арачели, с другого бока её, уже вздымалось нечто помпезное, сверхвеличественное посвящение объединению Италии; к Капитолийскому холму прислонялась самодовольная гора из мрамора, многоэтажный многоколонный храм спеси новорожденного государства. Холм зрительно уменьшался, и церковь, и три дворца – сжимались.

Время всегда право?

Поздно, пора спать; за окном гасли огни – светясь, отблескивал лишь далёкий чёрный лоскуток Тибра у моста Кавур.

Завтра – насыщенный день. Отправлюсь к термам Каракаллы и дальше – по Аппиевой дороге.

Рим, 25 марта 1914 года

Садилось солнце, обагряя карнизы, когда я, наконец, добрался до ресторанчика на углу via del Babuino и via Vittoria, где нередко обедал.

Едва я появился в дверях, официант из глубины зала вопросительно поднял руку с одиноким перстом, я кивнул, он помахал рукою, приглашая пройти, разболтанной походкой направился мне навстречу. Ресторанчик был полон, увы, отдельный столик мне не достался. Соседям моим, старательно одетым мужчине и женщине средних лет – похоже, их отношения переживали вторую молодость – до меня, к моей радости, не было никакого дела, они допивали большую бутылку, что-то громко обсуждая, жестикулировали, смеялись. Я заказал вина, салат, какое-то римское блюдо, соблазнившее меня тем, что напоминало армянскую долму, – молотое мясо со специями в виноградных листьях – и взялся записывать дневные впечатления: возгласы соседей мне не мешали, я не понимал большинства итальянских слов, лишь мог догадываться, судя по возбуждённо произносимым ими и уже знакомым мне именам, что они горячо обсуждали вероятный союз Джолитти и Муссолини, желая, наверняка, исторического отмщения и скорого возврата захваченных австрийцами территорий.

Я отправился в путь ранним утром, солнечным и прохладным, на большой клумбе перед гостиницей возились садовники. Меня провожали хмурые фасады с закрытыми ставнями-жалюзи; перекрикивались через улицу мусорщики.

И, перелистнув страницу:

Грандиозные красные остовы стен, красно-розовые пилоны и своды, вырастали из груд камней, вокруг бывших терм Каракаллы – лужайки и молодые пинии; энергичная красно-зелёная колористика была знакома по Палатину.

И – после абзаца рассуждений, довольно высокопарных:

Италия – это глубокое переживание, которое, убеждён, прежде всего, стоит испытать тому, кто ощущает себя художником. Здесь обостряются все чувства, чувство прекрасного – особенно.

Отодвинул тетрадку – выспренность, натужный рефрен возвышенности: дяде под давлением впечатлений изменял вкус. А как мешал сор подробностей, от них ни тепло, ни холодно. Ну да, на клумбе поутру возились садовники… что за страсть сжигала Илью Марковича, когда он, изрядно утомившись, проголодавшись, не мог не писать в ожидании трапезы свой дневник, размывая камни эмоциями. И – вопреки эмоциям – не отделаться от ощущения, что писал-перечислял увиденное не человек, фантом. Сам Илья Маркович истончался, исчезал, а то, что он видел в счастливо найденной им параллельной реальности, напротив, наливалось весомостью? И словно не пером писал дядя, а самописцы какие-то подключались к неутомимым его глазам. Да, фантом обладал проницательным и широким по обзору, но каким-то тяжёлым взглядом, фантом в каждый миг остро чувствовал весомость того, что видел и переносил на бумагу. Для кого писал, для себя? И для чего? Чтобы перечитывать потом, вспоминать, если, конечно, фантом бывает наделён памятью? Но ведь попросил зачем-то своего друга, Гурика Адренасяна, переслать дневник. Идеалистический порыв? Захотелось перед смертью, чтобы племянник увидел Италию его глазами? Опять двадцать пять, реально ли в обратном переводе увидеть то, что вызвало словесные излияния?

Сколько глубоких и блестящих умов, очарованных Италией, писали о ней, сколькими поколениями искусствоведов всякий итальянский камушек воспет, каталогизирован. И сколько потом, после великих – прозорливых и проникновенных – путешественников, писали, особенно о Риме; все писали, все, кому не лень было водить пером по бумаге, будто задавались целью обесценивать написанное предшественниками.

Так, что же новенького мог углядеть в Италии дядя?

Чем хотел или надеялся удивить?

Нарочно испытывал терпение будущего читателя, готовил его к дальнейшим избыткам и переборам невменяемого своего видения?

Но он ведь не красовался, ни с кем не спорил, писал, не рассчитывая на публикацию, и начинал каждый свой день бесстрашно – с чистой страницы, будто забывал всё, что знал, читал, и восходил первым на свете на Палатин, первым оказывался на Форуме, на площади Капитолия, чтобы затем, не расставаясь с детским самомнением первооткрывателя, с каким-то бессознательным счастьем заполняя страницу за страницей визуальным мычанием, выпутываться из собственных взглядов… сам признавался.

То, что он писал – ни в коем случае! – не могло бы стать специальным исследованием или же, напротив, мозаикой беглых, естественных для дневника впечатлений, нет, поражали упрямство и плотность видения, – видения самого по себе.

Пожалуй, никто так не писал об Италии. Архитектура воспринималась дядей как окаменевшая аура исчезнувших поколений, событиями для него становились проникающие моменты самого видения, а слова – не описывали контуры и поверхности, слипались от волнения в какое-то отрешённое, едва ли не до-логическое переживание.

Прохаживался по комнате.

Вот, кстати, живая чёрточка, гурман-дядя любил долму, однако писал… писал всё равно фантом.

Нет, – снова усаживался за стол, – слишком общая и отвлечённая, вряд ли достижимая цель: увидеть Италию глазами Ильи Марковича. Не содержал ли дневник более конкретных посланий?

Вспомнилось, после дежурных вопросов – что интересует, волнует и пр. – дядя заговорил о путаных зависимостях архитектуры и времени, которое меняло стили, вкусовые оценки; дядю донимали глубинные мотивы и механизмы перемен. Сколько раз вспоминался Соснину тот невнятно начатый, но так и не доконченный разговор, а уж сколько раз он будет возвращаться к нему, разговору тому, потом, в больнице. Не тогда ли, за той предобеденной беседой, дядя решил познакомить совсем ещё зелёного племянника со своими записками? Ну да, у каждого времени – неповторимое зрение. Неукротимый Микеланджело, рождённый Ренессансом, отбросивший его скучноватые предписания ради небывалых форм, не видел, конечно, на Капитолийском холме тёмной романской церкви, её средневековые прихожане, ослеплённые златовидным сиянием Пресвятой Девы Марии на небесах, не заметили бы барочных дворцов. Учащался и сбивался пульс времени, у нас расширялся странным образом кругозор? Мы, невежественные, но кое-чему наученные эклектикой, теперь замечаем и то, что было, и то, что возникает, меняется на наших ко всему притерпевшихся и ко всему готовых глазах, хотя мы так и не уразумели во имя чего и как временем вынашиваются перемены… ну да, и мы туда же, с нашими-то умишками! Позаимствовали вопрос-девиз высокой беспомощности: «можно ли рассказать время, какое оно есть, само время, время в себе».

Так-так-так! Не об ускользающей ли от понимания абстрактной властной субстанции начал размышлять дядя давным-давно, на Форуме, на Капитолийском холме?

Допустим, одно послание расшифровано.

Что дальше?

Дорога к воротам Святого Себастьяна неожиданно для меня получилась долгой и утомительной, via di Porta San Sebastiano была узкой, вымощенной крупными булыжниками, обнесённой с обеих сторон высокими – выше человеческого роста – каменными заборами, не улица, бесконечный коридор. За заборами виднелись черепичные крыши старинных домов, накрытые ещё голыми ветвями могучих узловатых деревьев, в калитках с коваными решётками, встроенных в резные пилоны порталов с оплывшими гербами и до сих пор различимыми именами знатных, века назад почивших владельцев – среди них попадались и епископы, кардиналы – мелькали крыльца с широкими ступенями, стриженые вечнозелёные кусты, пирамидальные туи, вазы с анютиными глазками, кое-где порталы с калитками тоже украшали вазы с цветами и вьющимися растениями, порталы с вазами торжественно поднимались над заборами, к которым я опасливо прижимался.

По узкой дороге-коридору, грохоча по булыжнику, умудряясь каким-то образом разъезжаться, катили гружёные колымаги, проносились экипажи; коляски на резиновом ходу сотрясала дрожь.

Оглушённый, я думал – не отсроченное ли эхо слышу? Каково было древним путникам, когда по дороге мчались римские колесницы?

Ко всему я отчаянно замёрз – хотя солнце поднялось высоко, улицу-коридор, как трубу, продувал холодный ветер.

Но – хвала небу! – показалась вдали долгожданная арка Друза, за ней – двуглавые ворота Святого Себастьяна, а за ними, за крепостными стенами, сложенными из грубо отёсанных разновеликих камней, начиналась Аппиевая дорога.

Начало её разочаровало. Тот же булыжник, тот же грохот, ландшафт невразумительного предместья. И так – до развилки, отмеченной скромной белой церковью, за ней, как избавление от однообразия и шума, простирался пологий травяной холм с пасшимися на склоне козами, пиниями и кипарисами, земляная тропа взбиралась на холм, вела к катакомбам, из-за холма наплывали лёгкие облака. Аппиевая дорога вильнула влево, я же хотел срезать путь и…

Дождался! Вино, салат, моим соседям откупоривали вторую бутылку; в салате помидоры почему-то заменили тёртой морковкой, её я терпеть не мог. Когда я полез в путеводитель уточнить названия церкви, катакомб и мавзолеев…

Дописываю в гостинице.

Попробовав вино из второй бутылки, мужчина – гривастый и горбоносый, с водянистыми, выпиравшими из глазниц, как при базетовой болезни, глазами – не удержался глянуть мне через плечо в карту, выразительная монументальная голова, казалось, намертво вросшая в массивные плечи, завращалась, словно на шарнире. На помощь любопытному, назвавшемуся Бруно, бросилась его спутница, Эвелина, полунемка-полуитальянка, как она сразу доверчиво сообщила, – увядавшая статная особа с распущенными рыжеватыми волосами, сносно говорившая по-французски. Когда прояснились мои интересы и, главное, мой дневной маршрут, Бруно с Эвелиной обуял искренний ужас – как, как, один у терм Каракаллы? Я узнал, что довольно бесцветный район перед Колизеем, район Монти, через который я шёл, знаменит скоплением сумасшедших, они были столь привержены месту, где родились, что не видели и не желали видеть всего остального Рима – из века в век они плодили новых безумцев, донимавших транзитных путников сумасбродными предложениями, территория же вокруг терм Каракаллы и вовсе пользовалась у римлян дурной славой, многие там – особенно иностранцы! – легко становились жертвами грабителей и мошенников. – Синьор, у них полно отработанных подлых приёмов, чтобы вытрясти из заезжих простофиль деньги.

– Пронесло! – я молодцевато поднял бокал.

Мы звонко чокались, языки моих соседей развязывались.

Бруно не отпускала мрачная родословная места. – Колизей возвели там, где был круглый пруд Нерона, а там, где разросся теперь район Монти, по свидетельствам некоего летописца, обличителя языческих нравов, чьё имя я тотчас позабыл, ревели в клетках зверинца голодные пантеры, тигры и львы, предвкушали кровавые пиршества на арене, ещё раньше там же, на месте Монти, умирали от истощения и истязаний надсмотрщиков иудейские рабы, сотни тысяч рабов, Тит, разрушитель Иерусалима, привёз их на кораблях для строительства страшного гигантского цирка, правда, худо не обошлось без добра, – прямодушная Эвелина заметила, что разрушение Иерусалима вело к рассеянию евреев, вместе с ними и вслед за ними распространялось христианство. Бруно качнул гривой, вспомнил недобрым словом тёмных средневековых баронов, владевших Колизеем, они распродавали его на мрамор. – И не только Колизей, многие, если не все памятники античности превратили в каменоломни, из них и сам Микеланджело не гнушался брать. – Рафаэль, напротив, по поручению Святого Престола следил за сохранностью римских древностей, во славу апостольской столицы, – восстановила равновесие Эвелина. – И на зло Микеланджело, которому Рафаэль завидовал, – добавил, расхохотавшись, Бруно. Сколько легенд, поверий должно было обрушиться на меня! – гривастый Бруно служил гидом в Ватиканских музеях, большеротая и яркогубая Эвелина водила городские экскурсии, и я, зная, что нет большего бедствия, чем болтливость гидов, не ограниченных временем, понимая, что, смешивая страшное и смешное, дабы держать внимание собеседника, превращённого безжалостно в слушателя, они закормят меня своими многократно переваренными сказаниями, с обречённой любезностью приготовился к испытанию. Худа без добра и впрямь не бывает, – утешал я себя, – расставшись на вечер с одиночеством, я зато, смакуя вино, бесплатно разживался вдобавок к ужину дежурной окрошкой из осовремененных римских мифов; тёртой морковкою сыт не будешь, когда ещё принесут долму… оставалось вылавливать французские слова в потоке певуче-переливчатой итальянской речи. – Насладились избыточной утончённостью Фарнезины? Её уподобляли расписной шкатулке, переполненной сокровищами. Ощутили сколь щедрым и радостным, пьянящим бывал предбарочный ренессанс? Не иначе как вдохновляло Перуцци романтическое местечко, где-то там, в Трастевере, на берегу Тибра, Катуллу встретилась Лесбия. Какими неожиданными получились у выдумщика-Перуцци своды! Запрокидываешь голову, чтобы рассмотреть, и никак не отвести глаз, шею можно сломать. А как вам иллюзия прозрачной стены? Да ещё в лоджии – рафаэлевские Амур с Психеей! Рафаэль был влюблён, когда писал, он, влюблённый, в неудержный кутёж пустился и умер, сердце не выдержало. Не правда ли, восхитительно дописали гениальные подмастерья Рафаэля красные фигуры на синем фоне, цветы, плоды? Фрески заражали безумным счастьем. Недаром на пирах в Фарнезине гости при смене блюд от избытка чувств швыряли из окон золотые тарелки в Тибр, знаете, как повелось с тех пор говорить у нас? – всё, что в Лету кануло, Тибр запомнил… рядышком, через улицу от Фарнезины, и палаццо Корсини с поздним, перезрелого рококо, фасадом, пройдитесь, пройдитесь по Лунгара от Септимиевых ворот в сторону Ватикана… знаете? Ворота возвели по велению развратного злодея Борджа, знаете? Он, родившийся от кровосмесительной связи, подкупил одних конкурентов-кардиналов, хитро оболгал других и своего добился, был избран на скандальном конклаве папой. Да, стал он Александром VI, до конца дней своих – умирал, корчась в заслуженно-жутких муках! – позорил тиару распутной тошнотворной разнузданностью, изобретательнейшими вероломными злодействами; напропалую обманывал и эффектно умерщвлял он врагов, в перстне всегда наготове держал отраву, чтобы при первой надобности в вино подсыпать, знаете, как его у нас называли? – самым успешным воплощением дьявола на земле, когда самого его отравили, так раздулся, что труп не могли запихать в гробницу. Пройдитесь обязательно по Лунгара, улица узкая, рококо и ренессанс лицо в лицо… в палаццо Корсини, – Эвелина, растягивая большой рот, с чувственной дрожью выпевала «палаццо», рука моя не решается и вряд ли скоро решится писать «дворец»! – располагалась резиденция королевы Христины, бросившей престол, принявшей католичество и сбежавшей в Рим из шведской тоски… кардиналы перед ней свои мантии расстилали, чтобы из кареты не ступала на грязную мостовую. – Не кардиналы, один красавчик-кардинал, Помпео Адзолини, – поправил Бруно, кустистой бровью удивлённо повёл, – маленького роста, худющая, с большим носом, почему все вертелись вокруг неё? – Да, вертелись, и Адзолини, самый красивый, умный и элегантный среди кардиналов, не зря вертелся, она достойна поклонения была – Христина аркадскую академию поэтов выпестовала в лесочке с лаврами на склоне за палаццо Корсини, на Яникуле, она знала толк в живописи и лучшие картины скупала, обожала оперу со сладкоголосыми кастратами, театр, развлечения, буйные, невиданные в Риме до неё развлечения, и – науку, чернильных клякс не стеснялась на самых нарядных платьях. Высокообразованная – знаете, математике её обучал Декарт? – но совсем не благочестивая, хотя тот же Декарт соблазнил новой верой венценосную свою ученицу; необузданная в страстях, не признававшая приличий, она разбудила Рим. – А кардинала Медичи, – не удержавшись, расхохотался с полным ртом Бруно, – а кардинала Медичи не смогла разбудить пушечным выстрелом! Не слыхали? Христина и кардинал, впоследствии Фердинандо II, великий герцог Тосканы, условились ехать на охоту, но кардинал проспал, Христина в шальной ярости собственноручно пальнула из пушки с замка Святого Ангела по вилле Медичи, ядро и сейчас трогательная деталь фонтана… Эвелина взяла передышку, зато Бруно вошёл в раж служебной своей повинности – случай подсадил за стол чужестранца с оттопыренными ушами, и Бруно не преминул блеснуть нравоучительными подробностями роскошного, но поглощённого теменью веков быта, коими вместе с множеством цифр, фамилий и забавнейших мелочей успешно нашпиговал профессиональную память; сообщил, в частности, что сказочно богатый банкир Киджи, заказчик и хозяин Фарнезины, тогда ещё безымянной виллы, получившей своё ласкательное прозвище позднее, после того, как её со всеми бесценными потрохами прибрала к длинным потным своим рукам семейка Фарнезе, благо и шикарный большущий палаццо их подавляюще возвышался неподалёку, на другом берегу, они его с Фарнезиной мостом-коридором связать хотели, сам Микеланджело идею обдумывал, – Бруно, не сводя с меня выпученных глаз, вытер салфеткою жирный рот, отпил вина, вспомнил про соль. – Да, богач-Киджи перед обильными и шумными ночными пирами, которые он так любил закатывать под расписанными Перуцци по сюжетам его, Киджи, гороскопа сводами, и о которых потом на радость тщеславному банкиру судачил весь Рим, велел слугам тайно раскидывать в Тибре сети, чтобы золотые тарелки не пропадали. – Этот рачительный гедонист Киджи – тот самый баловень судьбы, чьей любовницей была ослепительная куртизанка Империя? – спросил я неосторожно. – Тот, тот, – обрадовалась Эвелина и притронулась к моему плечу, – знаете, как в те годы в Риме говаривали, подмигивая, – кто не хочет владеть Империей? Все хотели, а Киджи владел, Рафаэль писал с неё Галатею на стене его виллы, но недолго Киджи ею владел, недолго, импульсивная Империя за другого собралась замуж, причём, за женатого. – Анджело дель Буфало, – вставил имя избранника Империи Бруно, – неожиданно для себя отвергнутая, воспетая поэтами и сама стихи сочинявшая, чудесно игравшая на лютне, соблазнительная и молодая, приняла яд, её исповедовал папа на смертном одре, все грехи отпустил. Бруно сопровождал затяжную душещипательную историю Империи неодобрительным покачиванием тяжёлой головы, ему не терпелось поделиться бессчётными анекдотами о плодотворном соперничестве и личной неприязни между Бернини и Борромини, чьи злые и потешные пикировки в камне зарядили римское барокко неизбывной весёлостью, о, именно они, Лоренцо и Карло, они и их горячо заспорившиеся творения, а не какие-то выходки королевы, воистину разбудили Рим! – Карло? – робко спросил я, – разве не Франческо звали его? – Борромини северянин, у него много имён, одно из них Карло, Карло-Кастелли, – объяснял Бруно… ладно, пусть Карло, но сначала… – В Бернини спал великий талант, а Борромини, сварливый и пылкий, сначала, до того как вдвоём они… – пока Эвелина переводила, Бруно прихлёбывал вино, нетерпеливо похлопывал ладонью по скатерти. – Борромини сумел во славу Рима разбудить берниниевский талант, последний великий талант, учтите, Браманте, Микеланджело, Рафаэль, Перуцци и Виньола умерли, искусства уснули, но Рим дождался рассвета, дождался, второе барокко взошло, как солнце, о, сеиченто – это счастливое высокое везение Рима, сплавившее много везений… как повезло, Лоренцо и Карло стали творческими врагами! Ведь Лоренцо в боях с Карло перерождался, Лоренцо, уроженец Неаполя, был по происхождению флорентийцем, – Бруно со строгой доверительностью посмотрел на меня, желал подчеркнуть заведомую греховность происхождения? Не жаловал флорентийцев? – Но как же… – Да, синьор, – настаивал Бруно, всё сильней выпучивая глаза, – Микеланджело не в счёт, он отдельный и несравнимый, а в Лоренцо, в начальных намерениях его, опасно проступали худшие свойства едоков фасоли, да, – повторил презрительно кличку, приклеенную к тосканцам римлянами, – едоков фасоли – замкнувшихся в себе, исключительных, гордыней снедаемых; начинал он в первых проектных набросках своих так серьёзно и скучно, так сухо, будто уверовал, что школярский флорентийский ренессанс возвращается, что вновь пришло его время. Папский любимчик, увлекающийся, но твёрдый и волевой, гордый и угодливый, с блестящим умом, внешне неотразимый – видели молодого Лоренцо в белой рубахе, с бантом, на автопортрете? Да, синьор, согласен, не иначе как он, неравнодушный к себе, предугадал в своём облике байронические черты. – На старости лет седовласый Лоренцо похож стал на Леонардо, – вздыхала Эвелина. – Его после чисто скульптурной, на мой взгляд, удачи, после балдахина под куполом собора, заваливали заказами, – продолжал Бруно, – и он, дай ему сразу архитектурную волю, вполне мог бы распространить дух прекрасной флорентийской мертвечины на весь… да, синьор, не сомневайтесь, с его-то самомнением, с его размашистостью именно на весь… но, слава богу, оберегавшему римский пейзаж от скуки, Бернини на несколько лет попал в опалу, затем и папа сменился, ненадолго, но всё-таки, всё-таки на архитектурный трон взошёл Борромини, напряжение, смятение и сводящие с ума чувственные восторги внушавший пучкам колонн, пилястр, учивший танцевать колокольни. Ревнивый Бернини за ним шпионил, перенимал идеи, перерисовывал детали, – Бруно не позволял Эвелине, желавшей возразить, открыть рот, – допустим, всего-то вдохновлялся перспективными эффектами колоннады в палаццо Спада, когда планировал пологую ватиканскую лестницу. Но вот у Борромини надолго прервалось строительство Сан-Карло алле Куатро Фонтане, службы уже шли в церкви, но фантастичный фасад её Борромини лишь перед смертью своей докончил, освободив от бремени душу, так вот, у Борромини прервалось строительство, а Бернини поспешил на фасаде Сант-Андреа на Квиринале воспроизвести… две церкви общие, будто родственные, черты связывают теперь, черты непредвиденной, безмерно-странной запутанности и при этом безусловной уравновешенности. – И внешне Борромини был похож на Бернини, удивительно похож, как брат, видели портрет? – спросила, забыв свои возражения, Эвелина, – его написал неизвестный художник. – Да, похож, – согласился Бруно и отхлебнул вина, – такие же, как у Лоренцо, усы, заостренная бородка, только глаза безумные… горячка и возбуждение души, передаваемые им камню, возвещали о какой-то не испытанной прежде искусством жизнетворной агонии, словно забавляясь, Карло взывал к своим современникам, до сих пор к нам взывает – всмотритесь в причудливые формы и линии, ощутите, что мир утратил равновесие, потерял покой, да, каменные детали у Карло дышат и содрогаются, они, как кажется, многократно обведены прерывистым, неверным контуром, непременно всмотритесь, обогните палаццо Барберини и на заднем его фасаде неописуемые кривые линии, карнизные профили придут, если понаблюдать за ними, в нервное, паническое движение… Перебивала Эвелина. – И у Лоренцо спадала пелена с глаз, и он после ренессансной упорядоченности, к которой изредка, спору нет, склонялся, по-новому, сложно и остро видел, и удивлял, нельзя обвинять его в том, чего он не сделал, но мог бы сделать! Когда в вилле Боргезе я останавливаюсь перед автопортретом Лоренцо, он так живо на меня смотрит, что я никак не могу поверить, будь он хоть трижды флорентийцем, в его способность омертвить скукой Рим! Давайте-ка по порядку… и справедливо, – кольнула меня негодующим взглядом, словно я, не Бруно, в припадке подозрительности застиг Бернини на подступах к Вечному городу со свитком неблаговидных планов, – в начале своего пути он удивлял не масштабом и мощью идей, забурливших в нём, не феноменальным пониманием пространственных свойств ансамбля, которое проявилось позже, а беспримерной после Микеланджело свободой, фантазией, одушевлявшими подчас небольшие формы, видели его облака из бронзы? Признайтесь, такого и сам Борромини не смог бы выдумать, признайтесь, вас разве не поразили сказочно-изящные витые колонны бронзового балдахина, сверкающего под куполом Святого Петра? Он с него, с балдахина этого, начинал, с него. Но и позже увлечение титанической колоннадой ничуть не помешало изысканной прорисовке фонтанов, крыльев бестелесных, воздушных ангелов, чуткой обработке цветного мрамора, затейливым играм светотени, нежному скольжению бликов по оживавшим на ваших глазах скульптурах! И даже второстепенные чертежи у Лоренцо – чудо искусства, сами по себе они – чудо и загляденье, чудо и загляденье, но как он грандиозные и тонкие замыслы свои переводил в натуру, не позволяя прекрасной натуре этой самодовольно застыть навечно? Десять лет… – одиннадцать, – поправил Бруно, – возводил могучую дорическую колоннаду соборной площади с её волнующими зрительными обманами, видели, как прихотлива и подвижна колоннада, как разлетаются её дуги, как сливаются вдруг воедино, когда вышагиваешь мимо неё по площади, четыре ряда колонн? А круг, вытянутый в овал, слегка вытянутый, в неявный овал, отчего площадь… – распаляясь, волоокая Эвелина смотрела на меня, пожалуй, поживее, чем на неё с автопортрета мог смотреть молодой Лоренцо, – и почти полторы сотни статуй святых… – сто сорок, – поправил Бруно, – поднял на колоннаду, да так поднял, что… он изобретательно рисовал, лепил, как он всё успевал? Одиннадцать лет ежедневно занят был с утра до ночи колоннадой, а мелочей не избегал, эскиз кареты сделал, её с шестёркою лошадей от имени папы подарили королеве Христине при встрече у Фламиниевых ворот, Лоренцо и внутренний фасад ворот с виртуозной манерностью успел к прибытию королевы разрисовать, но она, победительница по духу, стати, в дарёную карету не пересела, верхом во главе свиты въехала… – Эвелина принялась посвящать меня в ставшие достоянием эпохи барокко, скандально ломавшие этикет выходки и беззастенчивые интимные приключения беглой королевы, поэтичной и любвеобильной, развязной, жестокой, слыхали об её парижском периоде? Когда папа из-за скаредности и желания обратить-таки её к благочестию урезал содержание Христины, она в отместку ему уехала, – на корабле уплыла, – поправил Бруно, – во Францию, там тоже не унималась, безнадёжно запутывалась в отношениях с роившимися вокруг неё кавалерами-авантюристами, сгоряча приказала шпагой заколоть одного из постельных фаворитов, предавшего её маркиза… – Мональдески, – нехотя помог Бруно. – Маркиз посмел оскорбительно насмехаться над ней в частных письмах и поплатился, Христину умоляли проявить благоразумие, милосердие, но непреклонная королева велела, не медля, призвать аббата и учинить казнь. Дворцовая зала в Фонтенебло, где закололи после сбивчивой жалкой исповеди маркиза, была залита кровью, не отмытую залу потом торжественно испуганно-восхищённым гостям показывали, да, синьор, вы правы, вполне барочное убийство, потом Христина, раскаиваясь, рыдала, рыдала… и, безутешная, окружала себя алхимиками, астрологами, искала, пока не вернулась в Рим, философский камень, да, для неё, казалось, звёзды удачно расположились на небосклоне, сменился папа, да, благоволивший к ней Климент IX взошёл на Святой Престол, Христина поспешила вернуться, её тепло встретил Адзолини, верный и влиятельный друг, к тому времени назначенный секретарём нового папы, но, – Бруно больше не мог молчать, – но жизнь, такая яркая, угасала. Постаревшая, заточила себя в палаццо Корсини, занималась своей библиотекой, своим собранием живописи, празднества и развлечения не влекли… синьор, она умирала тихо, а пышные и мрачные, вы бы сказали, вполне барочные похороны королевы вылились в похороны сеиченто. Не известно кто оформлял карету-катафалк, увы, Лоренцо уже десять лет как спал вечным… – Девять, – нетерпеливо поправил Бруно, и прежде, чем окончательно похоронить сеиченто, затряс гривой, раздул толстые ноздри, на лбу его заблестели крупные капли испарины. – Христина завещала кардиналу Адзолини свою изумительную коллекцию Тициана, а Адзолини её после смерти Христины выгодно продал, часть полотен, – Эвелина, растянув рот и обнажив крупные зубы, посмотрела выразительно на меня, – вернулась в Венецию, по-моему, в галерею палаццо Барбариго, но позже попала к вам, в Россию… недавно я стоял в Эрмитаже перед «Венерой с зеркалом», не зная истории перемещений картины. Бруно, прервавший мои раздумья, ревниво торопил Эвелину позабыть о Христине, переключиться на перевод, до сих пор он не высказал, точнее, не досказал нечто для меня важное, решающе важное, если я действительно хочу проникнуть в суть искусства последнего из славных римских веков; сыпал восклицаниями, – bizzarro, capriccioso… да, барокко и Борромини нераздельны, уловите звуковое родство имён, и прочувствуйте наново, когда пойдёте завтра по Риму, сколько пугающей страсти вживил Борромини в силуэты и драпировки барокко, сколько душевного огня отдал, добывая красоту, пока в припадке отчаяния не перерезал себе горло. Ого! – Соснин лишь передёрнулся, не отвлекаясь, читал: Лоренцо, великий талант, великий, его тоже с барокко не разлучить, куда там, нерасторжимо и навсегда срослись, однако он таких болезненных сомнений не знал, а Карло до рокового расстройства рассудка себя довёл, порывался всегда достичь большего, чем косный мир дозволял, порыв этот последний в жизни фасад его, фасад Сан-Карло алле Куатро Фонтане, запечатлел… видел внутренним зрением какую-то высшую красоту, но никак не мог воплотить её, безжалостный к себе, считал, что не мог, не сможет. Официант принёс мне долгожданную долму. Что я ещё запомнил? Бернини и Борромини соседствовали на улице Мерчеде, якобы Борромини, чтобы позлить соперника, велел украсить фасад, на который смотрели окна Бернини, лепными ослиными ушами; так Борромини поиздевался над двумя бездарными башенками, пристроенными Бернини по вздорному указу папы к куполу Пантеона, но выставленный на посмешище в долгу не остался, на собственном балконе, дабы ответить обидчику, укрепил скульптурный фаллос, – Эвелина ещё что-то вдохновенное добавляла из привычного репертуара экскурсий и бегло переводила анекдоты Бруно, нехватку отдельных слов восполняла мимикой, жестами, постоянно ударяясь локтем о монументальный обрубок чёрного дерева, основание для светильника из жёлтого стекла в виде исполинского бутона розы, – обратили внимание на фонтан «Четырёх Рек», тот, что в центре Навоны, у обелиска? Заметили, что Бернини не упустил случая уязвить соперника – аллегорический Нил покрывает голову и отворачивается от церкви Сант-Аньезе, чтобы не видеть отвратительного сооружения Борромини. А Ла-Плата загораживается рукой, боится, что убогая церковь обрушится ей на голову.

– Но и Борромини не сдался, утёр смертельному врагу нос, Святая Агнесса с фасада церкви, жеманно прижав ручки к груди, успокаивает и усмехается.

– За какой подвиг канонизировали Святую Агнессу? – спросил я, вызвав на себя новые словесные залпы.

– Святая Агнесса жила при императоре Максенции. Девственница, возомнившая себя Христовой невестой, она отвергла притязания консула, и тот повелел бросить её нагой на арену, ублажить гладиаторов.

– Не консула, сына проконсула. Но на арене у Агнессы мигом отросли волосы, длинные-длинные, до пят, сокрывшие наготу, и от веры она не отказывалась, и никто не мог лишить мученицу девственности, её закололи кинжалом.

– Борромини использовал её образ, чтобы разыграть…

– О, Борромини был не только изощрённым шутником, но и изощрённым подхалимом, он университетскую церковь спланировал в виде пчелы, у папы Урбана VIII в гербе было три пчелы! И на палаццо Барберини, как на мёд, пчёлы слетелись…

– Рассудочный Бернини и тут свёл счёты… – я слушал вполуха.

Нервически-развесёлые неразлучные творцы римского барокко не постеснялись героиню раннего христианства, погибшую на арене, поместить в центр одного из своих обидно-колких и солоноватых мраморно-пространственных анекдотов, – думал я, раздосадованный не оправдавшей надежд долмой, – затем сами, сделавшись героями городского и искусствоведческого фольклора, переоделись в барочных Бобчинского и Добчинского. Молва, гогот зевак, которых собирал на улице Мерчеде поединок ослиных ушей и фаллоса. И два образа, две самооценки, застрявшие в памяти потомков, такие разные. Навсегда залюбовавшийся собой в зеркале, в белой рубашке, с бантом; и – перерезавший себе горло, почуяв, что высшей красоты не достигнуть.

– Но и внешне рассудочного Бернини вожделения терзали. Как? Не видели распаляющий самых холодных зрителей «Экстаз Святой Терезы»? Войдёте в Санта-Мария-делла-Виттория, в первой капелле – справа.

Звон бокалов прервал просветительскую атаку, глотки вина изменили её направление; Бруно и Эвелина почему-то вмиг позабыли про Бернини и Борромини.

– У палаццо Борджа, того, сквозь который проходит лестница, придерживайте шляпу, на площади перед палаццо всегда почему-то гуляет ветер.

– Знаете, обелиск на площадь Навона притащили с Аппиевой дороги?

– Оттуда же, с Аппиевой дороги, и два верстовых столба, ими украшена балюстрада площади Капитолия.

– А ванны из терм Каракаллы приспособили для фонтанов у палаццо Фарнезе.

Я узнал также, что церковь у развилки Аппиевой дороги стояла на том самом месте, где когда-то Редикул, бог возвращений, повернул восвояси боевых слонов, конницу и обозы Ганнибала, затем здесь же апостолу Петру, бежавшему из Рима от неминучей расправы, повстречался Христос, который шёл в Рим, чтобы быть распятым во второй раз; Пётр устыдился собственного малодушия, вернулся. Ну а залитый солнцем нежно-зелёный холм с козами и кипарисами, так меня умиливший, был всего лишь благостной оболочкой промозглых подземелий. Последовали сжимающие сердце истории про катакомбы Святого Каллиста, где похоронены первые папы, про базилику Святого Себастьана с катакомбами, где христианские гробницы перемешались с языческими, про храм Цереры и Фаустины, переделанный позднее в церковь Сант-Урбано, а когда-то включавшийся в состав виллы, она принадлежала Ироду Аттическому, покровителю искусств, творившему добрые дела при Марке Аврелии, этот самый добрый из Иродов был богат, почитаем, но после внезапной смерти жены его оклеветали родственники жены, прибывшие с севера, из провинции, чьи земли вобрала затем Тоскана, иноземцы обвиняли почитаемого римлянина в отравительстве, хотя суд… не доходя до усыпальницы Цецилии Метеллы, я мог бы увидеть, если бы знал куда надо смотреть… а если бы прошёл ещё дальше…

Что в осадке? Узнал, узнал-таки неожиданно имя безумца-зодчего, который себе перерезал горло. Но до самого интересного на Аппиевой дороге Соснину не хватило терпения дотянуть; искал хотя бы намёки на очередное послание, не находил.

Рим, 26 марта 1914 года

Я выспался, едва не опоздал к завтраку.

И, позавтракав, – открыл ставни – погода отличная! Слепящая солнечная клякса плавала у моста Кавур.

У меня не было определённой цели, после вчерашней вылазки за городские стены на далёкой южной окраине захотелось просто послоняться, выйдя из гостиницы, я свернул по via del Babuino, но не к площади Испании, как обычно, а в противоположную сторону, свернул, гадая об ощущениях путешественников-европейцев прошлых веков, которые до появления поездов и вокзалов въезжали в Рим с севера, через Фламиниевые ворота.

Что чувствовали они, распалённые ожиданием путешественники, приближаясь после долгой тряской дороги к Риму? Фламиниевые ворота близко, слева зазеленели пышные купы виллы Боргезе, а…

И вот, первый взгляд. За воротами, и в самом деле манерно, но, как всегда, мастерски – успел-таки встретить шведскую королеву! – перерисованными Бернини – площадь Пополо, на удивление разностильная, предупреждавшая пытливых чужестранцев о стилевом многообразии всего Рима; ренессансная церковь Санта-Мария-дель-Пополо в левом углу, обязательный египетский, привезённый при Августе обелиск, барочные – парные, с куполками, – церкви в глубине площади; такой площадь увидели Гёте, Стендаль, Гоголь.

Я постоял у обелиска, в условной точке схода трезубца. И, освобождённый от неясных обязательств, потеряв из виду удалявшиеся кареты с великими взволнованными паломниками, которым предстояло открывать и восславлять Рим, я бездумно устремился за ними – зашагал обратно, по Корсо, центральному лучу трезубца.

По Корсо я дошёл до…

Сперва, правда, я оглянулся на парные портики двух церквей с куполками, церквей, лишённых благодаря этим портикам задних фасадов, сжимавших горловину Корсо перед тем, как улица вливалась в площадь… церкви смотрели на площадь и отворачивались от неё… о, церкви-то вовсе не одинаковые, у одной барабан под куполком восьмигранный, у другой… итак, по Корсо я дошёл до… да, тени великих, обосновавшись в Риме, теперь уже вкрадчиво сопровождали меня, бывало, наступали на пятки – где-то тут квартировал молоденький Гёте, начинающий живописец.

Сегодня, как и вчера, позавчера, задаюсь одним и тем же вопросом – возможно ли вообще словесное воспроизведение на бумаге эскизной путаницы ежедневных моих прогулок? Пишу в кафе на Кондотти, мучительно уточняю по карте маршрут, зависевший от случайных импульсов. Вдруг потянуло в сторону, свернул налево, в густую тень, по одной из параллельных – или почти параллельных – улочек снова вышел на солнечную сторону Бабуино, в первом попавшемся по пути питейном заведении, неожиданно – французском, проглотил рюмку анисовки, пересёк Бабуино, вернее, по-мальчишески перебежал её перед быстрой пролёткой, взбираясь, а по внутреннему ощущению – взлетая на Пинчо, задержался на улочке, где издавна селились художники… зацветали фруктовые деревца, дома – террасами – лепились по склону; и – вверх, вверх, какую лёгкость, какой азарт обретал я, взбираясь-взлетая, желая насладиться плывучею панорамой крыш, передохнуть у фонтанной чаши перед виллой Медичи – мелодично струилась вода, вытекая через отверстие в пушечном ядре, которым с замка Святого Ангела выстрелила по фасаду виллы королева Христина, – затем я намеревался медленно, растягивая удовольствие, спуститься, но уже по Испанской лестнице.

Струилась вода… когда-то, при изнеженных Медичи, в саду виллы порхали попугаи, томно прогуливались фазаны, павлины.

Так-так, подключённые к глазам самописцы строчили.

Иногда я поднимался на Пинчо по укромной лесенке за церковью Санта-Мария-дель-Пополо – поднимался, предварительно заглянув в церковь, постояв в маленькой капелле перед двумя полотнами Караваджо; стоял почти вплотную к Савлу-Павлу, к распинаемому вниз головой Петру, необъяснимо-яркий свет шёл от полотен, первое впечатление было сильным, неизгладимым, однако раз за разом я чем-нибудь обновлял его, а после неизменно возбуждавшей проволочки… из отблесков алтарной позолоты, из сгущённого средоточия гробниц, фресок, мозаик, статуй пророков и живописных полотен, пробитого огоньками свечей, я попадал под сень вековых дубов, лесенка с зараставшими по краям зелёным пористым мхом ступеньками выводила меня на променадный уступ холма, к едва ли не стихийно протоптанному до церкви Тринита-деи-Монти бульвару – протоптали и облюбовали бульвар, как тихие мечтатели, так и прожигатели жизни со всего света, благо у виллы Медичи с её историческим фонтаном и стрижеными деревьями их поджидал роскошнейший ресторан, где же, как не в нём, как не на променаде, поминать всуе Лукулла… или Клавдия, где-то здесь, на холме садов, убившего Мессалину. Вчера мои говорливые сотрапезники советовали мне также, прохаживаясь над Римом, дожидаться здесь закатного часа, когда солнце садится за собором Святого Петра, раскалённые клинки пронзают сквозь окна купол.

К закату я, конечно, намеревался сюда вернуться.

За день Рим отнимал у меня всё, что я знал об искусстве, помнил о городах, замещал собой, своевольными своими пейзажами, любые знания и воспоминания. А в сумерках – возвращал утраченный днём багаж, причём ощутимо потяжелевшим, словно текущие римские впечатления день ото дня чем-то весомым и важным пополняли мою прошлую жизнь, а то и, подозревал я, задним числом меняли её состав. Мало того, менялось, преображаясь, увиденное сегодня, совсем недавно, сгущавшиеся сумерки чудесно воссоздавали до мелких подробностей и сводили вместе всё то, что порознь и в разных концах города покоряло меня во время дневных прогулок – Рим, темневший внизу, опечаленно прощался с багрово-красными мазками и затёками последних лучей, нехотя готовился отойти ко сну, и тот же Рим, рассыпаясь, подчиняясь затейливой избирательности моих видений, обращался для меня на вечернем Пинчо в праздничную страшноватую мистерию, в нескончаемое шествие-столпотворение своих представительных, но лишившихся вдруг каменной плоти пластических образов: в какую бы сторону сам я не шёл, это напористое эфемерное шествие направлялось мне навстречу по променаду и, находясь во власти галлюцинации, я смешивался с разноликой толпою прекрасных призраков. Пока же дневной Рим, цельный, монолитный, нежился в холодных лучах – испещрённый иероглифическим светотеневым узором, обесцвеченный, с выгоревшей черепицей; навряд ли Пинчо, не удостоенный вхождения в символическую семёрку почётных холмов, был ниже любого из них, Пинчо лишь казался мне невысоким, хотя поднимался над карнизами выстроившихся вдоль Бабуино, подступавших к холму фасадов, потому и весь Рим при взгляде отсюда был плотным и нерасчленимым, распластывался рядом, почти у моих ботинок, кое-где поодаль небрежно-кубистические поверхности крыш и стен, смыкаясь, разрыхлялись, как губка, ещё дальше – полого вздувались сизо-зелёными, слегка задымленными складками, а спереди, тут и там из наслоений черепицы торчали колокольни, верноподданные купола и куполки, словно нарисованные одной рукой, истово подражали главному куполу.

Рим распластывался справа, до волнистого горизонта, я блаженствовал – с подставленным солнцу лицом приближался к церкви Тринита-деи-Монти, перед ней высился очередной обелиск, но не подлинный, имитировавший египетский.

Каскад выпукло-вогнутых террас.

С верхней террасы взгляд стекал по округло обнимавшим террасы рукавам лестницы, по причудливо изогнутым ступеням и площадкам широченного марша, раздвигавшего белые массивные парапеты; ученик Борромини, размашисто-свободный, прорисовывал скульптурные детали с чувственной витиеватостью, исполненной какой-то непостижимой силы; достойнейший ученик этот Франческо де Санктис, не посрамил учителя, страстно сотворил нечто бесполезное, но – невиданное! Лестница пологая, не очень-то удобная для ходьбы, она, как и подобало вальяжно-роскошной, возможно, главной лестнице барокко, служила не ногам, а возбуждённым глазам. Вычурные контуры-парапеты – будто берега. Плавно, но неудержимо ниспадавшие, разрифлённые светотенью потоки ступеней, их упругие, как у разорванных, разбегавшихся по воде кругов, дуги, не соотносясь с естественным ритмом шагов, сливались в просторную ступенчато-наклонную площадь, заставившую удивлённо расступиться желтоватые и розовато-коричневые дома. Подлинная площадь, площадь-зрелище, располагалась вовсе не у затеснённого подножия лестницы, а на ней самой, где толпились, глазели. Лестница притягивала пёстрый люд фантастичностью своих размеров и форм, пластическими излишествами, понуждавшими метаться восхищённые взгляды – что выбрать, на чём остановиться? Пора спускаться. Жаль, на уступчатых каменных подставках для цветочных ящиков ещё не скоро запылает азалия – с лестницы сгонял холодный ветер, согрелся я в английской чайной; старомодный уют – тёмная тяжеловатая мебель, благородный блеск посуды, солнце, упавшее на красный ковёр – располагал к бокалу портвейна, но я решил не засиживаться.

Ветер унялся.

Мне не хотелось покидать Испанскую площадь. И потоки ступеней подчинились развороту взгляда, потекли вверх. Стройная симметрия была дивным фоном для вольных изгибов лестницы! Наверху, над террасами, две одинаковые, тронутые скользящим светом колокольни Тринита-деи-Монти, меж ними – вертикаль обелиска, зрительно наложенного на церковь.

Холодные брызги летели из фонтана-лодки.

Кружить, так кружить?!

Несколько шагов и – на меня уже смотрит лицевой фасад берниниевского дворца, да, рядышком со своим задорным фонтаном опять Бернини, но – не уверен, что по вине его сомнительно-флорентийского происхождения – такой серьёзный, скучный, такой сухой. Не израсходовал ли всё же творческий запал на непосильную ватиканскую колоннаду? А заодно и на анекдотичную борьбу с врагом-конкурентом? Или, напротив, сберёг запал? – надо бы разобраться с датами. А-а-а, тут как тут и Борромини, темпераментно приложился к боковому фасаду, в скучных ритмичных интервалах между пилястрами, такие накрутил обрамления у окон, славно, неразлучные враги пересеклись под прямым углом… я вспомнил, что мне надлежало повнимательней всматриваться в содрогания волнистых линий и причудливых профилей другого дворца, дабы снова и снова убеждаться, что мир навсегда потерял покой. Пойти к площади Тритона, до которой рукой подать? Я потоптался под довольно-таки уродливой скульптурой на одинокой колонне, кажется, колонна посвящалась догмату о непорочном зачатии. Нет, очередной осмотр палаццо Барберини с его страстными линиями, профилями, с подхалимски напущенным на него роем геральдических пчёл я отложил, задумал хитрый круговой манёвр, по Макелли, продлевавшей Бабуино, – до первого угла налево, свернул, снова налево и опять – на холм, на Пинчо, по улице Грегориана, останавливаясь, как повелось, думаю, у каждого, кто вновь и вновь сюда возвращался, перед палаццо Дзуккари с окнами и дверями в виде разинутых ртов ужасных чудовищ. Не они ли, фасадные чудовища, своими устрашавшими шалостями заманивали великих почитателей Рима селиться именно на Грегориана? Нет, это было бы чересчур смелым, если не оскорбительным для ревнителей строгой красоты допущением. Стендаль, с первого взгляда пленённый Римом, и в барокко-то видел лишь досадно-надсадное искажение, даже извращение ренессанса, который как стиль, наверное, наиболее полно отвечал его идеалу прекрасного. Ловушка заведомого предпочтения! Если принять за идеал палаццо Канчеллерия, то и все прочие памятники условного римского ренессанса впору корить за искажения, извращения. Любопытно, каким же виделся Стендалю не реальный, а желанный для него Рим, – Рим без барокко? Не представляю! И не потому не представляю, что имею свой «пунктик», никак не могу разделить до сих пор раздающихся упрёков барокко в искусственности, неискренности – не представляю вычитания из усложнявшейся век за веком живописной картины Рима её едва ли не главной краски, ведь от соседств с нею контрастно заиграли неожиданными оттенками и потускневшие мазки, давно наложенные; мне, похоже, свойственна какая-то ограниченность наоборот. Ограниченность расширившегося взгляда, вменённая новым, не допускающим произвольных изъятий, временем? Как подвижна мысль, пока не натыкается на непреложность границ, наложенных свыше… подрастала церковь Тринита-дель-Монти, к ней я приближался теперь с другой стороны, её боковой фасад заливало солнце, засветилась и боковая грань обелиска; не доходя до церкви, я мог бы по узкой диагональной лестничке вернуться к колонне, посвящённой непорочности, но я не способен был отказать себе в удовольствии, покачиваясь, сбивая шаг, повторно спуститься к фонтану-лодке по Испанской лестнице.

Круг замкнулся.

И меня накрыло тёмное, блестевшее дорогими витринами ущелье Кондотти, я толкнул дверь кафе.

Обветшавшая роскошь. Официант во фраке поднял глаза на звяканье колокольчика, церемонно, с угодливой улыбкой, повёл меня мимо портретов гениев-завсегдатаев к свободному столику в дальнем, третьем зальце анфилады; на стене – два потемнелых полотна, римские пейзажи с руинами, между ними, над столиком, старинное зеркало.

В зеркале вместо собственной физиономии я увидел расплывчатое пятно, амальгама пришла в негодность. Зеркало не заменяли, наверное, потому, что в него смотрелись… хм, продолжал ли бытовать в зазеркалье победно жующий Байрон? Или неловкий Гоголь, опрокидывающий кофейник на исписанные листки?

Официант положил на мраморный столик две свежих салфетки.

послание о смысле писания?

Почему всё, что вижу и чувствую, я исправно заношу в эту разлинованную тетрадь? Я боюсь, что вне радостной повинности, день за днём догоняющей летучие впечатления, моё путешествие обессмыслится.

Минут годы, удивлюсь – полно, был ли я в Риме? Вот и записываю, чтобы не дать погибнуть тому, что было.

послание о вальяжности и безудержности барокко?

Я чувствую, какие драматичные напряжения и противоречия испытывают в Риме городские пространства.

Чувствую благодаря живым ликам барокко… то погружённым в тень, то открытым солнцу.

Барокко повсюду, а ещё и ещё хочется его видеть – ломаные карнизы, многослойная контурная дрожь накладных пилястр и полуколонн, поддерживающих накладные разорванные фронтоны. И как не вспомнить о барочных статуях, которые лишаются всякого очарования, если не угрожают разрушить ниши. Трафаретов нет, глаз радуется. Но тут и там образная затейливость коробит чрезмерностью, тут и там ловлю себя на стыдливом недоумении, словно подглядываю ненароком выражающие бури чувств гримасы или неуместно-экспансивные и при том – едва ли не вальяжные жесты. Но, ещё раз но. Изломы, разрывы, даже разрушения антично-ренессансных канонов вовсе не покушаются на цельность, её, догадываюсь, гарантирует собирательная внутренняя энергия, та самая художественная энергия, которая, не иссякая, рвётся наружу.

Бури чувств – на фасадах.

И пусть чрезмерный и потому ложный пафос внезапно отвращает в возвышенном, будто бы последнем, обращённом в экспрессивный предсмертный надрыв, порыве – испытав внутреннее напряжение, отдавшись порывистости барочных форм, через миг всего, если не одновременно с уловленным пафосным преувеличением, мы покорены уже вальяжным покоем, беззащитной и беззаветной, чудесно умножающей душевные силы искренностью.

Воздействие зримой животворной агонии?

Порыв на краю?

За краем?

Барочная композиция не признаёт границ, барочный замысел – любой, пусть и самый камерный, запертый в каком-нибудь городском закутке – обязательно грандиозен. Барокко – это всевластная и бескрайняя образная претензия.

Сколько места, воздуха отвоевала Испанская лестница, но барочная композиция не способна остановиться – в возбуждающем свободном движении ей и всего Рима мало. Нет и намёка на расслабленность в потоках ступеней, сжатая формой, как кажется, сжатая временно, мятежная внутренняя энергия готова вмиг эту форму изменить – расширить русло, выплеснуться за парапеты: на площади, в перспективы улиц. У подножья лестницы и впрямь тесно, и в тесноте – фонтан-лодка, беззаботно-весёлый, нагловатый в своей весёлости, смело подставил борт потоку ступеней, а сам словно вознамерился растолкать грузные фасады; маленькая лодка вовсе не сидела на вечной мели в ограждённой овальной лужице на замощённом пятачке, она, кренясь, проваливаясь, взрезала рыбьим носом волны городского моря, образовавшегося когда-то после тибрского наводнения, да так и не осушённого. А неподалёку – в пяти минутах ходьбы – пышнейшая феерия. Какой самовольной и самодовольной символической взрывчатостью заряжалась сама и заряжала каменное своё окружение сугубо декоративная композиция, с какой напористой вальяжной восторженностью выбрасывалась она в пространство! Скульптурная колесница Океана, запряжённая морскими конями, тритонами, театрально вылетала не только из-под арки, которую прислонили к боку палаццо Поли, но и из самой полукруглой чаши Треви – подгоняемая шумом воды, колесница летела над скальными напластованиями на зачарованных зрителей, толпившихся на дугообразных ступенях, ей по силам смять, сокрушить и плоские, вот уже несколько веков как оцепеневшие от неожиданности, не меньше, чем зрители, зачарованные подвижным пластичным чудом фасады. Камень зарядился эмоцией, мгновенное пьянящее чувство, порыв обрели длительность и воплотились в ней. Колесница, взмыв, уже неслась поверх бездны; мимо колонны Траяна, форумов, вот уже остался позади Колизей… дальше, дальше, к Аппиевой дороге, к заповедным, истаивающим в дымке у горизонта ландшафтам Кампаньи.

Мне подали гренки, пышный, с нежным сыром, омлет.

на сытый желудок

По Кондотти вышел на Корсо, свернул налево.

Потеплело. Экипажи, коляски, не замечая редких неповоротливых авто, неслись наперегонки, Корсо оправдывала древнее своё назначение. Я, жмурясь, шёл по многолюдному тротуару навстречу солнцу. Впереди громоздилась какая-то аморфная масса – а-а-а, коридор внимания запирал тот самый, теснивший Капитолийский холм, ещё не достроенный памятник с колоннадой над Алтарём Отечества; объединённая Италия, похоже, не пожалела на бездарный памятник себе-единой весь свой белый мрамор.

послание о стилистической уживчивости и привередливости римских ансамблей, которое дополняло наблюдения за работой времени?

Есть ли в Риме самодовольные, центрированные ансамбли, рассчитанные на длительное приближение к ним по осевому направлению? Этот, эклектичный, помпезно запирающий перспективу Корсо, по-моему, будет первым.

Разные архитектурные стили сошлись в Риме, сошлись и – ужились, как ужились, когда уравнялись, сделавшись прошлым, разные эпохи, но где – забеспокоился я – где классицизм? Внутренне напряжённое и зрительно неудержимое барокко лишь образно захватывало и покоряло пространства, величавая ватиканская композиция и вовсе замыкалась сама в себе, а для классицизма, требующего практического градостроительного размаха, попирающего и подавляющего соседей, в тесной свободе Рима не нашлось места.

Все стили, все эпохи, объединились в священный союз, чтобы уберечь Вечный город от классицизма?

очередной поворот

Пересёк Корсо у триумфальной, отмечавшей край Марсова поля, тянувшегося до излучины Тибра, колонны Марка Аврелия, которая не постеснялась продублировать увитый прославляющими рельефами траяновский образец. Взмахивали и щёлкали кнутами-бичами извозчики; обогнул шумную их стоянку, лошади мотали головами у мемориальной колонны, как у монументальнейшей коновязи, притянутые лепными сценами с поверженными уродцами-варварами и героической переправой через Дунай.

Пошёл к Пантеону.

Рим, 27 марта 1914 года

После проведённого на ногах дня – ноги гудели, но не было усталости, только глаза болели, будто бы от долгого чтения, а я, ненасытный, вернувшись в гостиницу, сокрушался, что что-то, возможно главное, проморгал, назавтра старался мнимые ли, действительные пробелы заполнить. Мои прогулки, обрывавшиеся на самом для меня интересном, сулили продолжение, как сказки Шахерезады, за коленцем знакомой улочки вдруг открывались заманчивые перспективы.

Шёл к Пантеону, но оттягивал встречу с чудом, там, где следовало свернуть налево, чтобы побыстрее выйти на площадь Ротонда, сворачивал направо, потом – делал по своему обыкновению изрядный крюк и, будто желая заблудиться, какое-то время шёл туда, куда глядели глаза; коричневый, за ним – тускло-вишнёвый фасад… внезапность утеплённой боковым солнечным светом охры между высокими окнами с обкладками из бледно-серого мрамора, глухая синева косой тени, рассекавшей по диагонали безвестный дворец надвое, на треугольные половинки, хмурую и мажорную – к затенённому крыльцу дворца подкатила карета, запряжённая парой чёрных лоснившихся лошадей в нарядных жёлто-зелёных попонах; задержаться? – рустованный первый этаж, фронтоны над блеском стёкол, массивный карниз, но взгляд метнулся в сторону, хотя там тоже русты, фронтоны, карнизы, там тоже смешения декоративных мотивов – они накладывались, подклеивались один к другому в видимых коротких отрезках улиц. Какого всё-таки цвета Рим? Вот красная охра стены и жёлтая охра пилястр, вот оранжевый фасад, один из бессчётных мазков римской картины. Оранжевый, но какой же сложный по цветовому составу, в нём и укрывистые сиена с охрой, и кармин, и марс коричневый, и какие-то неуловимо пригашающие яркость добавки; я шёл уже по терракотовой улочке. Растянутые оттенки терракоты – от густой и горячей, шоколадно-красной, до высветленной, почти что розовой; и не услышать чьих-то шагов, голосов, никто не попадётся навстречу, ничто не отвлечёт от подбора и смешивания красок. Мысли спутывались, в чувствах своих, вызванных увиденным, я никак не мог разобраться. Сколько раз настигало меня необъяснимое восхищение в этой точке? Не знаю, не считал, возможно, что именно здесь я за два месяца накопительных наблюдений ни разу и не был, именно по этой улочке, мимо этих красновато-коричневатых и розовых стен вообще раньше не проходил. Да я ничем по-отдельности и не восхищался, собственно, и восхищаться-то было нечем, разве что самой насыщенностью, сконцентрированностью отвердевших давным-давно озарений; череда пустынных, изобилующих неброскими каменными художествами пространств лишь предоставляла мне желанное убежище для уединения. Но и в этой случайной точке, чувствовал я, уплотнялся, оставаясь огромным, весь Рим, весь, Рим исподволь подавлял и восхищал меня своей безмерностью, многооттеночной многоцветностью, повелевал мною, мистически внушал мне, что я в минувшие времена всё-таки не раз бывал здесь, мне уже представлялось даже, что всё вокруг мне давно знакомо. Вполне бесцельно и безответственно я вновь заскользил взглядом по темноватым, многозначительно молчавшим фасадам, ощутив, однако, тайное присутствие в сумеречной тесноте ещё чего-то, невидимого. Если обходить стороной Пантеон, как я его обходил сейчас, об античности могла напомнить разве что невразумительная яма с развалинами Ареа Сакра, храмового центра Марсова поля, но вокруг простирались его, Марсова поля, земли, замощённые когда-то мрамором, загромождённые тенистыми портиками, бессчётными театрами, термами, стадионами; под этими плоскими булыжниками, тротуарными плитами, под моими подошвами, когда-то кипела жизнь. Античность похоронена, а до сих пор смерть её неизъяснимо гнетёт душу, тревожит память? Камни словно шептали мне в след: memento mori, memento mori. Мой взгляд уже не скользил беспечно по фасадам. Исчезла и лёгкость, с какой я взлетал на Пинчо. Где бы промочить горло? Машинально направляюсь в просвет за тёмно-коричневым углом. Нет, нет, только не к мосту Умберто, у которого разноязыко гудит старинная харчевня, приманка для иностранных путешественников, там легче лёгкого вовлечься в светскую болтовню, да и незачем мне упираться взором в тупой комод Дворца Правосудия, возведённого как раз напротив моста, раздражение от этой чуждой блаженному римскому пейзажу громадины, как уже было с неделю назад, вполне могло меня потянуть опять направо от Тибра – миновав массивное палаццо Боргезе, я, не понимая, что именно меня потянуло, забыв про Пантеон, опять покорно побрёл бы вдаль по Рипетта, по лучу трезубца, почти касавшемуся береговой дуги, побрёл бы мимо Мавзолея Августа, мимо церквей, не заметил бы как очутился вновь на площади Пополо… нет, я не забывал о Пантеоне, и, попятившись, я уже не чувствовал жажды – мне не хотелось пока покидать умиротворяющий таинственный дневной полумрак безымянных для меня улиц и переулков, где можно – надолго и счастливо – затеряться, чтобы затем, в полном соответствии с волнующим властным церемониалом, какому я подчиняюсь, обрести внезапную цель, беспрекословно, резко свернуть на площадь Навона, в узкий, но роскошный, театрально-солнечный, терракотово-умбристый зал под лазурным небом с обязательным обелиском, барочными, вставленными одна в другую неглубокими фонтанными чашами, где плещутся в неутомимом наслаждении символические фигуры, морские коньки, рыбины с приоткрытыми губастыми ртами и изумлённо выпученными глазами – ко всем трём фонтанам, если что-то не путаю, приложил искусную торопливую безупречно-мастеровитую руку вездесущий Бернини; не верится, что ещё недавно роскошная площадь была подсобным цехом римского гужевого транспорта, на ней мыли лошадей, экипажи… да, да, я не могу не задержаться у центрального фонтана «Четырёх Рек» с хитро укреплённым, будто ни на что не опиравшимся обелиском, вот и сведённые временем визави свидетельства жестокой уморительной вражды Лоренцо и Карло, сотворивших здесь в четыре руки изумительный пластический анекдот. Искусно встроенная в громоздкий дворец Памфили, темпераментно и изящно прорисованная церковь не иначе как для поддержания потешной интриги, пусть и по воле папы Иннокентия не помню какого номера, высилась как раз напротив фонтана, вот опасливо-защитные жесты аллегорических Нила и Ла-Платы, вполне прозрачные, вот и ответная ехидненькая ужимка Святой Агнессы, с игривым превосходством посматривающей на оскорбительный фонтан с фасада посвящённой ей церкви; иссохшая головка Агнессы хранится в хладной тиши подземной церковной крипты, но маску христианской мученицы, заколотой на арене кинжалом, до болезненности изобретательный Борромини с ужасающим и прелестным ощущением собственной правоты снабдил характерной мимикой и подключил к своей – неотделимой от изводивших узорчатых замыслов? – многолетней тяжбе с Бернини, понудил к бессрочной, задорной и едкой, в духе площадной комедии, весёлости, и тем самым мистическим образом вернул канонизированную девственницу к мирской жизни. А себе перерезал горло. Медленно прогулявшись под плеск фонтанов, я мог бы теперь взять правее, отклониться к палаццо Канчеллерия, чтобы ублажить глаз этим – таким одиноким в Риме и, пожалуй, единственным в своём роде! – воплощением ренессансного идеала, его непорочной чистотой и покоем. Ничего лишнего. Каково этому небесному каменному посланнику в окружении, где лишним ему могло показаться всё? На манер второпях всеми позабытого праведника, в белых скромных своих одеждах затесавшегося в разношёрстную безалаберную толчею безбожников, палаццо Канчеллерия со скорбным укором взирал на скопище неправильных форм. Забавно и грустно, прежде за строгими белыми стенами корпел трибунал кардиналов-канцлеров, нынче же палаццо Канчеллерия самим своим сдержанным совершенством осуждало расточительные вольности зодчих-отступников, которым, понятно, не суждено раскаяться; с искренним – или фальшивым – сожалением-смирением опущенные взоры, поджатые губы, и – безоглядная страстность… был какой-то привкус мелодрамы в отношениях стилей. И впрямь, почему бы не взять правее, не отклониться? Не пора ли глазу передохнуть и от невнятно-хмурых осыпающихся фасадов, и от сочно-терракотовой возбуждающей барочной роскоши Навоны, просветлиться выверенной золотыми пропорциями гармонией брамантовских линий и плоскостей, единственно-верными соотношениями простенков, интервалов между пилястрами? И затем – мгновенно – окунуться в бесшабашную солнечность Кампо-де-Фьори, Цветочного поля, исстари назначенного перетасовывать, как карты, картины публичных казней, увеселений. Правда и без казней, костров инквизиции сейчас здесь не заскучаешь – кабачки на все вкусы и по всему периметру поля, горы фруктов, всякая всячина сомнительного происхождения, с неистовой доброжелательностью к любопытным воспеваемая разбитными вралями-торговцами; они непрочь и наорать, корча жуткие рожи, на чересчур недоверчивых и расчётливых. На неряшливых лотках под серыми парусиновыми зонтами, навесами, рядом с экзотической снедью – меж страусовых яиц, ананасов, фиников – обманный хлам: облезлый и растрескавшийся перламутровый веер, украденный на балу у куртизанки Империи, почерневшие бронзовые подсвечники, помнившие кровосмесительные оргии в покоях папы-Борджа, эфес поломанной шпаги, ею закололи подленького французика, беспардонного фаворита королевы Христины. Не пора ли всё же пропустить рюмочку? Или выцедить глиняный кувшинчик вина? – добираясь сюда натощак, я вознаграждал себя за зрительское усердие ещё и ломтём тёплого хлеба, перегруженного подкопчённою ветчиной, белым сыром и зеленовато-розовыми кружками не успевшего созреть помидора. Амброзия жарки, варки. У стойки мирно бранятся кучера, грузчики, тут же какие-то чопорные старикашки при шляпах, перчатках, но с лихо заблестевшими, когда им наполнили рюмки, глазками, в углу, не замечают питейного бедлама, сражаются в шахматы, а рядом со мною шуршат газетами, спорят, тараща глаза и жестикулируя, аргументы свои выкрикивают, как лозунги, ловлю себя на том, что понимаю по-итальянски. – Джолитти не хочет войны из-за австрийских территорий, он за нейтралитет. – Нет, синьор, это не австрийские территории, это итальянские земли, их давно пора у автрийцев отвоевать, а Джолитти юлит. – Джолитти никогда нельзя было верить на слово, но сейчас он за войну, за войну, он фальшивый либерал, он заодно с непримиримыми социалистами. – И хорошо, что заодно, только союз Джолитти и Муссолини нас приведёт к победе, мы вернём земли, захваченные австрийцами. – Муссолини был против ливийской войны, забыли? – Теперь поумнел, понял, что пора проучить австрийцев… Боже, как все эти воинственные политические страсти-мордасти далеки от меня! За окном – ослик, жующий сено, повозка с высокими дощатыми бортами, натюрмортный лук-порей и бутыль масла на краю лотка, пышнотелая краснощёкая матрона с охапкою парниковых роз. И приятно зашумело в голове, и вновь потекли в разные стороны темноватые, хотя уже довольно оживлённые улочки; лавки, набитые таинственно мерцающей рухлядью, разваливающиеся фонтанчики с вымученной капелью, новорожденные, пока нежно-желтоватые листочки, льнущие к древней бархатной кладке в булыжных двориках, в растрескавшихся, осыпавшихся уличных тупичках. Площадь Парадизо. Кривой ствол. Лениво замираю в паутинно-синей тени ветвей у изогнутой оплывшей стены, если верить эффектно ткнувшему в замусоренную землю лакированной тростью зычноголосому чернокудрому предводителю нагнавшей меня экскурсии, под желтоватой стеной, под грязным исцарапанным цоколем – фундамент театра Помпея, славу которого увековечила натуральная сцена убийства Цезаря. Не время ли с издёвкой превращает мир в пошловатый театр, людей в актёров, загримированных навсегда? И ты, Брут? – с бесталанным пафосом век за веком вопрошает, как заведённый, бессмертный Цезарь. Стена залеплена афишами и плакатами. Вразброс – чёрно-белые афиши синематографа – «Кабирия», «Кабирия», после туринской премьеры смотрите в Риме. «Кабирия», ещё не показанная, наделала много шума своим героическим античным сюжетом, подробности которого пока что держатся в тайне, нетерпение по милости газет с афишами активно подогревается, и, думаю, вскорости доведено будет до кипения, но я не успею уже посмотреть сенсационную фильму. Огибаю стену. Опять «Кабирия», крупными буквами – Джованни Пастроне, Габриелле Д, Анунцио. Что они там напридумывали? А дальше, за рекламным обещанием – тоже крупными буквами – гастролей Тосканини, – плакат выставки Умберто Баччони с фото зрительно-динамичных его скульптур-агрегатов, рвущихся пронзать, крушить, вращаться и перемалывать. Футуристы, разрушители прошлого, бредят устремлённым движением, буравят грядущее. За скатом случайной крыши прочертился карниз палаццо Фарнезе, я засомневался – не чрезмерным ли получался крюк? Обратно, обратно, как славно, что Навона осталась замкнутой, цельной, что в патриотическом раже не проломили, как планировали, её фасады, чтобы открыть вид на уродливый, взгромоздившийся за Тибром дворец Правосудия. Не доходя до скруглённого угла площади, наложенного на дугу античного стадиона, у фонтана «Негр» сворачиваю в чёрную щель меж заглядевшимися на водные забавы домами, оставляю справа руины Ареа Сакра, чтобы начать, наконец, такое же долгое, такое же радостное, как и мои удаляющие плутания, возвращение к первоначальной, будто бы позабытой цели.

На сей раз я, терпеливый охотник за главным, отложенным на закуску зрелищем дня, подкрадываюсь к махине Пантеона сзади и чуть сбоку, его не видно пока… Редкостная для Рима готика, Святая Мария над Минервой. Обелиск, установленный, правда, почему-то на спине мраморного слона, опять Бернини; не посвящён ли монумент памяти слона, которого подарили папе и водили по Риму – я надумал справиться о слоне в путеводителе, однако в углу площади, между охристо-коричневыми домами уже виднелось могучее, напоминавшее о массивах древних крепостей, закругление глухой серой стены.

Огибаю Пантеон по границе довольно глубокого, огороженного толстыми парапетами рва. На площади с Рамсесовским обелиском, выметнувшимся из барочного распластанного цветка, недоверчиво застываю перед многоколонным портиком – колонны графитно-серые, как грифели гигантских карандашей.

Неужели таким Пантеон и был без малого два тысячелетия назад, сразу после пожара и адриановской перестройки?

На Форуме моё недоверие вызывали попытки схематично реконструировать облик теснившихся у Священной дороги храмов, а, застывая перед Пантеоном, я упрямо не верю в его фантастическую подлинность. Что менялось? Потрафили папскому капризу, прилепили, затем, лет эдак через двести, сбросили – победа Марса и Венеры с толпою прочих богов, незримо свой храм оберегавших? – нелепые, позорившие Бернини башенки, купол освободился от ослиных ушей. Что ещё? Отодрали фронтонный барельеф, какие-то позолоченные пластинки, пустили бронзу с портика на прославивший молодого Бернини соборный, с витыми колоннами, воздушный балдахин, на так, наверное, никогда и не выпалившие с замка Святого Ангела пушки, но – вот он, Пантеон, почти первозданный, лишь потемневший от времени. И Наполеону не дался, когда тот захотел его умыкнуть в Париж.

Впрочем, одной пушке нашлось применение, экстравагантная Христина пальнула в виллу Медичи, чтобы разбудить проспавшего свидание кардинала.

Мягкий сумрак, льющийся в круглое окно свет.

Сокращались кверху по ширине пояса кессонов, будто бы с учётом инженерных расчётов прорисованных современным мастером. Купол как образ неба, большое круглое окно в нём… небо за небом, образ небесной бесконечности? Под основанием купола – ещё два круговых яруса членений по высоте, золотисто-розовые, поблескивающие мрамором, бронзой; шушукались чёрные траурные старухи у трогательно-скромного надгробия Рафаэля, я снова задрал голову и снова не поверил глазам.

Сбоку донеслась сбивчивая, с форсированным прононсом французская речь; голос знакомый. Эвелина! – мадам-синьора, старенькие мосье с разинутыми ртами.

Я стоял поодаль, прислушивался.

– Император Адриан, – с заученным вдохновением излагала легенду Эвелина, – при возведении купола приказывал постепенно засыпать внутреннее пространство землёй, чтобы рабочие по мере подъёма купола могли доставать до верха очередного пояса кессонов, при этом в землю подмешивались золотые монеты, потом, когда конструкция купола поднялась, Адриан, знавший цену плебсу, разрешил всем, кто пожелает, искать и забирать золото, толпа быстро очистила Пантеон.

Какой неблагодарный закон усвоения! Сначала подвиги страстотерпцев, фантастические прорывы духа, творившие Рим в решающие его часы, затем – расхожие анекдоты. История, если дело сделано, с облегчением скалит зубы?

Когда я выходил из кофейни, в Святой Марии над Минервой зазвонили колокола; я осмотрелся – площадь будто бы перекрасили.

Соснин читал, не отрываясь.

Ему было хорошо знакомо поисковое состояние, близкое к трансу: одержимость поиском чего-то желанного, но неясного, чего-то, что так трудно понять и определить. В самом деле, что именно искал, что хотел найти или открыть дядя, импульсивно подчиняясь невнятным подсказкам Рима? В страстную невменяемость слепого поиска с широко раскрытыми глазами и сам Соснин не раз впадал, когда брёл вдоль Мойки, блуждал по Коломне, повелевавшими им так же, наверное, как улочки и площади вокруг Пантеона повелевали дядей; Соснин ведь тоже не столько рассматривал город как нечто внешнее, отдельное от него, сколько торопливо, слитно и едва ли не бессознательно впитывал всё, что видел, покорялся тайным силам и сигналам увиденного, которые непрестанно теребили воображение. И скорее всего нечто подобное тому, что испытывал Илья Маркович, испытывал бы и он, если бы сказочно вдруг перенёсся в Рим. И, возможно, писал бы о Риме так же, как писал дядя – с эмоциональной дотошностью, под диктовку переполненных глаз.

Родство душ?

Почему нет, ведь когда-то за окном шумел ливень, он стоял со скорбной миной у гроба Ильи Марковича и почудилось, что в него, бездушного, переселялась дядина душа, пусть не вся душа, частичка её; в ушах отозвался ритмичный стук молотка, такой далёкий. Заколачивали крышку гроба, затихал ливень. И разгоралось по пути на кладбище солнце. Увидел, вздрогнув, на неровном глинистом дне могилы рассечённого надвое лопатой дождевого червя, голубую лужицу с облаком.

Вечерело, ошеломлённый мощным великолепием Рима, я углубился в какие-то и вовсе богом забытые переулки и ощутил вдруг лёгкость, даже летучесть барочных церквушек, которые притулились в невзрачных тупичках, как статуи в нишах. Ничего не менялось здесь на протяжении послебарочных столетий. Губчатые, плотно пригнанные камни покоились на обжитых местах. Потемнелые лицевые фасады храмиков встречали показною пышностью прихожан. Однако послушные опрометчивому толчку фантазии, фасады эти, в неверном свете будто бы невесомые, окончательно утрачивали свою обманчивую устойчивость, чудесно отделялись от прилепившихся за входными порталами нефчиков с алтарями; отделялись и – сминались-размягчались-менялись. А фантазия взыгрывала, не знала удержу – я ввязывался в один из быстролётных римских сюжетов.

Не чересчур ли у дяди взыгрывала фантазия?

Раскрыл Вёльфлина: «появились новые определения признаков красоты – своенравие, своеобразие. Благосклонно принималось всё оригинальное, нарушавшее правила. Тяга к бесформенному стала всеобщей».

Пластичностью, текучестью каменные оболочки соперничали с материей – да, каменные драпировки, конечно… они действительно трепетали, как драпировки, примерялись к разным, податливым, заждавшимся их, но неведомым пока что пространствам, то развёртываясь в вольном, реющем, всеохватном поиске, то, ограничивая, пробно закрепляя найденное, упруго сжимались.

Форма жила сама по себе?

Я, по правде сказать, не страдавший ранее сверхчувственными способностями, уже не фантазировал – видел то, что творилось за притворной косностью травертина. Взламывалась драпировочная – лишь маскировочная! – плавность твёрдых перетеканий. Профилированные обломы с калейдоскопичностью сдвигались, распадались и рассыпались в бесформенностях; хаотичное дробление, камнепад. Но – обломы и складывались заново, перекладывались, беспорядок их промежуточных сочетаний обнажал исходный хаос художественных позывов, из которого рождалось барокко, одномоментно разбрасывая и собирая камни.

Нет, не приходилось сомневаться – не зря именно ему дядя незадолго до смерти попросил переслать свой дневник. Интуиция Илью Марковича не подвела, точно угадал с адресатом! Кто бы ещё взялся читать такое? А Соснин читал с нараставшим волнением, не мог оторваться. Да-а, позаботившись об адресате, дядя свою земную миссию завершил, спокойно мог умирать.

Звонил телефон.

снова Влади (с доверительной интонацией)

– Я от тебя не только обещанную «Справку» о правилах, лучше – законах – красоты, для убеждения комиссии и правосудия жду, это-то тебе – раз плюнуть, а не забыл приватную просьбу? Да, должок за тобою, Ил! Не в службу, в дружбу – раз, два, три, пионеры мы… Накатай конспектик главы о зодчестве убогих чухонцев. Помощники Хозяина в хвост и гриву гонят, и Салзанов туда же, ползучий гад, пролез в Смольный и – пресмыкается, жалит… вмиг перенял тамошние гнусные нравы, меня тоже вынудил на себя ишачить, для установочной к юбилею газетной статейки велел фактуру с цифровыми выкладками готовить, полночи я прокорпел. Да, «В гостях у северного соседа». Накатаешь к субботе? Не майся дурью, сосредоточься и – с чувством, толком, но – быстро. А о красоте пиши чётко, ясно, не вздумай напускать туману, дразнить гусей.

– Знаешь, что я уже не свидетель? Следователь прокуратуры меня вчера переквалифицировал в обвиняемого.

Пауза.

– Ну так как, знаешь?

– Не дрейфь, это юридическая рутина, не отвлекайся.

Скорлупа куполов, позвоночники колоколен.

Колоннады, раскинувшей члены, покой и нега… –

еле разбирая бледную машинопись, автоматически, краем глаза, читал Соснин.

привычка свыше

Да пусть он и собрал бы волю в кулак, расстарался, как мог, в усидчивости, сосредоточенности, всё равно вскоре засмотрелся бы на вспухавшее облако, открыл бы наугад тот ли, этот из десятка коричневых томов, которые, провоцируя, жались один к другому, и – провалился бы в долгие музыкальные лекции заики-Кречмара, истории болезней или объяснения влюблённого Ганса с Клавдией, рассматривал бы на просвет ещё пристальнее, чем Ганс, рентгеновский снимок её грудной клетки… его захватывала гулкая монотонность больших, ритмизованных самим временем книг.

А тут ещё почтовый подарок прошлого.

Рим, 29 марта 1914 года

Теперь – в палаццо Фарнезе, давно к нему подступался.

Вход – только по предварительной договорённости, я отправил письмо, дождался ответа-приглашения.

Рыцарский замок, облагороженный, перенесённый в город?

Соснин охотно взял романский след в планах ренессансных и раннебарочных дворцов, где, как в рыцарских замках, к парадным, сочившимся роскошью залам могли примыкать темницы.

И далее:

Выразительность захватывает все чувства, покоряя пространство, заряжая магией пустоту; изобразительность приманивает всеядный глаз, насыщает его иллюзиями на плоскости. Но умозрительное разграничение это исчезает в прихотях обратимостей. Художественные смыслы перетекают…

Судя по напору впечатлений, Илья Маркович не задержался на безлюдной заспанной площади у высохшего фонтана с античной ванной, созерцая расчерченный тягами, равномерно пробитый окнами фасадный панцирь с рустованным центральным порталом и накладными каменными стяжками на углах; впрочем, фонтану, одному из двух, одинаковых, он уделил внимание: каким же трогательно-уморительным получилось составное трёхчастное сооружение – в изысканное, со скруглёнными лепестками, барочное блюдце была помещена грубоватая, с непропорционально высокими, чуть наклонными бортами античная ванна из терм, а уже из ванны вырастал собственно фонтан, напоминавший то ли вычурный антикварный канделябр, то ли сработанный ювелиром корпус керосиновой лампы для гулливеров.

Далее Илья Маркович, приближаясь к входному порталу, не скрывал попутного удивления – неужели на этой пустынной площади, между этими фонтанами, когда-то толпы шумели на боях быков, на итальянской корриде?

Но не стоило отвлекаться.

«Только раз, только миг человеку всё небо открыто» – почему-то забормотал я корявый пястовский стих, войдя во двор, – Илья Маркович будто бы вошёл в запертый для посторонних складень, будто один он, первым на белом свете, был допущен в сердцевину пластической тайны, разгадку коей именно ему младший Сангалло с Микеланджело завещали донести миру вопреки бессилию языка; вошёл, испытал восторг.

Панцирь, как кажется, ренессансный, или – с учётом разорванных фронтонов над окнами третьего этажа, чрезмерно поднятой фасадной стеной с карнизом большого выноса – почти, условно говоря, ренессансный, а нутро… Воплощённая переходность! Ордерная строгость и соразмерность всех элементов палаццо Канчеллерия, находившегося поблизости, всего в двух минутах ходьбы, забыты? Два первых этажа, возведённые Сангалло, ещё хранили традиционную серьёзность, отличались от ренессансных образцов лишь большей массивностью и сгущенностью деталей, но Микеланджело, своенравный, безоглядно-отважный, своим третьим этажом преобразил пластику всего дворца, вольно ли, невольно, свершил победоносный переход от ренессанса к барокко. Начал, сломав идеальные пропорции, с карниза, мощного карниза с явно преувеличенным полем для мощной тени на главном фасаде, ну а внутренний двор… Нет, я, конечно, не знаю, точно ли с Микеланджело началось барокко, но уверен, ибо не могу не верить глазам, что он, неистовый, одержимый, первым столь полно выразил характерную для барокко невозможность остановиться – в старательно выисканные и так хорошо знакомые, звавшие к повторению желанных гармоний формы внезапно вселился дух саморазрушения, связные элементы – карнизы, колонны, пилястры – рвались к подвижной бесформенности, свободе от канонических правил их сочетаний. Художественная энергия побеждала предписанные формам ренессансной традицией покой и сухость. Резной, песочно-землистый камень, затворённый на пыли веков, сотворённый… неземная гармония на земле… – не стыдился чувств Илья Маркович. Его, однако, отрезвила странность увиденного, он смахнул слезу умиления, умеряя жадность глаз, принялся раскладывать формы-образы в условном порядке, снизу – вверх.

Аркада первого этажа привычно очерчивала периметр двора, но это была не чисто-ренессансная, воздушная аркада на тонких колоннах, – арки покоились на объёмных пилонах с накладными дорическими полуколоннами; лежавший на их капителях архитрав служил нагруженной балкой и… изображал – под окнами второго этажа – декоративную балюстраду.

Во втором этаже ионические полуколонны накладывались уже на пилястры, копировавшие профили и карнизные членения нижних пилонов; с пилястры на пилястру перекидывались нарисованные – со слабым рельефом – арки. Сквозная несущая аркада первого этажа словно пародировалась на втором – в плоскость стены под дугами нарисованных арок вписывались окна с треугольными фронтонами, выше, над ними, тянулся пояс-фриз с лиственными гирляндами.

Фасадные стены на третьем этаже расчленялись двуслойными пилястрами с коринфскими капителями – пилястра накладывалась на пилястру, изображение на изображение; окна накрывали эллиптические фронтоны…

Илья Маркович нудно перечислял увиденное, но пояснительные слова его на сей раз безотчётно перекликались со сбивчивым устным комментарием и картинкой, которая сама собой мистически оживала перед мысленным взором Соснина. – Это Рим, Рим, не перепутайте, палаццо Фарнезе в Риме, – звучал в ушах взволнованный голос Гуркина, а из далёкой-далёкой тьмы на смятый экранчик институтской аудитории выплывал, ёрзая от гуркинских косноязычных похвал, величаво-спокойный кадр, взятый фотографом в духе итальянской перспективы с фронтальным, пятиоконным по ширине, фасадом и симметричными сокращениями боковых крыльев дворца; с густой тенью аркады, ковровыми, крест-накрест и по диагоналям, утемнениями замостки. И тут, пока Соснин прислушивался к ускорявшемуся биению своего сердца, Илья Маркович покончил с изнурительными перечислениями, вернулся к уколовшей глаз странности.

Аркада первого этажа несла на себе всю тяжесть… Но чем выше, освобождаясь от нагрузки, возносились фасадные стены, тем массивней, пышней, выглядели они – реальный вес уступал весу символическому по мере убывания кверху связной, общепринятой выразительности: дорический ордер надстраивался ионическим, тот – коринфским; объёмные пилоны придавливались их сплющенными дубликатами, пилястрами, те – пилястрами сдвоенными. Тяжесть, накапливаясь и возрастая, обращалась в фикцию. Комбинируясь из канонических фрагментов по гениальному произволу, детали, казалось, набухали, нервически тянулись к карнизу дворца, да, именно так: всё, что рельефно лепило и расчленяло стены – арки, балюстрады, фронтоны, картуши, гирлянды – всё зрительно утяжелялось и при этом тянулось ввысь, опрокидывая земной закон, сопротивлялось, если тут уместно такое слово, не материальному весу камня, а весу возвышенному, силилось удержать мироздание, хотя одно только бездонное небо голубело над карнизным венчанием. Всё откровенней заигрывая с изобразительностью и лёгкостью, если не легковесностью, многосоставная форма достигала бутафорской массивности – как и подобало образной опоре небесного свода, имитировала мускулистость, упругость, словно была высечена из монолита. Парадокс или…? – вопрошал Илья Маркович, явно гиперболизируя перегруженную излишествами, довольно-таки суховатую при всей её пышности, как привык считать Соснин, композицию, никоим образом им не принимавшуюся прежде за кульминацию барочных безумств. Хотя эфемерная, порождённая лучом волшебного фонаря картинка, которая запомнилась Соснину, покрасовалась да и соскользнула со светоносного квадрата во тьму, а римская барочная натура – благо, покончив с покоем и негой, не знала меры – наверняка могла перевозбудить.

Между тем, Илья Маркович, успевший уже восхититься и более поздними, исполненными братьями Карраччи, пьянящими росписями свода над большой галереей дворца, – вызов заурядности, пошлой рутине – переходил к вполне смелым для своего времени – хоть вставляй в лекции Шанского – соображениям. (Петербургская пространственная традиция – замечал Илья Маркович в скобках – вывернула наизнанку средиземноморскую, дворы доходных домов – голые, художества вынесены наружу, на улицы, дабы поражали всех горожан. Мы, правда, страна фасадов).

Похоже, он приближался к главному.

Дворец являл идеал строения – не только бытовым, но и символическим ядром его был патио. Сгущение тянувшихся к небу античных форм превращало патио в пантеон, искусство славило в нём самоё искусство. Художественная страсть не затвердевала – камень пульсировал, его теснила изнутри колдовская сила – раздувала, искала выход, непрестанно взламывала гармонию, с которой едва обвыкался глаз.

И действительно – главное.

Столько слов, когда подсказка барокко проста: в искусстве правит закон небесного тяготения.

И приписка ниже, в углу страницы: выбрал спокойную точку для фото – из-под арки, по продольной оси двора.

ветерок, пронёсшийся над Тибром, охладил чувства, прочистил мозги и помог Илье Марковичу, не поступаясь оглядками, сомнениями, фантазиями, сформулировать второе (дополнявшее и уточнявшее первое) послание об особенностях римских ансамблей?

Via Giulia – потрясённый, я посмотрел на табличку, не сообразив сразу, где находился. Оглянулся на стену сада, за ней, на фоне лоджии заднего фасада палаццо Фарнезе клубились пинии. Античный фонтан с уморительно-уродливой рожей, арка. С этой арки, кажется, Микеланджело начинал сооружение так и не осуществлённого коридора, который он намеревался перебросить через Тибр, чтобы связать разделённые рекой палаццо Фарнезе и Фарнезину. Каким он его, этот коридор, задумывал? Любопытно, фасады сдвинуты – наискосок, по кратчайшей прямой от фасада к фасаду, он его хотел перебросить или – с изломом?

Via Giulia вывела меня к Тибру у моста Систо.

Снега в горах пока не растаяли, вода лениво струилась между высокими серыми стенками набережных, довольно унылыми.

Прошумели на ветру и стихли платаны, безлистные, словно проржавелые – на бледных, обвислых, как плети, ветвях, распушивались красно-рыжие серёжки.

Я медленно шёл к мосту Гарибальди, всё отчётливее виднелись театральные декорации острова Тиберина, похожего на сказочный, севший на мель линкор.

Плотность, с какой сконцентрировались художества во внутреннем дворе палаццо Фарнезе, недавние кружения окрест Пантеона, держали всё ещё в напряжении все мои чувства, но засветились голые белёсо-пятнистые стволы, заблестела вода, покачивая серебряное высоченное небо… высыпали к Тибру дома, те, что подальше, повыше, живописно рассыпались по яникульскому склону.

На ходу оглянулся. Нет, фантазия моя сплоховала, над мостами, на фоне уплывавшего влево, за холм, купола Святого Петра, не возник воздушный коридор Микеланджело; небесное серебро впитали камни, сгустили? – из тусклого серебра были отчеканены мосты, и уплывавший влево соборный купол, и фасады вдоль набережной, и замыкавший перспективу via Giulia, помечавший крутой изгиб Тибра куполок церкви, возведённой для себя флорентийцами, в ней упокоился по прихоти судьбы Борромини… приютили самоубийцу… На другом берегу виднелись угол Фарнезины, крыша палаццо Корсини.

Не вернуться ли к мосту Систо и свернуть в Трастевере? Почему бы после палаццо Фарнезе не подивиться опять сокровищам Фарнезины?

Шелестяще налетал, срывая серёжки, ветер.

В воде зыбились отражения ветвей.

Лень было решать – возвращаться, не возвращаться – я машинально шёл к мосту Гарибальди, удалялся от Фарнезины.

Рим избежал барабанного боя классицизма, ему вообще чужды массивные ансамбли нового времени, какими хвастливо обзавелись Вена или Париж? Ансамбли, которые реорганизуют, подчиняя себе, а то и подавляя, окружающие пространства? Собор Святого Петра – по сути замкнутый ансамбль самого собора, расширенный и, в замкнутости своей, завершённый симметричными дугами колоннады, едва ль не основное символическое назначение её – заключать в совершенную форму слитную массу людей, когда они заполняют по церковным праздникам площадь, отделённую от мирской суеты и скверны слоем непритязательных случайных домов. А барочный трезубец, Tridente, как восклицают римляне? И тут всё – вразрез с учебниками градостроительного искусства, по-своему. Три уличных луча уводят из пространственного ядра Рима: площадь Пополо прижата к средневековым крепостным стенам, за Фламиниевыми воротами, чью воздушную арку, сходясь, прокалывает трезубец – дубравы и пруды с лебедями виллы Боргезе. Да! И – опять, будто мне не хватало немедленного зримого доказательства, оглянулся, убедился, что купол уплыл за холм – собор Святого Петра тоже на самом краю города, за ним лишь ватиканские сады, виллы. Главные ансамбли – на выселках?! Но выросла симметричная беломраморная громадина в перспективе Корсо, в противоположной от площади Пополо стороне. Взрывной выброс патриотизма окаменел, уличный трезубец, привычно уводивший и з, привычно целивший в арку Фламиниевых ворот, теперь, обнаружив цель сзади, пронзает ещё и ступенчатое, многоколонное, подавляюще-огромное диво центральным своим лучом. Новое время настигло своевольничавший до сих пор Рим? Памятник объединительному экстазу сдавил сердце его, Капитолий. Спесивая попытка отменить неписаные предпочтения, подчинить осевому ансамблю свободный город?

Вот и мост Гарибальди.

Может быть, свернуть всё-таки в Трастевере?

и тут

Меня окликнули по-русски. – Илья Маркович, вы? Невероятно!

Действительно невероятно! – передо мной стоял, улыбаясь, Тирц; он наклонил голову и галантно приподнял шляпу.

не переводя дыхания

Достал вложенные в тетрадь копии писем. Гм, качество копий, действительно, так себе; едва различимая шапка на бланке отеля «Консул», дату не разобрать… а-а-а, всё-таки разобрал.

Рим, 31 марта 1914 года

Гурик!

Заканчивается моё сентиментальное итальянское путешествие. За перипетиями его, если была охота, ты мог следить из Петербурга по письмам, которые я исправно посылал Соне, но недавно повезло выведать твой Тифлисский адрес, сиё учённейшее послание, надеюсь, поспеет как раз к началу твоего отпуска и…

Так, дальше.

Извини, Гурик, за сбивчивость, вроде бы необязательные, но, поверь, упрямо цепляющие перо подробности. Пишу по свежим впечатлениям прелюбопытной экскурсионной поездки с Тирцем, не удивляйся – столкнулись нос к носу в Риме. Ты-то ещё по гимназии знаком с разнообразнейшими талантами и познаниями, причудами и ужимками неистового Петра Викентьевича, а я прежде встречался с ним от случая к случаю, в основном за покером, наши отношения карточных соперников – с шуточками-прибауточками он однажды едва не спихнул меня в долговую яму – бывали, мягко сказать, натянутыми, Тирцевский азарт, вспыльчивость, острословие, сполна явленные за зелёным сукном, не выдавали страсти к приключениям в лабиринтах искусства, и – уж точно! – не могли объяснить необузданности его вдохновения и лихости за рулём авто.

Так-так.

Я знал, что Тирц в Риме, стоял даже в задних рядах слушателей на его дерзком, огульно ругавшем подражательность русского искусства докладе на вечере римских петербуржцев, но не хотел…

Так-так, про тот скандальный вечер уже начитан, дальше.

В Риме я упивался одиночеством, намеренно не заводил знакомств, поселился в тихом «Консуле», а не в прославленной соседней, через два дома, ближе к площади Пополо, гостинице, обители иностранных путешественников, после экскурсий назойливо делящихся своими восторгами – я благодарил судьбу за то, что могу смотреть и видеть, обдумывать увиденное, не отвлекаясь на пустые светские беседы, однако внезапная встреча вывела меня из созерцательной отрешённости, которой я, рискуя разучиться говорить, признаюсь, всё же подспудно начинал тяготиться, поездка с Тирцем в Орвието дала острую пищу уму…

Соснин пропустил ещё с полстраницы.

Орвието, крохотный городок, уместился со своими монастырями и сонными запущенными дворцами на почти отвесной, вулканического происхождения, коричневато-ржавой скале – взбирались по серпантину, петли покруче крымских. Первоначально мы хотели ограничиться осмотром главной достопримечательности городка, воздушного готического собора с белокаменным стрельчатым лицевым фасадом, засмотревшимся на тесную площадь, с сине-золотистыми мозаиками, кружевными рельефами на лицевом фасаде и фресками Лукино Синьорелли внутри, в капеллах и нефах – печаль, нежность синих и голубых оттенков, невесомость фигур. В одной из капелл – «Осуждённые», заставившие меня вспомнить о микеланджеловском «Страшном Суде». А в поперечном нефе нас поджидал уже совсем не страшный Апокалипсис с известняковыми просветами на розоватых телах и пепельно-сиреневом небе. Однако не одним собором жил Орвието, вулканические породы не только угрожали собору оползнем, но и, как возвещал аляповатый плакат близ соборной площади, были благотворными для лозы, мы, беспечные искатели удовольствий, получив ночлег в простенькой, по-деревенски милой гостинице, соблазнились дегустацией, вовсе не аптечными дозами, белых вин, издревле – теперь замечу, вполне заслуженно – ценимых по всей Италии.

Ну как, Гурик, не надоело? Терпи, дорогой.

Итак, Гурик, мы на веранде грязноватого кабачка, на столе – яблоки, блюдо с козьим сыром, травами, вялеными маслинами. Напротив веранды – дремлет необитаемый, сложенный из коричневого туфа дворец, измученный переходом от ренессанса к барокко. Налево, к зазеленевшему вдали горному склону с пылевым облаком масличной рощи, тянется, искривляясь, улочка, справа, в перспективе другой улочки белеет увенчанный пиками и стрелами угол собора.

– К чёрту серьёзность, не терплю художников в футляре, – шутливо резюмировал впечатления от соборных фресок Тирц, всё ещё мысленно любуясь прозрачными, расплывчатыми, сине-голубыми мазками, розоватой бесплотностью наготы, – не зря мы сопротивлялись напускной серьёзности Синьорелли, поняли то, что он от нас так искусно пытался скрыть: настенные изображения, будь то чудеса антихриста или дантов хоровод потерянных грешных душ, призваны ласкать глаз, подобно обоям с тюльпанами, птичками… Поняли, и теперь…

Просветлённые провинциально-наивной готикой, облачными фресками, мы с лёгкими сердцами предавались питейным радостям – осушая слезливые стаканы, отодвигали на потом початую бутылку, пробовали из новой, за каждой словоохотливый кабатчик, деловито надевая вытертое пальто на рыжем меху, спускался по каменным ступеням глубоко-глубоко под землю, говорил, в старинные катакомбы, где бутылки хранились в прохладе среди скелетов. Тирц чутким памятливым носом улавливал ароматическое родство орвиетских вин с пьемонтскими, впрочем, после долгих сопоставлений мы сошлись на том, что лучшие в мировом меню ординарных вин, и впрямь, итальянские, а в конкуренции дорогих, отборных сортов, конечно, первенствовали французские. Сии вакхические банальности подвигли, однако, Тирца на искромётную лекцию о суливших демонические галлюцинации и бурления крови красных испанских винах, кои он досконально знал, – именно знал, не любил! Из козней тамошнего солнца и винограда он выводил экзальтации горячего, если не горячечного иберийского католицизма, жестоких страстей его, крестом осенённых: географических захватов, испепелений ереси; а художнический жар, пылкость? – и ну нахваливать одному ему известного набожного и безумного зодчего-каталонца, увы, имя растворилось в винных парах. Потеплел, потом вспыхнул коричневый дворец, черепица на дальних крышах занялась оранжевым пламенем, но мы как пили, так и болтали, перескакивали от темы к теме. Пьяный язык не только разоблачал трезвый ум, являлись прихоти мысли, её извивы, круги. Тирц с хрустом надкусил яблоко… следуя за Соловьёвым в стремлении раздвинуть завесы видимостей, он рассыпался в похвалах недавно открытому им французскому сочинителю-бергсонианцу, который любой свой эмоциональный, интуитивный позыв, возвращавший в прошлое, воплощал в волшебной словесной вязи. Восхваления сочинителя, едва издавшего свой первый роман, никем, кроме Тирца, как понял я, не отмеченный, зато внушительно-многословный, перетекали в невразумительные пересказы прочитанного, свидетельствовавшие, на мой взгляд, о заслонении мира новыми завесами, новыми словесными видимостями, но как бы не увлекался сам, как бы не распалялся Тирц, он не спешил убеждать, просвещать, лишь с помощью безвестного сочинителя-парижанина выговаривал свои мироощущения, смешивал и перемешивал их, чтобы получать поводы снова и снова извлекать из невообразимой мешанины обрывки ранее сказанного, пытаться бегло намеченное домысливать, развивать, уточнять. Складывалось впечатление, что за винопитием на фоне собора он лишь распевался, пробовал голос, ничуть не смущаясь, когда давал петуха. Нет нужды добавлять, что я не ошибся – главные арии были впереди.

Так-так, ну и письма тогда строчили!

Мягкие краски заманивали вглубь Умбрии, звали поломать первоначальные планы, повернуть к Ассизи, хотя и я, и Тирц там уже побывали прежде и успели всласть обсудить чудо-город, обнесённый мощными стенами, спящий на склоне холма, рассечённого вдоль склона прямыми длинными улицами с темноватыми средневековыми домами и суровыми соборами, словно готовившими взгляд к встрече с главным пространственным и символическим узлом города – сопряжёнными воедино верхним и нижним храмами. Поперёк холма проложены узкие улочки с лестницами, поднимаясь или спускаясь по ним, натыкаешься сплошь и рядом на неожиданности; выходишь к романской ли базилике, башне ратуши с примыкающим к ней античным, отлично сохранившимся портиком храма Минервы. Гурик, обрываю себя, всё это надо своими глазами видеть. Вот и нам захотелось, раз уж мы заехали в Умбрию, увидеть Ассизи вновь, но…

Так-так.

Прежде, чем вернуться в Рим, мы намеревались также заехать в Витербо, цитадель пап, однако сильнейший грозовой ливень накануне размыл горбатую дорогу, путь нам преградил утонувший в грязи допотопный дилижанс, и, почертыхавшись, Тирц дал задний ход.

Так-так-так.

– Смотрите, смотрите! Рим – это невиданное ристалище эпох, где ещё язычество и христианство сшибались в столь безжалостной плодотворной битве? И языческий Рим не повержен, нет, поле эпической битвы усеяно символами торжествующей утончённости, выброшены щедрые побеги в новые времена, вот, гениальное озарение римлян, арка. А Пантеон с посулами высокой бездны? – образный поток света непрестанно орошает наши души из круглого окна в небо! – выпаливал Тирц. – Гляньте-ка, гляньте на руины! – худющая рука обводящим жестом вылетала за приспущенное стекло авто в палевую пелену зноя, – века сбросили с капителей обузу балок, фронтонов, каменные цветы на длинных стеблях потянулись к солнцу. И незачем теперь запоздало кланяться Винкельману, наново возрождать романтическую эстетизацию руин, глотать слёзы в жалостливых умилениях порушенными красотами. Символические цветы, которые взметнулись над останками античных стилобатов и зарослями шиповника, вдохновляют уже на эзотерические прорывы в красоту как высшую целесообразность! Долой путы, догматы, долой вековечное иго трёхчастного трюизма Витрувия! – поигрывал рулём Тирц; мы огибали имперские форумы, оплавленные предзакатным огнём.

Возвращение из Орвието едва не доконало меня – мутило на зигзагах узкой дороги, во рту першило от пыли. А Тирц немилосердно изводил красноречием, от острых, злых суждений его касательно зодчества ли, выморочной нашей истории поначалу бросало в оторопь, но вскорости сомнения в проницательности столь переперченного ума побивал певческий дар внушения. С нескрываемым наигрышем он повышал или понижал голос, менял интонации, тембры, сотрясался от клокотанья праведного гнева в хилой груди и вдруг принимался хихикать, будто изнутри щекотали. Стоит ли удивляться, что я, угодник всякого лицедейства, покорно нацепил маску простака и развесил уши? И повторюсь для полноты картины: разнозвучные филиппики свои он снабжал комичным гримасничанием, взлётами костлявых рук – баловень салонов, словно витийствовал у камина, а не правил в горах машиной – свою жизнь, вкупе с жизнью квёлого пассажира, он безбоязненно доверял судьбе.

– Нет, я не фаталист, – ёрничал Тирц, – но уже и не смиренный католик, молитвенно ждущий, когда пред ним отворят врата небесного царства, – припомнилось Анино с Костей венчание, нахохленный, птичий силуэт Тирца в костёле на Ковенском… куда там! Непревзойдённый оригинал, он, тепло принятый в ватиканской курии, Пия Х, аудиенции которого удостоился, называл презрительно мозгляком, а сам мечтал о церкви, где когда-нибудь породнились бы ересь и ортодоксия; пока же в мировой столице католицизма надумал поклоняться экзотическому божку, эдакому гибриду Будды с Марком Аврелием. Для вящего эффекта Тирц, не сбавляя скорости, повесил на указательный палец чётки и медленно потягивал цепочку, дабы я зримо ощущал соскальзывание будущего в настоящее, затем – в прошлое, тогда как, пояснял, настоящее, то бишь палец, пусть и при механическом перемещении по Вечному городу, недвижимо, постоянно, стало быть, только настоящее есть реальность, в ней и надлежит жить. После представления наглядной формулы новейших верований ловко подхватил руль, круто свернул и затормозил у внешне невзрачной, но давно, как признался, облюбованной им таверны, дабы и я отведал, – усмехнулся он, – пиццу богов.

– Долой априори! – мы уселись за стол, накрытый красно-белой клетчатою клеёнкой, тучный повар взялся мять, раскатывать тесто по мраморному прилавку. – Долой, долой! – вскипал Тирц, велел, не мешкая, откупорить… и – предупреждал. – Итальянскому простолюдину ли, аристократу-гурману пицца подаётся исключительно для начала, чтобы грубо утолить первый голод, лишь затем… я вспоминал, что и кавказские застолья начинались с горячего, размером с большую сковороду, круга хачапури. Затем Тирц рекомендовал непременно распробовать тортеллини со спаржей, но, разумеется, после клёцок, картофельных клёцок под острым сырным соусом, и обязательно, – подзывал официанта, – обязательно руколу, сладковатую, пахучую, с пармезаном; жадно отпивал Bardolino, терпкое, маслянистое.

– Растущие из руин античности, доросшие до наших дней колонны-бездельницы не только освободились от повинности симулировать борьбу с тяжестью, сие вдохновляющее раскрепощение освободило и якобы строгих эллинов, прародителей прекрасного, от неподъёмных тектонических умыслов, которыми и спустя тысячелетия их привычно нагружали легионы тупиц от искусствоведения, – Тирц вернулся к дорожной, исчерпанной, как я ошибочно думал, теме. – Пока, – он плотоядно запихивал в изгибистую щель рта ломоть обжигавшей, сочившейся томатом лепёшки, – пока витрувианская метода насаждала отформованный в сопротивлении мраморной тяжести канон, утончённые римляне творили изысканнейшие чудеса поверх скучноватых правил. Они видели в колонне прежде всего символ опоры и лишь затем – самою опору, символу не пристало тужиться! Не обращали внимания? – примелькалась прелестная римская тавтология, колонны на пьедесталах, чем не памятники символам, символы символов? И сама колонна зачастую превращалась в пьедестал для скульптуры, вознося её к небу, заметили? – близ Испанской лестницы восславили догмат о непорочном зачатии. А триумфальные колонны Траяна, Аврелия возносили к небу не только фигуры самих императоров, но и восславлявшие их лепные послания, – прожевал, проглотил, – вырос лес вариаций… Вандомскую колонну вслед за римскими её прототипами запеленал спиральный рельефный свиток, зато Александринский столп вполне самобытен; гранитный исполин, вонзившийся в облака, невиданно-мощная опора для ангела с крестом – пролетал, коснулся ступнёю куполка над абакой. Правда, ещё раньше, в барокко, с символикой научились играть как с чистой абстракцией – что, кроме символической нагрузки, несёт мощная четырёхрядная колоннада Бернини? Но теперь-то, только теперь, когда столько художественных изысканий осело в памяти, символическим весом мы, изощряясь, нагружаем и случайные колонны, торчащие из руин, просто-напросто выжившие в исторических передрягах, специально не замышлявшиеся в качестве памятников! И в них, утративших опорные функции древних колоннах, главный для нас урок. Терпеливые века-разрушители старались, обнажали для нас, бесчувственных тугодумов, упрятанную под хвалёными масками трепетную суть красоты. Сохранись целёхоньким, Афинский акрополь не заслужил бы сумасшедшего поклонения. Да и скульптура антиков христианские души разбередила утратами: безрукая Любовь, безголовая Победа…

– Не пора ли воздавать хвалу туркам за пороховой склад в Парфеноне? – не смог я не отозваться.

– Парфенону повезло, басурмане, не ведая, что творили, зияниями облегчили массивную дорику, изъяли лишнее – нам достался образный скелет, прозрачный, пронзаемый и омываемый синевой. Вижу, вижу, задел самое дорогое. Не обессудьте, Илья Маркович, но Герострат выбирает храм покрасивее! И есть смысл в том, высший смысл! – разве не заскучали на выставке в археологическом музее, где вас соблазняли скрупулёзной реконструкцией Форума? И от чего же вас одолела скука? Да оттого, что увидели вы, как время остановилось.

Признаюсь, Гурик, не без задней мыслишки я столь долго перепевал для тебя тирцевские гимны руинам как закваске воображения. Тирцевские речения невольно оживляли давнее путешествие по Кавказу, наш с тобою героический переход по нестерпимой жаре из скально-пещерного Гегарта в Гарни и – само собою! – незабываемый привал с крестьянским супом из баранины, обжигавшей, пряной долмой и сливовым самогоном у древних камней на окраине деревушки, накрытой могучими ореховыми деревьями; благодаря Тирцу я другими глазами посмотрел на замшелые выщербленные ступени, обломы колонн античного портика над извилистым глубоким ущельем.

И вот сомнение, которое угнездил-таки во мне Тирц, – если твоя мечта воссоздать очаровательный языческий храмик сбудется, не остудит ли мнимая победа над временем холодком мёртворождённого слепка?

Кстати, отведал недавно римскую долму – не то!

пока он читал

– Остап, дорогуша, я из машины, – ворковал Филозов, – вычеркни-ка, Христа ради, абзац о домах-угрозах из обвинения. На кой ляд опасно так перегружать преамбулу? И стоит ли нам самим, тянущим лямку расследования, обывательские слухи подпитывать, нас, если паника захлестнёт, по причёсочкам не погладят. Не гони волну, ладно? Поверь, на мази адресная программа усиления и ремонта, для надёжности мы даже антисейсмическим опытом головного закавказского института вооружились – интереснейший научный отчёт профессор Адренасян прислал, ха-ха-ха, и землетрясение нам теперь не страшно, а отменённые башенные пятна я как раз объезжаю в поте лица. Что? Те башни, что заселены? Я же сказал – тбилисским компетентным отчётом вооружились, свои умельцы по усилению конструкций без сна и отдыха шевелят мозгами. Не дрейфь! – железом схватим, не повалятся! У тебя люди? Свободную минуту выловишь – перезвони в машину. У меня тоже с утра раннего пожар с наводнением, пописать некогда.

бескомпромиссная (простодушно-настырная) борьба за правду как главный компонент еврейского счастья по-Файервассеру

– Привет, подельник! – бодрился Семён, – до ночи трезвонил тебе, хотел по горячим впечатлениям покалякать, сверить позиции. Ну как, очухался? Ага, и меня изводил, терзал гад, правда, не бил, иголки не загонял под ногти, но какой же он скользкий, гнусный, брехал и не морщился, нелепыми вопросами засыпал, ответов не слушал, часа полтора мурыжил с песенками-побасенками, у-у-у, Стороженко, ничего, эту лощёную суку я фактами на суде дожму. Все протоколы испытаний один к одному у меня подшиты, отпускная прочность бетона и раствора – проектные, не придраться, а торопливые Салзановские молодцы плюнули на зимнюю технологию, у них и бетономешалка в трескучий мороз не вращалась, потом платформенные швы между стенами и плитами перекрытий оттаяли… я докажу, докажу, что чист… каждую страничку лабораторного журнала скопировал, заверил в нотариальной конторе…

Излагался подробный план защитных и нападающе-разоблачительных действий; Соснин отвёл телефонную трубку.

Семён, конечно, был чист, лаборатория его сработала безупречно, однако не могло не позабавить, как он, защищаясь, отважно кидался из боя в бой, лез на рожон, бил наотмашь доказательными бумагами, высвечивал тёмные умыслы властей, срамил беззубость комиссии, всех-всех, кто, волыня, имитировал разбирательство, но так всем надоел своим самодеятельным добыванием истины, своей наступательно-язвительной верой в торжество справедливости, что виновность именно его, Семёна Файервассера, гордого и отважного правдоискателя, в органах дознания уже не вызывала сомнений.

Вновь приложил трубку к уху.

– Подлое время, Ил! Обманывают, продают ради служебной выгоды, Салзанов высоко взлетел, так, себя же оберегая, истинных виновников выгораживает… Не поверишь, Ил, подумаешь, громко сказано, – несло Файервассера, – я счастлив, счастлив, что защищённых партбилетами чинуш и строительных деляг-бракоделов с приказчиками из преступной смольнинской лавочки на чистую воду выведу. И не в поганых их кабинетах с полированными столами всю правду скажу, в открытом суде. У-у-у, Влади, как выдрессированный, – заходился гневом Семён, – ловкач, пролаза, ничего за душонкою не осталось! А Стороженко – мразь, на месте бы укокошил! Про твои студенческие шалости выпытывал, намекал, мол, для смягчения судебной участи недурно бы постучать, плакатную историю в подробностях вспомнить… забыл, гад, что нынче другое время…

перелистнул страницу в то время как……

Стороженко отодвинул телефон, потёр переносицу и одному ему понятной закорючечкой на перекидном календаре пометил просьбу Филозова.

Ох, до белого каления довёл вчера Семён Вульфович…

Опять потёр переносицу, стараясь вспомнить анекдотическую фамилию. Попался же нагло-ершистый типчик с маслянистыми глазёнками, но – вперёд!

Впереди были решающие, завершающие напряжённую подготовку к процессу дни, суббота с воскресеньем – и те рабочие. К тому же со вчерашнего вечера, едва за гадёнышем Семёном Вульфовичем закрылась дверь, а возмутительные архивные папки с секретными грифами легли на стол, Остапа Степановича, в отличие от Филозова, будоражило ещё одно сверхважное дело, с обрушением и предстоящим показательным процессом связанное лишь косвенно.

Какая всё-таки у агрессивного Вульфовича фамилия?

Вспомнить не мог, злился.

Усмиряя бурю в душе, машинально продул и закусил мундштук, посетовал вслух, дабы пронять давивших зевки сотрудников, которые были спешно созваны на летучку. – В суровое и честное время не наказали по закону идеологических пачкунов, сжалились над подававшей надежды юностью, а теперь расхлёбываем прогорклую кашицу абстрактного гуманизма. Безнаказанность развращает, пачкуны эти, если решительно их не остановить, и до седин не уймутся.

Посетовал, самокритично поморщился.

Из обличительного монолога следователя по особо важным делам обидно выглянула растерянная риторическая фигура, хотя следователь не привык пасовать перед вопиющей наглостью идеологических врагов, сидеть, сложа руки. Напротив, он по-бойцовски, одна о другую, потёр ладони, предвкушая карающее очищение активных разоблачений; тёпленькая компания последние денёчки догуливала. Один – плакатист-абстракционист со стажем – играя в красоту стенами и окнами, преступно до статьи доигрался, вот-вот усядется на скамью подсудимых. Другой, самодеятельный языкастый лектор, маскировавшийся под котельного оператора, – утром, перед летучкой, Остап Степанович дал по внутренней связи оперативное добро на выдворение болтуна без тормозов, сразу, сегодня, – пусть историческую родину осчастливит, почешет язычок на перекурах между дойкой коров в кибуце! И к собственному удивлению, не говоря об удивлении сотрудников, так вдруг воодушевился, что громко произнёс вслух. – Его фамилия – Шанский! Третьего… Бухтина-Гаковского, достойного наследничка космополита-отца, давно унять пора. Хватит ему, пока другие работают на пользу отечества, безбедно коньячком баловаться. Метнул молнию в огнеглазого, со смоляной бородкой, человечка в коричневом плечистом костюме, скомандовал усилить наружное наблюдение за идейным фарцовщиком, превратившим в свою вотчину интуристовскую гостиницу, чтобы взять под стражу с уликами. Четвёртому, правда, пока Стороженко не избрал меры пресечения, ибо тот на рожон не лез – лишь пошевелил губами фамилию… Бызов не был гуманитарием, выпадал из сектора идеологического контроля, хотя ничуть не внушал доверия, доложили, что повязался псевдонаучными контрактами с заокеанскими, гадившими из-под респектабельных университетских крыш разведывательными центрами; да и расстрелянного отца его, секретного атомщика-ядерщика, завербовали в своё время ливерморские итальяшки. Даром что ли он признавался в содеянном?

Ну и четвёрка непризнанных гениев, подобрались уникумы! К каждому теперь изволь индивидуальный подход искать, но вместе они – грибница, ядовитая грибница, пора бы выдернуть… Выдернем, искореним!

Стороженко улыбнулся, без озабоченности, напротив, с удовольствием потёр переносицу, по контрасту к простой фамилии – Бызов – ему вспомнилась, наконец, и фамилия нелепо-анекдотичная, да-да: Файервассер!

ещё раз

Соснин перечитал:

Для бездомного торса и праздных граблей

ничего нет ближе, чем вид развалин…

Рим, 31 марта 1914 года

Чудесную изнурительную экскурсию в Орвието отметили ужином по возвращении: до чего же остра, тяжела, обильна пицца богов! Да ещё – сопроводившие пиццу блюда. Правда и возвышенного обжорства с возлияниями нам не хватило; получался прощальный ужин – Тирц на лето уезжал в Биарриц, я после нескольких дней во Флоренции должен был вернуться в Рим, но затем через Венецию отправлялся домой, в Крым, как можно было перед дальней дорогой не продолжить прощание?

– Скитаний пристань, вечный Рим! – приосаниваясь, воскликнул Тирц и где-то на Квиринале радостно бросил до завтра обузу-автомобиль, мимо выросшего во тьме палаццо Барберини, мимо изукрашенной скелетами церкви… пошатываясь, заболтавшиеся кутилы повлеклись в зазывную пляску букв, подмигивания фонарей и всласть покуролесили в визжавших и плакавших скверной танцевальной музыкой подвальчиках на Венето. Заполночь с немой молитвой о возврате кидали монеты под водомёт Треви. – Илья Маркович, – вспоминал протрезвевший Тирц, – перед нашей встречей на набережной вы, кажется, собирались в Трастевере? Ну, так как? Попировать под фресками Фарнезины нам вряд ли удастся, однако я знаю заведеньице, где к утру соблазнительно забулькает на кухонной плите похлёбка из требухи, – он уже подавал знак извозчику; последний стаканчик граппы, наспех опрокинутый «на посошок» в дымной таверне, когда из неё выпроваживали захмелевших гуляк, для меня явно стал лишним.

– Завтрак, синьор!

Я не отозвался и на повторный стук в дверь.

Давно било в открытое окно солнце, а я всё не мог поднять руку к шнуру ставень-жалюзи. Свершив-таки этот подвиг, я с полным правом вкушал сиесту и остаток дня провалялся в постели. Невольно перебирал вчерашние слова и картинки, благо не стёрлись гастрономическими буйствами ночи. Слушал, сбиваясь со счёта, перезвоны часов и меланхоличное дребезжание на ветру жалюзийных створок, тупо провожал соскальзывание в сумеречный угол огнисто-жёлтых полосочек – они бледнели, гасли. Ближе к вечеру щёлки заголубели. И я опять дёрнул шнур, впустил прохладу. Наконец, расстался с подушкой. Со свинцовой головой и мылом во рту, мало-по-малу, впрочем, таявшим от прихлёбываний Valpolicella, я с безотчётно-острым желанием сохранить на бумаге услышанное-увиденное вчера уселся просеивать еретические разглагольствования Тирца – знатока-дилетанта, игрока, победителя по-призванию, как он себя без ложной скромности аттестовывал. От вина и тяжесть в голове улетучивалась.

Начать хотел с письма Гурику.

Уселся и – под звуки кошачьего концерта, заполнившие колодец гостиничного двора, – нацарапал невидимку-букву.

В чернильнице высохли чернила, долго не шла горничная.

сирена за рулём (ночной дневник стартовал)

…на себе испытал, католиков православные братья на дух не выносят, хуже проказы боятся латинской ереси, ей-ей, им магометане роднее – ещё благоверный князь Невский с Ордою миловался, а с европейским рыцарством рубился, как с вражьим племенем; потом, наглотавшись татарщины всласть, Русью её назвали, – пропел с романсовым взрыдом. – Попам нашим, что чалмы, что клобуки. Святая правда, каков приход, таков и поп… Тирца обуяло беспощадное отчаянное веселье. – Не корите богохульством, но старые камни, ей-ей, соврать не позволят, гляньте-ка непредвзято на обращённую в мечеть константинопольскую Софию – женственным купольно-апсидным округлостям православия на диво идут игольчатые минареты! Не выдаёт ли сия жутковатая гармония постыдно-органичную для паств восточных религий тягу к несвободе, которая вот-вот нас наново вспять потащит, в гибельное отторжение от Европы?

куда зовут рассечённые напополам гении?

– Прекраснодушные, критические, болеющие и радеющие за народ реалисты-классики наши – разорванные, мятущиеся меж любовью и ненавистью, зовут, зовут, не зная куда. Холя историческую близорукость, глубокомысленно в будущее светлеющее заглядывают, как в рай, а русское настоящее для них – досадливо-случайный загаженный полустанок, где обитают одни пороки, но, кляня его, норовят взлелеять святость с бедностью и мечтают, мечтают о заслуженной страданьями лучшей доле, там, за горизонтом, алмазы с неба на всех посыплются; он отругал безымянных местоблюстителей мёртвых истин, наставляющих к самоусовершенствованиям в пещерах души; сгоряча оттаскал Толстого за бороду.

– Что толку, однако, пенять классикам минувшего Золотого Века, их объёмно выписанным созданиям, их мечтаниям-сетованиям-поучениям-обличениям? – резко повернулся, впился немигающими глазами, пока мы мчались к выраставшему впереди холму с каменной, как неприступная крепость, деревушкою на макушке; куда несёшься ты, дай ответ? – прошептал, мигнув, Тирц и сразу с наигранной серьёзностью повысил голос. – Кто и сегодня не бросает обвинений в свирепой бестолковщине родной нашей власти и тут же с гадливым безмыслием не утешается презрительным осмеянием педантизма, рутинной узаконенности всяческих процедур в неметчине? И нетерпение, какое нетерпение гложет! Нам вынь да подай немедленно рай… и разве не прав Булгаков? Нам подвиги подавай, подвиги, но не подвижничество.

Я вслушивался, силясь нащупать нерв его беспокойства; смотрел-то он на меня, а словно в пустоту говорил.

И как будто нерв я нащупывал: отказ от скандинавской родословной в пользу византийско-ордынской? Безысходное расщепление русского духа?

Расщепление?

Сколько лет и бед минуло, но те же зыбкие темы провоцируют спор за спором; те же растревоженные мысли, почти те же, рождённые напряжённой замкнутой пустотой слова. В том же идейном тупичке топчемся, как нарочно, весь вчерашний вечер топтались, – вновь поражался напору совпадений Соснин.

– Возьмите некоронованного нынешнего короля фельетона, с ним, – язвил Тирц, – и покойный папенька ваш, если память не изменяет, у суворинского самовара чаёвничал, о, Василий Васильевич без преувеличения – умнейший талант, зачитываюсь его расхристанными мыслями, сводимыми в афоризмы! Какой там талант – искромётный угрюмый гений! Но, чур меня, чур! – порча наведена на него, он напополам, на враждующие половинки рассечён злым волшебником: и самому Господу не понять, что ему по уму, по сердцу? Всё ещё не отводя испытующего горящего взора, Тирц развернул плечи, откинулся на тиснёную коричневую кожу массивной спинки сидения. – Околдованный Флоренцией, Василий Васильевич в ней затепленную свечу увидел, духовный светоч, но не долго благоговел, взялся привычно забрасывать Европу комьями грязи за чугунные наши беды; ну разве не рассечён? – то христианство для него светоносно и жизнетворно, то честит его как религию смерти, клянётся, что лишь Ветхим Заветом жив, полон; но смолкают юдофильские откровения – зыркнет исподлобья окрест, тёмным идолам отобьёт поклоны и уже никак не признать ему бейлисовскую невиновность, не откреститься от лживой веры в кровавые иудейские ритуалы. И замечали? – юдофильство отдаёт слащавой искусственностью, словно скороспелый плод окультуренного ума, зато юдофобство бьёт наповал натуральной силищей, ибо распирается глубинно-первобытным инстинктом, – остывающий взгляд Тирца поглотила дорога, гордый водительской сноровкой, он держал молча и недвижимо руль.

Я пересказал ему беседу отца с Сувориным относительно истоков шизофрении, беседу, по-моему, данную в сокращениях «Новым временем»; мол, симптомы болезни в самих духовных поисках христианина заложены, в метаниях между позывами телесного естества и бессмертной души. – И разве, – спрашивал я, выслушав его молчание, – апостолы Пётр и Павел не две половинки одной натуры?

Тирц задумался, долго молчал, будто бы внимание настолько отдавалось дороге, что он и слова не мог проронить без риска вильнуть рулём и свалиться в пропасть, так и оставил мой вопрос без ответа.

– Да и к тому же Василию Васильевичу вы не очень-то справедливы, – не унимался я, – помните, обвалилась в Венеции главная колокольня, наши церковники унизились до злорадной возни, антикатолических выкриков и ухмылок? Розанов с сарказмом на ту возню отозвался.

– Я же сказал, он напополам рассечён, на взаимно зеркальные половинки, – прошипел Тирц, едва разжав губы, не выпуская руля.

Чтобы разрядить искусственно сгущённую атмосферу, я поделился своим шутливым наблюдением над взаимно зеркальными Диоскурами, сторожившими в Риме вход на площадь Капитолия, в Петербурге – вход в Конногвардейский манеж, воздал должное художественной симметрии, которая свела братьев-близнецов в цельную совместную композицию вопреки их поочерёдному инобытию. Тирц благодарно рассмеялся. А за громким внезапным вздохом изливал уже негодованье на другой фланг, где и я, зло бросил он, ошивался, костерил восторженные пошлости Блока, поэтические метели коего опаляли пламенем фанатизма. И откуда ослепления стихиями, надрывы-навзрыды, прочие пагубные экстазы в нём, немце? – спрашивал Тирц с заговорщицким прищуром и тотчас выдавал заветный секрет, закладывая у губ язвительные морщинки, – от самообманного раздувания первородной самости! Невдомёк европейски воспитанному певчему символисту, что жадно и раскосо смотрит в нас не скифское прошлое, но грядущая деспотия.

Торжествуя, опять жгуче уставился мне в глаза.

пугающие взгляды и нечто

Извечным внутрирусским расколом, дурившим и господ, и холопов ложными целями, он объяснял шаткость трона, на нём невезучий Николашка был обречён досиживать отпущенный ему срок царствования будто бы на двух стульях. Тирц обещал, что монаршья власть, эфемерная, как царскосельские иллюминации в дубовых аллеях, вскоре… у него разболелись суставы, поморщившись, сжал и разжал кулак, сжал и разжал, потом потёр локоть. Вслед за Ключевским он готов был считать Российскую империю историческим недоразумением, которое вдруг растворится в бурях времени, как облако от порывов ветра. Но уж те, кто угодит в это «вдруг», испытают такое… – Двусмысленность и ложь в основе всех ощущений нации, – высокомерно оглашал свой приговор Тирц, его отвращало забубенное, бесшабашно-заунывное упоение исключительностью, замкнутостью, якобы вменёнными нам национальной судьбой и лесостепным, с ямщицкими колокольцами-бубенчиками, простором на невидимой границе материков, обрекающим нас подчинять историю географии; и ещё измывался он над общенациональною страстью к крайностям, она ведь мутными эмоциями и идейным столпам затмевала взор, торопила обнародовать очередную глупость; боюсь переврать, но веховцы и те мелковато у него плавали. Тирц же, активный участник модного философского кружка Майкла Эпштейна, где домысливали на свои лады Соловьёва, был до зубов вооружён полемическими, отточенными на собраниях кружка аргументами, отважно в бытийную глубину глядел, прозревал-диагностировал родовую травму Руси: платоновское разделение мира на идеи и вещи у нас, как водится, с недрогнувшею прямотой провели, но приняли не умом, а сердцем, возлюбили больше себя идеи, слепливаемые из сладчайших слов. Увязая в елее самообольщений, мы упорствуем, точно помутился разом у всех рассудок: промежутков с полутонами чураемся, вещи – низкая материя! – нам, вполне алчным и вороватым, вроде как противны до жути, а хотим мы сказочно жить-поживать-добра-наживать в раздоре с внешним миром других и – значит – плохих идей, плохих, коли вещи хотя бы и красного словца ради не третируются этими другими идеями, не отвергаются; праведное бесподобное будущее себе на погибель хотим построить в борьбе с чужим, чуждым, насквозь греховным. Даже тот свет в святой Руси удобно и беспощадно надвое поделён на рай и ад, заблудшие-то бедолаги-католики озаботились ещё чистилищем, промежуточным укрытием для загробных полугрешников-полуправедников. Горе нам, гордым и ничтожным затворникам, горе.

– Пётр Викентьевич, «Вестнику Европы» вы, часом, не предлагали печатать свои пугающие соображения? – откликнулся я, наконец, вопросом на утомительные умствования Тирца.

– Знаю, ценю римскую мудрость – verba volant, skripta manent – да, слова разлетаются, написанное остаётся, и, признаюсь, соблазн одолевает тихо засесть во французской моей глуши, холить стиль под гул океана… да, но тут-то и меня гипнотизирует Азия, тут и я покоряюсь восточной мудрости: побольше думать, немножко пописывать, ничего не публиковать! – просиял, обрызгал чёрным огнём зрачков.

где и в ком зло

– И от того же, от всевластия крайностей, не только индивидуальные, но и коллективные расколы наши и рассечения! И никакая сверххудожественная симметрия нас не сведёт уже воедино. Западники вроде вас или меня, грешного, – ухмылялся Тирц, – безбожники ли, христиане любых конфессий, а то и, допустим, глумливо-разочарованные католики с тем ли, иным философски-религиозным бзиком; однако все, настаиваю – все! – сочные славянофилы, как бы истово не крестились, не блюли посты, сбиваются в беспощадное племя православных язычников, веками и до дня сего вскармливаемое ядами манихейства! Ведь и погромщики наши молятся в кадильном дыму, но заповеди Христовые почитают формально, зато манихейству служат с изничтожающей надуманных врагов искренностью. Вот вам и гибельность восходящего к Платону противостояния духа низостям материи, ещё и нутряная подоплёка его – стародавнее помрачение намертво слиплось с философской посылкой античной школы: всё вещно-материальное, деловое, идущее из Европы – зло, возводимое в зло космическое, а присвоенные себе духовность, душевность, да уездное любомудрие вкупе с дутым гей-славянским величием – добро, которое надобно огнём-мечом защищать в простых, невинных, как малые дети, людях от прущей с Запада порчи.

Редкостно-ровный и отчётливый, короче, фантомный почерк.

Даже вычёркивания слов и строчек – будто бы по линейке.

Но расплывались буквы. Модный философский кружок… не на его ли архивные премудрости ссылался вчера московский теоретик?

В голове была каша.

припев

Сколько талантов у нас в России, сколько талантов… и как мало умов!

Тирц против социалистов, вскармливаемых империей крайностей

– Да, у заступников народа в нашенских палестинах – гениев слова ли, убогих бомбистов – мозги вспучены ложью об этом самом народе. Святое в нём, богоносце и богомольце, славят, злое, звериное, – гневно полыхнули зрачки, – замечать не желают, заметив ненароком, замалчивают; а человеческое-то, пока свирепеет борьба за выдуманную или внушённую правду, – потешался, – ухает в пропасть между добром и злом, когда добро и зло, свет и тьма понимаются как враждующие абстракции. О, Тирц, ругатель заблуждений и насмешник над предрассудками, беззаветно верил в наличие адского, затаившегося в добрых посулах плана, который ему досталось по пунктам разоблачить! – Гуманистические увещевания-мечтания обожаемых классиков, – резал с металлом в голосе, хотя и смешно гримасничая, – сыграли с нами презлую шутку, справедливость подавай теперь всем, мы делаемся заложниками охлоса, свобода черни – рабство лучших.

И Тирц, срываясь на крик и уже без паясничанья, всерьёз, напускался на социалистов, он на них, похоже, давно точил зубы. И не за фанатизм и мертвящие идеалы, вовсе нет, его не пугали сами по себе еврейско-немецкие теории капитала, французский утопизм, но… и огорчительное но, вырастая, зловещую тень отбрасывало. – Смычка надсадной патриотической фанаберии с книжными идеалами света и справедливости, то есть с социализмом, обрекает нас на долгое сокрушительное бесславье, – разводил руки, бросая руль.

зачем всё это?

Попивал вино, перечитывал и правил записанное.

Ну и замес!

Европа и Азия, раболепие и православие, рассечённые, обманувшиеся и обманувшие в лучших побуждениях гении, манихейство, социализм… зачем я напрягаю память, пишу, а не ложусь спать? Опять не мог долго дозваться горничную, наконец, разбудил, принесла с гостиничной кухни сыру.

Тирц (задолго до Бызова!) раскопал корни просветительских бед

Вцепившись побелелыми на сгибах пальцами в руль, заряжался картечью многословия для нового залпа, но попутное восхищение опушенным апельсиновой рощею городком в ложбине, силуэтом барочной колоколенки над бугром красноватых крыш перенацелило его запальчивость.

– Да, барокко вспомнило Бога, возбудилось, хотя сугубо-художественная горячность барокко, затмив ренессанс как «правильный» стиль в искусстве, не могла унять притязаний ренессансного человека – выпущенного джинна не затолкать обратно. Между тем, человек не венец творения, а его инструмент, есть люди-рубанки, люди-молотки, свёрла, по душе ли вам человек-зубило? Не морщьтесь, Илья Маркович, попусту не досадуйте – пора бы нам, самоназначаемым светочами, уразуметь, что все идеи человека, все взлёты его, которыми он так кичится, суть средства достижения скрытой, ведомой небу одному цели.

И как он за всю поездку ни разу не поперхнулся своей отвагой?

– Да, ренессанс, – продолжал беглый обстрел далёких мишеней Тирц, – гордо изобразил в центре мироздания личность. И эта гуманистическая иллюзия, по сю пору содрогающаяся одическими радостями, рвущаяся из мрака к свету, лишила раба смертного смирения, вывела его из-под присмотра Бога. Вот она, ключевая ошибка истории! – губительные инстинкты вышли из оцепенения, разбушевались, осталось лишь беспомощно всплескивать руками, ужасаясь, что такое всё чаще и чаще взбредает на человечий, не в меру пытливый и самонадеянный ум.

припев с дополнением

Сколько талантов у нас в России, сколько талантов… и как мало умов!

– Так ведь Василий Васильевич Розанов и умён, и талантлив, сами сказали, – ловил я Тирца на противоречии.

– Умён. Да не так, не так, он рассечён безнадёжно.

– А есть ли кто-то, кто умён и безнадёжно не рассечён?

– Есть, Пушкин. И ещё, наверное, – застенчиво улыбнулся, – Чехов.

глубина заблуждения

– Что же мы от просветительства получили? – Тирц опять целил в ближнюю, вовсе не упущенную из виду, как мне показалось, мишень.

– Что же мы получили? – повторил, размышляя вслух.

– Свобода отмахалась флагами на баррикадах, а европейские мечтания уныло извратились нетерпимыми, дурно образованными разночинными неофитами; покамест с пеною у ртов о высоком спорили, явились нам мститель-Нечаев с кровавой харькой, революционеры-взрывники, из-за его спины повыскакивавшие. Таких бы выпороть на конюшне, пока не поздно, ан нет, упустили, как всегда, время, душегубов произвели в героев, вот и расхлёбываем.

По правде сказать, – спохватился Тирц, – виной тому не слабоволие, не отсталости-недоразвитости, а заблуждение, которому тысяча лет уже, тысяча самообманных лет. И энергия этого заблуждения разнесёт всё и вся, русский мир окончательно расколется, раскрошится, крошки разлетятся по белу свету.

Тирц понял, что я жду пояснений.

Помолчал, набрал в лёгкие воздух, ругнул свой артрит, опять потёр локоть.

– Не вас, Илья Маркович, убеждать, что всякий зодчий – утопист по природе, проект города – это сказка о жизни, которой не будет. Однако доморощенных наших социалистов одними розовыми мечтами о сказочном мироздании не ублажить – самозванные зодчие умозрительного русского будущего домогаются властвовать над податливыми умишками, они вот-вот обратят абстрактного врага в конкретного, объяснят, кто виноват, укажут, как древние жрецы, на тех, кто добро воплощает, кто зло и… что делает князь тьмы, выходя к людям? – вдруг спросил, глядя мне в глаза, Тирц и сразу ответил, – ну конечно же, зовёт к свету! Так и социалисты – погонят ослеплённые новой верой и правдой толпы строить на земле рай; голытьбу на богатеев-мироедов науськают, потом…

А свобода черни – рабство лучших, – сокрушённо повторил Тирц; если б он был у руля истории, то точно знал бы, как знал сейчас, ловко управляясь с большим авто, куда свернуть, чтобы не ухнуть в пропасть, где, когда ускорить поступь рока, притормозить. Он потряс кистью, пожаловался, что не на шутку разнылись кости.

…………………………………………………………………………………………………………………………….

Моя задумчивость подтолкнула его продолжить в том же устрашающем духе. – Не в том беда, что трухлявый трон рухнет, беда, что манихейство подготовило народ к праведным злодеяниям – нравственная допустимость, даже необходимость насилия по первому сигналу отворит ворота террору, кровь задурит сильнее браги, – замолк, словно ожидая рукоплесканий, затем добавил, – порушив в угаре жизнь, любого злодея над собою признают, лишь бы имел он благодетельный вид; во многом я с ним был почти согласен, но «почти» это всю поездку из-за самоуверенных и логически-противоречивых резкостей Тирца, возжелавшего враз поквитаться с дьявольскою напастью, оставалось неодолимым.

Тирц пугал, пугал, потом, будто успокаивал, раскатисто читал Данте: стрела, которой ждёшь, ленивей ранит… Дочитав, откашливался в кулак.

Окрест простирались божественные, с воздушно-сизым античным виадуком, соединявшим холмы, ландшафты………..

Для пущей внушительной убедительности Тирц повторял и повторял анафему. – И здесь, в Италии, социалистам неймётся – правительство многоопытного Джолитти, которое запуталось в своих же интригах, социалисты подмять готовятся, смертной войной грозят разуму и всяческому благополучию уравнительно-разрушительной своей верой. Послушайте этого развязного Муссолини, ораторствующего на грани падучей, почитайте его поджигательскую социалистическую газетку! А уж у нас, манихейцев… Социалистические веяния, взвихряя низменные, чёрные, как сажа, архаические поверья, образуют гремучую смесь братоубийственных мифов. От них – культы идолослужения с роевыми взлётами посредственностей, возвышениями на трибунах мелких демонов, воспламенителей толп: недавнему, ошалелому от непрошенной вольницы оголодалому крепостному или рабочему-слобожанину, рождённому недавними крепостными, ткни в придуманного врага перстом, так они свои грехи мигом на него свалят и – за кольё, топор; люди и топоры объединятся…

и Бог самоустранился

– Что же будет? – спрашивал рассеянно я.

– Плохо будет, хуже некуда! – вспылив, кричал Тирц, – мы гибнем – и мир наш гибнет, – минуту спустя посмеивался. – Что, убаюкал ужасами? Что будет и Бог не знает, поскольку от нас, непутёвых, устал – брезгливо покачал бородатой головою, рукой махнул. Разочаровался в земной интриге, отвернулся к свежим сюжетам, которых пруд-пруди в беспредельности. Но свято место не опустело, дьявол куда страшней, чем его малюют.

И опять запел про социалистов, про князя тьмы, зовущего к свету.

всё дозволено

Тощий, узкоплечий, с маленькой носатой головкой на худой, длинной, с выпиравшим кадыком, шее. Болезненно-бледный, словно кожи его не касалось итальянское солнце, с синевой на впалых щеках, голубизной дёргавшейся височной вены, он всё ещё прожигал меня удивлёнными и удивляющими глазами, на дне которых я неожиданно уловил испуг.

………………………………………………….запах крови и гари, возбуждающий всех грязных патриотов, наших, великорусских, особенно, чуете? И социалисты своего часа ждут, как надо ненавидеть жизнь, чтобы… – не находил слов, сжимал в кулаки и разжимал затёкшие кисти, вновь замирали на руле руки, – и пока мы с вами одухотворённой болтовне предаёмся на фоне итальянской весны, не только наши, российские, все мировые безмозглые подлецы-правители держат носы по ветру, всем им, хищно принюхивающимся к крови, гари, только поскорей подай casus belli, потом… почитайте газеты! У них старый лгун Джолитти, чтобы власть не потерять, спутывается с молодым идейным поджигателем-лгуном Муссолини, выскочившим из своих статей в политику, как чёрт из табакерки, у нас… – рукой махнул. – Никому не сдобровать потом будет в кровавом хаосе, никому! – Тирц, обскакавший всадников Апокалипсиса, расписывал будущее, как очевидец, – западников всех, без сортировки, под корень срежут, за компанию к ним добавят просвещённых славянофилов, затем… так и с расколом покончат – косное большинство верх возьмёт, стадом потянется вспять, в косматое, войлочное кочевье. Пётр, первый и последний наш стихийный европеец-правитель, посрамлён будет, творение его захиреет, лебедой зарастёт. Я-то, даст бог, ноги унесу, в Биаррице укроюсь; там, знаете ли, океанские приливы-отливы дивные, в окнах, за пальмами и тамарисками – закаты густые-густые, как бордоские вина, – забалагурил натужно Тирц и вдруг. – Но и там я против тупых патриотов наших и против социалистов останусь, против, покуда жив, гореть им в аду.

Руки лежали на руле.

Режущий профиль новоиспечённого буддиста-стоика озаряла гордая ненависть.

а пока

Чёрная «Волга» с шестёрками и нулями на номерах неслась по шоссе Революции над белой разделительной полосой – шофер заказал по рации зелёную волну, постовые, вытягиваясь, брали под козырёк.

Филозов наслаждался скоростью, шипящим напевом шин и слушал прогноз синоптиков – волнение в заливе усиливалось, ожидалось штормовое предупреждение.

От избытка чувств надумал вспугнуть Фофанова. – Егор Мефодьевич, как, готов ко Дню Здоровья? Всегда готов? Пионерская бодрость похвальна, однако учти, я подъеду скоро, проверю. Собирайся с духом, чистое бельё к исповедальному докладу надень и смету пробежать изволь свежим взглядом. Сто сорок тысяч – слишком жирно на всё-про-всё, без роскоши обойдёмся. Ужимайся, сонных подрядчиков подгоняй нещадно, благо вечера, ночи светлые – пусть повкалывают, пока зори одна другую сменяют.

И не хнычь, не одному тебе от трудностей невтерпёж – если метеосводка не врёт, против трёхбального норд-оста пойдём.

кристалл, ускоритель русского времени

– Но ведь именно в Петровское правление оформлялся идейный раскол между Россией и Европой в самой России, – заметил я, – Пётр Великий в реформаторском раже, что, перебрал жестокостей, когда привычный уклад ломал, столицу на костях строил?

– А-а-а, при Петре случился знаменательнейший разрыв в самоповторах тысячелетней истории! – возбуждаясь, заулыбался, заёрзал Тирц и шаловливо выдавил из резиновой груши противный протяжный вопль, – он уже летел, летел, будто не в руль вцепился, в гриву Пегаса, – а-а-а, в России повелось жертвы понапрасну приносить на алтарь спеси и мессианских глупостей, но тут-то было за что платить! Да?! – вперился расширенными, удивлёнными и удивляющими зрачками, отчаянно горевшими на бледном лице, – головы юный царь собственноручно рубил, орошая булыжники стрельцовской кровью; потом бороды в полевых условиях ампутировал, тащил, как умел, упиравшуюся Московию из трясины увековеченной национальным самообманом отсталости. Однако любые жестокости, будь они напрочь бесполезно-безрезультативными, ему по привычке скорее простились бы, как прощались хотя бы Ивану Грозному – за слепое насилие громче славили. А тут закавыка – Санкт-Петербург, главное Петровское деяние, которое, конечно, напоено жестокостями, было исполнено высокого смысла!

Тирц опять ко мне повернулся, дабы убедиться, что я оценил эту ключевую для его рассуждений тезу.

Что ж, я оценил, он продолжил.

– И откуда, думаете, единая художественная воля взялась, почему Петербургу удавалось претворять бессчётные смутные озарения в твёрдую и непреложную форму? О, – отвечал на свои же вопросы Тирц, – у Петербурга, уникальнейшего из городов, было явное, но лишь постепенно раскрывавшееся предназначение, тайно внушённое и первым творцам его!

Заложив форпост, чудесно превращённый в окно, царь-плотник бросил цивилизаторский вызов величавому хаосу застойной соборности, извечному её саморазрушительному сплочению. И почему, думаете, наши классики, за вычетом Пушкина, не жаловали Петра? Вспомните-ка как Толстой, всеобщий моралист и учитель, на него, виновника всех ужасов русской истории, обрушивался – беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса… и губил, казнил, жену заточал, распутничал. Ах-ах! – всплеснул ручонками Тирц, – Толстой ему Петербурга простить не мог! Какая смутная мечта мучила раздвоенных русских гениев? – авось, мы без уроков Европы обойдёмся, сами с усами. А Петербург-то велел делаться европейцами. Вот почему матёрого гуманиста, певца непротивлений вовсе не патологические петровские жестокости отвращали, нет! – Толстой глубинных сдвигов в застойной национальной бытийности опасался, и не зря опасался, не зря. Древние правы: фабула важнее морали. А главный моралист наш о фабуле позабыл, хотя, казалось бы, кто ещё знал так в фабуле толк? Петербург-то – плод не царской блажи, но фабулы истории, и какой невиданной фабулы! – Пётр изменил ход мировых событий, основав город в нелепом месте. Да уж, в сверхнелепое это место столько отравленных стрел запущено – некий шутник недавно догадался, что нос, исчезнувший с ковалёвской физиономии, есть Петербург, отвалившийся от России, а много раньше не самый глупый француз предрекал, издеваясь, что закладка в устье Невы новой русской столицы обещает не больше пользы, чем вынос сердца из груди на кончик мизинца.

Тирц перевёл дух, я – тоже. И с искренним нетерпением возжелал слушать дальше, лишь подстегнул. – Но ведь Пётр оставил после себя вопросы, неразрешимые, как квадратура круга.

– Лучше мучиться квадратурой круга, чем загнивать в общинной поруке.

Тирца уже никто не смог бы смутить, остановить.

– До Петровского вызова, – нёсся он всё быстрее, сыпал тезисами, судя по всему, особенно тщательно отшлифованными им в философских дискуссиях, – духовность столь активно не реализовывалась в истории, века протекали без пользы для нас, а Петербург-то становился и возрождением нашим, и просвещением, и реформацией впридачу; взрастая, фантастически хорошея, внезапная столица ускоряла навёрстывание промотанного в сонных столетиях пустопорожних дрязг, иг, будущее пульсировало в лабораторных пространствах. Вот, Гоголю отсюда, из Рима, виделись сверкания русской дали, но не догадывался поди, что непроизвольно ещё и сквозь Петербург, как сквозь кристалл, смотрел. В пику былинным картинам беспробудно-удалого распутья Петербург олицетворял-прокладывал путь в Европу, наглядно – по контрасту! – доказывал, что вываренная в собственном соку самобытность, оплаканная и воспетая угорелыми патриотами, вырождается в этнографический паноптикум: расцветает русский мир лишь тогда, когда встречается с другими мирами. И это ненавистное и гибельное для многих, а избранными вымечтанное, как парадиз, место встреч, делалось ещё и рассадником многоцветья – молодой, но такой гибкий, богатый язык наш, искусства, науки, всё, что с обманчивой лёгкостью питал и обретал Петербург, разносилось семенами по обширным, насупленным русским землям, вопреки тупому сопротивлению давало всходы.

Продуваемый живительными западными ветрами, этот холодный причудливый идеал пространственного творения, оказывается, запечатлевал и выражал их, этих земель, скрытые чаяния.

не от мира сего

– Но, помилуйте, откуда всё-таки столь острая неприязнь к Петербургу у Гоголя с Достоевским, которых именно Петербург сделал такими художниками? – очнувшись, переспросил я, как если бы не доверял его аргументам.

Прожог зрачком. – Наши гениальные гиды по блистательным проспектам и мрачным дворам были, повторюсь, напополам рассечёнными, они гордились и боялись; гордились, проглотив свои аршины, собственной статью, – хихикая, изгалялся Тирц, – и боялись, до озноба боялись этого пространственного вызова времени, сделались от Петербурга окончательными безумцами, ещё бы! – такое взросло на тощей родимой почве. И уж точно не постигали они глубинных смыслов того, что видели. Учтите, у классиков наших – удивительно обострённое чувство слова, за что им от нас спасибо, зато зрительное восприятие у большинства из них будто бы атрофировалось, своевольные внутренние движения архитектуры, живописи они с их заскорузлыми в этой трепетной сфере вкусами вообще не могли принять, иные мнения-признания относительно великих городов и холстов читать теперь, ей-богу, стыдно, когда же на Петербург, ни с чем не сравнимый, они смотрели, всё в их испуганных и изумлённых глазах темнело.

Тирц принялся разъяснять. Резюмировал споры, разгоравшиеся на заседаниях эпштейновского кружка?

– Для Гоголя ли, Достоевского, православных не без экзальтации, страшным искусом был Петербург, он не свой был для них, не свой, но – прекрасный, и они, художники, не могли его неземную красоту – каждый по-своему – не ценить. Боялись её, ох как боялись, но и ценили, пусть бессознательно, но ценили, да. И, наверное, изгладывала их досада на самих себя, недостойных тайного идеала, который, привораживая пугающим и дивным пейзажем, колол глаза как высшая правда. Это же город… не от мира сего. В тяжеленных, оцарапанных золотыми иглами облаках, стеснённых гранитами невских вздохах, палитре штукатурных миражей, согласитесь, играет сверхестественная сила преображения!

Тирц опять стал стискивать грушу, с монотонной пронзительностью гудков мы обогнали повозку с двумя крестьянами.

– Да, петербургская красота заряжала расхлябанную русскую жизнь взрывной художественностью, её, эту начинявшуюся безумствами и насущными причудами жизнь уже впору было судить скорее по законам эстетическим, нежели нравственным. Гоголь ругал доходную скуку и бездушие Петербурга, а без ума был от чародейств его, к вещим голосам, звучавшим сквозь бред, прислушивался, взволновано плутал в дорисованных воображением перспективах, ловил, ловил тайны всеобщих внутренних сдвигов в петербургских фантасмагориях. У Гоголя Петербург – заколдованное проклятое место, где заправляет всем чертовщина, он романтизировал городские ужасы, озирался по сторонам и удивлялся: всё не то, чем кажется… смотрел по сторонам с восторгом и страхом перед непостижимостью. А Достоевский нелюбовью к Петербургу бравировал, охотно ею мог поделиться: окна, дырья и – монументы… смотрел и отторгал, потому что не видел! Но – чувствовал что-то запредельное, чувствовал. Алча божьей справедливости, Достоевский в бездны бедных людей заглядывал, там, в брожении пустых фантазий и бесовских вожделений, трепетали студённые петербургские отражения, от них-то и закипала кровь; меж плоскими издырявленными фасадами выстраивался объёмный и пугающе-непривычный мир.

Почему Гоголь предпочитал главную свою вещь писать в Риме? Столько всего показал и рассказал ему Рим, открыл, перевернул в душе. И хотелось извне, из гармонии, смотреть, когда же Италия расслабляла, возвещал – пора возвращаться в Россию, набираться злобы. И злоба эта воплощалась в художестве. В Риме-то всё иначе было, ведь ещё Блаженный Августин здесь вышел из манихейства, понял гибким умом своим относительность добра и зла, их разъединённость и общность, вжился в плавность и прихотливость, с какими нравственные противоположности перетекали одна в другую. Но Гоголь-то ощущал собственную причастность к русским несообразностям, от манихейства неотделимым, потому, наверное, и не поддался на уговоры Волконской принять католичество, на балы и угощения к ней ходил, а…

Я представил себе, как, выйдя в поздний час от Волконской, Гоголь сворачивал за угол палаццо Поли, стоял, раздираемый неразрешимыми своими сомнениями, перед фонтаном Треви.

Полоснув меня лихорадочным блеском глаз, католик-Тирц, который свой выбор сделал, дал, однако, понять сколь близки ему духовные терзания Гоголя, взялся напористо повторяться, развивать сказанное.

– Созидая новую русскую историю, новую и потому тревожную жизнь на зло смехотворным и кровавым извращениям иных из европейских идей и мечтаний, Петербург пестовал-таки и русского европейца: пробуждал дремлющие таланты, убыстрял и истончал мысли, чувства, наделял загадочной, только в приневском пейзаже бурлившей, только из него изливавшейся во вне психикой. Помните беседу в трактире Раскольникова и Свидригайлова? Помните, говорил Свидригайлов, что это город полусумасшедших, что редко где найдётся столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге? Полусумасшедших… вот оно, для него, удивлённого, ключевое слово. В души, к бередящей петербургской красоте причащавшиеся, спазматически вторгались возрождение, просвещение, реформация… и – инквизиция! Бескорневая, мнилось, не стоявшая на земле столица измучивала, пытала, понуждала казниться за предательства идеала, который пульсировал, звал в сверкания. И сам-то Достоевский, духовидец наш, как чёрт ладана ложных идей боявшийся, их гениально и беспощадно разоблачавший, сам же, сам верил истово в русский свет, во всемирное учительство православия, могла ли его болезненная отзывчивость справляться с такими противоречиями? В чуждом, но необъяснимо-притягательном граде они лишь обострялись. Вот и заделывался Фёдор Михайлович инквизитором, подлинным великим инквизитором, если хотите, ибо наизнанку выворачивал и героев своих, и читателей! Вот вам и трагически-гротескный театр русской души, подвигающий швырять в огонь миллионы, гениальные рукописи – реактивные надрывы, выкаблучивания, безвкусные страсти и словесные смертельные потасовки, отнимающие ночи у сна. Вот вам и бессчётные, немотивированные вдруг, которые судорожно дёргали перо Достоевского, – художественность резко меняла русло и скорость преобразующего жизненного течения.

И, конечно, вам, Илья Маркович, – жгуче, прямо смотрел в глаза, – мирискуснику по духу и по компании, чудесное рождение Петербурга, свербящая в неверном небесном свете гармоничность его, есть божий промысел, а культ Петербурга – бальзам на душу. Зато какому-нибудь старосветскому русаку-помещику чуждый град сей, что сонм дьявольских наваждений, козни нечистого. Вот раскол и оформлялся-усугублялся самим петровским творением; кости же в приневских болотах, на которых, если верить легендам, воздвигался слякотный парадиз, – возвращался к началу Тирц, – плата за историческую неповоротливость, сонное стояние против времени. Да не всё ещё, не всё заплатили. И праведникам уже не дано спастись.

Профиль Тирца снова устрашающе заострился.

важное добавление

– Не один Гоголь писал в Италии, – вспомнил я, – тот же Достоевский, по-моему, самую мистическую свою вещь, «Идиота», во Флоренции сочинял, тоже хотел на русскую жизнь извне посмотреть?

– Хотел, но не только, не только, – рассмеялся Тирц, – смотрел он, когда сочинял «Идиота», на землисто-жёлтое, скучноватое и многооконное, подстать казарменным петербургским декорациям, палаццо Питти, напротив которого угораздило его жить. Строчил лист за листом и отдельными главами Каткову почтой посылал в Петербург, чтобы поскорее получить деньги, превратил писательство в род рулетки, но при этом на палаццо Питти в окно посматривал. А если серьёзно… Вы назвали «Идиота» мистической вещью, в том и фокус! И Гоголь, и Достоевский, глядя на русскую жизнь извне, заряжались в Италии мистикой!

– Почему именно в Италии?

– Где ещё так много, кажется, излишне, невыносимо-много, искусства? А где его сгущённое средоточие, там и сгущение мистики, небеса на земле. Искусство – изводяще-завлекательная копилка потусторонних тайн, живущих в камнях, холстах; со всяким новым произведением искусства копилка пополняется дьявольскими посулами и божественными посылами.

– Есть ещё на свете место, где тоже много искусства? – сымитировал я робость и недомыслие, заранее зная, что он мне ответит.

– Где ещё? – опять рассмеялся Тирц, – не издеваетесь, Илья Маркович? Конечно же, в Петербурге, куда наши классики, пресытившись чужими гармониями, с охотою возвращались, чтобы набираться злобы; ну а вместе со злобой… Петербургу, граду не от мира сего, мистического не занимать. Отличие в том лишь, что в Италии мистика не только души пропитала, но и вошла давно в плоть и кровь, одомашненной сделалась, а мистика наших искусств молодая, с пугающими нас самих огненно-ледяными примесями, от них кровь то закипает, то стынет.

кое-что (освежающее наши представления) о единстве и борьбе противоположностей

– А когда дьявол нами и в нас творит, когда Бог? – допытывался я.

– Дьявол в начале-начал орудует, на то он и искуситель, – веселясь, шмыгал носом Тирц, – недаром искус и искусство однокоренные слова! Искусству не бывать без попущений дьявола, даже в тайне от себя самого, но художник непременно призывает нечистого, чтобы, прислушиваясь к теребящим душу бессловесным подсказкам, прорываться к запретному сквозь устойчивое, привычное. Дьявол исподволь подвигает творца на дисгармонии ошеломительной новизны, как кажется, отторгающие всё святое, что поддерживает и поднимает жизнь; в Петербурге том же русскому глазу, сызмальства умилённому одутловатыми церковками с луковками, отдохнуть было не на чем. Ну а Бог… Бог, что время, врачует, гармонизирует, преображая чуждую новизну в свою.

– Но бывает ведь и божественная, изначально гармоничная новизна, как у Моцарта, Пушкина, – возражал я, зачарованный омытой дождём низиной, солнцем, просыпавшим золотые песчинки на сине-лиловый лесистый склон, свинцовым, грозовым краем неба с недостроенной аркой радуги.

– А-а-а, вот вы о чём! У поэтически-музыкальных гениев дьявольское, дисгармоничное начало – толчок, задающий ритм, подсказывающий форму – прячется внутри творческих спазмов. Учтите, – утишал до шёпота голос Тирц, помахивая над рулём кистью с петлёю чёток, – всякое творение есть замес дьявольских средств и божеских целей.

домыслы, подводящие к тому, что дозволено художнику

– Где же начала и где пределы? Да, вопрос, при нашем ползучем воображении – вопрос вопросов, в учёных ли собраниях, вообще в мыслящих кругах на него, лишь потупив взоры, пробуют отвечать. Простите великодушно наглую схему? Не забьёте меня придорожными камнями? Не ославите потом на весь свет за вопиющие теологические оплошности, не опозорите? Ладно, рискну. Счастливые беды наши с того пошли, что Бог сотворил человека, вдохнул жизнь в него, а дьявол, перехватив инициативу, придумал смерть. Как повелось с тех эпических постыдных свершений, о которых даже библия умолчала? Бог ведает рождением, дьявол смертью, а между рождением и смертью бог-добро и дьявол-зло за человека сражаются. Но… Большое есть «но»! Бог, подаривший нам цельный мир, неосмотрительно ставку на сердце сделал, зато дьявол покорил разум, расчленяющая мощь которого с ходом времени по милости дьявола возрастает. Так-то! И ещё, ещё. Бог, изворачиваясь, не чураясь светлых обманов, на протяжении всей жизни помогает человеку забыть о смерти или почувствовать себя её победителем, а дьявол, силясь ослабить Бога, погружает в горе и уныние, досадными мелкими случайностями напоминает исподтишка про неминучую смерть… тогда Бог новыми обманами обласкивает – великие иллюзии бессмертия, превознося Бога, несёт в мир религия. И искусство, конечно, полно и изощрённо воплощает эти иллюзии, пусть для самих художников, прежде всего, но воплощает. И, признаюсь, если бы не искусство, – подмигнул Тирц, – я бы не только о бессмертии, но и о борьбе Бога с дьяволом за наши души не подрядился бы рассуждать! Снова подмигнул. – Побожитесь, что не ославите, не опозорите, я такое скажу… и не придирайтесь к словам, имею я безрассудное право на допущения? Итак, Бог – тот же человек, но со сверхвозможностями, для него нет ничего не достижимого. Однако и ему, сверхмогучему, духовные опоры нужны, даже Бог в минуты трудные нуждается в особом утешении, в особой религии, – Тирц рассмеялся, – в религии для себя.

Отлично, Тирц нашёл ответ на вопрос «зачем»! Богу, оказывается, понадобилась религия для себя.

– Почему бы роль такой религии не отдать искусству? Искусство ведь особый феномен, почему нет? Краски, кисти, резцы, чертёжные принадлежности – орудия культа… и не ищите логических противоречий в наговорённом мною сейчас, вспомните лучше, что слышали уже от меня о рождении художника от Бога и дьявола. Внезапно Тирц стал серьёзным. – Пусть для вас, наделяющего время всевластными полномочиями мирового духа, Бог с дьяволом – всего лишь условное парное имя для внутренне-противоречивой потусторонней абстрактной инстанции, властвующей над всем. Но почему бы вам не согласиться с тем, что на земле эту непостижимую высшую инстанцию, как бы не называть её, верить ли, не верить в целенаправленные деяния под её началом, представляет искусство? В Италии, благо искусство повсюду, в камнях самих, в скульптурах, фресках, холстах явлена взволнованность мирового духа, здесь во всё невероятное легко верится, не правда ли?! Трансцендентность окутывает, просветления и помрачения реальны и нереальны, явь смешивается со сном; на время красота заслоняет всё, забываю о гнусных событиях, которые сотрясают мир, но она же, красота, лишает покоя. Ничего с собой не могу поделать, загораются вечерние огни в окнах, и верю я, что на меня многоглазые Бог и дьявол пристально смотрят, тёплые огни – божеские глаза, а… Илья Маркович, в миру все жизненно-важные противоречия бытом закамуфлированы, а искусство, если суждено ему покорять века, разве не выражает, ничего не боясь, божественно-прекрасное и дьявольски-кошмарное одновременно? Теперь, коли вы помалкиваете, не возражаете, – Тирц жестом фокусника взмахнул над рулём рукой с петлёй чёток, – я осмелюсь жизненную схему перевернуть: в искусстве наоборот всё, симметрично жизни, но наоборот – словно и условно – зеркально. Дьявол-искуситель, как я имел неосторожность молвить, начинает, затем, искусив художника новой образностью, умертвив на какой-то миг человека в нём, дабы позволить узреть то, что спрятано за привычно-радужной оболочкой мира, отступает в тень, уступает, как мнится, Богу место у колыбели произведения, сосредотачивается в подсобной сторонней темени на заточке творческих инструментов. Бог терпеливо помогает художнику выращивать произведение, совершенствовать и просветлять, вести его, произведение, к вечной жизни во благо многих поколений смертных людей, дьявол же за спиной Бога ловит моменты, когда художник теряется и разочаровывается, не знает куда и как идти дальше, достаёт из темени и подсовывает ему заточенные загодя инструменты. Человек – тварь дрожащая, но он же, человек, только наделённый художественным даром, ни за что и никогда не признаваясь в получении плодотворного дьявольского импульса, в использовании познавательных, непозволительно-острых дьявольских инструментов, готов, что угодно возомнить о своём могуществе, готов бросить вызов самому Богу.

Глухо взбулькивая, вспучивалась в голове каша.

Читал вольные тирцевские соображения, высказанные, если верить дядиным запискам, давным-давно, а прислушивался к голосу Шанского, торопливому, захлёбывающемуся слюной: – Бог и дьявол, переругиваясь, непрерывно колдуют над весами в небесной лаборатории, на одной чаше весов – добро, на другой – зло. Какова пропорция? Думаю, пятьдесят на пятьдесят, хотя пропорция, возможно, подвижная, возможно также, что подвижность соотношений иллюзорна и зависит от интерпретаций ………………………………………………………………………………………………………

Римских первосвященников, когда они выступали заказчиками прекрасного, в картинах великих мастеров пугало не ломающее церковные каноны богохульство иных сюжетов, образов, за которыми стоял изначально дьявол. Их пугало истинное и глубинное богохульство творчества как такового. Однако художник, как прояснилось, не может не притязать на роль бога-творца в своём искусстве. Да, именно в искусстве, лишь в искусстве! В жизни, какая ни есть она, никому нельзя соперничать с Богом, вызов ему – претензия на самочинное переустройство плохого мира – рождает антихриста.

опережающий страдание

Почему-то вспомнились жалобы Сонички и Ани на Дягилева, который, в даль засматриваясь, тех, кто рядом, не замечал, равнодушен был до жестокости.

И я спросил, не пряча иронии. – Не по дьявольскому ли наущению художник безразличен к болям, душевным страданиям своих близких?

– Отмучившись в одиночестве, в тупиковой тиши чужого непонимания и своих сомнений, художник опережает страдания, – объяснял, не мешкая, Тирц, – он, когда дьявол на миг открывает ему глаза, видит и переживает страдания раньше других, не предчувствует, а именно видит-предвидит ранящим внутренним зрением, пока простые смертные ослеплены обыденным счастьем; это отрезает от людей, их уклада. Когда беда стрясётся, принесёт подлинное страдание, художник уже опять холоден, поверх голов смотрит в новую даль. Нет, я бы поостерёгся его ставить в эгоистично-жестокую позу сверхчеловека, отнюдь, он ведь и к себе точно так же, как к другим, безразличен, – перехватил весёлыми глазами мой ироничный взгляд, – художник, не подозревая того, вторит Марку Аврелию, тот ведь жалость к самому себе считал самой презренной формою малодушия; но учтите, учтите, – скорчил Тирц одну из своих устрашающих рож, – священная жертва, которой требует от художника Аполлон, дьявольски многолика.

опять отвлёкся

От Ильи Марковича Соснин унаследовал не это вот, стоявшее издавна перед глазами, десятитомное собрание манновских сочинений, а бесценную когда-то квитанцию в магазин подписных изданий – продолговатую серую бумажку с чернильной печатью на фамилии Вайсверк; Соснин вспоминал, как жался в мёрзлых очередях на Литейном, по обязанности, подталкиваемый матерью, выкупал том за томом, ставил в бюро. Потом такие же коричневые тома повалились на голову с полки у Бухтина; и опять он перебирал тома, перелистывал.

Жаль, Илья Маркович не успел прочесть «Доктора Фаустуса».

радуга или калейдоскоп?

– Да, Бог придумал радугу, – отследил мой взгляд Тирц, – а знаете ли чем ответил дьявол? Калейдоскопом!

Донеслись далёкие раскаты грома.

И снова – вспышка.

– Да, – не позволил он мне опомниться, – арсеналом дьявольских орудий, по-отдельности острых, расчленяющих сущее, зачастую верховодит захватывающая монотонность, ею на время усыпляется душа и искушается глаз художника, падкий на то, что ещё не видел; ненасытной похотливости глаза как нельзя лучше потакает схоластичная череда узоров, которые возникают в комбинациях цветастых осколков.

подоплёка

– Радуга и калейдоскоп – образные крайности, между ними пульсирует красота. Но чего ради, если отвлечься от земных вполне иллюзий художественного бессмертия, озаботились небеса искусством? Не только ведь ради «религии для себя»…

Тирц посмотрел на меня серьёзно, даже сурово, прежде, чем рассмеяться. – Уполномочен оттуда, – поднял указательный палец вверх, – раскрыть вам страшную тайну. Богу с дьяволом, погрязшим в вечной борьбе добра и зла, в искусстве померещилось искупление за все огрехи, которые допущены были в замысле мироздания. Бог с дьяволом породили уникальную человечью разновидность, художника, для того, чтобы тот гармониями искупал их вину за неустранимые дисгармонии мироздания.

Соснин спохватился – «Справка»! Забыл о «Справке», из-за дядиной тетради сам ни слова не написал.

расслабившись

В плотном графике сумасшедшего дня выкроились десять минут на кофе. Стороженко растянул узел галстука, с наслаждением, нога на ногу, развалился на румынском, обшитом бордовым синтетическим велюром диванчике у треугольно-скруглённого, из небьющегося стекла, на низеньких, слегка раскошенных, трубчатых ножках, столика – безупречного, сборно-разборного, для удобства перевозок, произведения бельгийских дизайнеров; на стекле соблазняли, будто бы паря в воздухе, портсигар с мундштуком, пепельница.

Пора отдыхать!

Пора! От переутомления ведь выскочила из памяти фамилия этого демагогического наглеца-Файервассера!

Качнулся было к портсигару, но…

Вспомнились уроки релаксации, которые брал в закрытом клубе для ответственных сотрудников Комитета, вскинул руки, потряхивая ими над головой; стряхивал, стряхивал, пока не стряхнул накопленную усталость. С удовольствием, вполне, как успел подумать, заслуженным, откинулся на спинку диванчика.

Уютненькая комнатка отдыха, столь любовно обставленная и оборудованная, пряталась на задах кабинета: ведущая в неё, врезанная в солидную морёную панель дверца, когда следователь возвышался над массивным, заваленным особо важными делами столом, таилась за его спиной – под поясным фотопортретом дистрофического рыцаря революции.

Ещё минутка, ещё.

Расслабившись по инструкции, Остап Степанович воткнул в розетку штепсель прозрачного кофейника, ласкавшего глаз благороднейшим дизайном от «Филипса», улыбнулся визави в овальном зеркале и театрально хлопнул себя по лбу – самое время перезвонить в филозовскую машину.

из забракованного введения

«Отлучая сработанные машиной формы от традиций архитектуры прошлого – принявшись-таки за «Справку…», вяло писал Соснин – не будем заблуждаться: сколь бы не ускорялось время, навряд ли нам удастся выпрыгнуть из истории, равно как не удастся проигнорировать наполнение особой символикой лапидарной новейшей пластики. Резонно допустить – разумеется, для заострения мысли – что и пресловутый дом-коробка хранит и даже накапливает пока что неведомые нам символы. Сверхочевидные отличия такого дома, скажем, от дома ренессансного или барочного, затемняют очевидность иного рода – многосложные значения прошлого издавна, век за веком, развёртывались в культуре, а рационально-утилитарный, геометрически-схематичный и, само собой, конструктивно-технологичный дом-коробка по молодости своей воспринимается как пустой – лишь через годы, если, конечно, годы эти будут ему отпущены, он раскроет потенциальный свой символизм».

Соснин писал всё быстрее.

«За примелькавшимися, стёршимися и потому мало что сообщающими нам словечками – содержание, форма, символ – угадываются всё же переливчатые и дорогие каждому из нас смыслы, чувства, которыми мы наделяем абстрактное и конкретное – к счастью ли, несчастью – непостижимое понятие – красота».

раскрывая глаза

Дозвонившись, Стороженко не без колкостей напоминал, что зла случайного не бывает в подлунном мире.

Напоминая, побивал ответные, малодушно-неуверенные адвокатские реплики неожиданными для Филозова козырями.

– Факты упрямы! – торжествуя, по-прокурорски дожимал Стороженко, – сначала, желторотый ещё, в Альма Матер оскорбительными грязненькими плакатиками нашкодил, так недобитые доброхоты от педагогики, воспрянувшие в гнилостной оттепели, кинулись в компетентные органы пощаду вымаливать своему питомцу – дескать, одарённейшего, но не оперившегося пока птенца бес попутал.

А горе-заступнички-то сами были, мягко говоря, с подмоченной репутацией! Ранее судимые, оба!

Один в Соловках отматывал срок.

Другой под парторга пытался замаскироваться… я не погнушался архивную пыль поднять с поручительства некоего Гуркина Олега Ивановича, подвизавшегося парторгом факультета и старшим преподавателем, так его, до Великой Отечественной отбывавшего наказание… – поверишь ли, Владюша? – осудили в дни всенародной скорби по застреленному любимцу партии за пособничество троцкистско-зиновьевскому подполью.

не то и не так

«Подступаясь к тайнам времени, искусство играет-заигрывается, исступлённо обновляет внутренние – индивидуально-прихотливые – правила неуёмных образных игр, из них соткана материя творчества. Книги, письма, – строчил Соснин, – горы бумажных свидетельств, как и подобает словесным свидетельствам, одержимы сокрытием тайны. А каменные, вроде бы немые свидетели, не умеют лгать. Они всё готовы о себе и о своём времени рассказать; мы к ним присматриваемся-привыкаем, осваиваем изнутри, когда в них живём, но почему-то не умеем оценить их искренность, прочесть их уникальные по полноте показания».

Что-то садомазохистское проступало в его поясняющих писаниях-оправданиях. Хороша «Справка», слов нет, писал, чтобы хоть что-то в таиственном феномене разъяснить, а словно над собой издевался.

«Символика пространственных форм проясняется и уясняется постепенно, обретая относительную отчётливость в долгом, растянутом на десятилетия, если не на столетия накопительном впитывании поколениями зрителей-потребителей неявных культурных значений, – растворённые в своём времени, они кристаллизуются много позже».

может быть, так?

«У пространственного искусства – своя, не дающаяся торопливому глазу содержательность; в ней ежемоментно шифруется завещание времени.

Но разгадываем мы только то, что способны видеть.

У красоты – этой проявленной сочетаниями объёмов, плоскостей, линий, концентрирующей все изобразительные сигналы, захватывающей все чувства видимости – множество подвижных версий. Исторических, культурных, искусствоведческих… и, конечно, сугубо эмоциональных, индивидуальных.

Версии пересматриваются-актуализируются под запросы момента…»

Гусей дразнил? Или курам на смех писал?

Введение затягивалось.

вода вскипела

В щель между приоткрытой фрамугой и потолком влетали тополиные пушинки; раздражающе кружились, планировали на мебель.

Не поленился закрыть фрамугу.

Прижимая трубку к уху плечом, заварил кофе.

После горячих ароматных глотков Стороженко, аппетитно закуривая, нагнетал дружеское давление, тем паче с контраргументами почему-то Филозов медлил, лишь понадеялся с назидательной интонацией, что суд рассмотрит не нафантазированный паникёрами набор проектно-строительных безобразий, но досаднейший единичный случай.

– А питомец-то одарённый от безнаказанности наглел! Ты бы знал какой он спрятал скелет в шкафу! – продолжал нападки Остап Степанович, – оперился, так с дипломом в кармане по полной программе заступничков отблагодарил, на потребу мелкотравчатому испитому жулью, вокруг псевдоискусств роящемуся, квартирную выставку беззаконной абстрактной мазни устроил.

И опять с рук сошло! Вот и доигрались, попустительствуя, до катастрофы – ему уже и высокий, для людей, жилой дом создать, всё равно, что очередную сляпать абстракцию: наплевал, рисуя окна, на конструктивную жёсткость контура, элементарную прочность и безопасность принёс в жертву композиции пятен. Не пора ли, многоуважаемый Владилен Тимофеевич, все эти затяжные непристойности, спекулятивно маскируемые поиском красоты, разоблачить и предать огласке, добиться в судебном порядке их не подлежащей обжалованию правовой оценки? – форсируя серьёзность и озабоченность, Стороженко провоцировал шутливую, с взаимными уколами, перебранку, однако Филозов невнимательно его слушал – мечтал упреждающим ударом свалить Салзанова!

Репетировал нокаутирующие замахи, пока не увидел Салзанова поверженным, растерянно моргавшим из-под полотенец секундантов белёсенькими ресницами. Надоело лебезить, надо собраться с духом, отчитаться с конструктивными предложениями по Смольнинской вертушке на самый верх!

Филозов прибавил громкость, подкрутив радио, заслушался, размечтался – звучал полонез Огинского.

«Волга» уже неслась по Фонтанке, вырастали гранитные башни с позолоченными шишечками над Чернышовым мостом.

страница, перечёркнутая крест-накрест

«Художественное сознание ныне принялись терроризировать цифры.

Мания вычисления желанных параметров красоты, то бишь слепая вера в познавательную силу математических моделей красоты, строго трактующих необходимость и достаточность её условий и свойств, – отнюдь не безобидна, ибо не только выводит настырную породу сумасшедших искусствоведов с электронными калькуляторами в портфелях, не только вводит в заблуждение легковерных образованцев, кои поспешают всё узнать и познать без внутреннего усилия, вне мучительного саморазвития, но – и это главное – ведёт к компрометации произведения искусства как сокровенной тайны.

Правда, идеи всепроникающей вычислительной мощи изрядно потускнели за последние годы: пик позади. И всё же, мало чего достигнув в разложениях и вычислениях тайны, но ещё захлёбываясь обещаниями скорых успехов, вычислительный миф отравил искусствоведение методическим соблазном, который подобен разъедающему компьютерную программу вирусу: сначала – расчленяй досадно-сложные художественные феномены на относительно простые, ясные элементы, затем – собирай из них наново ясные-преясные, наконец-то лишённые таинственных темнот и потому доступные исчерпывающему анализу композиции. Загвоздка, однако, в том, что художественная ткань принципиально нерасчленима, точно и полно описать-познать произведение искусства – всё равно, что создать такое же».

Опять не то, не то.

И, как нарочно, оттоптал любимую Филозовскую мозоль. Соснин перечитал, перечеркнул недописанную страницу.

заверения, ближайшие планы

Стороженко сдул нежнейший вирджинский пепел с лацкана отлично сшитого английскими портными кашемирового блейзера, многозначительно помолчал; радуясь отражению в зеркале литого синего торса, повёл туда-сюда головой, до хруста разминая шейные позвонки, пригладил волосы, сверкнули золотые нарукавные пуговички.

Допивал кофе, вдыхал-выдыхал сладкий дым, наконец, учуял на другом конце провода взбухание ответной волны сочувствия его самозабвенным трудам-заботам и твёрдо заверил, что справедливость скоро восторжествует: суд разберётся в разрушительных художествах, приговор поставит точку. Что же до опасно заболтавшегося лектора-самозванца и бродячего потомственного филолога, то, – грозился Стороженко, затягивая узел галстука, невольно вслушиваясь в далёкую томительную мелодию, которую теснили дыхание, прощальные междометия Филозова, – то он сам их безо всякого суда, не медля, уймёт, возможно, изолирует от здорового большинства, – к зарвавшимся богемным бездельникам, коли их словами не вразумить, подбирались адекватные меры.

кажется, у цели

«Волга» съезжала с Чернышова моста.

Шофер изготовливался поддать газу для финишной залихватской дуги вдоль жёлто-белого полукружья площади.

Владилен Тимофеевич мысленно влетал в парадный подъезд, взлетал по солнечной лестнице, набирал заветный номер Смольнинской АТС.

на обочине

Автомобиль расчихался, Тирц крутанул руль, затормозил.

Ручей с запрудой, транзитным пристанищем перелётных уток; щипали на припёке свежий лужок овечки, молодые оливы взбегали на пологий сепиевый холм.

Копаясь в моторе, Тирц озадаченно посвистывал. Наконец, разомлелые окрестности огласило здоровое рычание, которое он умело низвёл в нетерпеливую, с урчанием, дрожь передка машины и, довольный, вытер руки пучком травы.

Мы разминались, прохаживались по каменистому краю дороги, задевая пряди кустов, окутанных едким духом.

– И почему люди не летают? – улыбнулся Тирц, – через пару деньков эти крячки с селезнями примутся нежничать в Лахтинском разливе или Ропшинских прудах; его, закоренелого горожанина, не долго умиляла итальянская пастораль, но навеянный ею сантимент вовсе не оборвался – разлучённый с Петербургом, он, будто разлучённый с ним навсегда, тосковал по ветреным, прочерченным гранитом просторам, далёким и потому столь притягательным береговым панорамам. – Неву, – с подъёмом заговорил он, уже безо всяких «почти» резонируя с моими чувствами, – окаймляет лепное образное повествование, перелагающее на свой лад исторические сюжеты, над головами бегут облака, обжитые ангелами, – чёрным и золотым; панорамы, распластавшиеся меж волнами и облаками, напоены беззаконной, неземной красотой, ввиду их, этих панорам, отформованных европейскими ветрами, душа, – признавался Тирц, – не стеснена телом, как… как только в Риме ещё, из коего эти ветры бог весть когда подули…

азы (диалогическое послание?)

– Рим… – вновь произнёс мечтательно Тирц, – нам повезло! Поверим, Илья Маркович, олимпийцу-Гёте: что бы ещё не уготовала нам судьба, мы, увидевшие Италию, увидевшие Рим, уже не сможем почувствовать себя совсем несчастливыми!

– Когда Рим стал Вечным городом? – задал я детский вполне вопрос.

– Он всегда был Вечным, всегда, – Тирц заговорил о Риме с твёрдостью, которой мне не хватало, – всегда был Вечным и – повсеместным! Едва легионеры разбивали палатку где-нибудь в пустыне или в горах, эта палатка для них становилась Римом. Если же поточней определить время, то, пожалуй, в Риме увидели Вечный город благодаря Адриану, не зря и адриановские памятники – мавзолей, теперь замок Святого Ангела, и Пантеон – сохранились. Прозорливый, с хитрецою, выдался император – как ловко придумал возвести купол Пантеона! Насыпали землю вперемешку с золотыми монетами, чтобы… – я вежливо выслушал знакомую легенду.

– У Рима есть главная тайна?

– Есть, есть – тайна неиссякаемой, менявшей и сохранявшей его энергии! Хотя тайну Рима я осмеливаюсь только назвать, но бессилен её раскрыть. Рим безжалостно разрушался и – оставался великим во все века. Чтобы приспособить Париж к новой жизни, Осман уничтожил Лютецию, а Рим, меняясь, оставался, остаётся, уверен, останется самим собой. Что за тщеславие? – доставлять из Египта через море огромные обелиски! Императоры десятка полтора неподъёмных высоченных обелисков установили, при папах их принялись перетаскивать с места на место, ориентировали паломников, искавших дороги к христианским храмам; титанических усилий стоило хотя бы один перетащить. Видели на старой картине, как обелиск в центр берниниевского овала переставляли? Многосложная техническая суета у собора Святого Петра напомнила мне изображения стройки Исаакия, оснащённой бетанкуровскими орудиями-приспособлениями. Но разве не праведными были сии труды? Обелиск, стоявший прежде в цирке Калигулы, поменяв место, поменял и идейное назначение, ибо свидетельствовал о муках апостола Петра, так-то. Камни-символы фараонов служили во славу язычников, спустя века, ничуть не изменившись, – во славу христовой церкви.

– Церковь неразборчиво использовала чужие символы. Не замутнялась ли от этого вера? Первые христиане шли на пытки, чтобы утвердиться в молодой вере, а их потомков наставляли молиться святыням мучителей.

– Христианство знаменовало новый выплеск римской энергии, но ему, выплеску энергии минувших тысячелетий, не нашлось сразу нового оформления. Откуда свои символы могли взяться у новорожденного, прячущегося в катакомбах? Ещё античные римляне не стыдились бессовестных по нынешним понятиям присвоений – золочёный Геракл в Ватиканском музее, сколько бы самим им не восторгались, всего-то копия греческого героя. А как Тибр к Нилу приравнивали?! Учтите, Илья Маркович, учтите и не надейтесь, что я замолкну, азбучность излагаемых мною истин не лишит меня вдохновения, не лишит – Рим вбирал, чтобы набираться могущества, все символы, которые знал древний мир, присваивал их, все-все, итожа символические присвоения, праведные римляне даже статую Святого Петра догадались взгромоздить на место воина-императора, на колонну Траяна. Потому-то Рим не только стал, но и оставался, остаётся до сих пор Вечным городом – разграбленный и разрушенный варварами, в руинах лежал, а всё равно оставался Вечным, его энергию тайно питали древние источники, энергия пополнялась, как ни странно это могло бы быть для страстного, молодого, только поднимавшегося христианства, благодаря удивительным сопряжениям нового и старого. Церковь Санта-Мария-дель-Пополо упрямо строили и построили на месте гробницы Нерона, хотя тот обвинил христиан в поджоге Рима, хотя существовало поверье, что у захоронения Нерона поселились черти и, в конце концов, гнусный прах пришлось выбрасывать в Тибр; а церковь Санта-Мария-сопра-Минерва возведена там, где стоял храм Минервы. Деве Марии поклонялись над святыней языческой богини. А также, – в смехе затрясся, зажмурился от удовольствия Тирц, – заимствуя мудрость богини, инквизиторы судили Галилея в монастырском дворике доминиканцев при церкви.

– Рядом – загадочный слон с египетским обелиском на спине.

– Там папская сентенция есть, слон-бестия – символизирует крепкую голову, способную вынести тяжесть мудрости-обелиска; если верить злым языкам той эпохи, памятник символизировал твёрдолобость доминиканцев. Но возможно, что к серьёзной символике что-то театральное примешалось – Рим взбудоражила опера с верблюдами, слонами, нёсшими башни-обелиски на спинах, представление давали в честь высокообразованной и беспутной королевы Христины, променявшей шведскую корону на барочные римские развлечения. Бернини мог обессмертить тех оперных слонов.

– Надо бы сверить даты. Почему было постановщикам той оперы не взгромоздить башни на живых слонов, чтобы откликнуться на появление их диковинного мраморного собрата?

– Не исключено, – согласился Тирц, – не помню, что было раньше. Да это и не важно, всё равно в Риме не разделить концы и начала.

– И что же, христианство так и не обрело собственных пространственных форм – гибких и пластично-богатых? Покорно заимствовало формы античности?

– Сразу, при рождении, не обрело.

– А храмы молодой Византии? – спросил я и понял, что даю маху, вспомнил о постыдной гармонии округлостей с позднейшими острыми минаретами.

Тирц был раздосадован. – Это восток, восток.

– А готика? Вот вам запад. Готика родилась отдельной и совершенной, не нуждалась в античной выучке. Больше тысячи лет прошло и вдруг…

– Готика необъяснима, за неё не будем пока цепляться, хорошо? Перед готикой, загадочным абсолютом, я почтительно замолкаю. Абсолют сверкнул ярко, как комета на ночном небе, огненный хвост растаял; соборы поражают, но тайна-то явления не разгадана. Вчера мы весь день судили-рядили, разглядывая орвиетский собор, так и не поняли, откуда он такой невесомый взялся. Посмотрел умоляюще, а надавил со злостью, заменившей досаду. – Готику не трогаем, хорошо?

– Почему же? Берниниевского слоника с обелиском мы заметили, а готическую церковь, стоящую рядом с ним… почему в Риме она единственная?

– Не обидитесь, если я попрошу вас с минуту-другую меня не перебивать, сколь бы азбучными или, напротив, дерзкими и сомнительными не показались вам мои дальнейшие рассуждения? – глазки испытующе-зло покалывали меня.

Я смиренно кивнул, почувствовал, что он уже наметил себе канву.

– Отчего заимствовалась античность? Оттого, придётся мне повториться, начав сначала, что иных зримых форм, кроме античных, по-сути не было, ибо у христианства глубокие иудаистские корни. Иудеям не пристало вчитываться взором в рукотворное натуральное пространство – неотрывно читая свою священную Книгу, они не запомнили даже облика иерусалимских храмов до разрушения! Рождение, распятие и воскресение Христа происходили вне значимых самобытно-иудаистских образов по причине их отсутствия, строительство же новорожденной церкви долго и повсеместно обрамляла античность, владевшая высокими смыслами камней. Складывался странный, духовно-декоративный, но по-своему гармоничный союз – Иерусалима с одной стороны, Афин и Рима с другой; так-то, пространственно-пластические искусства языческих мучителей, гонителей, погибая под натиском времени, передавали молодому христианству, вскормленному Ветхим Заветом, свою образную энергию, – Тирц явно перепевал Шанского, вчерашние его речи. – Спешу, однако, глянуть через столетия, чтобы, забыв пока о мраке средневековья и воспламенившейся готике, не забывать неблагодарно об иудеях, – с какой-то детской радостью Тирц подпрыгнул, как танцовщик, откинув голову, засмеялся и задорно задел рукой отцветавший куст, посыпались бледно-голубые лепестки, – христианские, преимущественно ренессансные художники, пока обрезанные иудеи, рассеявшись по миру, продолжали молитвенно шевелить губами и листать буквенные страницы, блестяще проиллюстрировали Ветхий Завет: библейские сюжеты были переписаны кистью, получили зримое выражение! А уж Новый Завет… ни один миг евангельский не упущен, святые обрели человечьи лики. Я даже рискну оговориться, если отцы церкви меня не слышат, что с какого-то времени уже не живопись служила хритианству, а христианство – живописи. И разве истовость, с которой та же Санта-Мария-дель-Пополо строилась поверх гробницы ненавистного Нерона, не обернулась торжеством духовной победы? И не им ли, торжеством этим, светятся теперь полотна Караваджо в темноватой капелле? Да, учась каменной речи, заимствуя и по-своему оттачивая-переиначивая ордерные премудрости, изобрели и выпестовали между дел праведных и другую речь, живописную. Простите, я чуть в сторону сиганул, не смог не заметить станковой живописи, искусства, в новых основах своих, несомненно, оригинального, но, коли, – глянул с игривой строгостью, – упрямо понуждаете повторять азбучные истины, вернёмся-ка, Илья Маркович, к заёмным античным представлениям о прекрасном в пластике и пространстве, их, обладавших мощными запасами образности, надолго хватило, ренессансные зодчие и вовсе сочли их вечными. И Тирц эффектно застыл в театральной позе. – Потому-то одна готическая церковь в Риме, одна! Потому и исключениями одними прижилась в Италии готика! – античность своя, родная, ближе была, – махнул рукой, как саблей, опять осыпались лепестки. – Итак, перемахнули столетия, проводив огненный хвост кометы, перемахнули для удобства рассуждений, и стоим теперь в поворотной зыбучей точке, ну конечно, где-то между ренессансом и барокко стоим, где же ещё? – античные заимствования преобразовывались ренессансом… и вершиной преобразований стало барокко! – Тирц огляделся, как если бы искал в нежном весеннем ландшафте, нас окружавшем, подтверждение своим словам, – рассуждения, конечно, извилистые, простите великодушно. Но и ехали мы по извилистой дороге, туда-сюда сворачивая, дальше поедем так же, но сколько увидели и увидим, у мысли тоже нет прямого пути. Вмиг куда-то подевалась его уверенность. Спасовал? Искал оправдания? Я воспользовался моментом, чтобы нарушить обет молчания:

– Определимо ли зыбучее состояние промежуточности? Вспомните туфовый дворец в Орвието. А щедрая и радостная, пьянящая красота Фарнезины – это предбарочный ренессанс или послеренессансное барокко?

– С определением неопределённости, по-моему, и Вёльфлин не справился!

– Но второе барокко взошло, как солнце!

– И встал во весь рост вопрос – а было ли первое?! Было художественное воспаление, возбуждение, хмелем повеяло от чего-то неведомого, прекрасного. Замкнутую гармонию пропорций, традиционное условие совершенства, Перуцци, даже Виньола, который под конец жизни на практике спорил с собственными теориями, интуитивно воспринимали как удавку формы. Было это барокко или его предчувствие?

– Был ли тогда и ренессанс? Чистый флорентийский ренессанс? Слишком разных художников втискивали в обойму.

– Если был Джорджо Вазари, то был, значит, и ренессанс! А художников Вазари отбирал пристрастно, во славу Флоренции.

– Серьёзно, был ли всё-таки ренессанс? Не как ярчайший по свершениям, но расплывчатый по срокам и признакам исторический период, как стиль?

– Экзаменуете? Вы-то как сами думаете? Стоял близ меня, улыбался.

– Боюсь казуистики, – тоже куст задел, непроизвольно. Пока своими глазами Флоренцию не увидел, я бы к условно-чистому ренессансу лишь палаццо Канчеллерия отнёс. Всё в нём идеально-строго и прекрасно, всё, как кажется, возвышенным канонам и теориям отвечает, при этом и намёка нет на каменную риторику.

– Пожалуй, пожалуй. Деликатное восхищение античностью, аристократическая сдержанность, и лишь едва уловимое высокомерие, им, высокомерием, с годами не могло не засквозить совершенство, – соглашался Тирц, при том, что почему-то неприязненно на меня смотрел, – и знаете ли, вслед за вами ловлю себя на желании место для брамантевского творения подыскать где-нибудь в небесных ландшафтах, пожалуй, и впрямь в Риме палаццо Канчеллерия выглядит теперь как-то необычно, постно, у края разухабистого Цветочного поля белая ворона присела… мне мало уже ясности и уравновешенности, а вам? Мы дети другого времени, нам каменные бури подай. А Браманте не повезло, – пожал острыми плечами, – до сих пор судачат: он ли, не он составлял проект? И план собора Святого Петра, едва за стройку взявшись, отвергли, потом, когда надумали вернуться к начальной идее, кроили, перекраивали. Правда, судьба старалась охранять рафинированность Браманте в глазах потомков: тяжеловатая и перегруженная ордерным декором, не характерная для него, прослывшего поборником ясности, предбарочная, как выразились вы, вилла его и та разрушена, только на рисунке Палладио сохранилась. Тирц противно хихикнул. – Неотёсанному каменотёсу-Палладио, догадываюсь, именно тяжеловатость её понравилась, спасибо, зарисовал. Или рисунок тот укорял Браманте? Палладио осмелился пнуть мёртвого льва?

– Улица Джулия отлично сохранилась в натуре! Третьего дня имел удовольствие идти по ней вам навстречу.

– Ну конечно! Я от Капитолия шёл, вы… Конечно, уже Сикст IV устыдился средневековой рвани пространств, чересполосицы огородов, уличной путаницы, а Юлий 11, светлейший из пап, прочувствовавших силу искусства, возмечтал с безобразным римским беспорядком покончить, тут-то Браманте и подвернулся ему под властную руку! Кто бы лучше Браманте пробил от Тибра в сторону Ватикана прямую улицу?

Похлопав крыльями, взлетели две утки, снова плюхнулись в воду.

– В Риме не приживалась стилевая определённость? Одна готическая церковь, один подлинно-ренессансный палаццо. Что же до барокко, то оно изначально неопределённо. Не потому ли родилось в Риме?

– Поздравляю! Вот и сошлись мы с вами, сошлись! – воскликнул Тирц, нервно расстегнул пиджак, рубашку у ворота, будто его, не ренессансные формы, сдавливала удавка и ему не хватало воздуха для вольных слов, – Вёльфлина в прошлом году издали по-русски, я перечитал, поныне свежо. Но и он со своим зорким и пытливым благоразумием так и не провёл чётких отличий между тем, что называли ренессансом, и тем, что назвали позже первым барокко. Может быть, из-за того не провёл, что чётких отличий не было? Тоска души, жаждущей раствориться в бесконечном. Отречение от понятного. Потребность в захватывающем. Всё так, барокко действительно вбросило в мир новую меру – безмерность. Хотя это – фразы, красивые и точные по посылу своему назывные фразы. Откуда вдруг взялась тоска души, отчего вдруг, не по мановению же волшебной палочки умонастроения сменились? Что, исторический ветер, разочаровываясь в ренессансном идеале классического единообразия, изменил направление, в безмерную сторону барокко подул? Ну а схемы, ссылки на те ли, иные пластические тонкости и детали, суть бледные попутчики назывных фраз, они лишь кое-как подкрепляют описание захватывающего явления. Хотя… мы и так понимаем, что оно захватывающее, но не понимаем самой сути явления, его первородных импульсов! Забыли об уговоре? Снова вы о своём. Да, так же, как и готика, барокко не даётся нашим умам, но готика сразу совершенной и законченной родилась, сразу, а барокко как-никак развивалось от невнятной переходности до… Хитро посмотрел. – Ярчайшее, второе барокко, которое взошло, как солнце, попробуйте-ка вогнать в теорию! – Пощадите, Пётр Виккентьевич, – взмолился я, чувствуя, что давно упираюсь лбом в стену, замотал головой. – Не будете пробовать? Что-что? Отчаялись постигнуть внутреннюю противоречивость, не способны уразуметь, как сливаются вальяжность с порывистостью? Ещё бы! – важно зашагал туда-сюда Тирц, – по уму ли такое нам, и порывистость, и вальяжность в их каменной нераздельности. И не случайна беспомощность ума, не случайна! – у барокко, длившегося и менявшегося, при том всегда, в любом своём проявлении, спонтанного, художественно-непостижимого и потому, наверное, неподражаемого, за ненадобностью вообще не было теоретиков. Убейте, Илья Маркович, не нуждались страсти, ломавшие писаные и неписаные ренессансные правила, в строго поучающих словесах, убейте на этом прекрасном месте, но не могу представить себе теоретических изысканий-обоснований, вышедших из-под скрипучих перьев Бернини ли, Борромини. Что же такое барокко, в конце концов? И имя-то не знаем, что означает, над смыслами его головы до сих пор ломаются, – пружинисто присел на корточки, быстро-быстро вывел подобранным острым сучком на сыроватой земле: barocco… так же пружинисто распрямился, зашагал вдоль кустов, – а если вслух произнести – рок и рокот, столько обертонов. Что-то неукротимое, неверное, неизгладимо-неопределённое в слове самом трепещет, каково имя, таков и стиль. В Риме, породившем оба барокко, сначала промежуточный стиль сложился, разные признаки и черты вбиравший, сближавший ренессанс с барокко, во всяком случае, с первым. Оттого, наверное, и Гоголь, ратуя за то, чтобы все мировые стили силой насадить в промозгло-скучном для него Петербурге, блаженство в Риме испытывал…

Я перебил. – Не только с первым. На Лунгара теперь рококо с ренессансом, вроде бы враждебные, умиротворённо смотрят лицо в лицо.

Тирц торопливо кивнул, хватил воздуха. – Да, да, Илья Маркович, есть у нас преимущество, мы не так видим уже, как видели, к примеру, Перуцци или Виньола то, что сами рисовали и строили. Чтобы хоть как-то разобраться в первом барокко надо было узреть второе.

Чуткие самописцы были подключены не только к глазам, но и к ушам? Как иначе удалось бы все слова дорожного диалога перенести в тетрадь?

Едва он разогнался, я опять перебил; почему-то нарастало раздражение тем, что во всём я был с ним согласен, он выговаривал слово, а я чувствовал, что это же слово и я сказал бы, пусть на миг позже. Наверное, замедленность моих реакций и раздражала меня, чтобы, наконец, опередить Тирца, я опять и совсем уж невежливо перебил. – Узрели, удивились, но так и не разобрались: кто, кто поимённо, всё же раньше воспалился и возбудился, с чего действительно началось барокко? С формальной изобретательности, увязывавшей привычное с необычным? Вот Микеланджело для дворца Консерваторов капители придумал, диво-дивное, а не капители! И интерьерные колонны заглубил в полукруглые стенные ниши, те колонны, что снаружи, прижал к пилонам, никто до него так колонны не прижимал, а он прижал! И ещё – принято было каждый этаж фасада по-отдельности прорисовывать, строго выдерживая пропорции, а он… Поймаю-ка вас на слове, Пётр Викентьевич, – присвоенные формы античности преобразовывал ренессанс, так? Но преобразовывал на основе правил, которые сами для себя писали Альберти, Виньола, их и судить поэтому легче, сверяя с печатными правилами натуру: Виньола вроде бы своим же правилам изменил, ага, к барокко приблизился. Наивное для искусствоведения доказательство от противного. А ведь барокко и впрямь без теоретиков и правил удалось стать вершиной бурных преобразований. Да, схемки, детальки – так ли, эдак поставлены, отступив от тектонических приличий, колонны, так ли, эдак выражена борьба формы с материей – лишь иллюстрировали книжные догадки о разрозненных признаках переходности, хотя главное барочное достижение в том, возможно, что Микеланджело отдельные элементы ордерной системы – пилястры, колонны, капители, карнизы, фронтоны – не только по-своему перерисовывал, не только выгибал их, разрывал и размещал так, как никому не дозволено было до него, связывая воедино этими элементами все этажи фасада по высоте, но, исключительно доверяясь фантазии, превращал их, прежде всего, в элементы неповторимой системы сочетаний – своевольные, насыщенные, композиционно напряжённые орнаменты. Ренессанс кичился каноничным следованием ордеру. А барокко с лёгкой, сильной и властной руки Микеланджело явило свободные композиции из ордерных, но художественно пересмотренных, перерисованных элементов. И гляньте к чему пришёл Микеланджело, гляньте на Порта Пиа, где даже не орнамент уже из камня высечен, ордерные элементы заплетены в обрамляющий проём ворот вензель. Или – в монограмму.

– Золотые слова, Микеланджело вне стиля, – в свою очередь перебил меня Тирц, – он, гений, сам по себе, сам себе стиль. Хотя, как кажется, Капитолий полно выражает дух барочного Рима – это сразу и начало барокко, и конец его, капитолийские дворцы, площадь всё-всё уже о барокко знали. Такова печать гения, его устремления всегда запредельны. Как обещал в стихах? – когда умру, умру за красоту! Барочный девиз, удел.

Облако задело масличные деревья на гребне холма.

– Борромини тоже умер за красоту?

– У гения, ринувшегося в неизвестность, и провал трактуют потом как поразительную удачу, – достиг меня голос Тирца, не услышавшего моего вопроса. Я стоял, Тирц поодаль прохаживался медленно по обочине, сам с собой разговаривал.

Я подошёл к нему.

– Провал у Микеланджело?

– Провал! Причём, явный, во всяком случае, зримый! Разве не проваливается купол собора Святого Петра? Приближаетесь, купол с какой-то нелепой стыдливостью вниз и назад сползает, уродливо срезается аттиком и фронтоном. Думаю, что и сам Микеланджело, если б дожил и своими глазами смог увидеть, что натворил, разгневался бы. Бедный Воронихин испугался повторить объёмно-пространственную ошибку гения, забавный зиккурат соорудил под ротондой Казанского собора, чтобы приподнять купол, заберитесь в доме Зингера на третий или, лучше, на четвёртый этаж, полюбопытствуйте. Но позднее провал Микеланджело превратили в его удачу, якобы он, гений из гениев, загодя барочный эффект спланировал – при взгляде издали купол небесной синевою омыт, когда приближаешься, исчезает, проваливаясь за фасадный портик, в соборе вновь возникает и воспаряет, но изнутри… так, – засмеялся, – барокко постфактум обрастает комплиментарными теориями.

– Судьба уберегла, не увидел своего провала. А если бы дожил, увидел, на себя бы разгневался? С его-то гордой самоуверенностью?

– Тут купол, купол… единственный, кому мог завидовать Микеланджело, был Брунеллески! Думаю, мечтал превзойти флорентийский купол, но провалился.

– Бернини, оформлявший, если так можно сказать, наше приближение к провалу Микеланджело, предусматривал эффекты зрительной подвижности своей колоннады? Или позднейшие воспеватели-теоретики и в колоннаде соборной площади то, что захотели, увидели? И нам свою точку зрения навязали?

– Кто знает, о чём Бернини десять лет думал, пока с колоннадой возился.

– Одиннадцать.

– Тем более, – Тирц недовольно посмотрел на меня, согнул и разогнул руку, потёр разболевшийся локоть, – колоннада огромная и, действительно как будто подвижная, мы чтобы нам чужие слова не навязывалия, можем своим словам верить или не верить. Для Бернини, тонкого и нервного скульптора, она, огромная колоннада, сделалась испытанием на выдержку. Его пальцы привыкли декорировать, лепить невесомо-нежные складки, как чудесно вылеплены бронзовый балдахин или… мраморная накидка на слоне… живая материя. Я, Илья Маркович, кружил, кружил как-то по Навоне, присел на бортик фонтана передохнуть, так водные складки, которые лёгкий ветерок гнал, и те, почудилось, Бернини из жидкой бирюзы вылепил. А колоннада требовала десять лет обстоятельности…

– Одиннадцать!

Застыл удивлённо, сбитый с толку вредной моей назойливостью. – Одиннадцать? Пусть так. Колоннада огромная, грандиозная, но не мёртвая, а уж загодя ли, в чертежах, Бернини разыгрывал зрительные эффекты, сами ли собой получились…

– Бернини поначалу был опасен для Рима, его, флорентийца по происхождению, захватнический талант мог омертвить Рим сухостью, скукой.

– Флорентийский дух опасен, ох, как сдавленный и задавленный собственной гордыней дух опасен, – изобразил, панически закрыв руками лицо, испуг, – но римский-то вольный дух прочнее, сильнее, – рука задела куст, улыбка сползла с лица. – Конечно, римляне терпеть не могли выскочек-флорентийцев, в художествах те первенствовали, причём, заслуженно, в папы неожиданно пролезали. Однако… Плюньте в глаза тем, кто надругался над истиной! Как, как и когда в изысканном скульпторе, откуда бы не были родом его предки, мог вызреть захватнический архитектурный талант? – успокаиваясь, всерьёз заговорил Тирц, – гигантская, но не нагруженная колоннада как раз удалась ему, у греков-архаиков тяжёлые дорические периптеры величаво-статичны, намертво вросшие в землю, они в подлинном смысле этого слова – памятники, а у Бернини… Ему не удался отдельно взятый фасад? Да, фасад дворца Пропаганды сухой, скучный. И такое – почти напротив вольного наклонного разлива Испанской лестницы – нам сразу в глаза бросается. Пользуясь своими преимуществами, мы теперь сравниваем и строго судим, но Испанская-то лестница много лет спустя после появления берниниевского дворца разлилась, кто знает, может быть, сухость берниниевского фасада как раз и подсказала автору лестницы её пластические вольности. Не верьте неблагодарным сказкам про Бернини, опасного захватчика священных пространств, на сей раз – сказкам не воспевателей, а хулителей, столь же рьяных. Не забыли в чём тайна Рима? В энергии, да, в неиссякаемой энергии: барокко, рождённое Римом и – прежде всего – для Рима, запечатлело драматизм многовековой римской судьбы, стало вершиной преобразований античных форм, ибо наново высвободило их символическую энергию, затопило ей Рим.

– Сама энергия, высвободившись, преобразовалась?

– Не придирайтесь к словам, я не естественник, не физик какой-нибудь, бог миловал, не научную теорию излагаю! – вспылил Тирц, ударив молниями из глаз, но – вспыльчивый и отходчивый – глотнул воздух, продолжил, – не скажу, как символическая энергия античности преобразовывалась в барочную, не допущен в дьявольски-божественную лабораторию, скажу лишь, что ренессанс поклонялся античности, благоговел, а дерзкое барокко, как вы сами заметили, разрывало привычные связи между элементами античных форм, оживляло их в изощрённых перекомпановках, заряжало душевными смутами и необузданной волей творцов-художников, которые рвались в бесконечность, которых и самих-то популярность поднимала на пьедесталы… сколькими анекдотами и легендами окутались барочные памятники…

Выслушал кое-что из анналов соперничества Бернини и Борромини.

– Сидел на бортике фонтана, смотрел на лукавую головку Святой Агнессы и – поверите ли? – ощущал прилив сил. Не в весёлых ли каменных перебранках запечатлевался, чтобы и для нас его сохранить, выплеск живой энергии? Барочный Рим забурлил. Вы, Илья Маркович, слышал, к создателям синема близки. Я вот кусочек из разрекламированной недоклеенной ещё «Кабирии» сподобился посмотреть: третий век до нашей эры, принцесса, ставшая рабыней, герой-великан, спаситель её, и невиданных эффектных трюков в ленте будет полно, вся Италия вскоре ахнет, слоны Ганнибала пересекать будут Альпы, но подскажите синематографистам, если случай представится, после непременного, громкого успеха «Кабирии» из эпохи второго барокко снимать, подскажите. Приезд хотя бы королевы Христины в Рим, – вот для синема героиня! Разве по такой – гордой, храброй, жалкой, беспощадной, нежной – синема не плачет? Когда из кареты выходила, кардиналы перед ней расстилали мантии…

– Не кардиналы, один кардинал, Адзолини.

– Пусть один! Всё так ярко вспыхивало вокруг неё, всё, что связано с ней, просится на экран – опера с верблюдами, слонами. Или рыцарский турнир, который для Христины закатили Барберини у пчелиного своего дворца.

Однако и барокко, жизнерадостное, пышное, роскошное – лишь период в Римском развитии, – Тирц, неуступчивый и вдохновенный проповедник азбучных истин, уже не в силах был сойти с заменившей ему кафедру тропы, извилисто тянувшейся вдоль кустов, хотя давно мотор урчал, звал в дорогу, – но каков же общий его закон? Античные – и египетские – символы были отданы на откуп векам, свершалось чудо вынужденной терпимости! Обелиски с иероглифами вставали перед церквями, греческие ордера в латинской трактовке воскресали на романских фасадах, крест над Колизеем в память христианских мучеников, который подняли по указу папы, спасал от разграбления-разрушения ненавистный языческий цирк; и – принялись поклоняться бронзовому язычнику на коне, благо невежды перепутали Аврелия с Константином. И заморские львы возлегли у лестницы, ведущей к площади Капитолия.

– И там же верстовые столбы, вывезенные с Аппиевой дороги, а ванны из терм Каракаллы перетащили.

– Да, смесь форм-символов, сгармонизированная годами, веками, сталкивает и примиряет в нашем восприятии рококо с ренессансом, сухой и скучный фасад дворца Пропаганды со сбегающим к нему весёлым потоком ступеней Испанской лестницы; гармонизация разного и есть всесильный римский закон! – радовался Тирц, – из этой возбуждающей мешанины всплывает образ Вечного Рима, где время – верховный правитель, о, римскую мешанину надо уметь увидеть и оценить, вы, по-моему, цените…

– Но вам-то она так близка, будто вы сами всё намешали, теперь защищаете от дурного глаза.

– Ещё бы не близка, ещё бы не защищать, – пристально уставился, бледнея от волнения, – недаром я прозван друзьями последним римлянином, коли Римской империи было суждено пасть, могу ли не защищать то, что выросло на её обломках.

как, почему и ради чего обрушился Рим? (подводя какой-никакой итог)

– Константин разбил войско Максенция, воцарилось христианство, но Рим-то рухнул! Античные храмы, храмы язычников, ничто не могло спасти, варвары стали лишь орудием идейного крушения – камни не выдерживали внутреннего испытания на разрыв, не могли служить другой вере. Так-то! Камни рушились, а символы выживали. Выживали, чтобы служить. В этом, Илья Маркович, именно в этом животворная сила римской трагедии! У символов, именно у символов античности обнаруживалась не только долговечная неисчерпаемая энергия, но и фантастическая приспособляемость к менявшимся временам и нравам, они, эти символы, удивляя гибкостью, готовностью к неожиданным встречам и сопряжениям, заново зацветали в ренессансе, барокко. Смешивались формы-символы, порождались другие формы, другие символы, обреталась способность к дивным метаморфозам.

планы на ближайшее будущее (спонтанные) и несколько заразительных идей, несколько косых взглядов

– Флоренция, уверовав, что сформулировала законы гармонии навсегда, так и не узнала зрелости, в кватроченто, в молодое искусство своё, словно в золотой сон, оглядывалась, зато чинквеченто, – век между двумя кострами, Сованаролы и Джордано Бруно, – воистину стал золотым веком Рима, ибо тогда папы окончательно поняли, что наследовать историческому величию уже недостаточно: католической церкви, прежде всего, должно было послужить новое, им, папам самим обязанное, художественное величие Рима. Конечно, художественные границы между кватроченто и чинквеченто, как во Флоренции, так и в Риме, – размыты, что же собственно стилевых сдвигов касается, то римский ренессанс получил в свой славный, населённый деятельными гениями век время и на вызревание, и на вырождение… в барокко! И разве это было не высокое вырождение? – засмеялся, – даже разгром, учинённый наёмниками, Риму не помешал развиваться, Рим не оглядывался зачарованно, а смело вперёд смотрел, в сеиченто, ренессансные фасады уже предчувствовали барокко, догматически не расчерчивались… – Тирц изменился в лице; он не жаловал возведённый в идеал ренессанс, родившийся и обосновавшийся во Флоренции, где в трёхэтажных рустованных дворцах-крепостях укрывались от междуусобиц меценатствующие злодеи-правители. Тирцем ценились во Флоренции творения Брунеллески – могучий купол из восьми парусов, легчайшие аркады Воспитательного дома и монастырских двориков. Остальное вызывало усмешку – английское кладбище, обнятое каменным обручём, он называл клумбой в вазоне, а уж тягу к мраморной облицовке фасадов… – Правда, там можно вкусно пообедать, – издевался Тирц, – флорентийская кухня, конечно, уступает болонской, но отбивная из телятины размером с блюдо способна скрасить неприятные впечатления от спесивой замкнутости, если же на десерт закажете фисташковое мороженое, сердце растает. Хотите, я дам вам рекомендательное письмо к почтенному Паоло Мальдини, главному хранителю флорентийских древностей и традиций? Вы с ним наши упрямые и безнадёжные поиски ответов на вызовы искусства продолжите, он вас не только кушаньями тосканскими, но и горячим тосканским патриотизмом попотчует, заодно вашему увлечению барокко даст достойную отповедь, хотите? Этот милейший старец – знакомство с ним ещё батюшка мой в незапамятные времена завёл в падуанском университете – ходячая, своенравная и обидчивая, энциклопедия! А какая уютная у Мальдини вилла во Фьезоле, на холме над Флоренцией, в зарослях красных и жёлтых роз! У Ираиды Павлиновны, едва те розы увидела, глаза загорелись, высадила редчайшие, подаренные ей синьором Паоло саженцы у нас в Биаррице, прижились отлично… пурпур и золото. Приезжайте, посмотрите! Идея! Замечательная идея! К нам Василий Павлинович, брат Ираиды, собирается… эскулап, при том непревзойдённый застольный исполнитель препохабных частушек, и Мирон Галесник обещал пожаловать, кружевник-стихоплёт и спорщик, гремучая получится смесь! И вы, Илья Маркович, непременно и вы с Софьей Николаевной приезжайте, непременно. И Анюту я приглашу, она уже с Костей у нас гостила, ей океанские приливы-отливы нравились… дом у нас просторный, всем места хватит. Ялтинская антреприза продлится у Анюты с Софьей Николаевной до конца июля? Вот и славно, в августе все вместе приезжайте, молодого вина дождётесь. Порешили? И не вздумайте потом отпираться, валить на непредвиденные обстоятельства! Но сначала готовьтесь героических, истинно флорентийских историй от Мальдини наслушаться! – по-детски радуясь, потирал ладони, – он вам столько нарасскажет всего – Микеланджело, как и Данте или Леонардо, пришлось покинуть Флоренцию, однако Микеланджело, в отличие от них, покинувших Флоренцию навсегде, в неё навсегда вернулся. Когда он, свершив всё, что ему предначертало Небо, умер глубоким стариком в Риме… не знаете? Когда он умер в Риме, ватага тщеславных флорентийских бандитов, которую спешно снарядил и благословил Козимо 1, гордец-правитель обречённого хиреть цветочного города, выкрала, если поэтично выразиться, ещё не остывший труп; тайными горными тропами, обманывая погоню, знаменитый труп привезли-таки во Флоренцию, захоронили с торопливыми почестями…

– «Страшный суд» меня ошарашил.

– Невообразимый по силе выброс художественности… вершина зрелости, вершина римского чинквеченто! Когда я впервые увидел, невольно подумал, как и многие до меня думали, что это конец искусства.

Шумно захлопала крыльями по воде утка, пробно взлетела, вытянув шею; описала стремительный круг, вернулась. Тирц проследил за её полётом. Вновь по невским просторам затосковал?

– Многовековое болезненное самолюбование сыграло с Флоренцией злую шутку, – с иезуитской улыбочкой уже вздыхал Тирц, – случайно сделавшись на полтора десятилетия столицей объединённой Италии, Флоренция взялась опять возвеличивать то, что в ней было и так великим… будете там, Илья Маркович, посмотрите-ка повнимательней на новюсенький, бело-зелёно-розовый фасад Санта-Марии-дель-Фьёре, посмотрите, – неожиданно губы Тирца дёрнулись, издевательски изогнулись, – умельцам-патриотам удалось великий собор превратить в цветистую голландскую печку.

– Как же Петербург с его изобразительностью?

– Петербург изображает, пересказывая, подробно рассказанную Римом мировую историю. В чём же ценность пересказа, спросите, коли Рим всё нам сполна рассказал уже? А в том, что изобразительный петербургский пересказ сконцентрирован, время на берегах Невы сжалось, тысячелетия уместились в столетия. Рим – это подлинная пространственно-каменная летопись мировой цивилизации, Петербург – её, летописи той, образ.

– Но как не похожи Петербург и Рим!

– Да, принципиально не похожи! Ни по внешнему обличью, ни по внутренней сути, историческим импульсам, их вызвавшим к жизни, но им обоим свойственна небесная исключительность. О, Николай Васильевич безошибочно выбрал не только для себя одного позицию! Из Рима и нам с вами не возбраняется на Петербург глянуть! Если суждено было родиться безумной идее превзойти город городов – Рим, то именно этому притязанию ответил наш пронзительный город, нет другого такого… какой там Рим – замираю я, выходя к Неве. Рим переживал мрачные, серые и золотые века, опустошён и разорён был, долго под святым заоблачным покровительством менялся и сохранялся… его каждому наново надо собирать, разгребать наслоения и собирать, вы сами мне исповедовались, что около двух месяцев потратили на кропотливое собирание, а Петербург воедино водной невской гладью и гранитными берегами собран, угадываясь, он словно весь взором летящим над Невой схватывается, ибо собран из контуров, красок и слов в чудесную пространственную картину, – Тирц опередил Шанского, опередил! Давненько и эти идеи носились в воздухе. – Думаете, жёлтый Росси и синий Растрелли тосковали по солнечному небу Италии? Может быть, в сырых наших туманах и тосковали, но… вписывались как зачарованные в страницы картины-книги. Слыхали притчу о Торе? – ею частенько похваляются раввины в дискуссиях с несмышлёными христианскими богословами… Итак, на столе – пузырёк с чернилами, стопка листков бумаги… в комнате открыто окно. Какое божественное вдохновение могло заставить случайно залетевший в окно ветерок так перелистывать листки, так разливать и разбрызгивать по ним чернильные буквы-кляксочки, чтобы страница за страницей писалась и написалась Книга? А ведь Петербург – столь же невероятен!

Тирц не пожалел пыла и на другие поэтические сравнения. Потом неожиданно сказал с обидой. – Из Рима смотреть полезно. Я тоже злости набираюсь, стоит домой вернуться, так хочется многим дать в морду, в морду, думцам иным особенно, и речистым слепцам-социалистам, тянущим всех нас за собою в светлую пропасть, и тупым патриотам. И попросил жалобно. – Давайте-ка помолчим.

С минуту помолчали, прохаживались.

Я не вытерпел, кольнул. – Как вам, последнему римлянину, взрыв здешнего объединительного патриотизма, какова мраморная гора, которая мозолит глаза в перспективе Корсо? И безбожно церковь задавлена.

– Одним помпезным махом перещеголять античность надумали, что там, в анналах величия – золочёные колесницы, слоны, на фоне цирков и беломраморных портиков? А тут – устрашающий белый циклоп, залезший на главный холм Рима! Почему циклоп? Один из двух глаз-бассейнов пока не достроен, хотя готовность гигантского белого страшилища года три назад торжественно, с оркестрами, отпраздновали, – рукой махнул, лицо исказила мука. – Возвеличенная горою мрамора фальшь, итальянцы из разных земель до сих пор враждуют в своей коллективной памяти и на тебе – объединились, чтобы извести весь караррский мрамор! Добавил задрожавшим голосом. – Давеча в Санта-Марии-ин-Арачели наслаждался фресками Пинтуриккио, вышел на свет – навалилась махина сбоку.

– Ну вот, римляне перещеголяли флорентийцев самодовольством! Те только соборный фасад подновили, а…

– Да поймите же, Илья Маркович, не о том я, совсем не о том, – Тирц не скрывал недовольства моим скудоумием, – Флоренция, та же Венеция – очаровательные замкнутые города-казусы, они цвели и отцвели, обречены теперь кормиться подаянием экскурсантов, это минувшие города-явления, а Рим с Петербургом – вечные сверхявления, понимаете?

И опять рукой махнул, и опять-таки неожиданно для меня, переполняясь желчью, скакнул из Римских и Петербургских грёз в недолюбливаемую им Венецию, куда я вскорости намеревался отправиться. Нет-нет, он ценил венецианскую живопись, рассыпался в похвалах игристому и тонкому уму Джорджоне, умелости кистей и богатствам красок Тициана и Веронезе. А недолюбливал он саму Венецию, как я быстро сообразил, именно потому, что к волшебной красе её недальновидно привыкли примерять Петербург. – Ну как же, как же, палаццо, тонущие и угасающие, но… как же, – по-актёрски вскинул тощие длани к небу, – как же прекрасна Венеция и отражения её на закате! И ко всему там стряпают вкуснейшие супы из мидий, щупальц гадов, которыми кишит лагуна… а рыбные ресторанчики Пеллестрины…

Я и рта не успел открыть.

– Вода? Повсюду вода? – бог мой, какая глупость, – горячился Тирц, – Петербург – это великий провидческий умысел, не случайное чудо-юдо!

Вся история – на отшибе! Не знала средневековья, не узнала и возрождения. И веками не испытывала упадка, избаловалась, истончилась в роскоши, красочными и пластическими роскошествами и изошла. Когда неуклонный торговый и военный подъём оборвался, миру досталось лелеять гниль, восхищённо изнемогая, всхлипывать над химерическим памятником, гробницей в тухлых волнах, – Тирц расставлял опасливые вешки у болезненных венецианских соблазнов, я же дышал полной грудью и безропотно слушал, изумляясь, впрочем, неизбывной ловкостью, с какой он обращал воспетую романтиками владычицу морей в жертву своего глумливого кругозора; когда же он пустился в обличения заразительных венецианских красивостей, я искренне рассмеялся – меня, «доверчивого визионера-мечтателя», Тирц, наигранно качая головкой, уберегал от чар тонущей художественной сокровищницы, словно малое дитя от заманиваний растлителя; в трепетной мозаичности венецианских манерностей виделся ему лишь эстетский каприз высших сил, каприз распаляющий, но не сулящий плодотворного вдохновения.

– Только истлевшую кость благоговейно мы чтим, – перебирая чётки, задекламировал Тирц… Пиза, Лукка – и те живые, а…

– Муратов писал, что для нас, русских, воды венецианской лагуны становятся летейскими водами.

– Велеречивый лирик-Муратов частенько терял от красот Италии вместе со вкусом голову… почему воды венецианской лагуны? Стоячие, никуда не текущие. Почему не невские воды? – недоумевал Тирц.

Он воротил чуткий нос от обогнавшего самою смерть сладковатого духа тлена, смердящей ядовитой красы. Красы с косой. Всё-всё противилось жизни там, в Венеции, разлагало её, жизнь, изысканными подвохами. Венецианки оказывались уродицами, едва снимали карнавальные маски; в повадках чёрных лаковых гондол мерещились скольжения то ли туфель демонических модниц на балу сатаны, то ли травестийные, с серенадами, заплывы вычурных саркофагов.

по дороге, которая возвращала в Рим

Поехали.

Услыхав, что на пути из Венеции в Крым я остановлюсь в Афинах, Тирц ещё в машине, когда мы глотали пыль, кружа по горам, потом и за ужином, с воодушевлением, которое крепилось вином, готовил меня к незамутнённой благими заблуждениями встрече с прекрасным.

разгон (камушки полетели из-под колёс)

– Разнообразие греческих храмов, – вещал он, – ошеломило римлян, понудило вгонять богатейшее художественное наследие в наспех подысканные шаблоны: набрасывать на живое разнообразие сетки ордерных классификаций, канонизированных пропорций.

– И что в том дурного? – всякое время по своим лекалам перекраивает минувшее, иначе не взросли бы в Риме символы торжествующей утончённости, да ещё обнаружившие затем, после крушения Рима, так ценимую вами животворную приспособляемость, – вяло отбивал я тирцевские удары, – да и гениальное озарение римлян, арку, надлежало вживить в греческое наследие.

Пропуская робкие мои возражения мимо ушей, не замечая мой кислый вид, Тирц не чувствовал, что противоречит собственным утверждениям, был суров. – Рутина присвоения-освоения, мародёрство с ритуалами поклонения, – препротивненько морща переносицу, похихикивал. – Ордер… словцо-то казённое, не так ли? Ренессансные трактаты, – добавлял, – переплёвывали назидательностью своей трактаты античные, фанатично душили, сушили, оцените названьице – «Правило пяти ордеров архитектуры»!

И чем они, теоретики ренессансные, ему насолили?

– А Альберти сподобился на «Десять книг…» поучений! «Красота есть строгая соразмерная гармония всех частей, объединяемых тем, чему они принадлежат… – как дальше-то, дай бог память, – Соснин, повторяя про себя давно заученную тираду, словно подсказывал, – такая, что ни прибавить, ни убавить, ни изменить ничего нельзя, не сделав хуже…». И – опять о том же; почему Альберти хватило ума объяснить, что такое красота, но никому из барочных гениев, включая Микеланджело, который за красоту умереть готовился, не хватило? Хотя Альберти и полагал красоту великой и божественной вещью, он считал её достижимой при соблюдении открытого им закона, а барокко – бывало, ценою жизни – устремлялось к несбыточному. Так-то, ренессансные зодчие с беспристрастным своим превосходством над материалом осознанно золотую середину во всём искали, а барочные зодчие раздирались страстями, – повернулся ко мне с улыбкой, – барочные, безумствуя, метались между божественно-прекрасным и дьявольски-кошмарным.

И, – продолжал Тирц, – при ренессансной вере в норму, идеализированный порядок, в чудесное всесилие ордерных правил, выведенных из античного прошлого, – нетерпимость к этому прошлому, отторжение античности в целом; помните, травертин для ренессансных дворцов, пока не вмешался папа, добывался в Колизее, превращённом в каменоломню? Ну а в недавнем ещё прошлом готика та же и вовсе презиралась как варварское искусство!

дорога опять петляет

На отречение от ордерной казуистики я вскорости счёл за благо отвечать сочувственно-сонливыми кивками лентяя: мне никогда не доставало усердия штудировать Витрувия, за ним – Альберти, Виньолу, Палладио, проникаться их – чеканил обвинения Тирц – рассудочной правдой и только правдой непререкаемых судей. Покусывая же ордерные книги, которые за дотошность он породнил с конторскими, Тирц вошёл в комичнейшую роль просветителя и битый час водил меня за нос, а я, подыгрывая молчанием-согласием, давал понять, что его, непревзойдённого расшифровщика мраморных тайн, послал мне счастливый случай, дабы заполнить пробелы в моём образовании.

Отхлебнул вина. Правил написанное, не понимая, зачем, собственно я всё это написал, почему так тянет меня записывать дальше?

Соснин отодвинул дядину тетрадку с уколовшей самого неприязнью.

Неправдоподобно далёкой римской ночью, под красненькое винишко с сыром, Илья Маркович исписал, поди, свеженаполненную чернильницу, недоумевая зачем, чего ради он всё это, воспроизводя ликбезовскую Тирцевскую болтовню, пишет. И – на тебе, теперь Соснин, когда нет времени, своих дел по горло, не понимал какого чёрта он, не находя в себе сил оторваться, читал, читал неявное дядино послание, читал витиеватую гладкопись, читал, что называется, в смешанных чувствах – то с неприязнью, то с упоением. Для них, дяди и Тирца, Италия, судя по всему, вытесняла все мысли, впечатления, не касавшиеся многовекового собрания её искусств, увиденное – было главным для них, им, осчастливленным, благодарным этому смотру высших провлений творческих сил, и говорить больше было не о чем, разве что о греческих истоках древнеримских искусств. Допустим. Италия для двух путешественников в итоге стала главным событием их трагических жизней, он-то сейчас при чём? Какое место в его собственной жизни займёт их давнее счастливое путешествие накануне краха? Тирцевские мысли-слова на миг всего опережали дядины, написанное же самим Ильёй Марковичем намного опередило… Однако между необъяснимыми, навязчивыми идейными влечениями дяди и племянника, разделёнными большим и злым временем, угадывалась ещё какая-то связь… связи не могло не быть… сколько света дают ночами сливающиеся с темнотой чернила…

Илья Маркович писал для него, единственного читателя?

Вздор.

Но почему так задевало, так саднило написанное, хотя речь шла всего-то навсего о старых камнях? Соснину почудилось, что он сам всё это писал, давно… очень давно…

Так давно писал, что забыл?

– Простодушные греки, – то выпячивал, то кривил губы Тирц, – перехитрили не только премудрых теоретиков-римлян вкупе с возрожденческими догматиками, но и нас с вами, покорно вызубривавших канонические заветы, пустили по ложному следу, якобы образно срастив стоечно-балочные конструкции храма со стеновыми. Однако художественный образ и прочность в этой обманной цельности вовсе не слитны, как нас приучали верить, а изощрённо разведены!

Хвост дописанной буквы – точно мелькнула крыса…

И опять я, помалкивая, кивал.

И, зная за собой грех нестрогой логики, я снова и снова дивился поблажкам, которыми себя одаривал Тирц, смешивая зрение с умозрением. Смельчак! Он один давал бой грузной, отяжелелой за века теоретической базе зодчества, один прозревал и рассекречивал истинные умыслы древних лепщиков образов.

Разумеется, эмблематику ордера, этот триумфально покоривший мир треугольник-фронтон на колоннах, он не уподоблял какому-нибудь жабо с воланами, маскирующему плоскую грудь. Нет, нарочитый гнев Тирца оставался вполне возвышенным, ордер вообще не сводился им к ублажавшим взгляд каноническим комбинациям – ордер по-Тирцу предварял и… и исчерпывал храм как поэтическое послание, весть: ордер как связный набор обязательных, вариативно компанующихся каноничных фрагментов являл сразу возникший, замкнутый, воспевавший искусство для искусства язык. И Тирц назидательно выделял главное, повторяя с разрядкой, – сразу возникший: как хотите причину этого внезапного возникновения называйте – божественное ли озарение, укол истины, но – сразу! И нежданно выяснялось, что самодовольно-дидактическая слепота античных, тем паче – ренессансных трактатов, страдала некой догадливостью, если не прозорливостью; ими, безусловно, ощущалось дыхание всеохватной тайны, не зря изучение ордера и спустя века подменяло изучение всей архитектуры. Увы, увы, с тем же успехом, что и алхимики, корпевшие над дымными ретортами с колбами ради рецепта получения золота, истолкователи ордерных тайн искали простые универсалии красоты, чтобы выштамповывать её затем для общего блага.

Тирц передёрнулся злой гримасой; такой же, с какой он обличал российских социалистов.

всемирная учёба по палладианскому букварю

Я надумал всё же попенять Тирцу забавное противоречие – мол, славил связный, гибкий пластический язык, а отказывал в алфавите возжелавшим этот язык усвоить – но Тирц умел читать мысли и парировал ещё не высказанный упрёк. Как и пристало аристократу, он славил, оказывается, индивидуальные языки художников-зодчих, презренные же истолкователи ордера тщились подменять незаёмные языки творцов отнюдь не алфавитами, оставлявшими простор индивидуальному творчеству, но – букварями, обязательными для всех: разве развитие общедоступного языка классических форм вплоть до штукатурно-драничного петербургского классицизма не вело к последовательному урезанию «словарных запасов» зодчих?

И, надо же, с полчаса назад на обочине, когда брюзжал, воротил нос от душка Венеции, мятежный эстет, эпатёр предвидел этот вот поворот беседы. Наспех покаявшись в снобизме, который толкал его срамить запланированные восхищения от встречи с надводным чудом, Тирц, ничуть не смущаясь, уже вовсю нахваливал вкусовую терпимость венецианцев, по контрасту со стилевым единообразием, которое в других местах всё упрямей вменялось зодчеству, как оказалось, неодолимо его притягивавшую. Но это так, к слову. А вот и впрямь нечто любопытное! – Сколько художественных богатств скопила Венеция, из скольких красок сложила подгнивающую мозаику, – увлечённо, но не без подкавыки заговорил Тирц, – а Палладио пренебрегла, не пустила к себе; фасады церквей на островах, пластичные, изобретательные по прорисовке, не в счёт – он-то мечтал о большем, домогался громкой венецианской славы, однако отменнейший мастер-каменщик конкурс на каменный Риальто взамен деревянного, разводного моста, увековеченного кистью Карпаччо, проиграл с треском. И не только из-за того проиграл, что жюри после многолетних дискуссий не пожелало-таки опорами центральной, по-Римски помпезной арки, Большой Канал сужать – утончённые и независимые интриганы-дожи интуитивно опасались несоразмерно-массивных, симметричных палладианских даров и чуть поодаль, в Виченце, держали напористого плодовитого зодчего. Ныне же Виченца, где он терпеливо, не теряя надежд на успех в Венеции, стряпал свои поучительные шедевры, подаётся как дежурное блюдо в экскурсионном меню венецианских окрестностей, там – закармливают Палладио!

Тирц, похоже, нагулял аппетит, пустился в сомнительные параллели между талантливейшим, если не гениальным схематизмом уязвлённого каменщика и грубоватыми изысками итальянской кухни, которая бывала истинно хороша лишь в самых простых, с закусками, неотличимыми от десертов, харчевнях. Он пускал слюни, предвкушая как мы будем вскорости прихлёбывать минестрони, лакомиться пармской ветчиной с дыней и пармезаном.

И как нам удалось потом столько всего съесть, выпить?

Не запомнил, как называлась последняя таверна в Трастевере, куда привёз меня ночью Тирц, и где проговорили мы до рассвета; помню клетку с надутым попугаем, плававшую в папиросном дыму… От фонтана Треви поехали по Пилотта, завернули направо. – Смотрите, сколько жёлтых огней, бог с нами пока. А там, смотрите, голубой огонь в окне, голубой, дрожащий, – Тирц, поторопив извозчика, подался резко вперёд всем корпусом, выбросил руку в сторону, – там притаился дьявол. В темноте, под начинавшимся холодным дождём, переехали по Палатинскому мосту Тибр. – Смотрите, смотрите, сколько на этом берегу дрожащей голубизны, бр-р, и дождь ещё, – от сырости его ревматический артрит обострялся. Я подлил Valpolicella, отрезал ломоть белого, мягкого, чуть подкопчённого сыру. Душераздирающий кошачий концерт во дворе возобновился.

Но – поехали дальше.

– Палладио знал, что такое красота?

– Думал, что знал и, нельзя не признать, в соответствии со знанием своим отлично строил! Беда в том, что творческому самомнению его, словесному и натуральному, в камне вопдощённому, спустя век-другой чересчур уж легко доверились, хотя, – не упустил случая поиронизировать Тирц, – Палладио всего «Четыре книги о зодчестве» сочинил, не «Десять…», как Альберти. Удивительная судьба – вожделенный мостик над венецианским каналом не довелось построить, а монументальнейший мост между ренессансом и классицизмом, перемахнувший через барокко, не подозревая о том, навёл! Античность с ренессансом для классицистов стали ветхим заветом, палладианство – новым!

Тирц был неподражаем.

– Полюбуйтесь, Вилла Ротонда! Соблазнительный образ универсума – четыре грани куба, четыре портика: спереди, сзади, с боков: на все стороны света.

– Муратов объяснял центричную симметрию Виллы Ротонда тем, что во все стороны от неё распахивались божественные пейзажи.

– Ах, – сказал Тирц, – Муратов смешон… почему не круглая форма, та же ротонда? Разве Храм Дружбы в Павловске не в фокусе божественного пейзажа? У Муратова чересчур восторженные глаза – в Италии ему всё одинаково нравится. Ладно, забудем о пейзажах, важно, что образ универсума неожиданно предложил желанный ключ к повторам и вариациям, с его помощью сельские виллы так легко превращались в городские дворцы… Для любого зодчего – великого ли, посредственного – не существует относительности взглядов и вкусов, для него собственное понимание красоты – абсолютно. Но настал век, век классицизма, когда умерший Палладио уже никому не позволял усомниться в том, что он точно знал, что такое красота, во всяком случае, знанию его, такому заблаговременному и своевременному, поверили ничуть не меньше, чем верили в прошлые века знанию Альберти! И, конечно, поверили в общедоступные способы достижения красоты. Удачливо найденная в Вилле Ротонда и затем переведённая из образа в образец для подражаний центричная форма-формула красоты для всякого места подсказывала и приёмы дробления исходной объёмной схемы строения-творения на подручные схемки с перегруппировками колонн, поисковыми блужданиями колонных восклицаний по безразмерному нейтральному фону – прилепляем к центральной оси главный портик, симметрично раздвигаем уменьшенные его вариации по плоскости фасада к краям, образуя крылья… не правда ли, славно Росси-Кваренги-Стасов упрощённые палладианские уроки отбарабанили? О, новые молодые империи алкали величия, их столицы обставлялись солидными дворцами, как гостиные новостильной громоздкой мебелью; итак, вдохновенный, умелый и решительный рисовальщик – даром ли проиллюстрировал он трактат Витрувия?! – превратился после смерти в божество классицизма. Формальные его заветы способные и не очень зодчие потрошили на элементы, собрание этих элементов подкупало ясностью и простотой букваря. А простые слова, простейшие, сложенные из них, расчитанные на заученное повторение фразы, душили живой язык; появлялся исторический шанс рассчитаться с вольностями барокко. Знаете, чего и сам Палладио до гроба Микеланджело не смог простить? – Тирц громко рассмеялся, – не знаете? Разорванного фронтона!

– Палладио разве фронтоны не разрывал?

– Разрывал! Но после Микеланджело.

– Выходит, что гибкие и животворные символы античности свободно и по-разному сопрягались в лучших памятниках ренессанса, и – особенно! – барокко, а затем вдруг снова затвердевали в портиках классицизма, знаменуя возврат, как верили новые почитатели порядка, к исходным греческим схемам?

Тирц помолчал, обиженно пробурчал. – Искусство, уверяют тупицы-искусствоведы, покорилось произволу исторического маятника.

– Не архитекторы ли второго плана, архитекторы-эпигоны, схематизируя и упорядочивая форму, по сути, подсказывают формулы стилей педантичным немецким искусствоведам?

– Кто же ещё подсказывает? Именно эпигоны! – радостно закивал, – у них всё так просто, а попробуйте-ка разгадать большого художника.

Благодаря ли мигу молчания, простиравшемуся и на скорости менявшемуся пейзажу, надоумевавшему лучше любых, самых доходчивых слов, я понял, наконец, понял – Тирц обрушивал на меня потоки противоречивых оценок и восклицаний, ибо восхищался ордерным каноном как потаённо-замкнутой художественной системой, однако боялся превращения его в упрощённое учебное пособие для бездарностей.

протёртыми глазами

– Между тем, – возвращался он к главной мысли, – самое греческое разнообразие, смутившее и восхитившее римлян, подвигшее их на ответные – к счастью, лишь теоретические, в трактатах! – упрощения, и было ладами красоты, вариациями небесной темы – ордерные, видимо-демонстративные, в нюансах и в самом деле неописуемо разнообразные формы обольщали чистой красотой, но вовсе не надуманной тектоничностью. Зримое сопротивление тяжести! Тектоничность! – хохотал он, – так ведь греческие храмы, тот же Парфенон, размалёвывались с петушиною яркостью, всякая канавка на колоннах своим цветом била в глаза, какая там тектоничность, какое причащение зрителей к священным, художественно осмысленным тонкостям работы конструкции! Ха-ха-ха, – работы, – ха-ха-ха-ха-а, – пародировал Тирц дребезжавшим голоском хохочущий шаляпинский бас, – ха-ха-ха-а, – работы, которой не было, не могло быть!

И как ловко он притягивал одни факты за уши, не замечал других!

– О, да! О, да! – от души возликовал Тирц, я вновь подивился его искусству читать нелицеприятные мысли о себе и при этом не обижаться, – о, да, ещё незабвенный Щедрин Михаил Евграфович замечал, что ничто так не воодушевляет русских спорщиков, как освобождение от фактов!

Итак, вес-то колонны держали ничтожный, по сути – вес образный, нагружены-то были потонувшие в тени стены храма, если сбросить с него, храма, ордерные одежды, примитивного, как коробка! А теперь, очистив красоту от порочной, порочащей связи с прочностью, – язвил Тирц, понемногу растрачивая пыл художественных опровержений, – переходим к пользе. Эллины по адскому пеклу шествовали к своим богам, им не терпелось ступить в тенистую прохладу меж целлой и колоннадой, подставить ветерку лица… Я втиснулся в паузу похвастать, что и мне везло улавливать во дворце Фарнезе, как искусство, возносясь, воспевало самое искусство. И тут уже он кивал, но скалился, снисходительно угольно-маслистым зрачком косил, мол, в барокко, даже в умеренном послеренессансном барокко, свободу и полноту искусства, переполненность им, уловить не фокус, а с античного ордера вековечную смахнуть паутину… и откидывался, довольный, на кожу сидения, длиннющими вытянутыми руками правил.

В клублениях жёлтого пылевого облака прорвалось оконце: склон с виноградником, амбары под черепицей. И в горячем воздухе задрожала далёкая зубчатая синева Яйлы, татарские сакли лепились к скалам, нависали, гул прибоя доносился из-под дороги, казалось, из-под колёс – отец высылал за мной коляску к поезду в Симферополь, я неспешно катил в Ливадию; назавтра отправлялся пешком к Ласточкиному гнезду. Клыкастые стены кипарисов, белёные пухлые башенки Кичкине, последняя петля дороги. За мягкими хвойными космами – лазурная бухточка, высоченный острый утёс…

………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………

– Как всё-таки язык мог возникнуть сразу? – опомнился я.

– Именно сразу! Так же, как гармонии Моцарта, Пушкина, которые, как вы верите, обратили дьявола в бегство, – бросая руль, всплескивал ладонями Тирц, он искренне удивлялся моему верхоглядству, – разве в реальности был эволюционный, с долгой доводкой пропорций, перенос в камень форм деревосырцовых храмов? Что за сладкая охота обманываться?! – прожигая угольными зрачками, захохотал, – в древнем Риме, – выговорил, задыхаясь от хохота, – нанимали колдунов, чтобы те убивали своими взорами врагов нанимателей… Дорический ордер создан сразу, при одном поколении строителей! Протрите глаза: триглифы не отвечают торцам балок, которые укладываются поверх фриза, не архитрава; мутулы внезапно обнаруживаются под карнизами фронтона, где не могло быть торцов стропильных ног, оглядка на древние прототипы, – терял терпение Тирц, – аллюзия, подражательность игровой условности в духе аристотелевской эстетики; искусство отнимало символы у порождавшей почвы, игровая их подоплёка возвещала о художественной зрелости языка; курватура же, энтазис, другие тонкие зрительные уловки лишь шлифовали лексику – эзотерия овладевала мрамором.

о рождении образа

– Да, все ордерные трактаты силились нормой вытеснить образ из истока художества и, стало быть, красоту как объемлющее понятие низвести к понятию составному, цель – к средству! Да, суха теория, образ – это… это как вспышка в ночи. Каллимах, утончённейший скульптор, почитаемый афинянами, увидел у гробницы корзину, увитую акантом, что и вдохновило его сделать завершение колонны для коринфян.

– А у кого образ Петербурга родился? – неожиданно для себя самого спросил я.

– Как это у кого? У небесного покровителя, Святого Петра! – и Тирц прошептал чуть слышно: in totto.

эпитафия внутреннему огню или плач по опоздавшему роману

Листая и читая дядин дневник, как было вместе с нараставшим волнением, физически, не ощутить беззащитность рукописи, заживо похороненной в долгом ящике?.. В балконную дверь залетали, светясь, тополиные пушинки; ноздри пощипывало.

Гуттенберг овеществил и ввёл в публичный обиход индивидуальную мысль, самое слово для всех – печатную книгу – восславил, поставил на пъедестал. А рукопись, не торопящаяся в набор, – это плод самоотречения и терпения выцветающих чернил. Рукопись не горит, но выгорает, в ней тихо, безропотно и безвестно тускнеют открытия, находки, пусть и не бог весть какие, страницы её покидает возбуждение, страсть, у когда-то писавшего, написавшего затупляется задним числом перо. Как какой-нибудь нелюдимый, сжигаемый внутренним огнём писака не спешит выговорить неслыханное ранее громко, вслух, а лишь упрямо строчит, строчит, словно один он назначен постигать самим собой настрочённое, так и продукт тихого внутреннего сгорания, рукопись, в своей затаённой выжидательной уязвимости тоже одна, совсем одна, пока время бежит, всё быстрей бежит, безнадёжно обгоняя затаившиеся в никем не прочитанных страницах откровения прозы. Рукопись – неподвижна: канула в небытие и в мучительном застенке застенчивости, перемогает добровольно принятую судьбу. И если застревает в бумажном слове вместе с молекулами минувшего авторская душа, если и думать-чувствовать рукопись в запылённом столе способна, то в замкнутой обречённости, наверное, всё больней казнится, мол, поделом ей такой-сякой – отставшей от бега лет, тускнеющей, желтеющей как жалобный пережиток. Мнится: всё оригинальное, что в ней вымечталось, уже сказано-пересказано, пусть и после неё, другими писаками – расторопными и удачливыми; и насколько же глубже, точнее и тоньше сказано, коли растиражировано, с почётом вознесено на полки.

заодно

Кстати ли, некстати Соснин припомнил, что недавно как раз прошумело свежее исследование о рождении ордера, о тех же триглифах с мутулами, уликах-опровергателях. И что проку было Тирцу выпаливать когда-то доказательную догадку на горной итальянской дороге, а дяде аккуратно её записывать?

Соснин увлёкся, отвлёкся.

Конечно, к тетрадке Вайсверка сии попутные всхлипы не относились; дневники вообще ведутся не для печати.

блеклая машинопись опять выглянула из-под дядиной тетради

…коричневый глаз впитывает без усилий

мебель того же цвета, штору, плоды граната

за затянувшимся ночным ужином (где-то в Трастевере)

Соснин перелистнул убористую страницу, на ней бисировался Тирцевский гимн руинам, сквозившим небом.

Так-так, дальше.

– Мы все – маленькие гамлеты! – вскричал Тирц, – мы все ежедневно, если не ежечасно, ежеминутно, бормочем, как «отче наш», – быть или не быть, быть или не быть, – бормочем молитвы душевным своим сомнениям, не замечая, что гибнем! Мы гибнем, и мир наш вот-вот погибнет, – повторил он упавшим голосом, вернулись все его дорожные страхи, предостережения.

Ещё дальше.

– Столько тайн, столько тайн! С год-полтора назад, готовясь праздновать трёхсотлетие Романовых, отбили, чтобы потом сделать начисто, крашеную штукатурку с многих фасадов Росси, Кваренги. И обнажились розово-пепельные кирпичные стены с неровными, будто бы временем изъеденными деталями ордерного декора, карнизами из серого известняка, и так римской подлинностью дохнуло, так дохнуло. Фантастический Рим! Я стоял на углу Невского и Михайловской, – вспоминал Тирц, – смотрел на оголённый Волго-Камский банк, его строгие и чистые фасады только начинали оштукатуривать. Стыдливая классика?! Но и цветная штукатурка поверх, яркие защитные маски ампирной петербургской уклончивости ведь тоже входили в умысел, оригинальная пространственная изобразительность, спрессованно пересказывая воплощённое в Риме прошлое, рассказывает нам что-то важное, что-то, что мы, не умея заглянуть в будущее, не можем понять пока.

Жаль, нельзя было свести Тирца с Шанским! Как близко сошлись интересы их, разведённых временем, непостижимо близко.

Не счесть художественных интриг, которые выискали бы они в сюжетах петербургской судьбы, с каким жаром бы обсуждалось ими хотя бы и вытеснение означаемых означающими, так смело Петербургом заявленное! И как естественно бы ввязался Тирц в споры, разгоревшиеся вчера! Да он и ввязывался уже, по-свойски, бесцеремонно… ввязывался из четырнадцатого года. Соснин улыбнулся – какую бы формулу непременно придумал, подхватив мысль Тирца, Шанский? Так-так, летопись мировой цивилизации и – её образ. Рим – означаемое, Петербург – означающее?

Тирц нервничал, затравленно озирался.

Боялся, что сказанное им до меня не доходит? Или боялся, что ужин всё же закончится, а он так и не успеет жгучей сути коснуться?

Оживлённые голоса, певучие восклицания, звон посуды – музыка повторяющегося раз за разом беспричинного праздника… маленькие, как ночники, светильники под матерчатыми алыми абажурчиками, вокруг которых плавал табачный дым, надутый кудрявый попугай в клетке, подвешенной к крюку на потолке; за соседним столом подвыпивший старичок раскладывал колоду карт.

– Только сразу! – раскрасневшийся Тирц торжествовал столь громогласно, что едоки, и сами-то не тихони, отвлекались от раскапывания вилками осклизлых горок спагетти, настороженно вслушивались в чужую речь, – законы природы ли, культурного круга ставятся творцом перед свершившимся фактом невиданного художества и нет больше времени опровергать крамолу – часы искусства переведены вперёд!

Я хотел более близких примеров, и он с охотой обратился к последним событиям в зодчестве Петербурга, благо ревниво следил за ними. Город и образ его, как бы прекрасны не были они, нельзя забальзамировать, – провозглашал Тирц, – вперёд надобно идти, вперёд. Он приветствовал «Асторию», ибо добавилась сильная краска в пёстрой палитре площади, так недолюбливаемой традиционалистами-классицистами. Вокруг Исаакия, центра притяжения столь разных домов, – воскликнул выспренно Тирц, – зримо сформулировалась «великая хартия архитектурных вольностей», ничуть не посягающая на гармонические единства! И тут же признался, что не всё на Исаакиевской площади принимает, не всё – не удержался, под псевдонимом тиснул саркастическую заметку в «Зодчем», посвящённую водружению на крышу германского посольства скульптурной композиции, которую считал он вялым уродством.

И вновь со злой обидой, но на сей раз вскользь, бросил. – Когда домой из Европы возвращаюсь, многим хочется в морды дать, так хочется.

Старичок смешал карты, с потухшим взором стал тасовать колоду.

Не умолкая, Тирц подливал вино, сыпал и сыпал специи. – Пламенеющая готика, дерзостное барокко внезапным совершенством врывались в мир. Пододвинул ко мне тарелку с горкой руколы. – А модерн Петербурга?! Жил-был-не-тужил петушково-крендельный историзм, ни слуха не было о модерне, ни духа его, и на тебе – есть! И сразу – шедевры! Потом-то традиционалисты, – занёс над тарелкой солонку, – кривились и ополчались: уличали, тщились ухудшить, подгоняя под свои вкусы будущее, возвращая невозвратимое; вот и кумира вашего да и, признаюсь, моего тоже, Фёдора Ивановича Лидваля, никчемные палладианцы от академии толкают под руку высекать на фасадах из финляндского гранита пилястрочки. Наколол вилкой дольку маринованного цукини. – Так ведь ещё и деликатничают на размашистом фоне своих же неоампирных планов на Голодае, ей-ей, если беда какая не остановит, – осчастливят пустынный брег Васильевского тысячеколонной мертвечиной!

последний римлянин как охранитель главного пространственного богатства Санкт-Петербурга

– Нет, не всё я принимаю! – скорбно покачивал головой Тирц, – другой недавний конкурс, где победил Бубырь со товарищами, ещё опаснее. Вы с Колей Бубырём приятельствуете, не так ли? Что ж, талант… какой чудный дом его на Фонтанке. Потому я и взволновался так.

Помните восторги газетчиков? – Тирц, измученный болью в локте, суставах пальцев, глушил боль вином, ему, любителю и знатоку вин, из-за артрита врачи запрещали красное вино пить, но он упрямо верил, что вышибет клином клин; долил в бокалы, свой бокал придирчиво рассмотрел на свет, – помните, чем восторгались-то? Победители наши надумали остров намыть посреди Невы, напротив Биржи, соединённый мостом с Биржевою площадью, на острове – шикарный концертный зал, казино с ресторациями меж водными феериями. И не маниловщина это, увы. Красиво, величаво. И смело! Бьют в литавры, торопят строить, но не могу принять – весь мой Петербург поменяется, весь! Водный простор перед Биржей, у развилки Большой и Малой Невы – достояние Петербурга, там дух его. Может быть, для того, кто родится лет через двадцать-тридцать, и остров с концертным дворцом, яствами на воде, станет привычною петербургскою красотой, а я не смогу принять… не смогу…

Это он обо мне, обо мне, – вздрогнул Соснин, – как бездумно-просто Бубырь с товарищами-соавторами могли поменять его судьбу, всю-всю жизнь! Он был бы другим, неузнаваемо другим без блеска ветреного простора, без пологих студёных волн, накрывающих светящейся тьмой гранитные ступени с колеблющимися ворсинками тины.

послание о сути?

И что же оставалось теперь?

Благодарить мировую войну и революцию за то, что выпало искать у тёплых скользких ступеней на закруглявшемся краю парадиза ржавые гильзы?

Чтение затягивало, захватывало и вдруг укалывало, саднило, душило. Соснин впадал в замешательство, когда узнавал свои настроения, мысли в словах, высказанных лет за двадцать до его рождения. И сам себе за время чтения всё больше надоедал – теперь удивлялся неправдоподобному сходству мыслей Тирца и Шанского, они даже одинаковые латинские словечки вставляли в речь. Какими оригинальными казались иные из пассажей Шанского и на тебе… Тирц ли опрережал своё время, Шанский, улавливая свежие дуновения, на самом деле лишь повторял старые забытые прописные истины; так, перекличкой через мёртвые десятилетия, заполнялся разрыв во времени? Итак, тайны жизни, тайны искусства, индивидуальные для любого из нас, имели ещё и общие подоплёки, попытки обнаружения их, общих подоплёк тайн, подспудно оборачивались заполнением временных разрывов; думая, что нами открывается-провозглашается что-то новое, мы… мы снова и снова топчемся вокруг да около – с бессчётными повторами, лишь варьюрующими на словах логические подходы, с иллюзорными приближениями к главному смыслу и – паузами, которые отмеряются приступами отчаяния. Мы – обречены на вторичность? Соснин вспомнил о познавательных сетях вечного всемирного плагиата. Но не хватит ли дурью маяться? Бызов всё объяснил вчера – в разные годы, разным людям свыше посылаются одинаковые сигналы. А что за сигналы такие, зачем и кем посылаются – и сам Бызов не знал. Внезапно – будто бы кислород кончался! – мерещилось задыхавшемуся Соснину, что разгадки пространственных и каменных тайн, над которыми бились пьющие-жующие дядя и Тирц, действительно близки, но – смысл рассеивался, он сам дышал опять полной грудью. И, читая, не мог не задаваться одним и тем же вопросом! Скупой красноватый свет, попугай, старичок, спьяна тасующий карты, – цепляющие перо подробности? Никак не мог смириться со своей ограниченностью, Бызов гордо смирился и не пытался рыпаться, а Соснин смириться не мог – ради чего цепляющие? Ведь не только для того, чтобы чернильным консервантом спасти то, что было. Допустим, кое-что спасено – такого-то числа, в такую-то погоду – солнечно, ветрено? – трижды взлетел на Пинчо, или – свернул на Корсо, или – ударили колокола, когда вышел из кофейни у Пантеона. Или – спросил не без подвоха Тирца о… да, тот, усладив взор фресками Пинтуриккио, ужаснулся напиравшим на древнюю церковь нововыстроенным белым циклопом. Что же с такой исступлённой словоохотливостью искали-разгадывали дядя и Тирц в Италии? – ведь им мало было очищения волшебными впечатлениями от скверны будней. Не могло не быть чего-то ещё, что пряталось от них в закоулках и тупичках бессмертной гармонии.

Бессмертной?

Соснин перечитал страницу, которую только что пробежал глазами.

Тирц снова задумчиво рассмотрел бокал с вином на просвет. – Ваш папенька, царство ему небесное, помню, интересно выступал на обществе психиатров, куда я попал по случаю – слушали с открытыми ртами, Корсаков, председательствовавший тогда, обещал в учёных записках дать стенограмму. Ваш папенька, чувствуется, близко принявший венские теории, успешно уверял нас, что подсознание, пусть и таящее безысходность индивидуальной судьбы, вроде бы не боится смерти, ибо подсознание лишь питает смутные позывы и желания «Я», посылает ему загадочные подсказки, хотя бы те же сновидческие картины – остроумно-страшные толкования иных из сновидений Марк Львович зачитывал по-немецки из толстенной книги – но подсознание не боится смерти потому, что не знает времени, в его вязком мраке, порождающем вспышки снов, затерялись следы и отзвуки убийственных ритмов. Зато сознание, где позывы-желания оформляются как орудия вмешательства в жизнь и обосновываются морально, – это мучительная, как бессонница, явь отсчитывания наедине с собой отпущенных дней. Сознание – внутренние часы, а уж сознание художника… прочли Марселя Пруста? Ах да, спрашивал вчера в Орвието, – мне оставалось виновато повторить, что о Прусте я прежде даже не слышал. – И не случайно не слышали, книга его не имела успеха, – кашлянув в кулак, нервно отпил вина Тирц, – но и то не случайно, что я о нём в Орвието спрашивал: посмотрел на собор, вспомнил. Собор, будто сложенный из отверделых частичек своего времени, таких нежных, излучающих свет, и таких тревожных, щемяще-тревожных! И как уязвимо всё, что сложено из них, этих частичек, всё. Не смешно ли, не грустно? Мы с вами спасали конкретный собор от оползня, кидали монеты в щель церковной копилки… мы каменный, с мозаиками и росписями, собор спасали. А Пруст писал-спасал саму текучесть минут-секунд, и камню не оставляющую надежд, все прустовские слова – частички таинственного, убивающего и созидающего, ежемоментно исчезающего и рождающегося, нас самих пронзающего и несущегося сквозь жизнь потока; Пруст свой роман-собор складывал из них, неверных частичек, не боясь того, что с каждым добавлением-уточнением разрушает едва возникающий на странице зрительный образ.

– Слово… разрушает?

– Ну да! Прочтёте, – почувствуете. К примеру, описывается колокольня, колокольня в Комбре. Описывается как детское воспоминание. И её, ту колокольню, на страницах романа всё труднее увидеть, её растворяют слова, как дымка. Однако слова – частички времени, преображённые памятливой душой, но они ещё и преображённые крупицы той колокольни; из них строится новый образ.

Тирц был взволнован.

– И что же так притягивает в самом искусстве, откуда изводящая души потребность в нём?

– О, как художников, так и нас, внимающих им, гложет безотчётная, напрасная мечта. Глупо не замечать, что всякая жизнь, даже жизнь радостная, наполненная, ведёт и идёт к распаду, а искусство заразительно дышит цельностью, провоцирует разгадывать секрет её обретения. И учтите, учтите, божески-дьявольский замысел не в том, чтобы искусство приоткрывало нам глаза на таинства мироздания, а в том, исключительно в том, чтобы добавляло ему загадочности.

– Художник творит потому, что боится смерти?

– Не совсем так, не совсем. Житейский страх художник гасит отвагой своей фантазии. Боялся ли Данте смерти, когда бродил, изумляясь, среди теней, изведённых жизненными страстями, среди созданных им самим натурально-ужасных обитателей загробного мира? Тут болезненный ускользающий момент есть, его легко упустить из виду – все мы, коптящие небо, даже опьяняясь временно счастьем, глубоко несчастны по сути, ужасно и безысходно несчастны, и, почуяв гибельность своего назначения, в минуту отчаяния готовы всё-всё, на что надеялись, во что верили, вкупе с религиозными иллюзиями спасения души послать подальше! Но… не забудем об особом художественном соблазне, о дьявольском искушении искусством, которое вкрадчиво предлагает головокружительную замену жизни, – разминал, щипал пальцами левой руки правую руку у локтя, разминал-щипал мышцу, хотя всё мучительней ныла кость, – художник действительно ощущает себя бессмертным, пока творит, настаиваю, пока творит, а в итоге… в итоге лишь отсветы бессмертия на него, умершего, бросает его искусство, да, да, это, как мёртвому припарки. Только не спешите судить, болезненная суть впереди. В общепринятом смысле – художник обретает символическое бессмертие, когда произведение – великое, гениальное и пр. – завершено и отчуждается от творца, когда оно отдаётся на потребу публике, то бишь окончательно переводится в одинаково ожидаемый ценителями и профанами другой материал; вместо треволнений замысла и процесса зыбкого, ещё живого творения – камень и пространство, воедино сведённые композицией, или картина в раме, книга в обложке. Тут-то, однако, перед «Я-творящим» и разверзается бездна! – по внутренним своим ощущениям художник именно тогда, когда завершает произведение, утрачивает подлинное бессмертие.

– Ну, так и не завершал бы, творил бы и творил, отодвигая от себя смерть, – неловко пошутил я.

– А смутный спор порывистости сознания с вязкостью подсознания? Подсознание с сознанием словно перечат сами себе. Подсознание, не боящееся времени, застойно, хотя терзает, насылает, выталкивая наверх, в сознание, демонов нетерпения, с ними не совладать! Сознанию, где демоны теребят и торопят «Я», а «Я», покоряя жизнь, самоутверждается – подавай скорей результат! Порыв к несбыточному и – жажда результата. Не мне вам, Илья Маркович, втолковывать сколь скрытна, но трагична прежде всего в архитектуре, назначенной сращивать порывы чувств с материальной устойчивостью, святыни с низменным бытом, так ли, иначе свойственная всем искусствам противоречивость художнических желаний и состояний. В барочную эпоху, в сеиченто особенно, она, эта болезненная противоречивость, обострилась настолько, что стала видимой. Как, как вы сказали недавно – животворная агония? Метко! Страсть, страсть… только как, умирая за красоту, удержать красоту в камне? И как в себе её удерживать те месяцы, а то и годы, – издевательски глянул, – как в себе её удерживать и поддерживать, изнемогая, десять ли, одиннадцать лет, пока чертежи готовятся, идёт не-шатко-не-валко стройка? Живописец может бросить мазок на холст в тот самый миг, когда его душит страсть, но зодчему-то, обуреваемому страстями, приходится годами с собой бороться, годами управляться с медлительными и непонятливыми каменщиками. Да будь они и сноровистыми, семи пядей во лбу, год за годом – невидимые миру слёзы и содрогания. Зодчий в долгом оргическом одиночестве, в тихих или буйных своих истериках годами испытывает страсть и бессилие, одержимость образом и неверие в него.

– В оргическом одиночестве Борромини себе перерезал горло?

– Борромини не в пример большинству зодчих не умел скрывать свои треволнения, он был ещё и барочным актёром-трагиком, убившим себя на сцене Рима. Экзальтированный, ранимый, мечтал о пророчестве… увы, в камне так трудно высказаться, внутренняя жизнь образа несказанно ярче, подвижнее, чем воплощение её в камне. Ум и сердце Борромини, возжелавшего всколыхнуть душевными метаниями самою неподвижность, разорвались этим противоречием.

– Мы ощущаем его метания, когда смотрим…

– Ошибаетесь! – прервал на полуслове. – Не всё, далеко не всё ощущаем, нам, и ценителям, и обывателям, никак не впасть в замешательство от перепадов внутренней жизни образа, не передёрнуться от ослепительной яркости, изводящей мысленный взор; мы, конечно, горазды восторгаться увиденным, но видим-то мы только застывший тусклый итог творения, для художника, пребывающего в вечно-беспокойном поиске, как правило, безотрадный. Разве Рим, совокупность всех его художественных, приводящих нас в священный трепет окаменелостей, – не являет нам собирательный образ отчуждённой от своих творцов красоты? Любой из римских памятников помнит, как счастье своих создателей, так и их обязательные итоговые трагедии, да, да, и не подумайте спорить, настаиваю: готовое, отданное на суд публики произведение, своего творца предательски отвергает, он дал жизнь ему и больше не нужен. Я измучился в базилике Сан-Пьетро-ин-Винколи, вживался в трагическую коллизию – Микеланджело не мог не помнить о Боге как о скульпторе, сотворившем человека, вдохнувшем в него жизнь, вот и он изваял своего Моисея и, разгорячённый ещё, потрясённый совершенством собственного творения, будто бы ударил по коленке Моисея, приказал – а теперь, говори!

Это предание и я недавно услышал от соседей-сотрапезников, которые закармливали меня достоверными римскими чудесами.

– В чём же истинный трагизм? – силился перекричать ресторанный шум Тирц, – да в том, что Микеланджело на самом-то деле уже давно беседовал с Моисеем, они беседовали непрерывно и напряжённо, пока длилось ваяние, пока Микеланджело, окрылённый, нёсся к творческому блаженству. И вдруг Моисей, совершенный, застывший в мраморе, умолк навеки – вышел из подчинения художнику.

кара искусства, синхронизированная с карой органов

Шанского душил хохот: век скоро кончится, но раньше… – взвывал он, сотрясаясь, картавым голосом Головчинера.

Оборвал декламацию, затих. – Ил, у тебя, конечно, от вылаканного по случаю явления Холста народу башка раскалывается, но я утешу, бывает хуже – на Головчинера, едва покинул пиршество у Художника, шпана в потёмках двора напала!

Сорвали шикарное аглицкое пальто до пят и вдобавок голову проломили; не хватайся за сердце, драгоценный мозг учёного не задет, Головчинер, перебинтованный, хоть в гайдаевскую кинокомедию, не в чреватую нейрохирургию, а в вульгарную травматологию под серое байковое одеяло уложен! Гошка Забель из больничного вестибюля по автомату оглушил меня только что этой ободряюще-печальной сенсацией, он уже из врачей, сестёр души вытряс, сиделку нанял.

И опять захохотал Шанский. – Мозг Головчинера вне опасности, слава богам! Однако вот она, кара кабинетному стиховеду, разгадывателю поэтических тайн, за неверие в жизненную прозорливость искусства! Бормотал, качаясь, – так не бывает, так не бывает. Ан нет, бывает!

А спасателю-Гошке, слава богам, заслуженно улыбнулась удача. Хвастал, что достал талон на двадцать пять килограммов макулатуры, сейчас со службы отпросился, наверное, уже в Доме Книги.

У меня, правда, всё не слава богу, смешно до жути!

Хохот.

Шанский умолк, Соснин слушал как торопливо сглатывал он слюну… жевал язык.

Сглотнул, дожевал, снова похохотал.

– Утречком, еле разлепил веки, позвонили, откуда следует и, оскорбляя мои эстетические запросы, не в конспиративном плюшевом люксе интуристовского отеля, а в райвоенкомате свидание назначили, я только что оттуда. Угнетающе-противные стены. Стенд гражданской обороны, огнетушитель. Двое без отличительных признаков, для затравки полюбезничали: долго верили, надеялись, что одумаюсь, укорочу язык, но я не оправдал, капнул последней каплей в чашу профилактического терпения, мол, сами понимаете. Потом, как по команде, нахмурились: идейно вредные лекции в открытом режиме – это ни в какие ворота, вот и заслуженно занесли вас в списочек подрывных, нежелательных для неумолимо надвигающегося праздничка элементов… и заулыбались, попеняли ласково – про юбилей забыли? Короче – выпихивают. – Откажетесь, – грозили дуэтом, – свободно на Запад ехать, в другую сторону повязанным повезём за компанию с уголовниками. Хотелось, конечно, смазать по упитанно-гладким ряшкам, но я им и благодарен был за избавление от последних гамлетовских сомнений, всё подписал. Да, по еврейской визе: выдвинули из стола ящик с бланками, демонстративно заполнили родственный вызов от фиктивного Рабиновича из Бершевы. С того исторического мига, как я усёк, что органы озаботились натурально показать мне священные камни Европы, с час уже хохочу – вчера трепался о влечении к перемене мест, но, получилось, под нашёптывания судьбы каркал. Органы на высоте, Ил! Оцени оперативность! Вечером клиент вслух загадывает желание, а утром, пожалуйста, – пинок под зад.

Уедет?! Столько лет вместе, вчетвером… не верилось.

Захотелось перебить Шанского так же, как перебивал Тирца дядя, когда накапливал необъяснимое раздражение, терял самообладание. Почему бы не ошарашить Тольку чем-нибудь… хотя бы чудесным появлением из небытия этой итальянской, исписанной в стародавние времена тетради, тирцевской историей и судьбой, не пора ли… нет, какое-то собственнническое чувство одёрнуло, не желал расставаться со своим, не известно куда ещё ведущим сюжетом. Нет, рано, рано новостями делиться, сам не дочитал ещё.

– Как Гошка-то про ночную беду с Головчинером сумел разузнать? – спросил невпопад Соснин.

– Случайный мужик собаку выгуливал во дворе и «Скорую» вызвал к окровавленному учёному, ну а врач Головчинерскую телефонную книжку открыл на Забеле! – хохотал и хохотал Шанский.

фразы, плававшие в дыму

– Да, да, всё вас спросить хотел, улавливали ли вы ещё одну тонкость, издавна усугублявшую именно зодческие терзания, к ним свой безутешный повод есть, свой… и неожиданно – комичный повод. Всякий художник, порождение Бога и дьявола, трансцендентность выражает в своём искусстве, не так ли? Так, так, договорились, и мы, грешные, ценим художника за проникновение внутрь вещей, покорно ищем тайны в глубинах произведения, за вещной оболочкой его, за изображениями или словами, но что мы за архитектурой найдём, хотя бы за любой фасадной стеной с окошками? Растерялись вы, вижу, что растерялись, если не ужаснулись, – смеялся Тирц, по-ребячьи радуясь своей незамысловатой шуточке и, не глядя, тыча вилкой в тарелку, – ну не обидно ли, обезумев, за красоту умирать, когда за фасадом вовсе не Бог и дьявол притаились с ворохами своих духовно-бездуховных секретов, а посапывает скучненько телесная жизнь, не помышляющая о транцендентности – спят-храпят, чай пьют, ха-ха-ха, ха-ха-ха, мучительно выводить на фасаде небывалые волнистые профили, чтобы за волшебным фасадом тем копошились гнусные-прегнусные Барберини, пчеловоды, – смеялся, трясся, возбуждённо приглаживал волосы; как увлечённо, нахально фальшивил он, ему бы, такому страстному, брызжущему эмоциями, самому родиться в барочный век. – Жаль, – отсмеявшись, вспомнил, – ризотто вы не попробовали, здесь чудесно готовят ризотто, но поздно уже. Да, – поменял тему, тон, – да, вы всё о готике спрашивали, упрямо спрашивали, а что нового я могу сказать? Да, внезапность самого рождения готики так и не разгадана, – отмахнулся от мухи, – готические соборы соотносились с образами небесного Иерусалима, многие века многим хотелось верить, что шифры для формовки и пропорционирования столь быстро потянувшихся к Богу каменных сталагмитов добыли в Святой Земле, в соломоновых руинах, бескорыстные рыцари-крестоносцы, которые охраняли Храмовую Гору, однако, – дожёвывал пряный, переперченный колбасный лепесток «паперони» Тирц, брезгливыми взмахами руки отгоняя клубы едкого, словно насланного нечистым голубого дыма, он отлично чувствовал себя в сгустившейся атмосфере пиршества, – однако объяснение чудесного рождения готики тайными знаньями Тамплиеров, хотя приятно щекочет мистическим дуновением, объяснением навряд ли является, рекомендую на сей счёт лучше почитать прелюбопытную книжицу-догадку высокообразованного остроумца из Нового Света, некоего Генри Адамса – «От Сент-Мишеля – к Шартру», всё-всё там сказано о том, как и почему сразу…

Над глубокими мисками с похлёбкой из требухи, осторожно поставленными перед нами, поднимался пар. Я опьянел, но к требухе подали ещё и графинчик граппы.

Тут-то Тирц и вспомнил об обещании снабдить меня рекомендательным письмом, аккуратно сложил лист бумаги вдвое, вывел: синьору Паоло Мальдини, адрес… – вы сколько будете во Флоренции, дня три-четыре? За такой срок до всего дойти своим умом трудно, не отказывайтесь.

Соснин посмотрел на часы.

Забегая вперёд, листал, читал по диагонали.

Флоренция, 2 апреля 1914 года

Кто спорит, Рим – ристалище эпох, поле впечатляющей плодотворной битвы. Однако переживший многовековую битву ландшафт его умиротворяет, вселяет, пусть и свербящий зримой работой времени, но ясный и высокий покой – на то Рим и Вечный город. А в ожиданиях радостей умиротворения от флорентийских гармоний, как ни странно, я обманулся.

Какой-никакой покой в каменной лаборатории Ренессанса внушало лишь жёлтое струение Арно, да – с видовой площадки на парковом холме, куда я залез-таки, задыхаясь, беспомощно глотая горячий воздух, – мёртвая зыбь черепицы, над которой парил чешуйчатый купол Санта-Марии…

сквозь каменные мгновения

Мой взор, испытанный самыми разными картинами Рима, искал сначала во Флоренции нечто сравнимое с идеальной стилевой чистотой палаццо Канчеллерия, но на каждом шагу ловил неожиданные для меня сдвиги, противоборства, не желавшие забывать давние страсти и злодеяния, вроде бы длившиеся в сопряжениях и наслоениях камней по сию пору. И ещё…

Меня обступали затвердевшие для хрестоматий, устойчивые и тяжёлые, навсегда разлинованные исполинской рустовкой фасады, такие серьёзные в своей покорности схеме, а я делался свидетелем врастания сейчас, на моих глазах, готического стиля в романский, ренессанса в готику.

………………………………………………………………………………………………………

Да, наученный, возможно, что и развращённый, римскими вольностями, я быстро отказался от поисков непорочной чистоты, захотел увидеть и во флорентийских формах, порождённых традицией и своими художественными законами, прежде всего подвижную мозаику формальных мотивов. Забавно, но для меня, фотографа, межстилевая борьба внутри коричневатых, песочно-дымчатых флорентийских окаменелостей вспыхивала заново при взгляде в оконце камеры; давным-давно остановленные мгновения оживали. С азартом, дрожью естествоиспытателя, приникшего к микроскопу, я въяве рассматривал срезы каменных тканей, следил за волшебной подвижностью стилевых частиц. Донимали меня казусы и чисто фотографические. Даты строительства дворца ли, церкви были известны, а чудилось, что пластические сюжеты, снятые в разных столетиях, совмещались по чьей-то провидчески-гениальной ошибке в этом вот, единственном в своём роде, кадре. Опьянённый, смотрел, смотрел, не отрываясь, в засветившиеся друг сквозь друга века.

испытание сомнениями, предположениями, надеждами (по ходу обзорного знакомства)

Стоило мне, однако, оторваться от оконца камеры, поднять голову, как передо мной были уже самоуверенные, словно надутые, палаццо. Флоренция, думал я, доверялась разве что фотоглазу, да и то с подозрением, неохотно. Вот она, простиралась, красуясь, передо мной, а ключа к ней я подобрать не мог – не мог вступить в контакт с тем, что видел; мой римский опыт взывал к терпению, мои отношения с Римом вызревали в многократных обхаживаниях того ли, иного памятника, во внезапных – не только для него, памятника, или улицы, площади, но и для меня самого – возвратах. Флоренция куда как меньше Рима, куда меньше, почти сутки уже я измерял её шагами, домогаясь взаимности, но, вопреки настойчивости моих запросов, не очень-то, признаюсь, ясных мне самому, она угрюмо отмалчивалась. Воистину этот город, казалось бы созданный для восторгов и объяснений в любви, настороженностью своей, боязнью проникающих взглядов, провоцировал ответную недоверчивую болезненность; возможно, думал я, Флоренция навсегда устыдилась своего быстрого угасания. Рим, пёстрый и многослойный, при любом выражении своего сильного изменчивого лица подкупал открытостью. Здесь от моих взоров уклонялось замкнутое, неброское и в чём-то, хотя я не понимал в чём, лишь чувствовал – чуждое, едва ли не отталкивающее, сонливо-сумеречное великолепие.

Только краски, как и в Риме, если не чаще, менялись, улавливая невнятную для меня неравномерную пульсацию света – Флоренция уже вовсе не была умбристо-дымчатой, как с час назад, не была она и зеленовато-охристой, какой я только что её видел; защитный эффект хамелеона? Флоренция оставалась погружённой в себя, к моим притязаниям – равнодушной.

У всякого города свой норов?

Спокойнее, спокойнее, – говорил я себе, направляясь от палаццо Строцци к площади Синьории, – вот знакомые зубцы, змеиная, с коронкой, головка сторожевой башни… по блекло-серым камням сползла тень облака – стена потеплела, а лоджия Ланци – коричневато-охристою была в тени… солнечное пятно с арочным закруглением проникло в лоджию сбоку, тесня пьедестал челлиниевского Персея. Как удачно сместилась сторожевая башня с центральной оси палаццо Веккио, смещение тонко увязывалось с асимметрией площади. Ай-я-яй, как посмел Бандинелли обидеть Микеланджело? Геракл, действительно, на вершок был выше Давида.

За выставочной шеренгой скульптур – пышно-мраморный фонтан Нептуна, ещё левее, спиной к плоскому серовато-жёлтому фасаду торгового суда – всадник Джамболоньи, Козимо 1.

Я приехал из Рима, вместившего, будто перемешавшего в себе, все эпохи, а время Флоренции, во всяком случае, время видимой мной Флоренции, удивляющей разнообразием внутри своей однородности, вполне определённо – вспышка кватроченто и отсветы смежных со славным веком десятилетий, исключительно, как кажется, сосредоточенных на искусстве, властвуют над её прошлым и будущим. Не по себе. Мне не хватает барокко? После Рима мне неуютно в закупоренном времени? Но как же Петербург, ему всего-то два века… А так! – обрываю себя, Петербург – уникум, изобразительная иллюзия вечности, образ Рима.

Сколько пожухлых оттенков коричневого и охристо-жёлтого, болотно-зелёного на одной площади, какие глубокие тени и как ровно, с гуашевой плотностью, наложены краски… палитра менялась.

В торце узкого темноватого курдонера Уффици светилась арка, замечательная арка Вазари! Выйти к Арно? Отдышаться бы… я обернулся – за позеленело-чёрным Козимо 1 на тяжёлом коне, левее по-барочному сочно прорисованного палаццо Угоччони – неужто прикоснулся Микеланджело? – жёлто-серо-коричневые, рассечённые солнцем и тенями фасады ласково придавливал купол.

Il Cupolone… был какой-то одомашненный, свойский; прервал свой заплыв над крышами, чтобы передохнуть на подведённом ненароком карнизе.

Испытание, которое мне учиняла Флоренция своей напускной, как я надеялся, скрытностью, даже враждебностью, лишь распаляло интерес: тотчас и прямиком по via Calzaiuoli, хотя я столько раз уже успел пройти её из конца в конец, я вновь захотел отправиться к собору и баптистерию, но… когда я налюбовался безупречной аркой Вазари, моё внимание в затенённом курдонере Уффици привлёк почтовый ящик.

Заклеенный конверт с письмом Тирца синьору Мальдини лежал в кармане, название моей гостиницы – «Liliana» – я благоразумно указал в нижнем углу конверта заранее.

на подступах к Собору, (Duomo) вокруг Собора, вплотную к Собору (днём и ночью, при вспышках молний)

Я прохаживался вокруг Санта-Марии-дель-Фьёре; один долгий и неправильный, вытянутый в угловато-неправильный овал, круг, другой. Прохаживался! Город небольшой, но обойти главный флорентийский Собор – это слово я машинально написал с большой буквы – всё равно, что совершить увлекательнейшее, с множеством неожиданностей, путешествие. Собор Святого Петра встречал объятиями колоннады – обхватив, колоннада направляла к довольно плоскому портику, который почему-то желал выглядеть меньше, чем был в действительности; Собор Святого Петра вовсе не предназначался для обхода сбоку, сзади, к его лицевому фасаду следовало лишь приближаться с нараставшим благоговением, чтобы затем, войдя вовнутрь… А тут… издали – не посмотреть, неоткуда, ибо улицы, обтекающие собор, – узкие, уличные фасады подступились почти вплотную, издали, в случайных уличных створах, или – над карнизными тенями, крышами, как, к примеру, с площади Синьории, – можно увидеть только купол, что же вблизи? Я прижался к стене – маленький магазинчик, какие-то пожелтевшие гравюры над высоким прилавком красного дерева, старинный печатный станок, развёрнутое тусклое знамя с лилиями, а в запылённом стекле витрины, поверх гравюр, знамени… поражала причудливая пластическая мощь Собора, нагромождения его меняющихся изукрашенных масс. Очередная кривая усмешка? – попробуй-ка, рассмотри. И, чувствуя, что принцип мозаичности чужд каменным картинам Флоренции, я тем не менее воспользовался своим римским опытом, отнюдь не всегда удачным, но неотвязным, комбинируя и наслаивая разные ракурсы, попробовал рассматривать сам Собор как рельефную мозаику, как испещрённый узорами и тенями необозримый ландшафт; от этого и разноразмерные фрагменты его заражались какой-то удалью, едва ли не барочной страстью к изменчивости, толкавшей преображаться и всю громадину. Собор можно было беспрепятственно обойти, однако с любой новой точки зрения уже выглядел он иным, совсем иным. Мгновенно перестроившись, поменяв только что вспухавшие формы, на… нет, я решительно не поспевал за метаморфозами, Собор неуловимо видоизменялся, цельное грузное тело, которое я пытался, если не рассмотреть, то хотя бы смутно себе представить, будто бы до сих пор не было удовлетворено своими частями, будто бы потягивалось, напрягало тот или этот мускул, а я – беспомощность сродни той, что я не раз испытывал в Риме – не мог унять скачку взглядов и мыслей, не мог подобрать слова, чтобы самому себе объяснить то, что я видел.

И это днём, при солнечном свете!

Но сначала я обошёл Собор ночью, едва приехав; таинственность первого впечатления и днём давила на восприятие?

Что за блажь, во тьме искать дорогу к Собору? Портье в гостинице, хорошо говоривший по-французски, ориентировал меня с какой-то осторожной неопределённостью; когда дойдёте до конца сквера, направо – означал один его не очень-то уверенный для коренного, чем он не преминул прихвастнуть, флорентийца жест, потом – налево… и с площади, – пропел он, – piazza… Santissima Annunziata – увидите… С подчёркнутой гордостью переспросил по-итальянски. – Il Cupolone? – мол, да-а, есть у нас одних такой куполище, есть на что посмотреть. Ему льстило моё нетерпение, но он вспомнил о роли отца постояльцев и своих служебных обязанностях, покачал головой. – Поздно, что удастся вам в темноте увидеть? И, до конца исполняя свой долг, предупредил. – Собирается гроза.

Я был непреклонен, он, вздохнув, снабдил меня зонтиком.

Случайный прохожий на via della Colonna, как ни странно, легко понял, куда меня влекло, кивком подтвердил точность маршрута.

Эту ничем, по-моему, не примечательную улицу накрыла массивная арка, из-под неё я вынырнул на пустынную еле освещённую редкими фонарями и луной площадь. Табличка, вот она, piazza Santissima Annunziata, значит, сейчас налево. Слева я различил терявшийся в полутьме воспитательный дом Брунеллески, из-под призрачной аркады его долетали беззаботные голоса, смех – бродяги в лохмотьях, хозяева флорентийской ночи, распивали вино; впереди угадывался силуэт конного памятника… тускло поблескивали камни мощения, в перспективе узкой улицы, куда указывал рукой всадник, угадывался на фоне неба, зеленоватого от лунного света, купол.

Via de Servi – повезло, фонарь был как раз напротив таблички.

Не только купол, вся масса Собора была темней неба.

По главному фасаду, смотревшему на баптистерий, правда, стекали жиденькие лучи луны, но стоило обойти кампанилу, свернуть, как впадины и выступы бокового фасада, по-византийски выпуклые апсиды, сообщавшие могучую объёмность плану-кресту, снова окутала густая тьма, когда же я надумал обойти Собор повторно, чтобы, если достанется, поймать какой-нибудь случайный отсвет, потемнело и небо, луну затянуло грязной рваной пеленой, зарокотал гром.

Вспышка молнии!

Испуганно заржала лошадь – за баптистерием, кажется, дожидался загулявшего седока извозчик.

Романтическое озарение нереально-густых рельефов Собора лишь добавило ему тайной значительности, теперь и мне не грешно было возгордиться – фантастическая картина, жившая мгновение, досталась мне, только мне! В Риме я часто ощущал счастливое одиночество в толпе, но сейчас я был действительно один в засыпавшем под раскатами грома городе, я был один перед Собором, один; снова полыхнули и угасли бледно-зелёные узоры.

Суховатое воспроизведение моих ощущений постфактум не способно передать мистический экстаз, меня охвативший.

Экстаз возбуждающего непонимания не отпускал меня и назавтра, днём; весь день я напряжённо смотрел, смотрел.

Обошёл Собор ещё раз, примерялся к съёмке.

Я плохо подготовился к неожиданностям. Недаром, наверное, нигде, никогда так, как во Флоренции, где не было у меня времени на раскачку, я прежде не уставал – силуэты и узоры истории для меня ещё не сложились, потаённое зрелище длящегося творения оборачивалось участием, высасывало без остатка душевные силы; ко всему измучивала жара – тяжёлая, липкая после ночного дождя.

не переводя дыхания, в обгон времени

Не удавалось отдышаться не только на набережной Арно, но и в прохладе Уффици – на холстах художественные баталии кипели едва ль не откровенней, чем в камне.

Голова кругом.

Умопомрачительные скачки из плоскостной живописи в объёмность – поразительна отвага Филиппино Липпи! – и дальше, в опережающие свой век умения; затекания красок за контуры, разрывы изображений, размывания-растворения фигур в фоне, других предметах, других фигурах. А поиск идеала красоты вольной боттичеллиевской кистью, её метания между Венерой и Мадонной предвещали трепет импрессионистских мазков.

надуманные вопросы и соблазны для глаза-скульптора, сулившие неожиданное прозрение

Неумелая искренность?

Или – тончайший замысел?

Вспомнил, что такие же вопросы задавал себе в Орвието. И не раз уже задавался ими во Флоренции, особенно у прелестных раннехристианских её церквей. Мне неловко, но и перед махиной Собора я, пожирая его глазами, раздумываю о том же – неумелая искренность? Тончайший замысел?

Орнаментальная цветистость мраморных массивов притемнялась вдруг там и сям набегами на солнце полупрозрачных сияющих облачков… Собор дышал.

Подкупающая наивность?! – кампанила Джотто, поставленная вровень с фронтонной – лицевой – гранью фасада; и первоначальный конфуз с попыткой возведения купола, неверие в безумную идею Брунеллески, боязнь обрушения странной конструкции – не выбросить из головы, хотя вот он, il Cupolone, красночерепичный, с белыми рёбрами, на зло всем напастям возведённый и вознесённый в небо. Но я опять о своём. Собор, ядро города, его гордость, простодушен, как сельский храмик?

Нет-нет, никакого простодушия. Собор-исполин знал себе цену!

Такого я точно не ожидал!

Нескладное и неохватное взглядом тело Собора стиснуто было со всех сторон. Если бы исполин пошевельнулся, домовые стены, близко-близко к нему подступавшие, покорно разлетелись бы на куски, но Собор, воплощение отнюдь не разрушительной силы, застыл в величавой и гордой неподвижности, он перестраивал в тайных движениях свои формы лишь тогда, когда я сам сбрасывал оцепенение, передвигался с места на место; множество занимательных закоулков я безуспешно обследовал, выбирая точки для съёмки! – прицеливался даже из окошка цветочной лавки, опрокинул ведёрце с ирисами.

Охромел за день хождений вокруг да около, но и лицом к лицу лица было не увидать. Фасад с порталом никак не умещался в рамке, я пятился к баптистерию, пятился, пока под хохот мальчишек, торговавших водой со льдом, не упёрся…

Да, меня угораздило упереться мягким местом во «Врата Рая», в золочёные рельефы Гиберти на бронзовых дверных створках.

И коли не удавалось избежать фрагментарности при съёмке, я взялся её, фрагментарность эту, усугублять, сгущать, мало мне было прихотливых, если не путаных наложений соборных форм, так я ещё стал накладывать на них фрагменты гранёного баптистерия… строгие, по-разному освещённые-затенённые плоскости и детали бело-зелёного мраморного восьмиугольника оказывались на переднем плане, за ними, в загадочных сочетаниях… я увлёкся лепкой кадров, тем более, что вволю запасся фотопластинками.

Сколько снимков я сделал на via de Pecori? Отходил, подходил, бросался от баптистерия к лоджии Бигало, обратно.

Как тесно в рамке!

Справа – тёмные уличные фасады с чёрными карнизными козырьками, слева – под углом – освещённые грани баптистерия, в промежутке – затенённые кампанила, уступ лицевого фасада Собора, в щели меж ним и срезанной по высоте кампанилой – ускользавшие в перспективу наслоения кружевных бело-зелёно-розовых деталей бокового фасада, красно-черепичные куполки апсид, треугольные контрфорсы и, сжимая небо у верха рамки, – два упруго раздутых паруса купола с изогнутой тенью от разделительного белокаменного ребра… я вздохнул с облегчением, в рамке всё уместилось… только бы получился рефлекс, который отбрасывал освещённый боковой фасад Собора на затенённые охристо-коричневые уличные фасады.

Обойдя баптистерий, я выискивал точки для съёмки уже на via de Cerretani, это было сложнее – в обе стороны проезжали повозки, коляски, но всё же: справа – затенённая грань баптистерия, слева – освещённые уличные фасады, в промежутке… я рисковал, что меня собьёт какая-нибудь резвая копытная тварь, ловил рамкой, которую на беду мою не мог раздвинуть… помимо дальних планов Собора, разрезанных упавшей тенью, спереди я хотел уместить ещё и колонну с крестом, поставленную в память о святом, одном из первых епископов. Мне пришлось ждать, пока рассеется группка говорливых немцев, они высыпали из баптистерия, толпились у колонны… а-а-а, на этом самом месте, когда-то, когда проносили мимо гроб с усопшим епископом, зацвёл зимой вяз…

Я отступил на шаг, и не зря отступил, нашёл. Срезав рамкою низ, захватил все видимые верхушки – три по разному освещённых грани баптистерия с пологой пирамидальной крышей, фронтон Собора, последний ярус кампанилы, а слева – расползшиеся, утрировано-широкие у основания паруса купола.

Когда я вернулся на via de Pecori, освещение изменилось.

Боковые, заскользившие справа налево лучи вылепили детали рельефов, скульптур на лицевом фасаде, кампаниле, обрели объёмность и разделённые по высоте карнизами, охватывавшие углы пилястры-пилоны; между Собором и кампанилой, чуть правее от контурной дуги купола, поблескивая, таяло облачко… многое я хотел затолкать в пространство снимка, тут ещё – облачко.

Едва я нажал на спуск – растаяло.

Вдохнул полной грудью, разогнулся и – не поверил своим глазам! Полдня в упор расстреливал из фотоаппарата Собор и не заметил окон на пилястрах-пилонах? Я был ослеплён? Не заметил на пилястрах ложных спаренных окон? Вместо стёкол – тёмно-зелё-ный мрамор! Вот почему так зло смеялся Тирц, вторя насмешке судьбы над исконной флорентийской умеренностью и сдержанностью, – присмотритесь, присмотритесь к облицовке фасадов; присмотрелся, увидел-таки окна, нарисованные на пилястрах Собора, который достроили ещё в пятнадцатом веке, но беспардонно улучшили-украсили в девятнадцатом!

Эклектика? Модные под конец девятнадцатого века эклектические одежды надели на непорочное тело Санта-Марии…

Время не тревожило Флоренцию после её упадка и вдруг посягнуло на её главный символ?

Увиденное в новом свете преобразилось – изобильная полихромная деталировка Собора вылезала вперёд, второй план хотел затмить первый; под напором рельефного коврового фона на меня наползали бледные, тонко прорисованные грани баптистерия. Я торопливо снимал, выявляя эффектный контраст, который только теперь прочувствовал! Смешно! Смотрел во все глаза, а откровенную бело-зелёно-розовую декоративность Собора не замечал! И не замечал игры, затеянной временем.

Освещение опять изменилось.

И – Собор раздался вширь, купол подрос; или рамка у кадра сжалась?

Семь потов спустил в эпической тесноте.

Изнывая от жары, с пудовой камерой и треногой, я, довооружённый непредвзятым видением, обрёл второе дыхание – выискивал новые точки, ракурсы, жадничая, побольше деталей старался затолкать в кадр.

Многократно и сызнова собирал Собор по кускам.

Хотя нет, напоминал себе, не собирал – лепил, мял и лепил, как скульптор.

Лепил не руками – глазом.

Ну и день выдался! Когда после всех мытарств, треволнений поднялся в номер – свалился замертво.

Флоренция, 3 апреля 1914 года

Арно и впрямь шириной с Фонтанку, Достоевский в своём шутливом пренебрежении прав. Ненавистник Петербурга втайне гордился невским простором?

С Понто-Веккио, с середины его, где разрываются тремя арками лавки, торгующие золотом, открывается восхитительный вид на зеленовато-жёлтую реку, набережные, близкие и далёкие, синие-синие, ещё со снежными мазками у самого неба горы. С утра была нежная дымка, и к вечеру, наверное, дымка вновь смягчит силуэты, краски, сейчас же воздух прозрачен, чисты краски и чётки, как на резком снимке, контуры… жара спадает? Не верится, но с реки потянуло ветерком. И вода уже не казалась жёлтой в сравнении с ярко-охристым коробом-коридором на столбах, которым Вазари надстроил мост, чтобы связать палаццо Веккио и Уффици с палаццо Питти; блестел речной перекат с пенною ступенькою водопадика.

Перейдя мост, я обернулся, словно мне кто-то взглядом с другого берега сверлил затылок. Тяжёлые нависания жёлтых стен, башен в горловине моста, выступы, подпёртые мощными косыми кронштейнами, а вдали, в просвете между домами – купол.

Как это мне знакомо по Риму! От переполнения впечатлениями кружилась голова, покалывало сердце… изнуряла жара. И вдруг все болезненные ощущения вон – то, что я видел, становилось прекрасным прошлым; так и Флоренция превратится в памятное переживание? И память продолжит мои встречи с вечным, недостижимым, я смогу наново перебирать влекущие в неизвестность образы даже тогда, когда годы лишат последней надежды?

Ветерок на площади перед палаццо Питти взвихрял пыль.

Теснота улочек с утомляюще-шумными быстрыми экипажами, не желающими замечать пешеходов, нахмуренные дома, толкающие друг друга рустованными боками, площади, где взор донимают бесчисленные достопримечательности – передохнуть до сих пор мне удавалось лишь в маленьких, замкнутых, обнесённых воздушными аркадами монастырских двориках, в них, двориках с травяными коврами, иногда мелькала под аркою фигура в сутане и – опять ни души; а тут, в оживлённом флорентийском заречье, в Ольтрарно, нежданное, хотя и пыльное, приволье. Палаццо Питти, этакий роскошный крепостной оплот для сурового гедониста-правителя из тускло-рыжеватого, словно слежавшаяся пыль, камня, настороженно, не иначе как в постоянном ожидании нападения, уставился затенёнными рядами арок-окон на слегка наклонную, пустоватую, словно назначенную для военных занятий площадь. С чего бы Достоевский поселился напротив? Чтобы, глядя в окно, вспоминать Семёновский плац? Для осмотра дворца с Палатинской галереей я намеревался вернуться после прогулки по садам; постоял только во внутреннем дворе: грубоватая сила форм и одновременно – бывает ли такое? – тонкая прорисовка деталей.

город-улитка?

Бывает, всякое бывает, ох уж это безмолвное двуличие Флоренции! – думал я, – где ещё налёт сумрачности на фасадах сохраняется и в солнечный день? И где врождённая фасадная настороженность, отторгающая доверчивый взгляд, столь внезапно оказывается всего-то защитной оболочкой утончённой свежей художественности?

переводя дух

Выйдя из внутреннего двора палаццо Питти, поднялся по открытой лестнице. Вдоль садового фасада, расчерченного карнизными тягами, пилястрами, полуколоннами, такими же, как на фасадах внутреннего двора, плавно изогнулась аллея, её обрамлял увитый растениями подпорный парапет; за обрезом аллеи, глубоко внизу сжимал берега Арно невидимый отсюда город, а на линии обреза аллеи, на границе с бездонно-голубым небом, меня поджидал купол… прилёг на измельчённом гравии.

Не удержался, снял.

На меня равнодушно глянул пузатый, оседлавший черепаху, вакх-карлик.

Скромненький амфитеатр для представлений с не угаданными по масштабу скульптурами, захудалый – куда ему до римских! – но всё-таки египетский обелиск… батюшки, и тут ванна из терм Каракаллы… сколько ж их было?

Поднялся по очередной лестнице на очередную террасу, фонтан с Нептуном; в чаше с мутной водой плавала белым брюхом вверх дохлая рыбина… солнце палило.

Но в садах Боболи наступало всё же отдохновение. Во рту ещё держался вкус пыли, когда запели птицы… лимонные деревца в кадках, зелёные шпалеры, осыпанные пахучими белыми цветами; я поднимался с террасы на террасу, вдыхал аромат разогретой мирты, и вот, взобрался на видовую площадку форта Бельведер, на ней как раз поливали высаженные пионы… зубчатая стена из серых глыб с рыхлым пятном плюща, довольно высокая башня…

действительно, Бельведер!

Как описать весенние тосканские краски? Тона приглушённые – жарко, а весна не разгулялась. Зеленоватые склоны в серебристой дымке масличных рощиц, туманно-сизые, голые ещё леса на горах, щёточки прозрачных деревьев по гребням; зацветают в садах абрикосы, белые, розовые, всё размыто… дивный колорит непрерывной картины, которая бежала в окне вагона, когда поезд приближался к Флоренции. Теперь же обобщённый пейзаж, словно специально для меня собрал всё самое характерное для Тосканы, все природные черты её и оттенки вновь передо мной, на остановленном полотне: в лощине под отвесной стеной форта, и повыше лощины, на откосах холма, выраставшего напротив, я увидел и пушистое серебро олив на жёлто-зелёном бугристом фоне, и цепочки разновысоких кипарисов, одинокую пинию… слоисто, один поверх другого, рассекали холм бруски-домики с пепельными стенами, неровными красновато-бурыми полосками черепицы – и синева далёкой вершины затекала в просвет меж краем холма и небом.

Манила извилистая дорожка. Я тотчас позабыл о намерении побывать в музейных покоях палаццо Питти, позабыв о Палатинской галерее с Джорджоне и Рафаэлем, сбежал по крутым ступенькам.

Охранник, дремавший у ворот форта, щёлкнул замком калитки.

Так-так, эмоции через край, – Соснин пропустил абзац, терпеть не мог растянутые описания природы.

Так-так, – …над дорожкой сомкнулись шапки молодых пиний, дорожка расширилась, вскоре превратилась в проезжий, присыпанный гравием серпантин.

Всё чаще попадались открытые экипажи.

музыкальный момент

Мне сверху видно всё, ты так и знай… – напоминало радио.

вверх, вверх (из картины в картину)

С петель серпантина я едва успевал фотографировать, слишком неожиданно сменялись картины. Густые, с размытыми краями лиловые тени ложились поперёк дороги, вспыхивали тут и там солнечной жёлтизной поросшие травой склоны, жирно проштрихованные тенями наклонных стволов, ещё один плавный изгиб: подпорная стена, вал жёстколистных стриженых кустов, растрескавшийся парапет, просвет неба и – клочья хвои, мягкие, как облака.

Качну серебряным тебе крылом…

Ещё одна петля, ещё.

Получится ли этот правдиво-благостный снимок? – винтовая спираль дороги, густо затенённая каменная дуга спереди, поодаль – пригорок с наклонной пинией, слева – разлапистое дерево, сплетения ветвей его, протянувшихся над дорогой, проткнул клинок-кипарис, а между пинией и кипарисом, за тёмно-зелёными купами, за рекой, как в чудесном окне – подрумяненная, выписанная солнцем Флоренция. И розовато-красный купол, бело-розовый торчок кампанилы, и над распластанными крышами – две прозрачные волны гор: синеватая, голубая.

Ещё петля.

В прошлый раз, когда я поднялся сюда, на видовую террасу с довольно-таки противным памятником Микеланджело, в котором соединили, скопировав в бронзе, его мраморные творения во главе с Давидом, дымка, как вуаль лицо, накрывала город, а памятник… уж так расстарались благодарные потомки, что и смотреть стыдно… у памятника сгрудились экипажи, толпились люди. Да, вчера дымка окутывала город, он будто бы растворялся, а сейчас, при прозрачном воздухе… Бледно-зелёная лента Арно, слегка сужавшаяся у Понто Веккио, чёткие солнечные фасады вдоль набережной, над ними – до сине-голубых гор – свето-теневой серовато-розовый слоистый монолит стен и крыш. Рим, необозримый Рим, когда я прохаживался по Пинчо, лежал, обесцвеченный, казалось мне, совсем рядом, у самых ног. А цветисто-нарядная Флоренция, вся она, охватываемая одним взглядом сверху, от меня удалялась.

Лестница, снова серпантин. И снова терраса, вчера на неё я не поднимался; каре кипарисов, стриженых лавров, площадка с мраморными могильными плитами, склепами, ветви цветущих кустов накрывают далёкие крыши, плывущий над ними купол.

вершина?

Ещё один – последний? – лестничный марш вёл к церкви Сан-Миниато-аль-Монте, бело-мраморной, с зеленоватым графическим фасадным узором, плоской накладной аркадой, скатами крыши над боковыми нефами, вторящими уклонам фронтона. Никаких сомнений! – неумелая искренность не противоречила тончайшему замыслу.

– Орёл, взлетевший на тимпан, это гербовой символ гильдии суконщиков, гильдия финансировала и содержала затем… мозаика под фронтоном изображает… внутри церкви мы увидим крипту с мощами Святого Миниато и капеллу распятия, того самого распятия, которое кивнуло мученику-Миниато, когда он, обезглавленный, отказался от кровной мести… капеллу создал Микелоцци по заказу Пьеро-подагрика, сына Козимо старшего… – группка солидных престарелых англичан, ведомая смуглым вспотевшим толстяком-гидом в широкополой шляпе, медленно поднималась по лестнице.

А я спускался.

где проводился разбор полётов

Гостиница моя была в квартале от английского кладбища, которое Тирц – по-моему, незаслуженно – назвал манерным каменным вазоном с кипарисами и белевшими меж стволов надгробиями; но я обычно направлялся в другую сторону, сворачивал на via de Colonna и… это стал мой привычный путь.

«Liliana» – романтическое имя или символ цветочного города? Что за прелесть моя гостиница! Посмотреть с улицы – неприметный трёхэтажный дом из серого зашлифованного известняка, с солидным цоколем, накладным порталом. Тускловатая уменьшенная копия знаменитых палаццо. Но какое загадочное разнообразие внутренних пространств! – лестницы, лестнички, упиравшиеся ступеньками в сиротливую дверцу какого-нибудь малюсенького номера-кельи, коридоры с изломами, увешанные гербариями под стёклами, сценами публичных казней на площади Синьории, фривольными гравюрками – на них преимущественно усердствовали карлики-шуты, залезающие жеманным дамам под кринолины. Коридоры направляли постояльцев, озадаченных столь причудливой изобразительной смесью на стенах, в двухсветные неведомого назначения залы с балюстрадками, балкончиками и мостиками-связками между коридорными отростками. Из вестибюля широкая стеклянная дверь с надраенной до блеска латунной ручкой вела в искусно озеленённый дворик – крохотный альпинарий, клумбы и кусты, островок диких зарослей, окаймлённый дорожкой из белого гравия. И всё это – под большой магнолией, её ветка достаёт и до окна номера, где я пишу. А каков фасад, смотрящий во дворик, свободный и живописный, будто фасад загородного дома! – жёлтая штукатурка и полосатые зелёные ставни, длинный, почти во весь фасад, балкон-галерея с черепичным навесом, цветами в больших и малых горшках.

Когда я попил чаю в буфетной, портье вручил мне письмо.

Синьор Мальдини назначал встречу на послезавтра.

Отлично! На завтра у меня были другие планы.

Сиена, 4 апреля 1914 года

Проехали Сан-Джаминьяно; над красно-коричневой землёй – пухлая полоса тумана, из неё торчали серые разновысокие башни. После поезда опять цепочка картин. На сей раз дивные пейзажи вписывались в разрывы между домами – охристыми кубиками с окошками под слегка наклонными крышами…

Свежезазеленевший пологий холм до самого неба, спереди – проплешины земли, соломенный клин, чёрные пики кипарисов вдоль дороги с глубокими колёсными колеями.

Двуглавый холм с деревенькою в седловине, контурной опушкой кустов, сбегающими к каменистой тропе грядками виноградника.

Оливы, оливы на желтовато-красной ряби зацвётшего луга, как серебро на червонном золоте, и холм, затянутый сиреневой тенью, на холме – развалины крепости.

И на всех этих живых картинах – сине-голубые горы.

Череда брызжущих весной тосканских пейзажей привела меня к крепостным воротам, я очутился в темноватом каменном городе-лабиринте, по первому впечатлению – скорее северогерманском или скандинавском, чем итальянском. Воображая, как бы выглядела с птичьего полёта эта опутавшая холмы сеть произвольно пересекающихся ущелий, я шёл по мощно изгибавшейся, охватывая бок холма, неширокой улице с высокими сумрачными домами, – вот странность, так странность! – излучавшими, в отличие от флорентийских домов, какое-то приветливое тепло. Улица была довольно оживлённая, с лавками, но повсюду, куда ни посмотри, взгляд упирался в камень: гладкий ли, шероховатый, рваный – на мостовой, тротуарах, фасадах, словно весь город был высечен в поигрывающем фактурами и оттенками монолите – графитно-серый дом из тёсаного камня мог соседствовать с красновато-бурым, из пористых, как армянский туф, блоков, однако отличия улавливались действительно лишь в фактурах, оттенках, даже черепица была такого же, как многие фасады, бурого цвета. Эта обволакивающая мрачноватая монохромность – сдержанную палитру дополняли чёрные, коричневые и густо-зелёные мазки ставень – вливалась и в поперечные улочки, уходившие вверх-вниз от улицы, по которой я шёл, уже и не очень-то надеясь на избавление от замкнутости; улица оказалась длинной, вопреки изгибам и ответвлениям, довольно-таки монотонной, вполне способной утомить взгляд, к тому же придавливало крыши пасмурное небо, дул ветер… даже закапал дождь… пока я вспоминал, как продрог по пути к римским воротам Святого Себастьяна, как прижимался к бесконечному каменному забору на нещадно продуваемой холодным ветром улице-коридоре, за очередным поворотом возникла арка, пробитая в одном из домов, из-под арки заструился свет.

брешь

Я свернул.

Вниз вела крутая лестница, расположенная под домом, за лестницей… не только тёмный каменный дом, всё то, что я до сих пор знал и видел, пробила навылет эта засветившаяся вдруг арка!

Я ощутил волшебную подъёмную силу.

Тут и прореха в туче расползлась, меня ослепило солнце.

восторг бессмысленно сдерживать, когда попадаешь на piazza del Campo

Встретил мой первый взгляд чуть вогнутый красно-серый ступенчатый фасад палаццо Пубблико с зубчатой короной и стройной, асимметрично взметнувшейся, как факел с белокаменным пламенем, башней, взгляд было не отвести от ряда стрельчатых арок-кокошников над окнами первого этажа-цоколя, приставной ли капеллы, пышного крыльца-балдахина… и туда же, к высокому, с рядами окон цоколю ратуши, ниспадало декоративными розовыми клиньями мощение полукруглой площади…

Площадь на склоне!

Когда-то читал об этом чуде, недоверчиво рассматривал на книжных страницах фото. Здесь, кажется, проводятся по праздникам скачки. Площадь-ипподром с трибуной под каменным балдахином?

Откуда же вылетают лошади? Из щелевидных, выводивших к нижнему уровню площади улиц? Сейчас дул из тех улиц ветер.

Рядом со мною гид сказал по-немецки – площадь-раковина.

А я увидел зал с амфитеатром под открытым небом.

Фасад палаццо Пубблико – занавес, седовато-красные фасады готических дворцов, сомкнутые, охватывающие амфитеатр по дуге – театральные яруса с ложами. Потеплело, ветер унялся, но я дрожал от нетерпения, как в детстве, когда дожидался перед спектаклем подъёма занавеса.

напрашивались сравнения

Образ Сиены? Это – суровая ясность.

Но я забежал вперёд.

Мне и к концу дня трудно поверить в то, что я невольно переломил избитую схему восприятия, избежал в Сиене первоначальных недоумений, которыми особенно донимала меня замкнутая, ревниво ограждавшая свои художественные секреты Флоренция, где – как, впрочем, и в Риме тоже – болтливы были лишь гиды; о, проводники по воплотившейся в священных камнях, запутанной, как флорентийской, так и римской истории, по сути демонстрировали равнодушие к подспудным художественным движениям. Озабоченные исключительно закручиванием интриг – трагических или фарсовых, но непременно эффектных – они сводили далёкие жизни правителей и художников к борьбе злодейств и сказочных подвигов, что, впрочем, было вполне естественно в устах тех, кому ничего не грозило за завлекательное расцвечивание и выбалтывание чужих тайн. Однако в Сиене, которую исторические бури тоже не миновали, голоса гидов, доносившиеся до меня на площади, в гулких залах палаццо Пубблико или в соборе, звучали сдержанно и спокойно, в них не улавливалось никакой экзальтации, сама же Сиена была столь цельной и выразительной, что впечатления от увиденного и без специальных объяснений, возможно, что и вопреки им, быстро обретали прочность, определённость.

капнул дёгтем

Небольшой прямоугольный фонтан с лепными бортами, врезанный в верхнюю террасу площади, на мой вкус не удался – не отвечал её размерам и форме.

слепой восторг зрителя (смакующего кровавое кьянти, внимающего героике прошлого) кое-как переводился в подробности и обобщения, сопровождался дополнительными сравнениями

Образ Сиены – это суровая ясность. В прихотливо высеченном и иссечённом улицами пластическом монолите два разнесённых полюса притяжения – площадь и собор; суровая и ясная, Сиена захватывает вся, целиком, не оставляя для глаз никаких побочных увёрток; впечатления не распыляются, город будто бы окидывается взглядом, как единая пространственная скульптура; с площади, от башни палаццо Пубблико, можно увидеть над пониженной – специально в этом месте пониженной? – дугой красноватых дворцов далёкую бело-зелёную кампанилу.

Перед сиенским кафедральным собором, к которому, как и прежде к площади, я шёл по изогнутому каменному ущелью, я наспех сплёл простенькую цепочку стилевой эволюции – Орвието, Сиена, Флоренция; готическую заострённость мало-помалу смягчал и размывал ренессанс.

Сиенский собор поражал скульптурно-узорчатой роскошью лицевого готического фасада из резного бело-зелёного мрамора, какой-то архаической врезкой купола в приподнятый, подпёртый с двух сторон контрфорсами объём главного нефа, проколовшей крышу бокового нефа кампанилой, такой же, как фасады, бело-зелёной, почему-то равномерно-полосатой, будто ткань, из которой шьют одежду для арестантов, но до чего же роскошным было исполосованное зелёным мрамором, с обильной позолотой, белое внутренее убранство! Сиена с Флоренцией соперничали, раннее великолепие сиенского собора не могло не усиливать ревности флорентийцев, чересчур болезненных патриотов. И Санта-Марие-дель-Фьёре, конечно же, надлежало превзойти достижения сиенцев масштабом крестового плана, невиданным досель куполом! А сиенцам тем временем становилось тесно в своём кафедральном соборе, вознамерились добавить к нему громадный поперечный неф, к работам привлекли прославленного своего зодчего, строителя орвиетского храма. Увы, фантастическому проекту помешали чума и землетрясение, опустошившие казну, о высокомерном замысле том сейчас лишь напоминали контрастирующие яркостью с приглушённым городским колоритом руины, я долго простоял на ветру – красные стены с исполинскими белыми аркадами, сквозными и накладными, накрывал небесный свод, в высоких сквозных синих проёмах торцевой стены недоконченного поперечного нефа проплывали облака… но и разрушительных сил оказалось мало, давным-давно поверженная Сиена, чей собор веками гранился, словно цельная драгоценность, и по многосложной, изысканной своей завершённости на мой взгляд так и остался непревзойдённым, получила ещё один запоздалый удар – ироничный финал исторического соперничества? – псевдоготический мраморный узор, которым одурманенные патриотизмом флорентийцы изукрасили недавно фасад своего Собора; позаимствовали у сиенцев декоративные мотивы, детали, ложными окнами снабдили пилястры, чтобы прокричать последнее победное слово.

– Синьор, ещё кьянти? С виноградника у Сан-Джаминьяно, такого вам не подадут во Флоренции.

Я кивнул и радостно осмотрелся, словно всё ещё не верил, что сейчас, здесь, мне не приходится мучительно докапываться до смыслов увиденного – замотавшись шерстяным шарфом, я пишу в кафе на piazza del Campo, столики расставлены по верхнему поясу амфитеатра, вот и арка, та самая, из-под неё я попал сюда – арка под Loggia della Mercanzia; маркизы, столики не снижают эффекта зрелища, которым я упиваюсь.

Так, дальше.

Официант склонился, сказал, мешая английские и французские слова. – Виноградник старый, многое помнит: в тех краях мы разбили флорентийское войско, землю глубоко пропитала кровь, саблями порубили и тех, кто хотел сдаваться, разорвали в клочья вражеские знамёна, одно знамя привязали к хвосту осла…

Не знаю, как пропитка почвы кровью флорентийцев повлияла на вкус вина, и, правда, отличного.

– И потом мы праздновали поражения Флоренции, как свои победы, там понаставили папских виселиц, испанцы, приведённые Карлом У, отсекали головы на плахах, а мы… мы добились свободы, – статный, высокого роста, он распрямился, гордо выкатил грудь, – мы восстали против испанского гарнизона, изгнали… наши доблестные воины поднялись на крепостные стены, чтобы проводить неприятелей.

– Но испанцы вернулись.

– Вернулись… флорентийцы сами не смогли бы справиться с нами, испанская пехота разбила нашу… испанцы осадили Сиену, мы сопротивлялись, жертвовали собой, – в тёмно-карих глазах его заблестели слёзы, – испанцы ворвались в город, разрушили древние боевые башни, – обвёл рукой зардевшиеся фасады, – синьор, дворцы невредимы, но над ними высились башни, посмотрите на наши башни, они сохранились на фресках в библиотеке собора, теперь есть только одна, вот эта… мы многое, синьор, потеряли, но красота осталась и, верю, останется в вашем сердце.

Длинная тень от стройной башни палаццо Пубблико ползла по закатной площади, по разбитому на клиновидные сектора полукругу её солнечного циферблата.

Фасад палаццо Пубблико потемнел, боковая грань башни, фасады, охватывавшие дугой площадь, горели. Я допивал вино.

Флоренция, 5 апреля 1914 года

Чем быстрее истекает время, которое мне отпущено на Флоренцию, тем дотошнее хочется записать впечатления предпоследнего, затем последнего дня… А послезавтра я галопом обегу Лукку, Пизу и буду доканчивать тосканскую главу в вечернем поезде, возвращаясь в Рим.

Какая самодисциплина! – позавидовал Соснин, – что же ещё, вдобавок ко всем рациональным предположениям, понуждало Илью Марковича столь маниакально заполнять свою толстую тетрадь? Была ещё и внутренняя сверхзадача, заряжавшая сердечным волнением сухой поток слов? Анна Витольдовна, похоже, права, никакой это не путевой дневник. Это – роман. Итальянский роман?

Ну да, дядя был не оригинален, по уши влюбился в Италию.

Миную сквер, сворачиваю направо перед бирюзовокупольной синагогой, иду по via della Colonna вдоль узкого садика археологического музея с погребальными этрусскими памятниками среди цветущих деревьев, меня накрывает массивная арка – привычным своим маршрутом я отправляюсь осматривать Флоренцию «начисто».

Я – на площади Сантиссима Аннунциата, обнесённой с трёх сторон воздушными аркадами, слева, спасибо расщедрившейся гильдии торговцев шёлком, воспитательный дом Брунеллески, за моей спиной – церковь. В Дворике Обетов, дремлющем за внутренней аркадой, сбоку от церковного нефа, я снова отдаюсь противоречивым чувствам, никак не пойму, что меня волнует сильнее – раннехристианская наивная искренность или тонкие росписи маньеристов?

Мне жаль покидать эту площадь, впервые увиденную при лунном свете; арочные портики с трёх сторон, грозный чёрный всадник меж двух фонтанов с добрейшими морскими чудовищами. Снимаю. Не знаю получится ли, целил в прорезь via de Servi между красноватыми фасадами на четвёртой стороне площади, в довольно далёкий, но такой большой купол, а камера наклонилась, дёрнулась вниз, срезав небо, – на площадь вылетела двуколка; как мешают, когда фотографирую, люди и лошади!

Но – в путь.

Радостно повинуюсь направляюще-повелительному жесту чугунного герцога Фердинандо 1. Не его ли попыталась разбудить пушечным ядром королева Христина? Нет, нет, я поторопил события, засоню-кардинала, которого она так громко, но безуспешно будила в Риме, переименовали впоследствии, если что-то не путаю, в Фердинандо 11, а этому, первому Фердинандо, отравившему пирожным за интимным семейным ужином, если я опять что-то не перепутал, родного братца Франческо и его, братца, жену-венецианку, Джамболонья польстил, великий герцог Тосканы Фердинандо 1 сидел в седле так уверенно, словно вовсе не при нём Флоренция начала клониться к упадку – я обхожу конный памятник, отлитый, кажется, из турецких пушек, углубляюсь в перспективу via de Servi.

Охристо-серые, охристо-умбристые, охристо-зелёные стены. Не успеваю следить за смешением красок флорентийской палитры: оттенки фасадной охры, коричневатые выкладки камней на углах домов и по контурам окон, болотно-зелёные ставни – когда ставни открывались, съедая охристые простенки, гамма зеленела. Карнизные тяги, чёрные козырьки большого выноса врезались в упругое, с выпуклостями тело Собора, купол вырастал, поднялся уже выше карнизов.

Узкий тротуар.

Пекарня, книжная лавка, кожевенная мастерская… и – знакомая витринка с отражением боковой апсиды Собора.

Старинные гравюры на плотной желтоватой бумаге, везение! Тонкая гравировка… А-а-а, свидетельство исторического торжества, два вида Сиены: враждебная, ещё с боевыми башнями, и рядышком – с той же точки – без башен, покорённая, присвоенная. Чуть в стороне, над печатным станком, почти касаясь развёрнутого по стене знамени с лилиями, – вздувшиеся паруса, накренённые мачты, а-а-а, по случаю бракосочетания великого тосканского герцога инсценировали морское сражение во внутреннем дворе палаццо Питти; размечтались о выходе к морю, о славе непобедимой морской державы. Рядом с морским сражением точно воспроизведена мраморная инкрустация на фасаде Санта-Мария-Новелла, копия собственноручного чертежа Альберти? И капелла Пацци в лесах… и вновь палаццо Питти, первоначальный проект Брунеллески – ещё квадратный почти фасад, в каждом этаже по семь окон, каким маленьким был он до расширения и пристроек! Но вот и возведение купола Собора, всё последовательно – ещё не перекрытая дыра в небо, как… заразительный пример Пантеона? Нет, нет, вполне примитивный и никудышный для такого большого пролёта, подобный уплощённой восьмигранной пирамиде купол, наивное подражание покрытию баптистерия… Сгорбленный хозяин печатни испытующе поглядывал из-за конторки – куплю, не куплю, меня же притягивала копия фрески из капеллы Спаньоли в Санта-Мария-Новелла, фрески с недостроенным Собором, искренне рассказывавшей о начальной неудаче. Далее брался за главное дело жизни своей Брунеллески – видны в разрезе, как на учебном пособии, два слоя уникального купола, кирпичи, уложенные «ёлочкой». И видно как дело шло – трапеза каменщиков отмечала удачное завершение кладки: на длинных столах-досках, подпёртых кирпичами, кувшины с вином, хлеб, ломти дынь. Вот уже и фонарь поднялся над куполом, вот варианты обходной балюстрады, забракованные Микеланджело – ничего не упустили гравёры-летописцы! На трёх листах – многолюдная процессия, которую возглавил папа, прибывший освятить купол.

А вот – в который раз за последние дни не поверил глазам своим! – фасад, разрозненные пробные куски облицовки. Не всё получалось… Давняя история?! Игла гравёра сохранила подлинную интригу – ободранный, какой-то жалкий фасад, затем – на другом листе – воодушевлённое чем-то столпотворение, наблюдаемое гравёром от колонны с крестом. Чего ради столпились люди? Грани баптистерия затенены, лицевой фасад Собора в свету, но вместо фасада… на лесах укреплено полотнище, на нём изображён долгожданный, облицованный мрамором фасад; не только о выходе к морю давно мечтали.

Время запутывало интригу, я с помощью гравюр-подсказок распутывал?

Подошёл к колонне с крестом.

Да, декоратор восславил победу гарибальдийцев, переплюнул пышностью рельефов и узоров фасада Собора завидный сиенский прототип и вполне сдержанные, если судить по старой гравюре, мечтания своих флорентийских предков.

Илья Маркович вновь одиноко блаженствует в тупиках ума

– Лоренцино Пополано, дальний родственник Медичи, заманил сюда герцога Алессандро обещанием романтического свидания и там, в тени аркады, заколол герцога кинжалом. Затем и самого Лоренцино Пополано, неудачливого поэта, возмечтавшего о лаврах новоиспечённого Брута, казнили герцогские наследники, его настигли, спустя годы, в Венеции, наёмные убийцы, посланные Козимо 1… пиры, войны, коварство и – культы учёности, гуманистического искусства.

Тонко прорисованная Микелоцци аркада отбрасывала тень, в той мягкой тени соблазнительно и удобно было пырнуть кинжалом. Но почему Микелоцци именно так нарисовал аркаду? И почему избранная им схема фасада с навязчивым постоянством варьировалась потом? С какими смутными ожиданиями эта схема совпала? Или подражали ей, возводя в канон, попросту потому, что её одобрил могущественный правитель?

За углом палаццо Медичи шумел рынок.

Пахучие горки руколы, спаржа и артишоки… розово-зелёные помидоры, золотой лук, подвесные слитки окороков; запеленутых в мешковину или темнеющих в сетчатых чехлах, чёрно-бордовых, словно присыпанных пеплом.

Вдыхая ароматы трав и тосканских копчёностей, пересёк рынок под колокольный перезвон, у меня было ещё полчаса.

Их я намеревался провести в тиши дворика Сан-Лоренцо.

Лёгкая тенистая аркада, которой Брунеллески обрамил дворик, поддерживала галерею, накрытую черепичным навесом; с галереи уютный дворик выглядел и вовсе восхитительно: солнечный травяной квадрат, в центре его – апельсиновое дерево, усыпанное плодами, и, с четырёх сторон, по-разному освещённые, охристые, лежащие на аркадах стены; над правым от меня черепичным углом навеса, поодаль, вздымалась в небесную синеву бело-розовая джоттовская кампанила. Вспомнилась на миг Падуя, и джоттовские фрески, и монастырские дворики. От мощной конной статуи кондотьера со сложным именем, изваянного Донателло, я направлялся к собору, попрошайка у входа приборматывал, вполне понятно, – Святой Антоний Падуанский помогает найти то, что вы потеряли – попрошайка последовал за мной во тьму собора, – помогает найти то, что вы потеряли… в боковом нефе я увидел приотворённую дверь, за ней – аркады изумрудно-зелёных, с магнолиями, двориков монастыря бенедиктинцев…

Ветерок проникал в замкнутое пространство, ласково перебирал листья апельсинового дерева. Я спустился с галереи, наткнулся на приставленный к двери, которая вела в вестибюль библиотеки Лауренциана, стул; обидно, не смогу увидеть. Я расхаживал взад-вперёд в тени аркады вдоль тёмно-серой стены с захоронениями бесчисленных Медичи, тех, что не поместились в капеллах. Сколько их! Стена сжимала знатных покойников, расплющивала их, причастных к великим судьбам и биографиям, в узенькие, полустёртые залоснившиеся надписи с когда-то, надо полагать, довольно громкими именами; не додумался ли Данте до… Стоял у скорбного пресса какой-нибудь, подобной этой, стены, выслушивал, как казалось ему, жалобные сдавленные рассказы?

встреча заинтересованных незнакомцев

Под перезвон колоколов Сан-Лоренцо из бокового нефа базилики вышел седой – с непокрытой головою – сухонький старичок в чёрном, франтоватый, одетый со старомодной тщательностью.

Я принялся обмахиваться газетой, предусмотрительно купленной у рынка, подавал условный знак.

Синьор Мальдини – это был он – приветливо направился мне навстречу.

блаженство в тупиках ума длилось и под аккомпанемент пояснений попечителя главных флорентийских музеев синьора Паоло Мальдини, который умело замуровывал призрачные выходы из тупиков

После восклицаний и намёток плана нашей экскурсии, заблаговременного – сразу! – приглашения меня назавтра к себе в гости, во Фьезоле, синьор Мальдини, когда мы медлено шли вдоль испещрённой именами и датами могильной стены, говорил. – Сан-Лоренцо начинён тайнами, здесь, – нежно, как дорогое ему существо, погладил стену узкой сухой ладошкой, – здесь, за скорбной скромной стеной, и в торжественных соседних капеллах спят не все Медичи, не все, есть, несомненно, и запрятанные захоронения, их предстоит найти. Мальдини по-хозяйски отодвинул стул, достал из изящного портфельчика внушительную связку ключей и, выбрав нужный, привычно, без примерки, точно попал в замок, распахнул передо мной дверь. Вестибюль библиотеки был обескураживающе мал, изрядную часть его занимала – миниатюрная дань барочным преувеличениям? – трёхмаршевая, с промежуточной, изящно оконтуренной перевёрнутыми валютами, площадкой, от которой поднимался к двери в библиотеку уже один марш, центральный, с закруглёнными, менявшими свою форму на протяжении марша ступенями – тёмно-серая каменная скульптура-лестница, на стенах вестибюля, в промежутках между спаренными колоннами, располагались скульптуры-окна; глухие, ложные, слегка вдавленные в стену, окна с лучковыми профилированными фронтонами и обкладками из тёмно-серого камня, а под карнизной тягой…

– Спаренные кронштейны под карнизной тягой, вторящие ритму спаренных колонн в нишах, словно скульптурные свитки папирусов, – задребезжал голосок Мальдини.

Почему так жарко натоплено? – я промокнул платком лоб.

– По вечерам я, бывает, поднимаюсь в библиотеку, – тихо, доверительно глядя мне в глаза, говорил Мальдини, – чаще всего я листаю, не думая ни о чём, большую старую книгу в льняном переплёте, где собраны графические иллюстрации Боттичелли к Данте, рисунки исполнены на пергаменте тончайшим серебряным карандашом и пером, чёрными или коричневыми чернилами…

Стены как изображения стен. Гармоничное спокойствие четырёхгранного изображения, вообще-то не свойственное взрывной манере Микеланджело, показалось мне здесь более чем уместным и вполне объяснимым, стены вестибюля служили футляром для лестницы, пластического уникума, помещённого в камерное пространство. Разные задачи, решаясь одновременно, сливались в одну. Лестница в миниатюре образно моделировала идеальную лестницу какого-то достойного неба сооружения; Испанская лестница, претенциозная и вольная, пространственных ограничений не признавала, а тут – сжатая, внутренне-напряжённая гармоничность. Тесный объём-футляр пластично сращивал детали интерьера и экстерьера, скульптуру с архитектурой. Сдержанно декорируя маленький вестибюль, Микеланджело воображал, повидимому, ещё и какой-то идеальный внутренний двор… я вспоминал – по контрасту? – двор палаццо Фарнезе, пока Мальдини запирал дверь и старательно ставил на место стул, пока мы медленно вышагивали к капеллам Медичи.

– Сыновья Лоренцо Великолепного и Джулиано стали римскими папами, великими папами из дома Медичи, первый и старший из них, кардинал Джованни, затем папа Лев Х, благословил на продолжение сикстинской росписи Микеланджело, друга своей юности… благодаря провидению Лоренцо, посвятившего малолетнего своего сына Джованни в духовный сан, мы покорили Рим.

– Ненадолго. Болезненного и тучного, одряхлевшего кардинала Джованни везли в Рим на носилках, еле живым доставили к началу конклава.

– Его избрали, это главное! Наш Джованни, наш папа Лев Х, стоял у пилона недостроенного собора Святого Петра в тиаре с драгоценными камнями, в тяжёлых складках матового белого шёлка. Начиналось новое время, короткое, но славное время правящих флорентийцев в Риме. Лев X быстро выздоровел после триумфального для него конклава, он, кстати, пригласил на торжественную церемонию Микеланджело, хотя тот был всего лишь гениальным художником, всего лишь, ему отвели место позади важных гостей, за флорентийскими дворянами, за конными копьеносцами…

– На недолгий понтификат великого, но хворого и невезучего Льва Х, если не путаю даты, пришёлся лютеранский раскол.

– Но Лев X благословил Микеланджело на продолжение римских трудов своих… он поощрял все краски искусства, даже Рафаэлю покровительствовал, хотя не был тот флорентийцем.

– А что прославило папу Климента VII как мецената?

– Всё! Всё, что мы видим здесь! Будучи ещё кардиналом, он пригласил Микеланджело к работе над Новой Ризницей, потом, когда папой стал… сначала, правда, надгробиями своего отца и убитого заговорщиками дяди, озаботился Лев Х. К несчастью, у Микеланджело до воплощения главного заказа руки так и не дошли, только два надгробия другим Медичи сделал, пустота оставалась, – он замолк, повернулся к удлинённому саркофагу с тремя скульптурами. – К счастью, бросился на помощь Вазари, ваш услужливо-вездесущий Джорджо, – я неприлично втиснулся в паузу, – Вазари помог пустоту заполнить. Мальдини, недовольно глянув на меня, подытожил. – Сменялись папы, новые заказы отвлекали нашего гения. Искусство, зодческое искусство, прежде всего, зависело от воли и вкусов властителей, но во Флоренции Микеланджело всегда получал полную свободу рук.

– Между ним и Климентом VII пробегали, однако, кошки.

Не расслышал?

– Климент VII по свидетельствам современников бывал крайне неприятным, по мнению иных – омерзительным…

Мальдини мне отвечал молчанием.

– Что заставляло Микеланджело часто так покидать Флоренцию? Флоренция отторгала своего гения? – мы всё ещё стояли, словно застыли, перед симметричными надгробиями двух герцогов, Урбинского и Демурского; мрамор, тёмно-серые фронтоны, пилястры, наличники, светло-серые стены, белые аллегорические фигуры Времени – четырёх времён суток; удлинённые валюты попарно обводили по контурам каждое из надгробий, изящно имитируя, как стилизованные детали ионического ордера, так и излюбленные Микеланджело лучковые разорванные фронтоны. С капителей пилястр на нас смотрели маски сатиров.

– Ничего не заставляло! Ничуть не отторгала! – Мальдини обеспокоился репутацией флорентийских правителей? – это клевета, клевета, изредка мешало лишь взаимное непонимание, но все, почти все Медичи… а как Микеланджело любим был простыми флорентийцами, как радостно они высыпали на улицы, по которым к палаццо Веккио медленно-медленно, осторожно, под ободрительные крики везли на катках в специальной деревянной клетке новорожденную статую Давида, клетку дружно помогали толкать сам Микеланджело, братья Сангалло, до их вражды с Микеланджело ещё было далеко. Однако привезти статую на площадь Синьории до наступления темноты не успели, клетка застряла где-то у Сан-Фиренце, усталые перевозчики отправились спать, – Мальдини запнулся, ибо благостный рассказ его, как и подвижная клетка с Давидом, не могли миновать неприглядной правды, но одолел себя, – опустилась ночь, город обезлюдел, и случилась неприятность, прискорбная неприятность: Давида забросали камнями. Главарь преступников, схваченных стражниками, сказал, что оскорблён наготой Давида, что нападение благословил дух Джироламо Савонаролы, к тому времени сожжённого. – Есть версия, что камни, – заметил я, – кидали сторонники Медичи. – К счастью, Давид наш не пострадал, – Мальдини, похоже, слов моих не расслышал, сделал несколько маленьких шажков в сторону, вернулся, повторил, – и все, почти все Медичи благоволили к Микеланджело, у него в зрелые годы испортились отношения только с Алессандро, с не отличавшимся большим умом герцогом Алессандро, внебрачным сыном Климента VII, однако неприязненные те отношения между гением и не лучшим, отнюдь не лучшим, из Медчии, были досадным исключением из правила, исключением, ведь ещё в ранней, ученической юности Микеланджело выслушивал похвалы своему мраморному Вакху от самого тонкого ценителя, от Лоренцо Великолепного, он помнил и любил Лоренцо, ушедшего в вечность. Сколько печали, скорби по его сыну и… сколько жизни в аллегорических, но налитых природной силой фигурах, прилёгших на…

Утро и Вечер, День и Ночь прилегли на наклонных валютах, на дугах разорванных лучковых фронтонов.

– Если не ошибаюсь, того самого герцога Алессандро, с которым заочно испортил отношения Микеланджело, обозвав его безмозглым тираном, того самого безмозглого и падкого на телесные услады Алессандро, заколотого Лоренцино Пополано в мягкой тени аркады, тонко прорисованной Микелоцци…

– Историки до сих пор спорят о том, где, как и за что был убит Алессандро. Тяжело вздохнул. – Странное, плохо мотивированное убийство.

– Правда ли, что Лоренцино Пополано настигли, спустя годы, в Венеции наёмные убийцы, которых послал Козимо I?

Мальдини смолчал, но едва заметно притопнул ножкой.

– Тело Алессандро будто бы положили в один из этих саркофагов, к праху Демурского или Урбинского герцогов добавили… над творением Микеланджело надругались?

Мальдини поджал губы, помолчав, тихо напомнил. – У захоронений в Сан-Лоренцо множество тайн.

– Здесь, по-моему, есть и тайные захоронения живописи.

Посмотрел удивлённо.

– Я о библейских фресках Якопо Понтормо на хорах Сан-Лоренцо, погребённых под позднейшими слоями краски и штукатурки.

– Что-то видели уже из картин Понтормо?

– «Венеру и купидона». Правда ли, что слуги герцога Алессандро, распалённого эротизмом картины, похитили её у заказчика? Похотливого Алессандро, поплатившегося жизнью за свою похотливость, можно теперь благодарить за то, что картина висит в «Академии»?

Кивнул, как-то нехотя.

– И ещё видел я совсем не похожую по письму на «Венеру и купидона» недоконченную роспись на вилле в Поджо-а-Кайано. У Потормо все вещи такие разные?

– Странный был художник, странный, – покачал головой Мальдини, – трудно его разгадывать – во «Встрече Марии и Елизаветы» фигуры зачем-то удвоены, как понять? Талант у него не совсем флорентийский по духу, и выходками он диковатыми отличался. Понтормо фресками своими для Сан-Лоренцо, как признавался, намеревался бросить вызов самому Микеланджело.

– Возможно, Понтормо действительно был без царя в голове, – сказал я, не будучи уверенным, что смысл моих слов дойдёт, – и поэтому фресок его здесь, в Сан-Лоренцо, нет? Их из-за испугавшей придворых и церковников необычности принесли в жертву искривлённой легенде, сочинённой в нужный момент Вазари?

Мальдини хмуро молчал, я, всё ещё рассматривая аллегорические скульптуры и саркофаги, решил перевести разговор на другое.

– Разве Микеланджело, республиканец по убеждениям, спасая свою жизнь, не сбежал-таки от Медичи в Венецию? Сбежал и поселился почти напротив Сан-Марко, на острове Джудекка.

– От кого сбежал, куда?! Одна из злобных сказок венецианцев, выдуманная ими, чтобы оклеветать Флоренцию, – брезгливо усмехался Мальдини, изучающе присматриваясь ко мне, я явно разочаровывал его и болезненным своим любопытством, и вопиющей своей неосведомлённостью в исторических фактах, – вы верите, что мятежный Микеланджело мог бы посиживать у пролива-клоаки и любоваться сладенькой панорамкой Сан-Марко? Он к ней спиной повернулся, отправился на морской берег Джудекки, там чудесные сады были, и пляжи, виллы, он искал место для краткой передышки в уединении, а не спасался от Медичи, им самим надо было уносить ноги.

– Зачем венецианцам клеветать… – мы шли уже по центральному нефу Сан-Лоренцо, обстроенному мажорно-величественными и при этом лёгкими аркадами Брунеллески.

– Венецианцев век за веком изводили нечистая совесть, зависть. Флоренция в трудах сердец и умных рук гениев, чьи искусства поощряли Медичи, копила свои художественные сокровища. Вырвавшись из средневековья, Флоренция сама себя сотворила, венецианцы же, как начали с воровства, похитив мощи Святого Марка в Египте, вывезя их под свиными тушами, так до сих пор и хвастают всем тем, что им удалось награбить! Их кумир – коварный интриган дож Дандоло; слепой, девяностолетний, сумел натравить крестоносцев на соперничавший с Венецией Константинополь, потом, когда Константинополь был разорён, скупил за бесценок у невежественных рыцарей награбленные сокровища, ими нашпигован собор Святого Марка, – Мальдини, обиженный исторической несправедливостью, топнул ножкой, с укором посмотрел на меня, словно я преступно посредничал между Дандоло и рыцарями, забывшими ради наживы про гроб господний; острый носик и морщинки на щеке дёрнулись, он смотрел на меня, не мигая, – Микеланджело пережидал флорентийскую республиканскую смуту на Джудекке, в вилле у моря, самовлюблённых венецианцев своей титанической персоной не занимал, дожи даже умудрились не отметить его конкурсного проекта каменного моста Риальто!

– Проект Палладио тоже не отметили.

– И поделом ему, неотёсанному каменотёсу, всё, чем научила гордиться Флоренция – тонкость прорисовки ордера, совершенство пропорций – огрубело, омертвело после него. Мальдини вторил Тирцу, не жаловал классицизм.

– Палладио не знал, что такое красота?

Молчал, презрительно поджав губы.

Я оглядывался по сторонам; да, тонкость и совершенство, случайно ли торжественные центральные нефы церквей Сан-Лоренцо и Санто-Спирито, расположенных на разных берегах Арно, Брунеллески сделал столь похожими, почти одинаковыми… – И не забывайте, – взорвался Мальдини, – не забывайте! Венецианцы грабили и гордились награбленным, как законным своим богатством, а флорентийцы обогащались духовно, приглашая к себе светлые умы и таланты. Когда турки, спустя почти двести лет после опустошительного набега крестоносцев, захватили ослабленный, обречённый Константинополь, многих великих учёных востока приютил Лоренцо Великолепный. Стоя на месте, Мальдини прерывисто дышал, переминался с ноги на ногу. – Но вообще-то и здесь, в вотчине Ренессанса, Микеланджело испытывал творческую неудовлетворённость, – с какой-то подкупающей неуверенностью обвёл омытый нежным светом, который проливался из надарочных окон, неф Сан-Лоренцо подрагивавшей кистью, сжатой у запястья белоснежной манжеткой, – вообще-то Микеланджело, взбудораженный тайными обещаниями будущего, рвался на какой-то вымечтанный простор, – от смущения и печали затихал голос, – я так не думаю, но принято считать, что ему у нас становилось тесно, в Риме ждали великие свершения, кто бы ещё смог расписать Сикстинскую капеллу? У Мальдини был нетвёрдый французский, оправдываясь, он повторил. – Кто бы смог? И стыдливо потупился, вымолвил нечто очаровательное, буквально прозвучавшее так. – Минуло много веков, всего я не помню.

– Микеланджело становилось тесно в Ренессансе? Он сменил эпоху, сбежал из Ренессанса в Барокко?

Мальдини, передёрнувшись, промолчал. Я почувствовал, что сделал больно ему, очень больно.

– А какую тесноту ощутил Данте? Политическую, духовную… он ощутил себя чужаком во Флоренции? Не потому ли его изгнали?

Мальдини поднял слезившиеся глаза. – Данте – прежде всех других своих пристрастий – художник! Художников, призванных и признанных Небом, ниоткуда нельзя изгнать, они вольны избирать маршруты своих горестных судеб. Данте стало тесно не во Флоренции, но в земной обители, ему стало удушливо-тесно среди слепцов, в поисках прозревших он предпринял путешествие в ад… и сам прозрел…

Чтобы отдышаться после увиденного, мы вернулись в райский дворик с апельсиновым деревом; налетал, теребил листья ветерок, над угловым черепичным скатом обходной галереи купалась в синеве, радуясь вечной небесной жизни, верхушка бело-розовой джоттовской кампанилы.

– При Медичи во Флоренции расцвели искусства…

– Медичи знали секрет расцвета?

– Специальных секретов они, озабоченные сохранением и укреплением своей власти, не знали! Лучших из них вело Провидение.

– Зачем и куда вело? Мы медленно шли по плитам, отделявшим аркаду от изумрудного ковра травы.

– К Небу вопрос… к небу, – с беспомощной улыбочкой, смешно зажав портфельчик под мышкой, поднял сухие ручки, – когда-то в падуанских кабачках, мы, студенты, об этом столько ночей впустую проспорили, к утру лишь головы от выпитого вина болели… мало что с тех пор прояснилось.

– Художники служили правителям?

– В определённом смысле да, да, и служили не только произведениями искусства. Когда Флоренция покоряла Пизу, а оборонявшиеся пизанцы получали оружие и провиант с моря, Леонардо изобретал инженерные способы повернуть воды Арно, утопить Пизу, да, утопить, – дважды притопнул, – и ещё предлагал Леонардо изменить русло Арно, чтобы нам самим выйти к морю. Правда, мы и без технической мощи, которую предлагал гениальный ум, наголову разгромили пизанцев. Было решающее сражение и наша тяжёлая конница… – Мальдини задержал дыхание, напрягся, взор его загорелся.

– Пизу покорили в союзе с извечными врагами, сиенцами?

– Мы бы и сами справились, мы их лишь умело использовали для окончательной победы над Пизой, мы должны были, должны были выйти к морю… и вышли, победив и присоединив Пизу, убив её воинственный дух. А вероломные сиенцы любые союзы рвали, но нам их удавалось опережать, да, вероломные, у них, римских выкормышей, в гербах волчица, – исстрадался, неутихавшая глубоко запрятанная боль вырвалась на поверхность, погасила огонь в глазах; вражда земель, вековечные соперничество и ревность ныли до сих пор, как старые раны?

– Сиена, лежащая южнее Флоренции, встретила меня, как суровый северный город. Возможно, виной тому был пасмурный день.

– Волчьи дети всегда боялись солнца, не пускали солнце даже в своё искусство, – притопнул ножкой, – мы разгромили их, повергли, разрушили боевые башни.

– Но сначала в кровавой битве близ Сан-Джаминьано, там, где раскинулись теперь виноградники, пехоту вашу разбили, о вашем поражении возвестили с самых высоких башен Сиены глашатаи и трубачи с барабанщиками. Разве сиенцы не разорвали в клочья флорентийские знамёна? Одно знамя даже привязали к…

Он не дал мне договорить, остановился в углу дворика. – Случайный, малозначительный боевой эпизод неоправданно раздули сиенцы, вскоре мы победили их, окончательно победили, окончательно разрушили башни.

– Не испанцы разрушали башни? Не они ли закладывали порох и…

– Испанцы послужили нашим орудием. Мы, временно покорённые, орудие это умно и умело нацелили, мы исторически победили, окончательно победили, – Мальдини топнул, сжал кулачки.

Я не желал углубляться в дрязги между гордыми тосканскими соседями.

– Кто и для чего разрушил флорентийские башни? Помнившие душевные и политические метания Данте башни гвельфов и гибеллинов?

– Мы сами разрушили, сами… для торжества порядка. Представьте себе Флоренцию в образе огромного Сан-Джаминьано! Не страшно? Башни уродовали Флоренцию нервным болезненным силуэтом, разрушив башни, эти мрачные символы междуусобиц, мы восславили мир и избавились от средневекового хаоса, расчистили место для великих свершений Медичи, для Ренессанса.

Серые плиты в сеточке волосяных трещин, в швах между плитами пробивались травинки; очередной поворот в углу дворика… испуганно вспорхнул голубь.

– Так… художники обслуживали правителей, но… так это только могло казаться. Почему бы не наоборот? Разве новый папа, ставя перед Микеланджело новую задачу, непременно неразрешимую, не понуждал его раскрывать новую грань своего таланта? Слава богу, за долгий период римских работ Микеланджело сменилось несколько пап-созидателей, если не ошибаюсь, четверо. Правители-меценаты по сути обслуживали художников, их, правителей, прозорливость, мудрость, их жестокость и чванство, интриги и гонения, умные ли, глупые представления об искусстве, выливавшиеся в конкретные заказы, неосознанно потворствуя высшим каким-то замыслам, лишь помогали раскрываться гениям. Изгнанный Данте… или Микеланджело, лишь на какой-то срок обласкиваемый вниманием очередного Понтифика, но неизменно взбудораженный, как вы сказали, тайными обещаниями будущего, служили замыслам времени. Скрытные побудительные законы искусства выше самой жизни; для того, чтобы приводить в действие те законы, жизнь подвергает гениев испытаниям…

Мальдини опять поднял слезившиеся светло-коричневые глаза, в них на сей раз я уловил помимо боли ещё и сострадание ко мне, заплутавшему, смешавшееся с искренним ко мне интересом. – Свои дни, – доверчиво заговорил Мальдини, – я провожу в окружении отобранных веками произведений искусства, архитектура, скульптура, настенная и станковая живопись для меня едины и в родственном единстве своём возвышенны, поневоле искусства возносят к высотам духа, – с растерянной улыбкой обвёл взглядом дворик, задержался на резной верхушке джоттовской кампанилы, – часто сюда я прихожу один, не понимая, зачем именно я пришёл, но, ощущая мистическую близость чего-то подлинно-важного для меня в эти минуты внутренней тишины, чего-то, что, собственно, и связывает меня с божественным смыслом жизни. Потом, обойдя церкви, дворцы и подопечные мне музеи, обозрев в который раз коллекции роскошных излишеств прошлого, по мнению многих, всё меньше одухотворяющих текущую нашу жизнь, сам я, напротив, будто на нечто излишнее, отвлекающее, смотрю на людей, лошадей, суета, уличный шум, даже смех и голоса раздражают – в свете искусства мелки, вздорны и курьёзно-мучительны наши торопливые телесные устремления, оскорбительно-ничтожна в своей сиюминутной уязвимости вся наша жизнь, замкнутая в общественный круг забот, вне искусства только розы утешают и поднимают меня, только розы. Знали бы вы, как странны мои дни одиночества и тихого отвлекающего усердия, протекающие в кладовых духа, среди художественных иллюзий! – дни без вранья, увёрток, страха, вымаливаний спасения. Издавна и непрестанно душа моя в смутных чаяниях своих тревожно колеблется, всякое свежее или повторное моё впечатление от фасада, скульптуры, картины, даже то впечатление, что призвано успокоить, наново меня беспокоит, ибо в мысли и чувства вторгаются неожиданные воспоминания, благодаря искусству я освобождаюсь из рабства обыденности, где, хотим мы того или не хотим, угнетают нас наши же врождённые дисгармонии, а благодаря искусству я привержен какой-то требовательной, неусыпной вере в благие таинства. В чём именно их притягательность для меня, в чём? – грустно спрашивал он. – Кто-то ищет смысл жизни внутри деятельных человеческих отношений, а я… что-то узкользающее, но главное для меня, я, умирая, верю, смогу прочувствовать и познать в свой самый последний миг, скоро смогу, мне жаль только, что расстанусь я со своими розами. Лёгкий путь отказа от повседневных забот? Недоверие к реальности? Подмена насущного и сущего иллюзорным? Многие мои друзья упрекали меня, отвернувшегося от жизни, за малодушие, их больше нет на земле, ушли. И давно я один, давно мне не с кем поболтать по-дружески за вином. Теперь уже глаза Мальдини молили о соучастии. – Пошатнётся ли почва, разломается мир? Самонадеянное развитие идей, зависимое от совпадений или распрей передовых умов, вдохновляющих, как ни странно, и самые злые, взламывающие мирозданье изнутри силы, идёт прихотливо, свод больших идей, ныне донимающих и питающих нас, призванных и способных думать, вскоре, подозреваю, самым неожиданным образом рухнет, как рухнули когда-то под натиском перемен идейные своды Ренессанса, Просвещения, одно лишь искусство для меня прочно, в нём я, малодушный, нашёл убежище, в нём сохраняю своё достоинство, но что ждёт ныне само искусство? Сетчатые трещинки разбегались по серым плитам, мы согласно замедлили шаги в углу дворика, перед очередным поворотом. – Боюсь, если синьорам-футуристам дать волю, вся эта красота погибнет, дворцы, соборы пойдут на слом. Всё так быстро меняется, я бы сказал, угрожающе быстро, а мы по привычке верим, что у искусства, безбрежного и… и откровенного для тех немногих, кто с инстинктивным бесстрашием рискует заглядывать в его бездны, свои возвышающие законы, вы правы, правы, искусство не приемлет идейной холодности, но не добавляет нам и жизненного тепла, искусство – и плод высокого безумия, и самого безумия возбудитель… Не прерывая взволнованного монолога, всё ещё смотрел на меня. – Учёные открыли волшебные лучи, просвечивают ими человека в лечебных целях. Думаю, и произведения искусства нас, болезненно уходящих от Бога, всё ещё облучают, просвечивают, хотя уже не обязательно просветляют, очищают духовно. Знаком ли ему «лучизм» Ларионова? Нет, не слышал этого имени. – От пронзающих излучений искусства мы вряд ли уже излечиваемся, скорее, усугубляем болезни свои психически и перед вами, поверьте, безнадёжный больной, – Мальдини трясло от собственной исповеди; переволновался, не мог собрать разбегавшиеся мысли. – Как проследить за движениями души художника? – переспрашивая, внимательно смотрел на меня… – Но ведь как-то, какой-то таинственной нитью, – отвечал я, не отводя взгляда, – искусство связано не только с возвышенным смыслом жизни, но и с нашими телесными устремлениями, и с враньём, увёртками, уличной суетой, со всем тем, что вам так не хочется замечать, – плечи его дёргались, он беспомощно улыбался. Его волнение передавалось мне. Каким же мучительным получался наш диалог, каким мучительным: ни мига безразличия мы не позволяли себе. Слова вызывали взаимное напряжение, что меня касалось, напряжение такое не испытывалось мной прежде. Я соглашался или спорил, он, возражал или согласно кивал, однако… Сколько раз мы промерили шагами периметр изумрудного квадрата? И что, собственно, обсуждали мы, окидывая взглядами дворик? Яркость апельсинов, горевших в листве, волшебные пропорции лёгких арок, узорчатость бело-розовой кампанилы? Нет, нет, обсуждали мы что-то, что и яркость плодов, лёгкость аркад, узорчатость кампанилы, и многое-многое ещё лишь неявно включало в себя, обсуждали мы что-то, что и, правда, было обжигающе близким и подлинным, но каким-то таким при этом, что ни рукой не потрогать, ни даже глазом. Внезапно я обратил внимание на фасонные изыски нарядного и строгого одеяния Мальдини, одеяния, франтоватость и старомодная тщательность которого сразу бросились мне в глаза, тогда как детали почему-то я до сих пор упускал из виду. Он был облачён в блузу из чёрного бархата, только не свободную, какие носят художники, а слегка присобранную у талии, и, совсем уж необычно ниспадавшее с острых плечиков, присобранное одеяние дополнялось застёжками; удлинённая блуза-пиджак, на пуговицах, обтянутых чёрной замшей, да ещё с высоким, как у священослужителя, облегающим шею, стоячим, с замшевым кантиком, воротничком; на воротничок с затылка и висков свисали прямые пряди седых волос… к лицу ему была бы малиновая кардинальская шапочка. – Вы сказали, вы сказали, – стушевавшись, повторял он задрожавшим голосом, будто бы уже не собирал мысли, не подыскивал незаменимые слова, а боялся выговорить что-то его пугающее. – Вы сказали – много всесильных заказчиков-пап сменилось за долгий творческий век Микеланджело, вот и многогранный талант раскрылся. Любопытная связь, любопытная. И далее вы сказали, – преодолев внутренние затруднения, вымолвил, – сказали, что художник служит не властителям, но – замыслам времени? Нашли новое имя для высшей силы, без спасительной веры в которую созерцание всей этой красоты окончательно могло бы свести с ума? Вы стесняетесь сказать – Бога? Воля ваша играть словами, для моего уха, привыкшего слышать о заведомо светлых и потому не нуждающихся в прояснениях замыслах Бога, и уклончиво, и смело звучит! Только и смелость высказывания не избавит вас от вопросов. И меня не избавит от них, вопросов этих, ибо правы вы, всё со всем связано, всё-всё, но как? – он опять улыбался, хотя не выглядел уже беспомощным, – тщетно искать прямые ответы, но всё-таки, всё-таки, – ослаблялись исповедальные нотки, голос обретал уверенность, – внутри одушевлённой вами абстракции идёт борьба, подобная борьбе внутри загадочной духовно-телесной нерасторжимости художника-человека? Пусть так. Однако жизнь скоротечна, а скрытая цель искусства – сберечь исчезающие мгновения, сберечь и преобразовать их в достояние вечности. И можно ли вообще как-то разделить намертво связанные-перевязанные искусство и жизнь, художника и человека, можно ли понять, что и кто истинно выше?

Действительно, можно ли? И, если можно, то – как? Я был удивлён той плавностью, с какой наша сбивчивая беседа с Мальдини, неожиданно для меня изливавшим душу, соскользнула к темам, которые я так напряжённо обсуждал с Тирцем.

– И почему человек, эта тварь дрожащая, ощутив в себе дар художника, вдруг за облака заносится?

Я был весь ожидание, но слышал знакомые мне слова… ничего нового. Мы никуда не продвинулись? – я ощутил, что лоб мой упёрся в холодную шершавость стены.

– Искусство взлетает выше символов веры, выше самого Бога?

– Взлетает, – с сомнением глянул на меня, – особенно тогда, когда только рождается в душе художника. Художник безудержно отдаётся дьявольскому искусу, чувствует, что сам себе Бог.

Он сговорился с Тирцем?

– Дьявольское, выходит, неотделимо от божественного? Дьявольское – внутри божественного?!

Провокационный вопрос мой не заслужил ответа.

– Что выше в итоге в произведении – христианское благочестие или художественный порыв?

– Что в душе художника победило, то и выше, – сказал уклончиво и замолк.

– Можно ли как-то разделить искусство и жизнь, отделить жизнь и искусство от Бога? – повторно вдруг спросил он, ступив в тень аркады, – это мы, мы, безнаказные рабы Просвещения, хотим разделить, неодолимое влечение к разделению всего и вся овладело нами теперь, понимаете? Во времена создания всего этого, – огляделся, задержав шаг, – мысль о разделениях никому и не могла придти на ум, для Джотто, Брунеллески, Микеланджело жизнь, искусство и Бог оставались в естественной своей нераздельности, ибо мир создан цельным. Что мне сделать с моим умом? Противлюсь, не хочу разделять, но разделяю, я, не художник, готов был бы лишиться разума-разделителя, чтобы почувствовать то, что…

Что-то новое слышал я; у него опять дрожал голос.

– Вы читаете «Avanti»? – Мальдини скосился неожиданно на газету, которую я всё ещё держал в руке.

– Купил первую из попавшихся на глаза.

– Едва остывать начали после войны с Турцией и захвата Ливии, крикливые выборы нам плут-Джолитти назначил, да ещё поджигательские призывы множит эта газетёнка социалистов, непримиримый издатель, кумир образованных и невежественных глупцов, бредит восстаниями, – Мальдини брезгливо передёрнулся, вздохнул, – «Италия нуждается в революции и получит её». Каково? Мнит себя пророком этот словоохотливый Муссолини. Что на самом деле ждёт нас? Люди обезумели, их распаляет беззаконное будущее. Вслед за преступным натиском футуристов, сокрушающих великое наше искусство, воткрытую готовятся политические тараны?

Опять глубоко вздохнул, безвольно ручкой махнул.

– Как мне мешает уличный шум, чего ради, куда всю эту поклажу везут, куда спешат? – мы шли по людной Borgo San-Lorenzo, гремели по мостовой тянувшиеся к рынку повозки; странно, но вопреки недовольству моего спутника именно уличный шум умиротворял нас, напряжение беседы спадало. Показался из-за тёмного углового дома белый, изящно расчерченный зеленоватыми линиями мраморный массив баптистерия, Мальдини сообщил мне, что сам он происходит из рода Строцци, именно его, Мальдини, предок, тот, кстати, кто захоронен здесь, в баптистерии, где вся библия пересказана в орнаментах на золотом потолочном фоне, многократно браковал божественный карниз Кронака, после всех усовершенствований увенчавший-таки прославленный семейный палаццо, если бы не многочисленные переделки, на которых настоял взыскательный предок, карниз был бы, несомненно, не так хорош… много веков минуло, но тут он всё помнил, – успел я подумать. – А колонна с крестом, обратите внимание, – вскинул невесомую длань, – помечает место, где зацвёл зимой вяз, мимо проносили гроб с усопшим епископом Зиновием и… вы знаете? И – обогнули баптистерий – вытянул руку к кампаниле. – Не правда ли, восхитительна? Сердце переполняют восторг и гордость, когда я вижу эту устремлённую ввысь красоту. Джотто умер, успев возвести лишь первый ярус… и разве смиренный благочестивый Джотто не соперничал с Богом?

Мы вошли в Собор.

под сводами Санта-Мария-дель-Фьёре

– Собору, который посвящался Деве Марии, державшей в руке лилию, надлежало вмещать во время службы всё население города, своим величием и красотой ему надлежало превзойти все кафедральные соборы Тосканы. И, не правда ли, мы превзошли? – Мальдини, это воплощённое в сухом тельце, задрапированном бархатом, собирательное флорентийское «мы», потешно топнул ножкой в честь победы Флоренции, столь очевидной, столь эффектно закрепившей духовные и военные победы над Сиеной и Пизой. – Под полом Собора сохранились фундаменты и остатки стен древней церкви Санта-Репарта, если спустимся по лесенке, в правом нефе увидим помимо них также фрески, но главное там, внизу – надгробная плита Брунеллески, его прах перенесли, он лежал под кампанилой… у Брунеллески, продолжившего дело Арнольфо ди Камбио, тягостно разворачивалась работа, ему мешал поставленный над ним Гиберти, их отношения отравлял давний конфликт, да, Гиберти перехватил у Брунеллески почётный заказ на бронзовые двери баптистерия, да, «Вратами рая» позже восхищался сам Микеланджело, но личные трения между Гиберти и… а потом – мучения с куполом, проект купола не понимали, не принимали… в итоге чудесно всё получилось, правда?

Как с ним было не согласиться?

– В Соборе, вот здесь, – показал Мальдини, – заговорщики-Пацци, когда их попытка отравить братьев Медичи сорвалась, решились во время пасхальной мессы заколоть кинжалами Джулиано с Лоренцо Великолепным. Кардинал Рафаэлло Риарио, племянник папы, один из вдохновителей римского заговора, обнял Джулиано за плечи, убедился, что на нём нет кольчуги, затем Джулиано хладнокровно закололи кинжалом. Но Лоренцо удалось спастись, его втолкнули в эту капеллу.

– Римского заговора?

– Конечно, Рим тогда мог похвастать лишь мраком и запустением, в Тибре текли нечистоты, папа Сикст IV, чёрный завистник и ненавистник, не мог смириться с рацветом Флоренции, он – злобный, коварный, избавлялся от блестящего Медичи, от сильного политического соперника, начал с перевода ватиканских денег в банк Пацци. Сикст IV был нашим врагом, злобным врагом… видели его страшное надгробие, изваянное великим флорентийцем Антонио Полайоло, – с дьявольским чёрным ликом мёртвого папы, с когтистыми львиными лапами по углам саркофага?

Я вспомнил отталкивающе-страшное надгробие.

– Лоренцо Великолепный, почитатель Платона, тонкий ценитель Данте, сам поэт и меценат, даривший поэтам виллы, жестоко подавил заговор? Правда ли, что…

– Правда, жестокая правда, заговорщики висели в окнах, – нехотя согласился Мальдини, потупив взор, но машинально притопнув ножкой, – учтите, Лоренцо не зря прозвали Великолепным, он, поэт, меценат, был великим правителем, он подавил заговор, опираясь на поддержку народа, его любили, толпа восторженно приветствовала спасшегося, раненого в плечо Лоренцо, требовала расправы, – Мальдини опустил голову, смотрел в пол, – и расправа последовала без промедлений, зрелище повешенных в окнах своих дворцов заговорщиков стало главным отроческим впечатлением Макиавелли, он наглядно столкнулся со страшным искусством управления государством и откровенно сформулировал затем универсальные постулаты этого искусства… жаль только, что кардинала Риарио тогда не повесили, сочли слишком молодым, хотя он заслужил виселицу, заслужил, – притопнул ножкой.

– Леонардо тоже рассматривал повешенных в окнах заговорщиков, делал наброски.

Мальдини кивнул.

– И казни регулярно посещал, Леонардо влекла тайна смерти?

– Леонардо был художником-исследователем, интересовался мигом умирания, переходом из одного состояния в другое, он изучал многозначительную мимику смерти.

Я заговорил о дивных мозаиках на полу в сиенском соборе.

Мальдини будто оглох, но демонстративно смотрел уже не в пол, вверх; строгие ряды стрельчатых арок, сдержанная пепельно-умбристая цветовая гамма.

– А отсюда произносил зажигательные проповеди яростный Савонарола, он, кстати, стал фанатичным доминиканским проповедником после того, как не смог добиться руки некой особы, носившей фамилию Строцци, – синьор Паоло, как бы между прочим, но с задорно-трогательной детской хвастливостью глянул на меня, уточнил, – это феррарское ответвление фамилии. Я подумал, что и тут минувшие века не помешали ему всё, что касалось лично его, запомнить. – Пёс господний, как называли доминиканцев, Савонарола призывал извести блеск, изничтожить красоты Флоренции, взывал к ненависти, требовал гонений на художников, даже зеркала объявлял вещами богопротивными! Речи Савонаролы воспламеняли паству, ему, предводителю сил мрака и одичания, удалось своего добиться. Толпа разорила дворец Медичи, уничтожила ценнейшие произведения. Под восторженные вопли толпы картины сжигали на площади Синьории.

– Боттичелли тоже сжигал свои…

Молчание.

– Расцвет искусства, пресечённый силами мрака и одичания? Так что же случилось – взлёт или упадок духа? Распространено мнение, что праведный взлёт…

Молчание.

– Бунт церкви, учинённый фанатиком-одиночкой? Церковь испугалась, что искусство очутится ближе, чем она сама, к Богу?

– О да! – гордо тряхнул головкой Мальдини, он остро ощущал свою причастность к событиям тех ослепительно-ужасных далёких лет, – Лоренцо Великолепный раздвинул стены салонов, при нём к художникам и поэтам относились как к божествам, к искусству – как к благодати, произведения искусства по власти своей над душами мирян негласно соперничали с духовниками… и учтите, учтите – блеску Флоренции завидовал тёмный, порочный и беспринципный Рим. Потому-то и прогремел взрыв ответной ярости, возбудивший чернь, взрыв был направлен против Медичи. Но взрыв получился такой силы, что перепугался Святой Престол, власть самого папы-Борджа, нового папы, отъявленного грешника, вполне могла зашататься, когда ненавистных Медичи с проклятиями изгнали и воцарился праведный мрак «Христовой республики». Да, блеск Ренессанса, расцвет флорентийского искусства послужили для Савонаролы сигналом надвигающейся на церковь беды, глубокого во многих мыслях своих монаха, одним из первых на свете догадавшегося, что каждый художник, что бы он не изображал на фреске или картине, пишет, собственно, самого себя, и потому гордыня и внутренняя свобода искусства опасны Богу, да, Сованаролу отличала редкая интуиция, он предчувствовал приближение Реформации, боролся с грядущим расколом церкви, да, до внутрицерковной той беды не много времени оставалось, Лев Х, великий наш папа-Медичи, возлюбленный наш Джованни, потом так и не смог её предотвратить, да, – загоревал Мальдини, близко к сердцу принимавший стародавние унижения, – да, в праведном мраке был сломлен даже дух Боттичелли, многие, многие художники разбежались, Липпи вынужденно написал своё изумительное «Успение Богородицы» в римской церкви, близ Пантеона… да, перед ней поставили потом нелепого слона с египетским обелиском на спине, да, вы правы, злая ирония судьбы, куда уж злей, при готической церкви той, над храмом Минервы, тоже псы-доминиканцы обосновались, измучивали потом допросами Галилея… вздохнул, – Рим, чёрный завистник-Рим ловко и нечистоплотно играл на наших трагедиях, всегда выигрывал, а тогда, достигнув своих целей, унизив Флоренцию, Александр VI, папа-Борджа, злодей и развратник, отлучил Савонаролу…

– Чем провинились зеркала, что в них-то богопротивного?

– В отражениях, в удвоениях лиц, предметов, Савонароле мерещились покушения на незыблемые законы Создателя. Вдобавок, – презрительная улыбочка изогнула тонкие сухие губы, голова склонилась к плечику, обтянутому тонким бархатом, – монаху, предводителю твердолобых, мерещилось, что в зеркале течёт загробная жизнь, куда простым смертным запрещено заглядывать.

В подкупольном пространстве задрали головы.

– Леонардо в пору обучения у Вероккио, молодой и полный удалых сил, любил здесь кидать вверх золотую монету, долетала до купола. Леонардо ценил Брунеллески, исключительно высоко ценил, когда ему посчастливилось увидеть засекреченные чертежи купола, был поражён инженерной силой ума. Не удивляйтесь, Брунеллески остерегался зодчих-завистников, никого, кроме каменщиков, поднимавших купол, не допускал к своим чертежам, боялся, что украдут и извратят дорогие ему идеи, после его смерти ученики тоже никому те редкостные чертежи не показывали… такая уверенность в себе и… нет, это не примитивная мнительность-подозрительность, нет, это особая художническая робость, особая боязливая гордость, не дозволяющая предъявлять ещё не рождённое, лишь вынашиваемое творение.

– Леонардо и Микеланджело, оба высоко ценившие Брунеллески, действительно терпеть не могли друг друга? Что, кроме самомнений и отвратительных характеров, разделяло их, двух флорентийских гениев?

Мальдини молчал.

– Леонардо как художник вообще не старался преуспеть во Флоренции? Почему он так небрежно относился к флорентийским заказам?

Мальдини, холодно глянув на меня, молчал.

– Скажите, синьор Паоло, – по-возможности мягко я сменил тему, взял его за локоть, – разве сдержанно-величественному, готическому по своей природе интерьеру Собора не противоречит теперь пышная мраморная облицовка фасада? И что за назойливый цветистый узор?

– Вы ощутили нашу боль как свою, – на сей раз меня услышав, растроганно прошептал Мальдини, – вы ощутили нашу неослабевающую с годами боль. Память Ди Камбио и Брунеллески навечно оскорблена. Хотя что-то нам надо было предпринимать, у недоделанного к стыду флорентийцев Собора чересчур долго отсутствовало лицо, разрозненные мраморные плиты с фасада давно содрали, употребили на этот вот пол, фасад рисовали на полотнище, вывешивали полотнище к праздникам. Что же до узора с зелёными и розовыми полосками, то он восходит к традиционным для Тосканы цветам и геральдическим мотивам.

– Цветовой узор на фасаде куда гуще, затейливее, чем, к примеру, в Сиене.

– При чём тут далёкая враждебная Сиена? Рядышком стоял древний наш баптистерий… в чрезмерной густоте, затейливости фасадного узора виновны утраченное чувство меры и испорченный вкус новейших времён. Вздохнул, о Сиене больше не желал слышать. А зловредная память некстати мне подсказывала, что предки Мальдини из рода Строцци какое-то время боролись с Медичи, один из Строцци командовал войском сиенцев, но стоило ли отклоняться, чтобы подразнить лишний раз милейшего старика?

– Ещё и ложные сдвоенные окна из зелёного мрамора посадили на пилястрах-пилонах, вопиющая фальшь.

Он досадливо отмахнулся. – Истратили на эту порчу зелёный мрамор Прато, белый мрамор Карарры, – маска благовоспитанной сдержанности внезапно слетела, из глаз, гневно уставившихся в меня, плеснул огонь, – известно ли вам, что Демидов, беззастенчивый русский богач, который почему-то распоряжался во Флоренции, как в своём доме, давал деньги на безвкусную облицовку?

Я почувствовал себя виноватым.

И попытался вину загладить. – В Риме теперь центральный луч, Корсо, заперт мраморной громадиной, Капитолийского холма будто бы не бывало.

Мальдини закивал, злорадно заулыбался, мол, чего ещё вы ждали от римлян?

– Виктор Эммануил, пустой и безвольный, случайно вознесённый на трон король-объединитель, оставил после себя помпезный кошмар – столичный конфуз приподымал настроение? – а Умберто был хорошим, добрым и тихим королём, помогал бедным, но его убил анархист и – ничего не осталось.

– Ничего?

– След от весла, удел простых смертных, – вздохнул Мальдини.

по пути к Санта-Кроче

– Только художникам дано посягать на бессмертие, – мы вышли на солнечный свет, спускались по ступеням Собора.

– Тут есть противоречивый момент, – вспомнил я, – баптистерий, Собор хотя бы, обессмертили их творцов в благодарных глазах прихожан и заезжей, поклоняющейся красоте публики, собственное же бессмертие художник ощущает лишь в самом процессе творения, когда рвёт жизненные путы и обретает творческую свободу. Художник умирает в готовом произведении, навсегда вверяя его другим; мысли эти, судя по всему, не были новыми для Мальдини, мы обсудили последнюю попытку Микеланджело побеседовать с Моисеем.

Позади Собора Мальдини, вновь благожелательный, любезный, подвёл меня к памятному месту, показал куда свалился с купольного фонаря медный шар, который водружали с помощью хитрого механизма, специально придуманного Леонардо.

Удаляясь по via dell Oriuolo, оглядывались, следили за всплытием купола.

– Почему фриз под куполом не облицевали?

– Много веков не знали, как облицовывать, и, думаю, уже не узнаем, – пожал бархатными плечиками, – купол словно околдовали, возможно, Микеланджело, оберегая первозданность, околдовал, очень нравился ему купол, очень – захотели купол обнести обзорной балюстрадой, но Микеланджело поднял на смех, обозвал балюстраду ту клеткою для кузнечиков; и пустить по восьмигранному фризу барельефы тоже помешал Микеланджело – возглавлял жюри, отвергал… мы свыклись с голым фризом.

Свернули направо, потом налево, на площадь, позволявшую рассмотреть церковь издали; неровное мощение из крупных булыжников, обветшалые дома с лавками.

– Здесь была кожевенная слобода, здесь дубили кожу… вонь, скученность веками изводили жителей. Церковь проектировал Арнольфо ди Камбио по заказу францисканских монахов, да, ди Камбио сделал себе на этом проекте имя, потом ему заказали… но сначала Святой Франциск заложил маленькую часовню… здесь, в школе теологов при францисканском монастыре, учился Данте.

Почему запоздалые подношения гениям столь бездарны? У пъедестала с четырьмя усевшимися по углам его основания львами и поднятым ввысь, закутанным в мраморные складки Данте, Мальдини смущённо замолк.

под сводами Санта-Кроче

Церковь-склеп? Мы ступали по белым мраморным плитам-заплатам, разбросанным по тёмному полу; на могильных плитах можно было различить имена – под полом располагалось почётное кладбище.

Стрельчатые арки на гранёных колоннах, узкие многоцветные окна-витражи. Дрожащие сиреневые, розоватые пятна света скользили по плитам.

В боковом нефе – символическое надгробие Данте; сердце сжалось, мне стало жаль Данте. Мальдини ругнул Равенну, нагло присвоившую, столько столетий уже не желавшую отдавать родному городу поэта его гениальный прах… да, запоздалые подношения одно другого хуже, какая-то бездушная пластика, какие-то омертвевшие судороги вычурных подражаний. – Данте вернётся к нам, вернётся и будет здесь! – прошептал в наплыве мечтательности Мальдини, с внезапной уверенностью, даже угрозой в голосе громко выкрикнул, – вернётся! Мы приблизились к надгробию Галилея, чего только на нём не было наворочено. – Позвольте, Галилей – пизанец, он родился, учился и преподавал в Пизе, служил Венецианской республике, венецианцы, в отличие от флорентийцев, оценили изобретённый им телескоп, во Флоренции он лишь сидел под домашним арестом… – нет, Мальдини меня не слышал, патриотизм заложил уши; я почувствовал, что эмоциональная неприязнь ко мне уже переполняла его. Ещё несколько шагов, мы у ужасного на мой вкус, сусально-многодельного, с херувимами и плачущей дамочкой, надгробного памятника Микеланджело; и от него, самого раннего по времени из трёх прославляющих столь чрезмерной благодарностью подношений, дохнуло эклектичной затхлостью только что минувшего века. Удлинённые наклонные валюты скопированы с аллегорических надгробий в капелле Медичи с безбоязненным искажением пропорций, в разрыв стилизованного лучкового фронтона втиснут бюстик… – Как на такое сподобился Вазари?

– Когда наш гений скончался в Риме, – ответ на мой вопрос-возглас заменила героическая история, – группа смельчаков, доблестных флорентийцев, среди которых был племянник Микеланджело, заручившись поддержкой Козимо 1, с риском для своих жизней тайно привезла дорогое нам тело, Рим лишился незаслуженной чести.

– Нарушена последняя воля Микеланджело! – теряя самообладание, воскликнул я, – он изваял «Пьету» для собственной гробницы в Санта-Мария-Маджоре в Риме.

– И вот Он здесь! – пропустив моё восклицание мимо ушей и, показалось, вмиг обо мне забыв, браво одёрнул блузу-пиджак и победно топнул ножкой Мальдини, сжал кулачки так сильно, что забелели на сгибах суставов пальцы.

восхищение и прохлада

(в дворике францисканского монастыря)

Портик капеллы Пацци… непередаваемое словами изящество! Два совершенных лика красоты? Альберти, знаток пропорций и виртуоз линий, с редкостной утончённостью изображал своё видение ренессансной красоты на фасадной плоскости, а Брунеллески покорял гармонией пространственных форм; от капеллы, образного воплощения нежности, неги, невозможно было отвести глаз.

Массив глухих тёмных стен Санта-Кроче сбоку от капеллы, тёмная колокольня, вырастающая за её черепичным коническим куполком.

Монастырские аркады, ковёр травы.

Живительный ветерок в тени вековых кипарисов.

засорённое всякой всячиной

(включая сюрприз-проход по захламленному коридору и обеденное меню)

диалогическое послание о поисках кристально-чистых принципов Ренессанса?

У моста – на табличке: alle Grazie – вышли на набережную Арно.

– Вон там, – благостно склонив к плечу голову, указывал на другой берег реки Мальдини, – там, видите башню?

– Там, в подвале колокольни церкви Сан-Никколо, прятался от неприятелей Микеланджело?

– От Сан-Никколо, – проигнорировал мой вопрос Мальдини, – паломники поднимались по ступенькам старинной лестницы к церкви Сан-Миниато, поднимались уже по ней? На полпути – не заметили? – спрашивал он с мягким упрёком, – на полпути – площадка и калитка в Розовый сад. Много лет мы обмениваемся редкими саженцами, там, в саду, в мае зацветёт моя обновлённая коллекция жёлтых и красных роз, крупных, ярких, мелкие бледные бенгальские розы будут фоном.

Солнечно, в домах, вытянувшихся вдоль набережной, много открытых окон; покой и – нервно-ломаная линия крыш. Возможно, и в этих окнах висели заговорщики.

– Как такое уживалось в одной славной патрицианской семейке? Пацци – покровители искусств – заказывают Брунеллески капеллу, возникает нечто волшебное, а Пацци-банкиры, Пацци-злодеи, подстрекаемые кардиналом, за которым стоит римский папа, затевают заговор, убивают юного красавчика Джулиано.

Синьор Мальдини рассеянно пожимал плечиками – ему ли, флорентийцу, потомку Строцци, дивиться кровному родству жестокостей с художественной утончённостью? Усмехался. – Всех-всех Пацци и их сообщников вырезали или повесили, кого в окнах, кого на площади Синьории, кости Андреа Пацци, ни в чём не виноватого, того, кто заказал Брунеллески капеллу, выкопали из могилы, бросили в Арно.

Мы посмотрели на воду, подёрнутую плывучим блеском.

След от весла? И всё?

– Капелла Пацци осталась, – Мальдини угадывал мои мысли.

Я пустился в рассуждения о стихиях выразительности и изобразительности, по-моему, вполне отчётливо обособившихся в Ренессансе и сливавшихся затем опять лишь в отдельных барочных, точней, предбарочных… – я мысленно входил во внутренний двор палаццо Фарнезе, вспоминал кое-какие оценки Тирца. Я порассуждал о двух ипостасях выразительности у Брунеллески. Мощной – центральный неф базилики Сан-Лоренцо, исполненный сдержанной силы, света, не говоря о куполе Собора… il Cupolone! И лёгкой, воздушной – аркады воспитательного дома, монастырских двориков, капелла Пацци, в ней так неожиданно и гармонично срослись колонный портик и арка. А стихию изобразительности для меня олицетворял, конечно, элегантно-строгий Леон Батиста Альберти, теоретик, отчеканивший ясную формулу красоты и при этом наделённый практичным чувством прекрасного, исключительный кудесник плоскости, фасадной поверхности; перед моим взором вырисовывалась Санта-Мария-Новелла, её светлейший лик. – Впрочем, – высокомерно утверждал я, – узорчатость чистой изобразительности вряд ли вообще способна содержать в себе и внушать зрителям сколько-нибудь возвышенные и глубокие смыслы, недаром к прелестной церкви, расписанной, кстати, небесно призванными и признанными Гирландайо и юным его подмастерьем Микеланджело, прислонили один из своих хмурых монастырей твёрдолобые псы господние, доминиканцы, из тёмной стаи коих выделился самый зловредный из псов, Сованарола… поверхностная, пусть и соразмерная во всех частях и частностях красота-гармония, красота, сколь угодно тонкая, но нанесённая на плоскость…

Опять… Соснину навсегда, наверное, запомнилась формула-девиз Альберти, которую надо-не-надо выпаливал Гуркин, надеясь устыдить заражённых формализмом студентов, – «красота есть строгая соразмерная гармония всех частей, объединённых тем, чему они принадлежат…». Шанский, главный раздражитель Гуркина, как-то, высунувшись из-за своего подрамника, трубным голосом докончил заветное и неувядаемое назидание Ренессанса: «ни прибавить, ни убавить, ни изменить ничего нельзя, не сделав хуже. Великая это и божественная вещь». Олег Иванович смутился. Красота как божественная вещь – слова не вязались с лексиконом парторга идеологического факультета? И заодно… плут-Шанский, дабы усугубить смущение педагога, выразительно повторил. – «Великая это и божественная вещь». Можно ли было проще и убедительней доказать, что возвышенная концовка формулы Альберти, по сути, противоречила её инструментально-практическому началу? Шанский прозрачно намекал, что вещь сия, красота, уже в силу божественного происхождения своего ускользала от понимания не только Олега Ивановича, но и самого Леона Батисты.

…красота-гармония, наследующая красоте-гармонии природы, красота, сколь угодно тонкая, но нанесённая на плоскость…

Мальдини снисходительно слушал, потом спросил. – Тонкий лист бумаги, по-вашему, не способен содержать глубокие смыслы?

– Мраморный фасадный узор, по сути абстрактный, сравним с мудро и поэтично исписанным листом бумаги?

– Пожалуй. И лист бумаги той – с золотым обрезом!

Отдав должное блестящему высказыванию, я не удержался заметить, что в капелле Пацци сошлись обе стихии, поверхностные по сути детали интерьеров капеллы – канелированные коринфские пилястры, накладные карнизы и арки – столь изящно спропорционированы и прорисованы, что изобразительному дару Брунеллески мог бы позавидовать и сам Альберти. – Как вы, кстати, – спросил я, – оцениваете церкви Альберти в Мантуе и Римини?

Мальдини ревниво промолчал, он готов был, повидимому, обсуждать лишь те свершения, что стали исключительным достоянием одной Флоренции.

На минуту, наверное, и я умолк тоже. Мальдини был точен, уподобив мраморную графичность Альберти каллиграфическим письменам – думал я; что же касалось капеллы, то интерьеры её чистотой форм и прозрачностью изображений заставляли меня ещё и вспомнить Помпеи.

– Капелла Пацци – полное и чистое воплощение принципов Ренессанса? Она, словно светящаяся изнутри, кажется светлее, чем есть, даже выбивается из тональности других, традиционно причисляемых к ренессансным, памятников.

Мальдини загадочно улыбался.

– Выбивается… как и палаццо Канчеллерия.

– Палаццо Канчеллерия? – удивился, – вещь, конечно, тонкая, верная по пропорциям, по-своему красивая, но… но без внутренней силы и убеждённости; и учтите, палаццо Канчеллерия строился для кардинала… – Риарио? – настала моя очередь удивляться. – Да, палаццо Канчеллерия строился для того самого кардинала Риарио, племянничка злокозненного папы Сикста IV, подстрекателя заговорщиков-Пацци, – я понял, что в неявных упущениях Браманте обвинялась злая и мрачно-беспутная атмосфера Рима.

– Не будь Сикста IV, не было бы и Сикстинской капеллы, её не начали бы расписывать.

Мальдини молчал.

– У Сикста IV был ещё один племянничек, папа Юлий 11, без него не случилось бы на своде капеллы росписи Микеланджело.

– Да, ещё один племянничек… из рода делла Ровере, зловредного рода с дубовой своей геральдикой, которому благодарно служил интриган Браманте.

– Интриган?

– Ещё какой! – оживился Мальдини, – потому и относительная удача, палаццо Канчеллерия, у него одна. Время и помыслы его поглощали интриги.

– Как же собор Святого Петра?

– О, – обрадовался моему вопросу Мальдини, глаза злорадно блеснули, – идею строительства огромного собора на месте старой базилики Святого Петра подбросил Юлию 11 именно Браманте! Он интриговал против Микеланджело, боялся дальнейшего роста его влияния в Риме. Пока Микеланджело, готовясь к работе над грандиозной пирамидальной гробницей для Юлия 11, выбирал мрамор в Карарре, Браманте успел переключить внимание папы на строительство собора, – голос Мальдини задрожал от торжествующего негодования, – внимание переключил, сам получил заказ на проект и не справился с ним, не справился. Даже разбивку нового собора не смог сделать точно, два пилона налезали на угол Сикстинской капеллы, пришлось с позором разбирать кладку. Браманте отстранили от руководства строительством. Но это была не единственная его интрига.

Я сам был заинтригован, ждал продолжения.

– Умбриец Браманте в пику Микеланджело хотел продвинуть поближе к Святому Престолу своего земляка, Рафаэля, а Рафаэль, – едко усмехнулся Мальдини, притопнув ножкой, – болезненно страдал от ограниченности своего таланта, вопреки мнению восторженных его почитателей, он ничуть не преуспел в архитектуре, был всего лишь замечательным живописцем, – опять притопнул, – тогда как Микеланджело ещё и непревзойдённо ваял, строил. Рафаэль страдал, жадно взялся за Станцы, чтобы кистью своей создать поскорее что-то монументальное, почти архитектурно-скульптурное. Увы, – усмешку уже заменила издевательская гримаса, – многофигурные композиции Рафаэля со сводами и пилонами, та же «Афинская школа», какие-то мёртвые, будто их писали поздние академисты. А как беспомощно Рафаэль выписывал-вымучивал драпировки.

– Рафаэль начинал во Флоренции, почему не прижился?

– Умбрийцы, и Рафаэль, и учитель его, Перуджино, были чужды непреклонно-строгому тосканскому духу и Флорентийскому искусству – напряжённому средоточию идей и страстей. Недаром Микеланджело не пожалел двух облегчённых по замыслу и письму фресок Перуджино, поверх них решительно, с безудержной силой написал «Страшный суд».

– Идей? – я не понял, каких идей.

– Идей Бога, блага и красоты, сводимых художником во внутренний свой закон, приводимых в движение его человеческими страстями.

– У Рафаэля – ни идей, ни страстей?

– Из всех божественных свойств художника Рафаэль, унаследовавший сладкий стиль Перуджино, сполна обладал лишь утончённостью взгляда и цветовой мягкостью письма. У Рафаэля, певца локальных сюжетов с мадонной ли, с разного рода зефирными мифологическими созданиями, колдовская по своей лёгкости кисть, я, помню, был покорён нежностью его Галатеи.

– Галатею Рафаэль написал с прекрасной куртизанки Империи, – не удержался я от укола.

– Вот видите, и низкое с высоким раньше, в благие времена, были неразделимы, – задорно подмигнул мне, – хорошо ещё, что мадон своих Рафаэль не писал с Империи, правда? Пошутил и сразу же обиженно поджал губы.

– А как вам «Сикстинская Мадонна»?

Узкое лицо Мальдини перекосилось. – В превозносимой до небес картине безуспешно ищут тайные смыслы, не желая замечать смысла явного, утилитарного, – это подхалимское живописное надгробие папе Юлию 11.

Я не мог скрыть изумления.

– Святой Сикст разве не покровитель рода делла Ровере? Не обратили внимания –?риза святого на знаменитой картине украшена орнаментом из дубовых листьев. А мученица Варвара…

О такой трактовке я никогда не слышал.

– И вспомните жест Святого Сикста, словно направляющий взгляд и движение Девы Марии, идущей по облакам на зрителей, – у Мальдини озорно сверкнули прищуренные глаза, готовый только что разозлиться, он уже весело смотрел на меня, – зрители с замиранием сердец толпятся перед картиной, веря, что к ним, исключительно к ним шествует Дева Мария, но жест Святого Сикста двусмыслен, даже лукав… Куда же ещё направляет он Пресвятую Деву? Вы бывали в Дрездене? Заметили, когда рассматривали картину, коричневую полосу, проведённую по нижнему обрезу холста, полосу, на которую вспорхнули два пухлых небесных младенца с крылышками?

– Что же означает та полоса?

– Что?! – дивился моей недогадливости синьор Паоло, – Рафаэль изобразил крышку гроба папы Юлия 11; Пресвятая Дева с Сыном на руках направляется по облакам к гробу, чтобы осенить погребальную церемонию.

– Почему… почему – именно Юлия 11?

– Рафаэль позаботился о том, чтобы сомнения не возникали – в левом нижнем углу холста изображена папская тиара, поставленная на крышку гроба, на тиаре укреплён жёлудь.

– Брамантовские интриги, получается, блестяще достигли цели, – сказал я, – грандиозное пирамидальное надгробие Микеланджело так и не создал, удовольствовавшись куда более скромной пристенной композицией в память папы, пусть и усиленной присутствием в той композиции Моисея, зато Рафаэль своим живописным надгробием обессмертил и себя, и папу Юлия 11, да и весь снедаемый антифлорентийскими фобиями род делла Ровере. Мало того, – продолжал я, – вопреки неудачам, преследовавшим Браманте в начале строительства собора Святого Петра, имя Браманте затем навсегда связалось с общим замыслом и исходным планом собора, при том, что соборный купол, поднятый много позднее по чертежам Микеланджело, в тайне мечтавшего превзойти успех Брунеллески, стал сомнительным достижением, купол зрительно не воспаряет, как у Брунеллески: едва, приближаясь, засмотришься, – проваливается за портик.

Мальдини скорбно опустил глаза.

– Однако, – не мог я остановиться, – интрига интригой, а Рафаэль предан был не только роду делла Ровере, но и Медичи, – портрет Льва X написал, довольно комплиментарный. И Лев X ценил талант Рафаэля, вы и сами говорили, что ваш Джованни покровительствовал Рафаэлю.

– Нравится перехваленный портрет? Незамысловато расположены фигуры папы и двух кардиналов, мешает перебор красных тонов. Натужное подобострастие, показная какая-то верноподданность, портрету нашего великого папы, нашего трогательного Джованни, не достаёт искренности.

– У того портрета, если поверить Вазари, была точная копия, выдававшаяся за подлинник?

Мальдини кивнул. – Копию, неотличимую, заметьте, от рафаэлевского оригинала, – в голосе зазвучали торжественные нотки, – исполнил великий флорентиец Андреа дель Сарто, великий наш патриот, сохранявший верность Флоренции вопреки всем иноземным соблазнам… копию отправили в Мантую. – Рассказанная на весь мир Вазари история тайной замены портрета, слишком проста, чтобы быть правдой? О, хоть в чём-то нашему почтенному Джорджо стоило бы поверить, хоть в чём-то, он ведь был, когда копия та писалась, учеником дель Сарто, всё своими глазами видел.

– У дель Сарто в те годы появились куда более способные ученики, – вспомнил я.

– Вы о ком?

– О Россо Фьорентино и Якопо Понтормо, ярких и дерзких.

– Особенно волосы у одного из них были яркие, огненные, – улыбнулся, качнув головой, Мальдини.

Что и как писали они, эти ученики дель Сарто? Почему о них ничего не знаю? – досадовал на собственную невежественность Соснин, – не потому ли не знаю, что они не удостоились чести попасть в сундук Бызова?

– Оба удивительные по сочетаниям и контурам фигур, их позам и жестам, «Снятия с креста» написали. Россо я уже видел, Понтормо надеюсь скоро увидеть.

– К капелле с росписью Понтормо не подойти, в Сан-Феличата лестницу ремонтируют, – вздохнул Мальдини. – Странные они, безмерно талантливые, но странные, непременно не так, как другие, видели и писали. Портреты замечательные получались у них, а затеснённые их композиции пропитывает болезненность. В жизни своей чудачились, насмешничали, в своём искусстве выпячивали что-то, что, сколько не смотрю, не могу признать важным. «Снятие с креста» у Россо – пляска каких-то пятен, отвлекающая от сути, у Потормо – сгустки заострённых нервных жестов, при этом – необъяснимая вялость, растёкшаяся по холсту вялость. Истинно-великие флорентийцы ничего не делали ради внешней виртуозности и оригинальности.

– Они, наследники истинно-великих Боттичелли и дель Сарто, очутились в заведомо невыгодных для них условиях, на фоне канонизированных художников-флорентийцев и недосягаемого микеланджеловского канона, которым после росписи Сикстинской капеллы сражал художников Рим, острота при кажущейся бесформенности, некая экстравагантность композиций позволяли им выделиться; они словно завлекали в будущее живописи.

– Странные они, – повторил Мальдини, – из-за странностей своих не заняли достойного их талантов места в нашей истории.

– Как им было достойное место занять, когда Вазари заранее и навсегда всех по местам расставил, художников рассортировал на «чистых» и «нечистых».

Шаг, ещё шаг. – По-вашему несправедливо рассортировал? Разве не Вазари называл того же Россо «прекраснейшим»? Мальдини уже загадочно улыбался; шли молча, пока не настигло новое впечатление.

Я не собирался прощать Вазари, заболтавшемуся придворному зодчему и художнику, мастеру на все руки, слащавое надгробие Микеланджело, однако три арки, со сквозной, центральной, связывавшей набережную Арно с узким удлинённым курдонёром Уффици, были так хороши… колонны, фланкировавшие центральную арку…

– Бывало, не редко бывало, что Вазари подводил вкус, и во фресках своих, и в многотомных собираниях и толкованиях художеств зачастую он волю давал фантазии, грешил дидактизмом. Но согласитесь, здесь-то Вазари проявил себя как выдающийся зодчий, ему удалось гармонично срастить выразительность и изобразительность, – ирония не помешала Мальдини преисполниться гордости, – нижние два яруса, с тремя арками, объёмны, пластичны, два верхних яруса фасада…

Я охотно кивал; прорисовкой нижних, «выразительных» ярусов Вазари напоминал мне и Микеланджело времён проектирования капитолийских дворцов, и Палладио.

Сравнение с почерком Микеланджело, пусть и римского периода, у Мальдини возражений не вызвало, а вот с Палладио… нет-нет, Палладио не мог быть ровней никому из ренессансных художников-флорентийцев, Мальдини вообще его, отвергнутого даже легкомысленной, всеядной, вороватой Венецией и уж само-собой чуждого по духу непреклонно-строгой Флоренции, не считал достойным художником, разве что – смышлёным, небесталанным, но неотёсанным, как не отказал себе в удовольствии презрительно повторить, каменотёсом; припекало, Мальдини расстегнул верхнюю пуговицу на своей бархатной пиджачной блузе.

Солнечная набережная, зеленоватая гладь реки, блики… и затенённая глубина курдонёра Уффици, в перспективе его мелькнул угол палаццо Веккио, освещённая сторожевая башня. И – потянулся оштукатуренно-жёлтый, с простыми зарешёченными окошками, прочими грубоватыми знаками поспешного возведения коробчатый коридор того же услужливого Вазари – часто Вазари, успевая повсюду, не походил на себя самого! – короб-коридор на столбах вытянулся вдоль берега Арно, завернул, потемнев в собственной тени, накрыл Понто-Веккио и затерялся меж крышами Ольтрарно.

– На Понто-Веккио лепились над водой, как гнёзда, мясные лавки; герцога Козимо I раздражала жуткая вонь, когда он шествовал по поднятому над землёй и водой коридору; торговлю мясом на мосту запретили, в лавках обосновались ювелиры. Я, – слегка скривил рот Мальдини, – недолюбливаю Понто-Веккио за беспорядочное нагромождение стен, навесов, за вечную толчею. Понто-Веккио по недоразумению сделался визитной карточкой Флоренции, он чужд её ренессансному духу, чужд, назойливо напоминает нам о не преодолённом средневековом хаосе.

От толчеи торговцев и покупателей отделился, подбежал к нам, выкрикивая уже знакомое мне имя, мальчишка с кипой газет.

Мальдини отстранил его выверенным актёрским жестом. – Опять Джолитти скандал затеял. Скандал за скандалом, банковские многомиллионные хищения, подкуп и – обманы, обманы, пока он у власти, сейчас притворяется, будто держит нейтралитет, а сам заодно с непримиримыми социалистами, как долго он нас морочит. Что ждёт нас? Война? Передёрнулся, вновь защитился отстраняющим жестом, хотя продавец газет уже отбежал от нас. – Не переношу воинственный слог.

Неожиданно он изменился в лице, глаза задорно блеснули. – Северные земли, присвоенные австрийцами, конечно, надо отвоевать, – сказал он, притопнув ножкой.

Меня, однако, не смогла задеть ни внезапная политическае отповедь, ни столь же внезапный порыв к справедливым территориальным возвратам, в мотивы противоречий, изводивших гражданскую душу Мальдини, я не хотел вникать, я ждал продолжения попутных назидательно-занимательных историй из мира искусств. Обычно меня раздражали разглагольствования гидов, но сегодня я радовался тому, что Тирц догадался меня свести с Мальдини; синьор Паоло, такой пристрастный, трогательный, по-детски обидчивый, приручивший, как чувствовал я, всё вокруг, всё-всё, заговаривал не меня, а мосты, фасады, крыши, даже небесную синь, всё, что видел я, слушая его, становилось ко мне доверчивей. – Козимо 1, сверхосторожный и подозрительный, отлично усвоил не только грозные уроки заговора Пацци, но и необъяснимого убийства предшественника своего герцога Алессандро. Козимо 1 перенёс герцогскую резиденцию в палаццо Питти, а старший сын его, наследник престола Франческо, оставался в палаццо Веккио, близ Уффици, где работала правительственная канцелярия. По коридору, возведённому Вазари, герцог и наследник могли быстро и безопасно… – звучание глуховатого, внезапно обретавшего детскую звонкость голоса и впрямь обостряло моё зрение, я наново видел ставшее за три дня знакомым, улавливал какие-то связи и зависимости внутри скрытно-застенчивой флорентийской собранности, которые ускользнули от меня в прошлых одиноких прогулках; как хорошо – набережная нежилась в тёплых лучах, я жмурился от светившего в лицо солнца – как хорошо, что Вазари, Амманати, понукаемые насаждавшим величавую размеренность и сухой порядок Козимо 1, не успели привести Флоренцию к полному единообразию.

Мальдини тоже сладко зажмуривался; мы шли навстречу солнцу. Мне захотелось сохранить в памяти безмятежную картину солнечной реки, набережной, я почувствовал вдруг, что буду не раз вспоминать её, но, сломав замышленную мной раму, в картину нагло въехал автомобиль, волочивший за собою хвост дыма.

– Что уберегло Флоренцию от барокко?

– Всесильный дух её, дух и вкус! – Мальдини вздрогнул, мгновенно открыл глаза. Провожая взглядом автомобиль, поморщился, словно от приступа зубной боли, помолчал, пока не затих вдали треск мотора и не рассеялся дым, – но что это такое, скажите на милость, если знаете, что такое барокко?

– У барокко, как вам и без меня известно, нет формальных признаков. Это великое художественное посягательство, – к неудовольствию Мальдини я сходу взял высокую ноту, – это одержимость образным приращением городских пространств, подчинение их магнетизму индивидуального, ломающего границы, видения.

– Мания величия, а не магнетизм, мания своевольного величия, – сокрушённо вздохнул Мальдини, – и мания та, как всякая мания, была болезнью. Флоренция политически ослабевала, но дух и вкус её долго и успешно сопротивлялись буйной римской болезни. Мы защищали всё это, – плавным жестом обвёл солнечную панораму, – от барочных мелочей не убереглись, но фонтанчики, как детская сыпь, не в счёт, а чрезмерный, чуждый нам, слава богу, единственный в своём барочном роде дворец Сан-Фиренце с примкнувшей церковью появился у нас, когда силы сопротивления болезни совсем иссякли. Как бельмо тот дворец, – опять вздохнул, – как бельмо.

– Разве сразу не заболели многие зодчие-флорентийцы?

– Кому тогда удалось в Риме, рассаднике заразных болезней, не заболеть? – запальчиво отвечал вопросом на мой вопрос, – там даже Микеланджело…

– Сбежавший из Ренессанса в Барокко…

Мальдини смолчал.

– В Микеланджело, взрывном, неудержимом, бродила природная расположенность к барокко. Если сравнивать барокко с болезнью, то трудно не признавать, что Микеланджело сам принёс в Рим её бациллы. Не потому ли запоздалый римский ренессанс, едва родившись, не выучивал омертвелые к тому времени флорентийские правила, чтобы им затем неукоснительно следовать, а воплощал новые внутренние беспокойства художников, изначально был предбарочным?

Мальдини, сделав над собою усилие, смолчал.

– А Бернини, флорентиец по происхождению…

– Он по рождению неаполитанец, он чужой для нас, чужой. Довольно умелый скульптор, чувствовал мрамор, бронзу, ангелы такие нежные у него, но…

– Но римляне сначала побаивались Бернини как архитектора, и именно оттого, что…

– Им бы только опорочить Флоренцию, им бы с больной головы своей свалить на здоровую: Рим сеиченто окончательно погряз в художнических пороках, всякий порок поощрялся, Бернини с Борромини растлевали серьёзное искусство, заменяли его возмутительным балаганом.

– Позвольте, сами флорентийцы, построившие при участии Борромини свою церковь в Риме, на Джулия, с благодарностью его захоронили в ней.

– Переродились, утратив вкус и чувство меры! Многие, многие флорентийцы, забыв о корнях, в извращённом Риме переродились. Иначе бы они не заказывали несравненному безрассудному Борромини рисовать и лепить алтарь для своей церкви. Действительно, с кем вы бы сравнили его, безжалостного к себе и камню, с чьей косностью он сражался до самой смерти? В безнадёжной фазе болезни он получал заказ за заказом, хотя давно его заждалась лечебница для умалишённых… с кем бы сравнили? С актёром-трагиком, убившим себя на сцене Рима? Хм, убившим, действительно убившим себя! Но не с актёром стоит сравнивать Борромини, скорее – с эгоцентричным фигляром-трагиком, болезненно-откровенным в своей разрушающей гармонию безвкусице! Хм, дух новизны, смутный зов красоты, никем не изведанной. Читал все эти оправдания-объяснения упадка вкусов, читал. Немецкие искусствоведы вообще склонны посматривать современными, ко всяким взрывчатым новшествам притерпевшимися глазами на изъяны искусства прошлого, склонны не только обелять те изъяны, но и видеть в них обгонявшие своё время открытия неуёмного духа. Скажите, вам искренне нравятся самозабвенные борроминиевские издевательства или вы покорились уродствам моды, неизлечимо заразившей Рим сеиченто? Не понимаю, как могут нравиться волнистые и изломанные карнизы, дикарские их сопряжения, врезки ротонд в кубистические, со скосами на углах, объёмы… футуризм какой-то, погромный футуризм почти за триста лет до появления бесстыдного его манифеста! Сплошь вопиющие противопоставления, сплошь, разрушительные крайности сходятся в любой точке объёма и омывающего пространства! И над всем витает дух самоуничтожения, над всем. Если закомпонованы вместе кубы и эллипсы, то зачем ещё их ломать и рвать? Всё прочное, постоянное сдвинулось со своих законных мест, словно мироздание потеряло устойчивость. Мне плохо стало, задохнуться боялся, когда увидел Сан-Карло, да, в Сан-Карло алле Куатро Фонтане и на фасадах, и в интерьерах воцарился произвол искривлённых, дёргавшихся и гримасничавших форм, чудовищный непозволительный произвол, формы всмятку – Рим, падкий на любую, самую безобразную новизну, всё себе позволял. С показной вседозволенности, с безумств Сан-Карло, и начиналось фиглярское возвышение Борромини, никто не освистал развязного трагика, не погнал вон со сцены Рима, куда там – папа даже к себе приблизил. Не понимаю, как флорентийцы допустили захоронение в своей церкви безумца-самоубийцы?

– Безумца?! Но само искусство – и плод безумия, и его возбудитель.

Мальдини смутился и вопросительно посмотрел на меня, будто усомнился в подлинности им самим с час назад поставленного диагноза. Я замолк, он молчал тоже, глаза были полны слёз, казалось, только что обрушился его уравновешенный мир, центром которого была Флоренция.

Шли медленно; пытаясь овладеть собой, он смотрел уже на другой берег Арно, на желтоватые дома, теснившиеся, нависавшие над водой.

– Идеал красоты изменчив, – нарушил я затянувшееся молчание, беря на себя роль адвоката дьявола, – почему бы нам не увидеть в барокко римского сеиченто внезапный бурный романтизм архитектуры, родившийся задолго до рождения романтизма в прочих искусствах? Для меня Бернини с Борромини – романтики пространства и камня. Вдруг, словно исторический ветер с неожиданной силой дунул, затосковавшие души возжаждали раствориться наново в бесконечности, скажите, что зазорного было в самой попытке через два века после Альберти рвануться к неведомому? Пусть и в редкой по безоглядной отваге своей попытке… – не веря в успех, я, стараясь быть спокойным и рассудительным, всё же попробовал опять вызвать Мальдини на откровенность, – в душераздирающих противоречиях Сан-Карло алле Куатро Фонтане прочитывается вся судьба Борромини, согласны? Чем не судьба романтика? Он, начав зодческую карьеру с этой, словно взламывающейся изнутри церкви, громко – на весь Рим – заявил о себе, спустя годы вернулся к ней, недостроенной, едва успел докончить перед самоубийством её фасад, кричаще-дисгармоничный, вас, приверженца ордерной гармонии, до дыхательных перебоев перепугавший; кривляния, формы всмятку отразили трагичные поиски абсолютно недостижимого идеала.

Смущение Мальдини грозило, как я опасался, перелиться в обиду, но продлилось оно недолго. По обыкновению своему он защитился притворной глухотой, будто бы попросту не услышал доводов моей адвокатской речи, зато сам заметно приободрился: обличая вкусовую неразборчивость Рима, всё напористее убеждал меня в том, что политический упадок Флоренции в известном смысле означал для неё охранительное историческое везение, куда лучше было проспать разнузданный век барокко, чем обезобразиться, покончив со зримыми гармоническими заветами. Я не возвращался к подробностям безумств Борромини, заговорил о волнующем испытании новой, если угодно, барочной красотой, испытании, навстречу которому задолго до сеиченто ринулись два весёлых ученика дель Сарто, разве не они сделались первооткрывателями флорентийского барокко или, как принято считать, маньеризма, в живописи? Да, Борромини мял камни, Понтормо кистью сминал тела. Но церкви Борромини стоят, а фрески Понтормо в Сан-Лоренцо уничтожены, изящнейшая фреска в Поджо-а-Кайано осталась не законченной. Россо и вовсе искал славу свою во Франции. Почему всё-таки их, открывших что-то прежде неведомое, опередивших своё время, не оценили? Они после ученичества у дель Сарто прыгнули в своём искусстве через века, словно знали, как будет век за веком меняться живопись, а кажется, что Флоренция, охраняя свою самобытность, замыкаясь в великом искусстве кватроченто, их до сих пор стыдится.

– Те, кто опережал своё время, не обязательно строили или писали лучше, чем строили или писали прежде, до них, – убеждённо молвил Мальдини. – Поймите, – с укоризной глянул он на меня, – люди кватроченто, чинквеченто и даже сеиченто, столь упрямо вами превозносимого, были другими, ни в чём на нас не похожими, они не знали безбожной изломанности умов и чувств, изломанности, которой ныне нас соблазняет и угнетает наставший век, а мы, как бы мы не старались, не сумеем вникнуть в духовный их опыт, не поймём, что тогда, в стародавние времена, толкало их к дисгармониям. Вы с упоением повторяете ошибки немецких искусствоведов, произвольно наделяете избранных вами художников прошлого даром провидения, их искусство – любезными вам сегодня свойствами… никаких веков Понтормо с Россо не перепрыгивали.

– А Борромини понятия не имел о погромщиках-футуристах и их манифесте.

Виновато улыбнулся, прошептал. – Получается, что и я грешу неверным перевёрнутым зрением.

– Отрицаете саму идею развития?

– Что может ожидать нас, развитие или погибель, если искажения и распады возводятся в идеал красоты?

– После кватроченто все перемены в искусстве – к худшему?

Посмотрел внимательно на меня. – Об этом и я думаю, не находя на свои вопросы ответов, когда прихожу один в Сан-Лоренцо.

И тогда я, оставив в покое неуёмные, по сю пору смущающие ревнителей ясного Ренессанса тени, заговорил о том, что Сан-Лоренцо, где так волнуют нас Брунеллески и Микеланджело, действительно, лучшая обитель для размышлений о печальных переменах в искусстве, я заговорил о привычно-туповатом украшательстве как предвестнике упадка – я не преминул припомнить Мальдини перегруженный красивостями восьмигранник Капеллы Властителей, центрального пространства медичиевых капелл, задуманного великим герцогом Фердинандо 1, всевластным отцом флорентийского упадка – не зря ведь мы не задержались в Капелле Властителей, поспешили её, пересыпанную мраморными богатствами, поскорей покинуть, но долго простояли перед микеланджеловскими надгробиями. Далее я припомнил многодельные, перенасыщенные сусальной символической бутафорией надгробия в Санта-Кроче. – Неужто и во Флоренции, из последних силёнок не подпускавшей к себе барокко, наставало время утрачивать вкус, чувство меры? И Вазари, ваш доблестный и подобострастный Джорджо, переполненный гордой преданной любовью к патриотично выкраденному в Риме трупу, первым взялся это доказывать. Мальдини беззащитно молчал с минуту, и минута его молчания мне показалась вечностью. Затем он, улыбаясь своим мыслям, очевидно помешавшим ему меня до конца услышать, с шутливой примирительностью сказал. – Знаете, что ещё, помимо здорового духа, вкуса и сонливости политического упадка уберегало Флоренцию от барокко? – не идейная теснота Ренессанса как надуманного стиля-корсета, а теснота буквальная, родовая флорентийская теснота. Где ещё баптистерий мог бы стоять почти что впритык к главному фасаду собора? Древний баптистерий у нас – вместо соборной площади… из-за тесноты нашей даже неудача с Сан-Фиренце, единственным барочным дворцом, бельмом этим, не так страшна, не так страшна.

Улыбка растаяла, шутки – в сторону.

Мальдини приставил ладошку ребром к бровям, чтобы защитить от солнца глаза. – Великое посягательство? – сухо, с неприязнью переспросил и, резко убрав руку от глаз, ответил. – Да, вы правы, барокко возбуждалось романтическими мечтами об образном подчинении бескрайних просторов, благо в хаотичном Риме было слишком много пустот, огородов, но мы простора для вычурных нелепостей не могли, а если бы и могли, то не пожелали б предоставлять, мы, – топнул ножкой, – неподвластным времени духом и строем цветочного города своего не подпускали к себе барокко; уверен, в вестибюльчике Лауренцианской библиотеки, у филигранного крохотного чуда Микеланджело в памяти у вас всплыла Испанская лестница! Ну не нелепость ли? Согласитесь – ступенчатая нелепость, растёкшаяся по склону. И скажите – все-все римляне одновременно, собирались спускаться-подниматься по ней? Или для ублажения каких-то великанов сооружались огромные искривлённые марши, бесформенные измятые парапеты? Сарказмы Мальдини не помешали ему сохранить серьёзность. – Не все, конечно, не все флорентийцы переродились в Риме, не все, Микеланджело, захваченный грандиозными – по внутренней силе и напряжению, не по своему размеру – римскими замыслами, оставался самим собой, он и после Давида украсил изумительными, не сравнимыми ни с чем подношениями Флоренцию: вестибюльной лестницей, двумя надгробиями Медичи.

– Это же барочные подношения! Микеланджело действительно не изменил себе, пустился в вольности, претившие флорентийским вкусам, вспомните маски сатиров с приоткрытыми ртами, маски сатиров на капителях в капелле скорби.

– Они, вольные подношения нашего гения, – в интерьерах, исключительно в интерьерах, как редчайшие музейные экспонаты, хоть под стекло бери. Амманати, наш прозорливый и чуткий Бартоломео Амманати, когда Микеланджело показал ему глиняную модель вестибюльной лестницы, сравнил её, ещё не затвердевшую, с драгоценностью.

– Зато до Вазари никак не доходила пластическая идея лестницы, Микеланджело, не пряча издёвки, писал ему про взаимно смещённые овальные ящики.

Мальдини меня не слышал.

– И сам, сам Амманати вовсе не был отравлен Римом, напротив, выработал противоядие, сумел художественно вырасти там, оставшись флорентийцем по духу, вкусу. Конечно, фонтан Нептуна не совсем Бартоломео удался, не совсем, что-то, – лукаво скосившись, подтолкнул меня локтем в бок, – предбарочное получилось, однако, – вытянул руку, – оцените благороднейший силуэт Санта-Тринита, прорисовку заострённых быков, упругих пологих надводных арок. Это ли не образец истинно флорентийской сдержанности, умеренности?

Я высоко оценил благороднейший силуэт моста, ещё позавчера оценил вкус и мастерство Амманати.

И спросил. – Переродился ли Сансовино в Риме?

– Пустоцвет! – брезгливо отмахнулся Мальдини, – главный перехваленный пустоцвет среди выходцев из Флоренции, зодчий-пустоцвет, ему не удалось даже толком переродиться. Он себя бездарно предлагал Риму, потом в Венеции бездарно на самом видном месте прославился, пустоцвет-притвора пришёлся к месту… в бесстильную венецианскую пестроту, всегда отторгавшую любую определённость, любую оригинальность, но при этом притворявшуюся исключительной и прекрасной, Сансовино без труда вплёл свои вялые одинаковые колонночки, арочки.

– У церкви Лонгены определённые, барочные формы, куда уж определённее? И детали оригинальные, контрфорсы-валюты…

– Оригинальные? Валюты?! – негодуя, вскричал Мальдини и топнул ножкой, – вор этот Лонгена, как все, кого приручали венецианцы, отъявленный и бесстыжий вор! Зодчие-венецианцы научили всё чужое, украденное притворяться оригинальным. Разве не задолго до Лонгены изваял свои чудные валюты Микеланджело? А ещё раньше свои валюты – и тоже чудные – нарисовал Альберти?

Да, нарисовал; на фасаде Санта-Мария-Новелла, как на книжном листе с золотым обрезом.

Санта-Тринита; и вблизи…

Зазвонил телефон.

Гошка возбуждённо, глотая слова, будто первым спешил поделиться сенсационной новостью, сообщил о ночном дворовом нападении на Головчинера шайки громил-грабителей. Хотя Данькин мозг, заверил дежурный травматолог, при ранении не пострадал, Гошка повторно отправлялся в больницу – Даньке обещали сделать ещё один рентгеновский снимок, надо проследить, поторопить, чтобы контрольный тот снимок и все анализы успели подготовить ко второму июля, к назначенной консультации профессора. Гошка отправлялся в больницу из Дома Книги, не отоварившись… за талон на двадцать пять килограммов макулатуры мог получить толстый исторический роман Генриха Манна, но его и за двадцать килограммов давали, решил выждать. Завтра обещали выкинуть двухтомник Пикуля, который выгоднее будет обменять на того же Генриха Манна, получив впридачу, сулили спекулянты на лестнице, сборничек другого Манна, Томаса, правда, тоненький и на плохой бумаге, калужского издательства – в нём всего-то «Тонио Крегер» со «Смертью в Венеции», зато… – Ил, в Доме Книги на Валерку налетел, он Люсе Левиной о своём вчерашнем докладе рассказывал, Лёнька Соколов с Акменом и Шиндиным подошли. Санта-Тринита; и вблизи благородный мост… – филологические мэтры синтезирующие фантазии доклада одобряли, но от одной, самой для Валерки дорогой фантазии, отвернулись – поэтики Томаса Манна и Набокова, убеждали мэтры, как и этики, в принципе не сводимы. Способны, спрашивали, вообразить личную встречу их? О чём бы они между собой беседовали? Валерка отшутился, не постеснялся мэтрам напомнить, что филологам-классикам всегда не хватало воображения, а ему легче-лёгкого… он, похоже, не врал, хотя мне было не до подробностей, спешил. – Ил, Ил, смешно, я себя отмщённым почувствовал! Вчера мне рот затыкали, но люди-то куда умнее, чем я, моими словами в пересказах Валерки заговорили – поэтики, тем паче этики гуманизма и модернизма несовместимы! Думаю, что и нет никакой этики у модерниста-энтомолога, нет, так, зоркость, игровая холодная изощрённость, правда? Ну и каша в голове, – машинально отлистнул назад дядину тетрадку – Россо, Потормо, имена, прежде не попадавшиеся на глаза, – снова с досадой на себя перелистнул страницу; солнечная набережная Арно, мост Амманати, как всё переварить? Не терпелось, однако, продолжить чтение. – Ил, могу попытаться, если захочешь, и тебе достать талон на двадцать пять килограммов. Не надо? Почему не надо? Подумай. Санта-Тринита… никак не уследить за спотыкавшейся речью. – Ил, чуть не забыл – Тольку вызывали в гебуху, выпихивают. Знаешь уже? Гады! Очистить спешат к юбилею город, большою метлой метут? Неужели Толька уедет? До юбилея?! Ил, мне стучат в стекло автомата, всё, всё, Ил, я к Даньке несусь, позвоню тебе после консультации профессора, вечером 2‑го обязательно позвоню.

Санта-Тринита; и вблизи благородный тёмно-серый мост поражал изысканной прорисовкой укрупнившихся быков, пологих арочных дуг.

Как по команде, мы оглянулись, чтобы увидеть над естественно-хаотичными, солнечно-жёлтыми строениями Понто-Веккио синевшие вдали горы; нет, не такими уж и хаотичными выглядели эти строения, нет-нет, Вазари, накрыв гнездовье лавок коробом-коридором, позаботился о строго горизонтальной границе с небом черепичной, жирно подчёркнутой тенью, полоски крыши.

Свернули с набережной направо, в прохладную тень.

Я, конечно, догадывался, куда мы шли.

Палаццо Строцци, такой определённый! Фасад, как плитка шоколада. Массивный, нарядный… в окнах – голубизна. Наличие внутренней силы не вызывало сомнений.

Предок Мальдини, потомственный торговец инжиром, обладал отменным вкусом; полюбовались карнизом.

– Фасад изобразителен, да? – улыбка Мальдини брызнула ядом, – но есть ещё ведь центральный двор, обнесённый аркадами… выразительность и изобразительность нельзя разделить, нельзя разъять для удобств ума, как бы нас не толкал к обманной цели анализ, а чистые принципы Ренессанса нельзя выделить из замыслов, как вы изволили сказать с час назад, из замыслов времени, если, конечно, таковые были и есть… – мы медленно удалялись от палаццо Строцци, в руке Мальдини мерно, словно плоский кожаный маятник, покачивался портфельчик, – есть ли специальные замыслы у времени, нет, но время, протекая… и обтекая эти дворцы, церкви, меняло их для нас, меняло нас и наши взгляды на них, само менялось, вбирая невидимые коричневато-серые частички камней, красок, как мы вбираем лёгкими цветочную пыльцу, когда дышим весенним воздухом.

Речь споткнулась, он с удивлением осматривался, будто впервые увидел угол своего родового, с блеском голубых стёкол, дворца. – Трусливый и хитрый разум нам не помощник! Казалось бы, перед нами абсолютная каменная непроницаемость и вдруг – окна высшего смысла, похожего на облака, – поднял благодарный взор к небу, вновь плавно заговорил. – В нашем текучем времени столько примесей из разных времён! И непрерывное подмешивание чего-то новенького в как будто устоявшиеся навсегда образы, наверное, входило и входит в замыслы времени, коли неугодно вам говорить о замыслах Бога, входило, входит, если были и есть они, тайно нацеленные в будущее замыслы, нацеленные, чтобы продлевать прекрасным образам жизнь! – после нас, в глазах других людей, и дворцы, церкви эти, оставаясь самими собой, возможно, станут другими, но… А вот вам пример выразительности у Альберти, именно у Альберти, обновившего взгляды на античным ордера! Хороша, не правда ли, лоджия Ручеллаи? Фасад же палаццо Ручеллаи вполне изобразителен. Чистые принципы Ренессанса, где они? – слезившиеся глаза Мальдини смеялись, – не совсем, конечно, чистые, не без примесей, но самые чистые принципы – во Флоренции, у нас только сбереглись! Повезло, барокко проспали. Но обруганные Римом жёсткость и сухость флорентийского стиля позволили нам избежать также и предбарочной, как вы выражались, бесформенности, все искушения её побеждала наша неизменная строгость к самим себе. Тончайшие неуловимые перетекания, переливы художественных мотивов, сохраняющих спокойную сосредоточенную серьёзность, и есть наш высокий принцип, верность которому безуспешно пытался поколебать грубый и торопливый Рим! – Мальдини грозно притопнул ножкой, дрогнули порозовевшие от возбуждения щёки, острый носик и клинышек серебристой бородки-эспаньолки.

Выразительность, изобразительность… да, меня долго путало примитивное противопоставление.

Пройдя под помпезно-громоздкой аркой, пробитой в пышнотелом доме с могучим аттиком, мы вышли на плошадь Республики с одинокой колонной в центре.

«Кабирия», «Кабирия»… – повсюду афиши, скоро уже премьера; Мальдини поморщился, я не стал спрашивать, чего он ждёт от «Кабирии».

– Сохранилась античная колонна?

– Обратите внимание, на колонне – скульптура Донателло, «Изобилие»! Здесь кипела торговля, однако на наши устои, на внутренний уклад Тосканы, на вкусы нашей Флоренции, покусился Гарибальди, крикливый забияка. После величайших побед объединителя в красной рубахе низверглись лавины трескучих слов, но добились преобразователи лишь того, чего никто не хотел, старую торговую площадь расчистили, обстроили домами-чудовищами, – теряя наступательный дух, Мальдини снова поморщился: сновали продавцы газет, за столиками открытого кафе расшумелись вызывающе разодетые молодые люди – футуристы! – Скандалят, дерутся, – вздохнул, – всё во имя нового искусства.

– Как вам Баччони, динамичная его пластика? И стремительный велосипедист, холст с разлетающимися на куски бутылками?

Опустив глаза, обречённо махнул рукой. – Что ждёт нас? Произведения пластики уже уподобляют разрушителю-механизму. А кисть и краски понуждают служить распаду.

– Барокко посчастливилось проспать, теперь хочется остановить время? Или – ещё лучше – вернуть кватроченто?

Мальдини промолчал; назойливость моя перешла грань приличий.

Так-так, мелкие буковки сплетались в строчки, чуткие самописцы, подключённые к дядиным глазам и ушам, строчили.

– В древнеримские времена колонна возвышалась в центре здешнего Форума, рядом с храмом Юпитера?

Мальдини хмуро молчал.

– Синьор Паоло, утешьте, – я столько узнал, но вряд ли красота того, что я вижу, от новых знаний моих стала понятнее.

– Тем лучше для вас, что красота великого нашего искусства не стала понятнее, тем лучше! – прорвало его. – Если бы вы вдруг решили, что окончательно что-то поняли, готовы объяснить себе суть того, неистощимого и внутренне изменчивого, что вызывает душевный трепет, вы обманулись бы проникающей силой знания. Нет, знание, добытое разумом, бессильно разгадать художественную тайну, ибо, вопреки преувеличенным обещаниям своим, бессилен наш ум. К счастью для нас – бессилен, ибо взбудораживать способно лишь прикосновение к тайне, вовсе не разгадка её. Мы обречены в пугающих, а то и роковых предчувствиях своих искать и не находить разгадку, искать и не находить. Поверьте мне, отшельнику, не покидающему тревожно-чарующий мир искусства. Кажущееся понимание прерывает труды души, а сомнение в постижимости видимого ведёт вглубь и дальше в бескрайние просторы творения; сомневаясь, вы всматриваетесь вновь и вновь, испытываете вновь страх, восхищение, очищение. Поверьте – слова объяснений забудутся, картины, каменные образы, неуловимо изменяясь, но оберегаясь взыскующим памятливым взором, останутся.

Сделав со мной по центру Флоренции причудливую петлю, он вполне логично вернулся к мыслям, высказанным в дворике Сан-Лоренцо, и наступательный дух вернулся к нему, хотя исчезло исповедальное волнение, которое его переполняло там, на бесконечной замкнутой дорожке между аркадами и газоном. Он больше не делился со мною личным страданием постижения, был другим уже, проповедовал, наставлял.

– Но и слова бесследно не растворятся, не улетучатся, слова пропитают приманившие вас картины и камни подобием закрепителя – вам ли, сведущему в фотопечати, не близко это сравнение? Снова поднял взор к небу. – Слова, ловцы смысла, как и блеск, оттенки бегущих к башне Синьории облаков, исподволь западая в душу, закрепляют впечатления, их, впечатлений, лёгкость и прихотливость.

Палаццо, церкви, мосты, заплывший во впадину меж горбами крыш купол. Купол не придаливал их, не подминал, нежно касался… il Cupolone. Какие одинокие, хотя и неотделимые от всего городского пространства взлёты! Давние мысли, чувства, тёмные и светлые, перевоплотились в это прекрасное каменное безмолвие, своей наигранной нахмуренностью лишь оттенявшее сиянье дня, а Мальдини говорил, безостановочно говорил. Как мне было не удивляться? Немощный аскет заряжался энергией родных камней?! Тревожно-чарующее окружение возвращало ему молодые силы. С самодовольным достоинством одёргивая чёрные бархатные складки и слегка наклоняя седую голову, – я вновь примерил ему малиновую кардинальскую шапочку – он что-то наставительно-убеждающее говорил и показывал, французский его выправился, обрёл точность, уверенность, но, по правде сказать, в напористых наставлениях я не нуждался, Мальдини и добавлять ничего не требовалось об излучениях искусства, меня облучила уже Флоренция.

– Когда-то и здесь в небо вгрызались грозные башни гибеллинов, но победили гвельфы, разрушили башни врагов и образовалась площадь Синьории, из камней, оставшихся от башен, возводили палаццо Веккио… мы смотрели на пепельно-палевые, тёплые, как казалось, мягкие на ощупь, камни неприступной стены.

– Ещё раньше, до башен гибеллинов, из этих же камней сложен был римский театр? На мой робкий, но неприятный ему из-за древнеримской родословной камней вопрос Мальдини не обратил внимания, мы шли по отшлифованным подошвами голубым булыжникам, в них отражалось небо.

– Здесь, – замер у памятного круга, врезанного в мощение, – здесь под восторженные вопли толпы сожгли на костре Савонаролу, после республиканских смут к власти вернулись Медичи. Из левого угла площади на нас бесстрастно взирал позеленелый всадник, Козимо 1.

– Правда ли, что Козимо 1 задушил свою дочь, влюбившуюся в пажа?

– Джамболонья слабее, чем Вероккио, Донателло, – вздохнул Мальдини, притворившись вновь, что неприятный мой вопрос не расслышал. – К сожалению, вышло так, что превосходный конный монумент великий флорентиец Вероккио изваял для Венеции, а великий флорентиец Донателло исключительного по выразительности всадника изваял для Падуи… ни за что ни про что свалился на Падую ещё один подарок судьбы, Падуя ведь обогатилась фреской Джотто, большой и редкостно сохранившейся фреской, – ничего сверх конного монумента и фрески не оставила сумеречно-скучная Падуя в памяти Мальдини, ничего, кроме, разумеется, утех студенческих лет.

– У Вазари со сподвижниками поднялись кисти замазывать в капеллах Санта-Кроче джоттовскую живопись?

Вздохнул. И вытянул руку. – Как удачно ди Камбио сместил сторожевую башню с оси фасада, как удачно!

– Даже Вазари, перестраивая палаццо Веккио, – не удержался за зубами язык, – снаружи ничего не сумел испортить; комментария не последовало.

Скользя по голубым булыжникам, обогнули островок цветочного базара у лоджии Ланци.

Из лоджии выпорхнул скрипичный пассаж. Моцарт… би-моль-мажор – Мальдини расслабленно улыбнулся, но, глянув мельком на фонтан Нептуна, опять вздохнул.

– А здесь, – гордо вскинул голову, словно сам был свидетелем исторического экстаза, – здесь Стендаль упал в обморок, не вынес концентрации красоты! Всё то, что мы видим и переживаем здесь, – событие, врачующее и разрывающее душу, во всякий божий день – событие! Посмотрите-ка отсюда! Ненамного, но… в Микеланджело взыграло самолюбие, как возмутился он, когда бедолага Бандинелли сделал своего Геракла чуть выше Давида, на всю жизнь стали врагами. И как же поиздевался Челлини над Бандинелли! Посмотрите, у Геракла бугры мускулов на спине действительно напоминают выпирающие из заплечного мешка тыквы.

Давиду не до искусственных притязаний мраморных соседей, он другой – думал я; его, как живого, забрасывали камнями.

– Зал Лилий… за той дверью, той, что под фронтончиком, идейно мужал Никколо Макиавелли, секретарь Республики… да, мы ещё увидим зал, где на противоположных стенах ненавидевшие друг друга Леонардо и Микеланджело одновременно начинали писать свои битвы на мостах, к сожалению, так и не написали, только эскизы на картонах оставили, породили легенды… это аппартаменты Льва Х… а эта дама – Лаура Баттиферри, жена Бартоломео Амманати. Мы бродили по высоченным залам палаццо Веккио, скакали – рта не закрывавший Мальдини был не по возрасту прыток, быстр! – по длиннющим и крутым лестницам; у героической, патриотической и, несомненно, дидактической фрески баталиста-Вазари «Победа над пизанцами при…» – пухлые круглозадые лошади в месиве пеших воинов, мясистые всадники с саблями – Мальдини застыл в благоговейном молчании. – Ранние фрески в сиенском палаццо Пубблико, особенно «Мадонна под балдахином…», – не без опасений зачинал я сравнительный диалог, но Мальдини, скача на шаг впереди меня по ступеням, явно не желал обсуждать колористические достижения сиенцев. – Картины? Самые первые картины, золотисто-рыжеватые, на холстах, кое-как намалёванные сиенцами, это вовсе не станковые картины ещё, это ученические подражания византийским иконам, – на скаку отбрасывал он мои сомнения в абсолютности флорентийских первенств. – Но почтеннейший Джорджо Вазари, именно он, – не сдавался я, – перенёс своевольно во Флоренцию безоговорочно-сиенское, отмеченное тамошними хрониками событие, когда из художественной мастерской, в сопровождении экзальтированных почитателей художника и прочих верующих… Вам не претит лукавый историзм Вазари? – С окончанием великой эпохи, – бросал он, не оборачиваясь, – успех её дальнейшего прославления зависит от дара пристрастных истолкователей. – Позвольте, Вазари пошёл бессовестно против фактов, чтобы в своей летописи искусств возвысить Флоренцию и умалить… На полутёмной лестничной площадке Мальдини, артистично просимулировав глухоту, отбил ледяным молчанием мою и без того захлёбывавшуюся атаку, звякнул связкой ключей, отпер невысокую дверь, затем за нами старательно её запер, и – мы двинулись сквозь анфилады Уффици. У полотен Боттичелли в голосе неутомимого моего гида зазвучали неподражаемые вдохновенные ноты.

– Раковина – символ целомудрия… У Венеры и Весны один лик, не правда ли? Весна – та же Венера, та же. Художник, когда писал, видел перед собою Симонетту Веспуччи, возлюбленную Джулиано Медичи, умершую от чахотки всего за несколько дней до того, как Джулиано был заколот кинжалом заговорщиков-Пацци; Симонетта, а не Фиоретта Години, как привыкли думать, именно Симонетта, я настаиваю, родила Джулиано сына Юлия, незаконного сына Медичи, ставшего римским папой, увы, понтификат Климента VII пришёлся на сложные времена ожесточения, слишком сложные, бушевали войны с испанцами и французами, Рим при Клименте VII был разорён и опустошён ландскнехтами-немцами, папа вынужденно укрывался в замке Святого Ангела, потом, когда иноземцев-неприятелей с божьей помощью скосила чума, против папы-флорентийца плела подлые интриги римская знать, но он, будучи ещё кардиналом, дал свободу рук Микеланджело, – мысленно мы вновь обошли капеллы Медичи. – А «Портрет неизвестного с медалью…», хотя многие принимают его за автопортрет художника, является, я в этом убеждён, – громко, так, что эхом отозвались пустоватые залы, притопнул, – является идеализированным портретом Лоренцо Великолепного, болезненного и некрасивого внешне, так художник выражает искреннюю признательность своему всевластному другу и покровителю, а медаль с профилем Козимо Старшего символизирует преемственность власти, почтение, выказанное внуком деду.

Двинулись вдоль окон, которые слепили солнцем и блеском Арно, поток красноречия неожиданно иссяк. Мальдини проследил за манёврами облака, ловко избегавшего столкновений с крышами и деревьями Ольтрарно, хитро прищурился. – Вы не выкроили времени на Палатинскую галерею? Могу предложить вам самый короткий и романтичный при этом путь.

Не дожидаясь моего согласия, Мальдини с решимостью шагнул к невзрачной двери, достал из портфельчика связку ключей – я уже не сомневался, что у него подобраны ключи ко всем флорентийским тайнам.

Диего Веласкес, Эжен Делакруа…

– У нас богатейшая галерея автопортретов!

– Бернини? Лоренцо Бернини?! – я думал, что есть единственный его автопортрет, тот, на котором он в белой рубахе, с бантом, висящий в вилле Боргезе; кстати, увидев его, я и подумал о родстве барокко и романтизма, на том автопортрете молодой Бернини похож на Байрона.

– У Бернини много автопортретов, он без ума был от лепки собственного лица. Любовался собой: молодым, зрелым, старым… всю долгую жизнь свою смотрелся с замиранием сердца в зеркало и красил-мазал, – издевался Мальдини, – зодчество оставляло нашему романтику-долгожителю чересчур много времени на самолюбование, экая задачка, два раза махнуть ножкой циркуля, разместить по дугам сотни одинаковых уродливо-толстых колонн… и только на колоннаду свою он не пожалел десять лет.

– Одиннадцать.

– Тем более.

Мы ступили в пыльную тьму, вскоре забрезжил свет. Два старинных кресла с красно-жёлтой парчёвой прорванною обшивкой, чьи-то портреты, холсты, повёрнутые лицевой стороной к стенам, в углу – заросшие паутиной оконные рамы; как на заброшенном чердаке.

Свернули налево, я понял, что мы шли по коридору Вазари.

– Снизу, из мясных лавок, поднималась вонь, летом вонь делалась нестерпимой, разгневанный Козимо 1 специальным указом… – напоминал Мальдини. Я поглядывал в окна – наискосок, наслаиваясь на блеск реки и глубинную белизну облаков, уплывало рваными жёлтыми пятнами отражение моста; тёмная заострённая колокольня Санта-Кроче над фасадами набережной, повыше, в солнечной дымке – сиреневато-синие, наложенные на бледную небесную лазурь горы.

– Готовится ремонт, часть портретов сняли… здесь издавна вывешивали парадные портреты Медичи. Мальдини повернул один из прислонённых к стене портретов. – Франческо, наш незабвенный герцог Франческо 1, – прошептал, старательно сдувая пыль со смугло-коричневатого, дурно написанного лица.

– Его вместе с женой за тихим-мирным ужином в загородной вилле, расписанной Потормо, отравил пирожным родной брат Фердинандо? – спросил я, расчихавшись от пыли, – отравил, чтобы самому занять трон великого тосканского герцога?

– И эту злобную сказку сочинили завистники Флоренции, и эту, одну из многих, но если вам угодно… Франческо погубила жена-венецианка, – я почувствовал, как сник Мальдини, вопрос мой отнял у него жизненную энергию. Вздохнув, показалось мне, из последних сил, он взялся подыскивать оправдания коварному братоубийству, ибо на сей раз мы стояли рядышком, ему не удалось бы притвориться глухим. – Бесплодная венецианка, короновавшись, хотела укрепить своё положение у трона и задумала незаконно передать в будущем власть наследнику, который не был урождённым Медичи: сына подкупленной ею женщины она обманом пыталась выдавать за сына Франческо, она манипулировала загипнотизированным ею Франческо, ранимым, преданным алхимии и искусствам, превратившим Уффици из государственной канцелярии в собрание великой живописи, манипулировала бедным обречённым Франческо. В глазах Мальдини стояли слёзы, он не переставал искренне жалеть погубленного венецианкой герцога, я понял теперь, почему так опечалился он, когда в палаццо Веккио отпирал дверь в увешанный картинами кабинет Франческо.

– Как её звали, гипнотизёршу-венецианку?

– Бьянка Капелло. Знатная по венецианским меркам, Бьянка втайне от своей семьи вышла по любви замуж за простолюдина-флорентийца, служившего одно время в венецианском отделении нашего банка, перебравшись во Флоренцию, загипнотизировала Франческо. Бьянка была достойна проклятия, – топнул ножкой Мальдини, – её гербы отбили с фасадов, её похоронили без почестей, она нам принесла позор.

– Как жене простолюдина удалось…

– Благодаря гипнозу, как ещё? Франческо, тогда наследник престола, ехал в церковь через площадь Сантиссима Аннунциата, а Бьянка жила в одном из смотревших на площадь домов, Франческо увидел её лицо в окне и уже не смог успокоиться до тех пор, пока она не стала его любовницей. После сближения Франческо и Бьянки труп её мужа нашли на мосту Санта Тринита, потом умер естественной смертью Козимо 1, Франческо взошёл на престол, вскоре умерла и первая жена его, Джованна Австрийская… – правда, злобная сказка, сколько своевременных смертей сразу! – подумал я, – Франческо беспрепятственно обвенчался с Бьянкой, но не шумным, не очень-то весёлым получился тот праздник. Если ко дню бракосочетания Франческо и Джованны расторопный Амманати украсил сады Боболи гротами, бассейнами, а площадь Синьории фонтаном Нептуна, то бракосочетание Франческо и Бьянки отметили лишь балом с фейерверком, придворные чуяли плохой конец… увы, излишне пышный фонтан Нептуна не лучшая вещь Бартоломео, не лучшая, согласны? Ах да, мы это обсуждали уже… да, вещь предбарочная, для нас неуместная, – бедолагу ли Бандинелли, Вазари, Амманати, даже Микеланджело, – подумал я, – он воспринимал как своих современников, едва ли не близких своих друзей, с которыми попивал когда-то вино, с похвалами или добродушной критикой он, подобно медиуму, мог обращаться к ним напрямую. Ничего специально к роковой свадьбе Франческо и Бьянке не успел преподнести Амманати, – всё ещё думал я, хотя ум мой в душном пыльном коридоре мутился, – но мост-то его, изысканно-прорисованный и бесспорно уместный мост Санта Тринита, уместным был, оказывается, во всех отношениях, включая самые тёмные, дивный мост Амманати, как нельзя вовремя, приглянулся в качестве места преступления наёмным убийцам первого мужа Бьянки… – Да, – донёсся голос Мальдини, – Франческо и Бьянка обвенчались, но Фердинандо не желал допустить…

– Кто испёк сказочное пирожное?

Нет, он не слышал вопроса, не желал его слышать, с любовной тщательностью протирал портрет Франческо 1 тряпкой, до того свисавшей со спинки старого, пылившегося по-соседству кресла; заблестел лак, на лице несчастного Франческо 1 ожили детские большие глаза.

– Бесполезно гадать, сколь мудро, успешно или бездарно правил бы Флоренцией династически-незаконный наследник бездетных и потому заслуженно отравленных Франческо и Бьянки, – сказал я намеренно громко. – Зато, – для верности я, дивясь собственному садизму, склонился к уху Мальдини, – зато отлично известно, что Фердинандо 1, чистокровный Медичи, отравил правившую чету под утончёнными, воздушно-манерными, но так и не доконченными росписями Понтормо, чтобы властно повести Флоренцию к сонному политическому упадку, спасшему от поругания её строгую красоту, позволившему безбедно проспать барокко. Не пора ли отдать должное Джамболонье? Скульптор он, конечно, послабее, чем Вероккио или Донателло, но именно ему выпала честь обессмертить в чугуне кондитерский ядовитый подвиг, воздвигнуть на площади, помнящей сеанс оконного, гибельного для Франческо и самой Бьянки гипноза, грозный конный памятник Фердинандо 1, истинно великому герцогу, отравителю и спасителю…

Мальдини не находил ответных слов, губы дрожали, он мог вот-вот расплакаться, как ребёнок, хотя я не припомнил ему другого великого тосканского герцога, Фердинандо 11, в бытность свою кардиналом в Риме так сладко любившего поспать, что его не мог разбудить и пушечный выстрел… а после него ведь был ещё один уникальный Медичи, он словно наглотался на весь свой век снотворных пилюль, управлял герцогством исключительно из постели. Перебрав иронии, в который раз за время нашей экскурсии я ощутил себя виноватым, поспешно перевернул не самую благостную страницу флорентийской истории. Чтобы побыстрее загладить новую вину свою, похвалил Вазари. – Сумел как-никак сделать то, что не получилось у Микеланджело в Риме.

Мальдини вопросительно посмотрел.

– Мы идём по коридору над Арно, идём из палаццо Веккио, пройдя через Уффици, в палаццо Питти, не так ли? И Микеланджело над Тибром тоже намеревался перекинуть коридор-мост, намеревался связать палаццо Фарнезе и Фарнезину, но ничего у него не получилось… замысел был эффектный, из огромнейшего палаццо Фарнезе, не выходя на улицу, лишь посматривая на воду и яникульские пинии, попасть в уютную Фарнезину, под дивно расписанные Перуцци своды, он там и иллюзию прозрачной стены с видом на римский пейзаж создал, – я прикусил язык, Перуцци был сиенцем, но… Мальдини не успел обиженно поджать губы, как я кинулся исправлять оплошность, – помимо коридора-моста Вазари, у вас есть ещё и образный мост, разве родственные трактовки Брунеллески величественно-светлых центральных нефов в базиликах Сан-Лоренцо и Санта-Спирито не связывают берега Арно?

Успокаиваясь, Мальдини радостно закивал, я оступился.

Дальше мы продвигались во тьме, как по ухабам – вверх, вниз, снова вверх. – Мы уже в Ольтрарно, рядышком с церковью Санта-Феличита, церковный балкон, на который Медичи, шествуя по коридору, могли свернуть, чтобы помолиться, ремонтируют, и лестницу в Санта-Феличата, к капеллам, ремонтируют тоже, жаль, мы не сможем посмотреть «Снятие с креста» кисти Якопо Понтормо, не сможем, а вам было бы интересно: странная композиция, странные позы и жесты мятых и растёкшихся фигур, странные завихрения драпировок, странный колорит, странный свет, – на сей раз, возвращая долг, вволю поиронизировал Мальдини. Отсчитывал шаги, видел сквозь стены? – Осторожно, вниз две ступеньки, – предупреждал, – теперь нагните голову. У узенького окошка посетовал. – Слишком просторное для нас было место, так нам здесь навредил простор, так навредил, безо всякого барокко неисправимо место испортили – площадь большая, пустая. И палаццо Питти чересчур большим для нас получился, семиоконный фасад Брунеллески по указу Козимо 1 неоправданно в обе стороны удлинили… Если бы не было за окном такой большой и пустой площади, такого большого, протяжённого, многооконно-тоскливого, то серо-жёлтого, то рыжеватого, с зеленцою в тенях, фасада, где поселился бы Достоевский? – думал я, – и если бы за болезненно-прозорливым, безвкусно-нервическим сочинительством своим не засматривался он, вспоминая Петербург и загодя набираясь злобы, на эту площадь, на этот многооконно-тоскливый фасад, дописал бы он «Идиота»? – Неподалёку, – прервал мои раздумья Мальдини, – Козимо 1 поставил мемориальную колонну в честь нашей славной и окончательной победы над Сиеной. Налево, налево, прямой проход заколочен. А сейчас дайте руку, ступенька вверх, не споткнитесь, – скомандовал он; восковые пальцы его были прохладными и сухими. Два шага, три. Он разжал пальцы и зазвенел ключами. Полная служительница с седыми локонами, сидевшая на зелёном стуле с гнутыми ножками и высокой овальной спинкой, ничуть нам не удивилась, радостно закудахтала – очевидно, Мальдини не раз вот так, с гостем или гостями, внезапно появлялся перед ней из потайной двери.

Не зря надышались пыли! До чего любопытно – великие полотна на фоне поздне-барочных приторных фресочек, прославлявших последних, бесславно клевавших носами Медичи; да, самый последний управлял из постели… добралось-таки барокко в спасительно усыплённое герцогство, но добралось лишь в виде вялых салонных росписей, криволапой, тучно-роскошной мебели. Задержались у Рафаэля, я не мог отойти от «Мадонны в кресле». – Вот где Рафаэль идеален, – тихо сказал Мальдини, – колористика, композиция, вписанная в круг, безупречны, посмотрите, не правда ли забавная деталь? – острие локотка младенца-Христа попадает точнёхонько в центр круга; затем мы постояли у «Снятия с креста» Фра Бартоломео, итогового его холста.

– Сначала Фра Бартоломео влиял на Рафаэля, потом Рафаэль на… – объяснял Мальдини, – если посмотреть первые работы, хотя бы «Мадонну со святыми» в лукканском соборе, то можно почувствовать…

– Рафаэль и Джорджоне тоже, может показаться, друг на друга влияли, – неосторожно заметил я, когда мелькнули сквозь проём в соседней зале «Три возраста». Кисти у них вроде бы равно лёгкие и свободные, и краски, их сочетания, их живая фактура, хотя на мой вкус Джорджоне в смысловом и композиционном строении картины куда свободнее и изобретательнее Рафаэля, Джорджоне подразумевал в своих картинах несколько планов, просвечивающих друг сквозь друга, не подчинялся диктату античных и религиозных сюжетов. Загадочные луврские пасторали, – добавил я, мысленно приближаясь к «Сельскому концерту», – меня, во всяком случае, убеждают, что Джорджоне в качестве натуры для своей кисти избрал собственное воображение, куда чудесно поместил и всю античность, и Библию.

Отповедь последовала незамедлительно. – При чём тут Рафаэль? Скорее перекличку можно уловить между манерами Джорджоне и Андреа дель Сарто, истинно-великого безошибочного флорентийца, самого великого нашего живописца после Боттичелли.

– По-моему, дель Сарто главные свои вещи писал после смерти Джорджоне.

Слова мои утонули в патриотичном молчании.

Затем, бросив несколько нелестных замечаний в адрес всей венецианской школы, легкомысленной и поверхностной, как и погрязший в беспутном весельи город, который её породил, Мальдини поиздевался над отдельными живописцами. – Карпаччо и даже братья-Беллини, – я еле удерживался от смеха, – при всей их старательности так и не научились толком, в классическом духе, рисовать и смешивать краски, Джорджоне сам по себе, вне выдуманной искусствоведами школы, вне венецианского мифа, был, конечно, неплох, артистичный и музыкальный, он привнёс в живопись свежесть своих фантазий, но, – морщился, теряя остатки чувства справедливости, Мальдини, – чему он научил Тициана? Увы, кисть Тициана бывала чересчур невнимательной к внутреннему миру моделей, чересчур расторопной, мазок опасно выходил у Тициана из-под контроля. Веронезе? Он, при умном таланте компоновщика, подчинял свои немалые умения изображению драпировок, и хотя складки богатых тканей он, не в пример тому же Рафаэлю, писал преотлично, блеск серебряного и золотого шитья, блеск парчи утомляют и самый заинтересованный глаз, что же до никудышных гигантоманов Тинторетто, Тьеполо, то они и вовсе осчастливили нас лишь помпезною пустотой.

Дель Сарто? «Святое семейство».

Боттичелли? «Портрет знатной женщины». Мальдини, знаток интригующе-романтических биографий всех, наверное, знатных флорентиек, глубоко вдохнул и… на меня излилась ещё одна душещипательная история…

Мы возвращались тем же путём – вверх, вниз по каверзно прятавшимся во тьме ступеням. Я всё ещё оставался в плену Джорджоне, его «Трёх возрастов», вчитывался в смелую цветовую гамму облачений-тканей на трёх фигурах, являвших нам, судя по всему, три фазы жизни одного человека; гамма растягивалась от красного к зелёному, от огненно-красного кафтана, облегавшего спину смотревшего на зрителя старика, через гранатово-коричневое, с оранжевыми блестящими лентами, одеяние мальчика, державшего в руке белый листок бумаги, и, наконец, дотягивалась до болотно-зелёного, с шитьём, тонкого камзола мужчины, повёрнутого ко мне-зрителю в профиль, чуть склонившего голову, что-то мальчику объяснявшего; ещё была непроницаемая чернота фона, из него едва проступала мягкая чёрная шляпа мальчика. И – бил слева, откуда-то из-за рамы свет, таинственный свет. Или всего-то сильная, но невидимая зрителю лампа? Глаза мало-помалу привыкали к темноте, я вспоминал вслух горячие путаные рассуждения юного, искреннего и беззащитно-наивного живописца, Алёши Бочарникова, с ним я недавно познакомился в мастерской у Бакста; Алёша истово верил в запредельный, не лучами какими-то, выявленными и направленными мазками кисти, но сплошняком пронзающий краски на холсте свет.

– Нам бы тот свет не помешал, – пошутил Мальдини, хватая меня за локоть, когда я в очередной раз оступился.

И – натуральный свет, прямой и отражённый, яркий, до рези в глазах; в окнах, за рекой, крышами – воздушно-сиреневые, еле отличимые от неба горы. Мальдини чуть отстал, аккуратно повернул портрет бедного незабвенного Франческо 1 лицом к стене.

Мы снова в Уффици.

Прелестные потолочные росписи меж тёмными деревянными балками, фриз из портретов. У тициановской «Венеры» Мальдини хитро на меня глянул, мол, как вам хвалёный венецианец? Да, сладковатая красивость, поспешность кисти… а-а-а, дель Сарто, «Мадонна с гарпиями». Мальдини поведал мне о тонкостях одухотворения скульптуры живописью; статуеподобная Мадонна, поднятая на пьедестал, Святые по бокам от неё в струящихся тканях…

Вспомнились воспетые Тирцем колонны на пьедесталах.

Вот оно что! Истинно-великий, совершенный и безошибочный дель Сарто был, оказывается, совсем не прост! Не распознанный возмутитель флорентийского спокойствия, писал уже, оказывается, не Мадонну, а её образ. Что ж, достойное напутствие давал дель Сарто своим двум дерзким ученикам – подумал я, но промолчал, боясь причинить моему гиду новую боль.

Мы шли из зала в зал. – А как вам этот очаровательный сосуд греха? – глаза Мальдини смеялись, – а этот? Я узнавал об истинных судьбах юных авантюрных моделей, с которых писались мадонны, о многовековых приключениях ювелирных украшений, некогда поблескивавших на этих вот шеях, пальцах.

Многое ещё мне довелось услышать прежде, чем в темноватом переулке, перспективу которого замыкал романский, со скромным плоским мраморным порталом фасадик церкви Санта-Стефано-аль-Понте, мы нырнули под тусклую вывеску «Ristorante».

Мальдини углубился в винную карту, долго и серьёзно выбирал кьянти, наверняка, такое, какого мне ни за какие деньги не смогли б предложить в Сиене, потом расшифровывал мне составы гарниров к телячьей отбивной. – Фасоль, обязательно фасоль, – компануя меню, он с усмешкой поругивал недалёких обжор-болонцев, примитивных, не сподобившихся даже на изобретение собственных блюд сиенцев, но особенно досталось пизанцам, они – не иначе как в память о своей давным-давно почившей морской республике – безобразно щёлкали за обедами створками больших чёрных ракушек, громоздившихся в глубоких тарелках: пахнущие гнилостью и тиной моллюски пожирались не в меру памятливыми пизанцами на закуску, на первое и второе. – В средневековье еду здесь, в одном из лучших ресторанов, подавали на дереве, на разделочных досках, в эпоху Ренессанса именно здесь впервые освоили керамические сервизы, знаменитую керамику Монтелупо Фиорентино, – Мальдини перешёл было к тонкостям ритуалов тосканской кухни, которые виртуозно использовались отравителями; тут уже он, почувствовал я, прикусил язык, испугавшись, что я вновь вернусь, не дай боже, к ядовитому подвигу Фердинандо 1, ловко перевёл моё внимание на стародавнюю легенду об одном якобы благочестивом римлянине, якобы покровителе искусств времён Марка Аврелия – Ироде Аттическом; он отравил свою жену-флорентийку, точнее, уроженку Фьезоле, отравив, с избыточным красноречием доказывал, что его оклеветали, римский суд отравителя-римлянина, разумеется, оправдал… невнимательно слушая, я пытался разобраться в сгущённых впечатлениях дня. Однако ничего толкового в осадок не выпадало; не нашлось второсортных художников, чьи схематизации помогли бы мне заострить, схематизируя, мысли? Сквозь наслоения образов светил, правда, чистый образ капеллы Пацци… нам принесли спаржевый флан, соранскую фасоль, каштаны Муджелло…

Зажигались за окнами масляные фонари, когда в кондитерской на via de Calzaiuoli мы доедали фисташковое мороженое.

Я зарёкся не огорчать Мальдини, но на перекрёстке via de Calzaiuoli и via de Corso неосторожно спросил: не здесь ли был римский лагерь, отметина истока Флоренции?

– У нас, – досада тронула умиротворённое вкусной едой и отменным вином лицо, не без усилия попытался он скрыть обиду и от притопывания удержался, – у нас, в отличие от жителей городов, наверняка основанных римлянами, не спорят о вероятном месте римского лагеря, колыбель Флоренции – это Фьезоле.

Разрастаясь, белел на фоне чёрно-лилового неба баптистерий. У колонны с крестом Мальдини ждала пролётка; мы распрощались до завтра.

розы во Фьезоле

Фьезоланские холмы с увитыми диким виноградом виллами на террасах холмов, славный городок.

Кусты роз на площади; стены, сложенные этрусками, надгробия этрусков.

Вилла синьора Мальдини располагалась неподалёку от центральной площади, на живописном склоне. Мы осмотрели кусты роз, непривычно высокие и густые, с кое-где распустившимися уже жёлтыми и красными – разных оттенков! – цветками. – Жёлтые символизируют здоровье, радость, богатство, а красные… это ранние сорта, но пока больше бутонов, – объяснял Мальдини, – всё распустится к маю.

Затем Мальдини – остроглазая лобастая экономка Сандра готовила угощение – повёл меня в винный погреб.

Что дальше? – перелистнул страницу.

Во Флоренцию я возвращался вечером.

Розы в садах, повсюду розы… и меня синьор Мальдини снабдил молодым букетом. Прощально позлащённые солнцем склоны вмиг потемнели; ритмичное цоканье копыт убаюкивало.

На угасавшем небе одна за другой загорались звёзды. Крыши Флоренции там, внизу, окутывала дымка, проколотая настороженной копьевидной башнею Синьории… над сизовато-сиреневой пеленою гордо плыл купол.

Лукка, 8 апреля 1914 года

Заросшие молодой травой валы крепостных стен с прогулочными дорожками как нечто природное, радующее глаз своей вольготной естественностью; внизу – улица в цветущих деревьях.

Я пошёл наугад, надеясь, однако, выйти к собору, потом отправиться к круглой площади; в лукканском соборе, как я к тому же вспомнил, меня ждала «Мадонна со святыми», первая работа Фра Бартоломео, та, что очаровала Рафаэля.

Соснин пробежал глазами Лукку, Пизу… не пора ли перекусить?

Чувствовал себя загнанным в угол, сооружая бутерброд с сыром, – неужели абсурдистские расследования, в которые его втянули Филозов и Стороженко, действительно увенчаются судом? Жуя, снова – и совсем уже о другом – подумал: каким безоглядно смелым был всё-таки Илья Маркович! Не боялся, что мучительные, такие дорогие ему итальянские открытия станут общими местами путеводителей.

Ничего не боялся он, доверяя своей тетрадке неразрешимую понятийную драму видения.

Не боялся и – писал, писал для всего одного, ещё не родившегося читателя, потом не побоялся, что читатель этот, племянничек, зевнёт, листая… Своевременно попала к Соснину дядина тетрадка! Ещё лет десять тому и впрямь бы лишь небрежно перелистал, теперь – пробирало.

хм-м, любопытно (вернулся к начальным страницам дневника)

Окраина Помпеи, глубокий раскоп – всего две формы, два цвета. Серая пористая стена из пемзы и огромные, вросшие в стену, рыжие амфоры.

И – дальше:

Неаполь, солнце, песни, море, грязь и горы мусора, вдруг – неожиданность, близ центральной площади, у бокового входа в королевский дворец.

Вдруг среди пальм – пара коней Клодта, водружённых на пъедесталы, которые слева и справа фланкируют ажурные металлические ворота. Не сбежали ли они с Аничкова моста? – забеспокоился я, но мне напомнили о даре Николая 1 неаполитанцам…

хм-м, допустим, допустим (без даты, очевидно, в Милане)

Голоса у здешних певцов божественные, только от этого пыльная помпезность оперы досаждает ещё сильнее.

Блуждание между условностью театра, усугубляемой пением реплик, монологов, и – назойливой тягой к жизнеподобию страстей и декораций всё раздражительнее оборачиваются бутафорией; опера, живущая ею, её же и стыдится, силясь выдавать нагромождение подделок за истинное величие.

в компании святых

Трапезная монастыря закрыта, «Тайную вечерю» не посмотреть; над безнадёжно отсыревшей, растрескавшейся и осыпавшейся фреской пытаются всё же колдовать спасители-реставраторы. Какой-то злой рок, Леонардо не везло с настенными росписями.

Так, дальше.

Карабкался по лестницам, с галереи на галерею, пока не выбрался на свет Божий.

Задышав полной грудью, прогуливался по крыше Миланского собора. Столпотворение мастеровито изваянных, словно просвеченных солнцем статуй; великолепная затея – под присмотром химер вознести их всех вместе.

На променаде небожителей я ловился на желании, приподымая шляпу, раскланиваться с узнаваемыми святыми. С перенаселённого – высокого, безоблачного – неба я не без превосходства поглядывал вниз, на беззащитный муравейник, мрачную скученность громоздких домов.

И – головокружительный прыжок с Миланского собора в окаянное время.

…1920 года

Глад и мор, холод. Как ни стараюсь, не могу различить и слабого просвета на горизонте.

Каюсь, не малая вина за беду, взломавшую мир, лежит на канувшей эпохе пряной вянувшей красоты – мы были опьянены! Игра масок заменяла нам жизнь, а многосложность, изощрённость искусства, артистизм исполнителей между тем становились невыносимы. Незабываемые сцены перед глазами. Вечер у Акима и Иды, неземная пластика её движений, жестов и поз, кажущаяся бестелесность. А вот утончённый, высокообразованный Мишенька за роялем, рюмка зелёного ликёра на чернолаковой крышке. Мишенькины пальцы, что клешни краба, бочком-бочком перебегают по клавишам, ко мне повёрнуто треугольно-уродливое, нарумяненное лицо с ранимым бесстыжим взглядом, подмазанными губами – медленно шевелясь, губы выпускают на волю чарующие звуки «Александрийских песен»…

…1922 года

Ходили с Соней и Евсейкой на набережную Васильевского острова провожать Франка. Соня также понадеялась найти среди отплывавших Лёву Карсавина, хотела привет передать Тамаре, но ни Франка, ни Карсавина мы так и не повидали, пришли чересчур поздно.

Жалкий пароходишко с пышнейшим именем – записал, чтобы не забыть: «Oberburger meister Haken»! Еле заметно, бесшумно отваливал чёрный борт. Махавшие фигурки на палубе – как призраки; ещё и на середину Невы не снесло, а будто безвозвратно границу пересекли. Память мою вспорол давним знаком беды другой чёрный пароход, старожил венецианской лагуны, – с серыми палубными тентами, чёрной наклонной трубой, из которой валил чёрный дым.

Столько отъездов, отплытий.

А меня что-то удерживает на этом гранитном бреге.

Соснин отлистал дневник назад, великодушно вернул Илью Марковича из холодного, голодного, опасного Петрограда в Рим, дабы тот продолжил свои записки.

Рим, 9 апреля 1914 года

Как много можно увидеть ночью, повернувшись лицом к стене: зелёный луг с тройственным белым пизанским чудом, куртины крепости и тёмные улочки Лукки, сиенская площадь за окнами палаццо Пубблико, опять Флоренция, красный купол в небе, почему-то – со всеми цветовыми нюансами – Гирландайо в Санта-Марие-Новелле.

Но – поверх видений – думалось совсем о другом; изнурительные споры – тот ли стиль перед нами, этот, подменяют предмет внимания, мысли, ускользая, хватаются за понятийные подпорки, а мы с пеной у рта обсуждаем их, этих подпорок, логическую прочность, устойчивость, ибо бессильны своими словами непосредственно передать и объяснить то, что видим.

Накануне отъезда из Петербурга читал Винеровскую, недавно переведённую на русский, «Историю стилей» – историю чётких схем и смен предпочтений, накладывающих рамки периодов на плавные перетекания формотворчества из эпохи в эпоху. Тирц её, историю ту, привычно нанизывающую на временную ось столетие за столетием, горячо оспаривал, по Тирцу подлинная новизна возникала, возникает, будет возникать внезапно и сразу. Кто прав?

Сегодня за утренним бритьём, словно не писал весь прошлый день, чтобы не растерять последние тосканские впечатления, а ночью так и не сумел сомкнуть глаз, я ощутил прилив свежести, у меня даже наклюнулась примирительная гипотеза, позволявшая мне иначе, чем принято, группировать и обобщать признаки стилей, хотя, по правде сказать, итальянское художественное многообразие делало заведомой глупостью попытку усмирить мыслью пластическую стихию; к тому же, вспоминал я, чёткие схемы, которые охотно принимают затем за стиль, – прибежища второсортных художников. И всё же! – охота пуще неволи. На манер психически-контрастных свойств личности я условно поделил стили на обращённые в себя, выплесками своих внутренних бурь нас покоряющие, и стили заведомо показные, обращённые прежде всего – вовне. К обращённым в себя, таинственным и спонтанным, я, естественно, отнёс готику, барокко, модерн, к обращённым во вне – стили «правильные», «нормативные», почитаемые за ясность и светоносность, – ренессанс, классицизм.

Симпатии мои незачем прятать.

Готика, барокко, модерн рождались мгновенно и будто из ничего, будто б на пустом месте. Разве барокко, – спрашиваю я себя, – не внезапная упоительная крамола? Разорванный фронтон чего стоит… Но за каждым из нежданных рождений случалось взросление-успокоение, зодчество вдохновенно пятилось к поруганным идеалам, верх брали подражательные инстинкты – преемственность провозглашалась ведущей художественной идеей, что и оборачивалось затем увражной одышкой и – новым рывком в неведомое.

Так было, когда в оглядке на античные образцы ренессансные фасады, закованные в ордерные доспехи, охраняли, но не сохранили вроде бы навечно присвоенную гармонию от посягательств времени.

Так стало с величавой оцепенелостью классицизма.

Так будет.

А намыленная физиономия подсказывала из зеркала – двор палаццо Фарнезе, замкнутый, внутренне напряжённый, это ли не сжатое обобщение, не образ обращённого в себя, чарующего, но чурающегося самоизоляции стиля? Заимствуя узнаваемые детали из ордерных архивов античности, ренессанса, но бунтарски играя их прихотливыми до фантастичности сопряжениями, барокко – в отличие от провозглашённых чистыми стилей – умножало энергию заразительной новизны, не зря зрелое барокко, вылетев из римского инкубатора, пленило Европу и – разумеется, под надзором неба – принялось ваять таинственнейший из городов – Санкт-Петербург.

……………………………………………………………………………………

Но – осторожнее! Как смешны воззрения-ярлыки: Сиена – город готики, Флоренция – ренессанса, Рим – барокко. Мысль, побарахтавшись, торопливо цепляется за удобные схемы, против которых – время. Будущее и вовсе – рискую я напророчить – за гибридизацией стилей, за формами-метисами, им не грозит застой крови. Рискую, ибо и орнамент ныне осуждают как преступление, славя кубистическую аскезу. Но это – утешаюсь – отвлекающая уловка времени, ему предстоит раньше ли, позже, но взять из накоплений зодчества всего понемногу, скорее даже – всего помногу.

Я собрал бритвенные принадлежности.

И выглянул в окно.

Погода была отличной – слепила, растекаясь, солнечная клякса у моста Кавур. Внутренний голос возликовал – я вернулся, вернулся! Неужели я снова буду бродить по Риму, поедая его глазами?

Рим, 10 апреля 1914 года

Вернулся я всего на два дня.

Прощание начал с ватиканских садов; лоск лавра, кусты роз, чёрные козочки на зелёных склонах, поросших неподвижными соснами.

И, конечно, попрощался я с собором Святого Петра. Сначала – издали, когда медленно шёл к нему по набережной от моста Кавур; вспоминалась серебристая, светившаяся в небесной дымке точка, купол, увиденный совсем уж издали, с Палатина, сквозь проём руинной огненно-кирпичной стены… мета Рима? Мост Умберто, упиравшийся в уродливый комод-великан, Дворец Правосудия, минуты через две – другой мост, с легкокрылыми, бело-прозрачными берниниевскими ангелами; стоял у красно-серой цилиндрической громадины замка, в который средневековье превратило адриановский мавзолей, сравнивал купол Микеланджело с парившим над Флоренцией куполом Брунеллески – разве не столь же величаво и вдохновенно парил над римскими крышами и этот купол, когда я увидел его из поезда? Нет. Что-то при фронтальном приближении к собору, при взгляде с площади, было не так… Купол Микеланджело не удался?!

Тибр круто уходил влево… купол проваливался.

почему самый большой собор притворялся не очень большим? (подразумеваются и другие вопросы, не имеющие ответов)

Собор Святого Петра чем-то необъяснимо разочаровывает.

Портик, нарисованный Мадерно, плоский, едва выступающий из фасадной стены на толщину колонн, как кажется, мелковат, но при приближении этот же портик столь стремительно вырастает, что не успеваешь охватить его взглядом. Обманные эффекты обратной перспективы? Два низких узких корпуса примыкают под острыми углами к фасаду, перед фасадом с портиком – площадь-трапеция, вспомнилась площадь Капитолия… во всяком случае, Бернини, хитроумно оконтурив двухчастную – трапеция плюс овал – площадь перед собором, заключив соборный фасад в сложную пространственную раму, искусно компенсировал пропорциональные и пластические упущения Мадерно. Войдя в собор, поражаешься огромностью внутреннего объёма, если же под куполом в восхищении запрокинуть голову, вновь поразишься – купол изнутри полихромный, на нём изображён кессонированный плафон – кессоны, розетки населены мозаичными евангелистами, ещё бог знает кем; но купол отнюдь не кажется гигантским, его зрительно ужимает цветистость? Яркость как проявление ложной скромности? Монохромный, с натуральными кессонами, купол Пантеона больше, куда больше – твержу я себе, зная, что у обоих куполов почти одинаковые диаметры… а-а-а, вот на что пустили бронзу Пантеона, – замираю у складчатого балдахина с витыми колоннами, опять смотрю вверх. На первый взгляд и золотой пояс с латинской надписью у основания купола не очень-то и широк, но стоит мне присмотреться, я лишь головой качаю; каждый элемент декора вполне гармоничен, а вот соотношения между ними… Взлетает кафедра Святого Петра – апофеоз скульптурной фантазии Бернини, сверкающие кучевые облака… Мощи Святого Петра, окружённые горящими лампадами, в боковой капелле – мощи Иоанна Златоуста. Мерцание смазывает очертания, растворяет уходящие в перспективу пилоны, колонны, будто намеренно от чего-то главного отвлекают роскошь, блеск порфира и золота; чем внимательней разбираешь измельчённые нагромождения художественных сокровищ, тем чаще натыкаешься на изобразительно-пластические сбои, сомнительные по вкусу и мотивировкам иллюзионистские фокусы. Но не в том ли главный фокус, что в Риме даже неудачи – чудесны? Интриган-Браманте начал. А растянутое на века возведение собора, соперничество, даже вражда разных – и каких! – зодчих и скульпторов, взорвало суховатые ренессансные членения исходного брамантовского проекта игрою барочных вольностей, запутало итоговую картину наслоениями декоративных мотивов.

Когда пристроили колоннаду, её разомкнутые дуги окончательно – сужу по себе – усложнили и запутали восприятие.

Предполагал ли Бернини такой эффект?

Интересно, – подумал Соснин… – искусственность, удивляющая искусностью.

мрачные – богохульские? – фантазии, которые способна навеять композиция площади Собора Святого Петра, залитой весенним солнцем

Форма колоннады, придающей форму людскому морю, которое волнуется здесь по церковным праздникам, вроде бы проста, если не схематична, колоннада в плане всего-то воспроизводит контуры замочной скважины; очевидно, схема должна была соблазнить символикой своей заказчика-папу, рассматривавшего на чертеже план – Святой Пётр, первый из пап, как ни как был ключником рая. Почему бы не прочесть берниниевскую пространственную метафору буквально? Стоит ли бояться, что такое прочтение прикинется кошмарным сном? Ударили колокола, но это, оказывается, лишь ключи зазвякали, самый большой из них, ключ от ворот рая, опускается, нацелившись, с неба, почти без зазора вставляется в замочную скважину; праведники и грешники, относящие себя к праведникам, трепетали, ждали, когда со скрежетом ли, ангельской мелодией… и тут всех их, толпившихся на площади, небесный ключ, не успевая провернуться, продавливает в тартары, земля разверзается, все скопом валятся… в небо, куда же ещё? – вершится по Микеланджело провидческий страшный суд.

послание в защиту (во славу?) Бернини

Вообще-то – стряхнём наваждение – ничего страшного!

Всё симметрично и потому торжественно – две зеркальных упругих дуги овала охватывают площадь, как руки, раскрывшие объятия верующим; руки нарисовал на полях схематичного чертежа Бернини. И, само собою, обелиск – в центре, слева и справа от обелиска – фонтаны. Если же сместиться с оси симметрии… не раз схема торжественного порядка специально для меня разламывалась и рассыпалась. Азартный фрагментарный артистизм Борромини откровенно и без заминок изматывал алчущие новизны души. А Бернини сдерживал свой азарт, усмирял энергию барочных импульсов геометрически-строгим спокойствием колоннады, совершенной и законченно-бесконечной. Но Бернини исподволь заигрывал со зрителями, желавшими видеть, во всяком случае, со мной заигрывал точно! – внешняя сдержанность не сковывала формы, они, в ответ на взгляд, оживали. И я ввязывался в игру, сам учился оживлять камни: ввязывался в управление подвижным чудом. Вот и сейчас я вышагиваю от одного из фонтанов к входу в собор, колонны смыкаются, размыкаются, и – я оглядываюсь – вся нерушимо-симметричная композиция с готовностью утрачивает покой, неожиданно-быстро изменяются и контуры её, и размеры; я вижу лёгкое малое крыло многоколонной удалённой дуги, освещённой солнцем, цепочку статуй на венчающей балюстраде, ещё выше, в воздухе – пастельно-нежные наслоения коричневато-розовых крыш, мягкие сгустки хвои, поддержанные тонкой и прозрачной, как аппликация на небе, вязью стволов, ветвей; яникульские пинии – над колоннадой… статуи прогуливаются в небесном саду. Зато совсем рядышком со мной и почти надо мной, в остром и грозном ракурсном нависании – густой, затенённый, каменный лес. Толстенные дорические стволы, вписанные в массивно-тяжёлую крутую дугу, по четыре в ряду, они… я вновь оглядываюсь.

вот так крюк! (Илья Маркович на минуточку завернул в Кёльн)

Мои визиты к Святому Петру – бывало не раз, сегодня тоже – выливаются в презабавную, наверное, если посмотреть со стороны, пантомиму; не исключаю даже, что меня принимают за сумасшедшего. Я петляю и пританцовываю, заведённо верчу головой, таращусь на подвижную колоннаду, запутывающую игрой масштабов и ракурсов, на обидно проседающий купол, который два месяца назад издалека оповестил меня о подъезде к Риму. И растерянное восхищение моё неизменно переносится на ещё один собор, на сей раз не на Флорентийский, увиденный на прошлой неделе, а на другой, увиденный куда раньше, – на Кёльнский, главное впечатление моего первого вояжа в Европу: я сразу возвёл Кёльнский собор в эталон… ясной невероятности. Ещё бы! – сутолока прибытия под пологими стеклянными сводиками, теснина вокзального выхода и – вплотную, и – снизу-вверх – внезапные башни-пики; вполне бытовой поездке вменялась, таким образом, и благая цель – паровоз замирал едва ли не у храмового портала.

Город горделиво служил придатком собора.

К собору льнули Рейн с безобразным железнодорожным мостом, вокзал. Дома, выбиваясь в лицевой ряд, тщились приблизиться, сжимали площадь. Попрошайки, корчившие скорбные лики; бюргеры, степенные пилигримы, бродячие актёры; пёстрый люд глазел, забавлялся, но и все те, кто торговали, жевали, паясничали, войдя вовнутрь, молитвенно шевелили губами у подножий исполинских, мышиного цвета, пилонов, что возносились в заоблачную высь нефа! Возведение этой легчайшей громадины, гласит предание, началось с промелька огненного контура на песке, который подвиг-таки оробелого – величие замысла?! – первостроителя к разбивке собора. Но образное озарение вдохновляло, вело, вселяло уверенность, а творили семь веков чудо безвестные мастера, терпеливо, год за годом, век за веком, подгонявшие камень к камню.

вспышки духа, вызванные неизлечимой болезнью верха

В Италии художественные чудеса импульсивны, как её люди.

Их, бессчётные чудеса, со сказочной щедростью изукрасившие голенище итальянского сапожка, порождали мгновенные вспышки духа. И, продолжая вертеть головой, таращиться, так и не поняв, чем именно притягивает и волнует, сжимая и растягивая многоколонные свои дуги, фокусничающий с восприятием ансамбль, я вспоминаю, что итальянские удивления мои вовсе не сугубо пространственные, они равно относятся к чудесам зодчества, ваяния, живописи.

В Сикстинской капелле – я снова в Ватиканском музее, снова добываю для себя откровения, сверяя увиденное с прописями искусствоведов – сверхчеловеческая воля художника воплотилась в гигантской, дышащей божественной силой фреске. Чудом обернулось решение изощрённо-жестокой задачки папы Юлия 11 – расписать всего-навсего бочарный свод! Чудо притягивает, в капелле тесно, а сколькими демонами обжита она, наполненная пугающей и возвышающей разноголосицей. Пялю глаза, слышу многовековые выкрики, вопли, стоны. Что такое восприятие? Соприкосновение интуиций, порою разделённых столетиями? Все наблюдения и внутренние драмы мои свалены в кучу, из мыслей моих одна, выбравшаяся, назойливо возвращается – прожив несколько лет с водой и скудной едой на высоченных лесах, гениально расписав, в конце концов, свод, не намекал ли теперь нам Микеланджело, что и Создатель, одержимый великим замыслом, мучился на лесах в неудобной позе, пока выстраивал мироздание? Медленно обхожу настенные фрески, заказанные ещё Сикстом IV, чёрным, зловредным завистником Флоренции; озаботился величием и блеском Рима, призвал Боттичелли, Гирландайо, Пинтуриккио, Перуджино. Вдруг, здесь, я почувствовал в их живописи смущение и подавленность, словно их, первых художников своего славного века, их, заложивших традицию, понудили вслепую выписывать для неведомого им первого художника века будущего выгодный ему фон; они, ярчайшие, разные, смиренно сливались здесь в какого-то условного подсобного живописца. Каждому – своё. Великим тосканцам, умбрийцам не дано было ощутить мощь беспримерной композиции, которая появится после них, на своде, и ни за что не смогли бы они поверить, что их фрескам суждено послужить всего-то темноватым основанием для неё… кисти их послужили слепыми орудиями времени, готовившего нечто невероятное? Ведь на алтарном торце капеллы появится ещё Страшный Суд. Болит шея, но по-прежнему смотрю вверх, только вверх – думаю, превращая бочарный свод в нескончаемую анфиладу небесных арок, Микеланджело-скульптор мысленно вылепил и расположил в головокружительных ракурсах населявшие анфиладу фигуры, затем их раскрасил, задрапировал; всё объёмно, рельефно… виртуозная наглядность и простодушие исполинских, склеенных в протяжённое единство иллюстраций для детской библии. Да, – убеждаю я себя, – если наивные художники раскрашивали свои рисунки, то далёкий от наивности Микеланджело раскрасил свои гениальные, вылепленные фантазией скульптуры… на своде приняли новые позы ещё не родившиеся изваяния Дня и Ночи, Утра и Вечера? Или, напротив, живописные фигуры обрели беломраморную плоть при чудотворном их переносе с сикстинского свода в капеллы Медичи? Да, да, закольцованы концы и начала; верчу головой, не жалея шеи. Сошлись на трёх взаимно пересекавшихся поверхностях три разные по идеям-манерам, разнесённые по срокам исполнения росписи, соответственно и цельное впечатление моё складывается из трёх контрастных впечатлений, ибо я всё вижу одновременно. Темноватые, изобилующие узнаваемыми подробностями, но невольно обезличившиеся и слившиеся воедино фрески разных живописцев на продольных стенах, и – два разных, резко разных, будто бы спорящих друг с другом, Микеланджело: фантастически-наглядное Сотворение Мира в арочной анфиладе свода и на торцевой стене – Страшный Суд: сгустки разновеликих, увиденных с множества меняющихся точек зрения тел, святых и грешных, тонущих в синеве… сгустки тел, как узловато-мускулистые облака. Промелькнул внезапно в памяти Орвието, сине-голубой Синьорелли, его «Осуждённые» – сбитень утрированно-напряжённых обречённых фигур. Образ давно носился в воздухе? Возможно, вполне возможно. Однако здесь, на торцевой стене Сикстинской капеллы, образ тот своевременно разросся и как будто взорвался, выплеснув невероятную, грозящую невменяемостью художественную энергию – на ум, действительно, приходит мысль о конце искусства. Безоглядно-дерзкая, перемахнувшая через столетия усталой традиции живопись, хотя перед ней, вопреки наветам врагов Микеланджело и церковных наушников, падал на колени её заказчик-папа. Следуя книжным назиданиям, которые я хорошо помнил, мне надлежало выборочно сосредотачиваться на удачах изображения отдельных групп, сцен, на сопоставлениях религиозных и чисто живописных трактовок небесного сюжета, но для меня никакие важные частности в отрыве от целого уже не существовали, – чего доброго, я принялся бы отыскивать в частностях тех изъяны! – моё извращённое зрение охватывало всю роспись в целом, всю-всю… отдельные тела, группы тел для меня превращались в отдельные мазки возбуждённой кисти гиганта. И опять – всё вместе, всё, что сбоку, сверху, перед глазами; я передвигался внутри трёхмерной живописи. Сколько раз я обошёл капеллу? И вновь, как заведённый, я иду вдоль стены: Пинтуриккио и Перуджино, «Крещение Христа», затем – Боттичелли, Гирландайо. Темноватая тёплая колористика продольных стен-фресок; просветлённый тёпло-холодный колорит свода; и – синька, пробивающая алтарь-торец. Объёмность, рельефность и – бездонность холодной плоскостной бездны.

Разболелась голова, я запутался в словесах.

Небо – верх, но и у верха есть свой верх, свой низ.

Душно, благоговеющее столпотворение.

Даже гидам пристало здесь говорить вполголоса, даже гривастый гид-итальянец, Бруно, которого я заприметил ещё в одном из многоколенных переходов музея, в Сикстинской капелле усмирил темперамент; Бруно рассказывал своей пастве о каких-то тонкостях «Вручения ключей апостолу Петру». Опасаясь встречи и шумного бессмысленного общения, я отошёл подальше от фрески Перуджино. Услышал сбоку английский шёпот: «Сотворения…» на своде поразили Рафаэля, он, подражая, в церкви Санта-Мария-делла… изобразил похожих Сивилл-прорицательниц, а в другой церкви, в «Пророке Исайе»… Микеланджело обиделся…

Микеланджело, обидчивый и самолюбивый, одержимый художественной гордыней, рвался вверх, вверх – смешно, но не мог даже с тем примириться, что Геракл, поставленный у палаццо Веккио рядом с Давидом, был чуть-чуть выше Давида ростом, сколько издевательств излилось на несчастного Бандинелли; Микеланджело и за купол Святого Петра взялся, наверное, потому, что выше этого купола для него ничего не было и быть не могло на свете, расписывая же Сикстинскую капеллу, он писал – и на своде, и на торцевой стене – небо!

Не много ли впечатлений для одного прощального дня?

Когда я повторно, благо письменное разрешение, которое я предварительно получал, было на два визита, посетил палаццо Фарнезе, я опять ощутил во внутреннем дворе волшебную подъёмную силу, вспомнил сонетные признания Микеланджело: от низшего, земного, к высшим сферам влечёт меня мечта моя во сне.

скачок мысли

Написал… и, думаю, прояснил для себя значение словечка «сразу», не зря его извертел на языке Тирц. Сразу – не синоним сжатого срока, но – итоговая, хотя и авансом оттиснутая божеская печать. Семьсот лет творения? Чепуха! Кёльнский собор возник сразу. Огненный образ пронзал-покорял века – не позволял покалечить форму, вёл к совершенству, которое, знал Всевышний, в своё время станет видимым для других.

вдоль Тибра, прощаясь (от Собора Святого Петра – в сторону Капитолия)

Сикстинскую капеллу я покидал с головной болью; чересчур много страстей? Страстей внутренних, выплеснутых в изображение?

У дверей тратторий нагловатые официанты громко зазывали проголодавшихся пожирателей прекрасного; я счастливо избежал соблазнов, не зазвали.

После прощального посещения палаццо Фарнезе головная боль усилилась.

………………………………………………………… – вымаранная строчка, как-то размашисто, неаккуратно вымаранная.

Писал фантом, а вымарывал человек? Римские барочные страсти вновь терзали дядину душу, перо его этим страстям покорялось. Начитался, натерпелся за компанию с Ильёй Марковичем счастливых недоумений и страхов, у самого голова разболелась; открыл пошире балконную дверь.

Жуткие чудовища поджидают художника в тёмных извилинах его мозга, и вот, если удаётся вырваться на свет божий, он взлетает, расширяет горизонт – как далеко он может увидеть?

Рим – ещё одна прописная истина – живая память о таких взлётах, коллекция художественных озарений.

И как мне не понять Тирца? Он ворчливо воротил нос от Флоренции с Венецией потому, что был слишком жаден к пространственным искусствам и городам, собирателям таких искусств. Тирцу мало было наслаждаться каким-то их блестящим периодом, какой-то ими выраженной эпохой, ему нужно было всё искусство во все его времена, да ещё собранное в одном месте; такую всеобъемлющую концентрацию являл лишь Рим.

Мокрый песчаный пляжик с неряшливыми пирамидками ила у узкого, опущенного к уровню воды тротуара, который повторял контур набережной, там и сям – пологие пригорки пятнисто заросшей травой земли, окаймлённые тиной; как на берегу деревенской речки.

Жаль, не удалось Микеланджело перебросить воздушный мост… прощальный взгляд на крыши Фарнезины, палаццо Корсини.

Я вновь шёл по набережной забыв о головной боли.

Задорно теребил зазеленевшие платаны ветер, бежали по воде блики, тени, но внезапно начал опускаться туман, словно приплыло из северных широт облако, задело пушистым краем. Поменялась палитра, Рим ли это? – затрепетали мягкие серо-голубые, сиреневые оттенки, блики потускнели, молодая листва, просвеченная только что солнцем, поблекла; всё видимое подчинила себе новая гамма – бледные стволы, ветви, белёсые, с тёмными подтёками камни набережной, подпиравшей размытую, сизо-зеленоватую, с вкраплениями выцветших фасадов, панораму Трастевере.

У моста Гарибальди дуга набережной поменяла кривизну, я шёл уже по вогнутой кривой. Приближаясь, как казалось, напирая на берег, её пытался выгнуть ещё сильнее остров Тиберина.

Неуклюжий серовато-коричневый корабль-остров, связанный с берегами мостами-сходнями, проступал из тумана; молекула Рима, форм его, колорита… живописные наслоения: древняя крепость, башни, церковь с колокольней.

Рим надо собирать, разгребать наслоения и собирать?

Да, я собирал.

Шероховатый прохладный парапет набережной, плети-ветви, тянувшиеся к стальному водному блеску. Сквозь обвислые ветви, графично-резкие на переднем плане, – далёкий гребень Яникульского холма, раскисшие силуэты пиний, тех самых, небесных, что росли недавно над колоннадой Бернини; слева, в просвете речного рукава, за башнями, крышами острова, туман подбирался к уцелевшему пролёту античного моста Эмилиев, одинокому, как подтопленная триумфальная арка. До сих пор я воспринимал Рим фрагментарно и вдруг… Милость судьбы? Прощальная прогулка вдоль Тибра помогла мне разорванные фрагменты склеить внутренним взором. Наконец-то склеил, увидел вместе накануне отъезда; и ликование нарастало – я видел Рим, видел! Захлёбываясь нахлынувшим счастьем, не сразу заметил, что туман таял, платаны обрызгивало жёлто-зелёной яркостью солнце.

солнце садилось в сады и виллы, элегически окрашивало третье послание об особенностях римских ансамблей

Тёмное многоарочное закругление театра Марцелла, колонны храма Аполлона окутывали мягкие тени, по западному, обрывистому склону Капитолийского холма скользили предзакатные лучи.

Перешёл улицу; афиши зазывали на туринскую премьеру «Кабирии», на римские показы картины.

Тарпейская скала, руины храма Юпитера.

Поодаль – две лестницы расходились под острым углом.

Пологая вела к площади, к капитолийским дворцам.

Крутая – к церкви Санта-Мария-ин-Арачели.

Ещё дальше – третья лестница, широченная; белый, с розовато-жёлтыми отсветами, гигантский объединительный монумент с новенькими необъятными колоннадами заставлял съёживаться, как бедных родственников, и церковь, и Капитолий; тут же круглая тумба с афишами – «Кабирия», «Кабирия»… эпические слоны, колесницы.

Я присел на один из необработанных мраморных блоков, разбросанных меж молодыми сосенками, которые жались к лестнице церкви – торжества открытия и освящения монумента минули, а стройка лениво продолжалась. Даже в предзакатный час двое мастеровых облицовывали плитами бутовую кладку пилона, третий шлифовал цоколь фонтана, чёрно-синий абиссинец, присыпанный белой пылью, толкал по мосткам тачку с мраморными обломками.

В жертву «Алтарю отечества» принесли квартал средневековых улочек, и вот, «Алтарь», воплощение патриотического восторга, почти готов. В фонтанах вскоре заплещутся Адриатическое и Лигурийское моря, на барельефах подружатся, наконец, итальянские города. Неожиданно я вообразил тучный каменно-стеклянный дворец на искусственном невском острове, перед Биржей, задуманный Колей Бубырём, стало не по себе. А в Риме, наверное, приживётся, постарев, и это пышное чудище. Время, которое я уподобляю сверххудожнику, лелеет долгосрочные планы и потому пока не спешит. Придёт пора, предъявит свою разрушительно-примирительную работу, вновь окажется право. Как не вспомнить о когда-то помпезно-самодовольных, беломраморных храмах на Форуме, по ту сторону Капитолийского холма.

Боковые грани пилонов порозовели.

Я встал.

пожар на прощанье

Смеркалось, справа налево потянулись густые тени, а Квиринальский холм запылал, солнце подожгло его скульптурную подпорную стену, образованную имперскими форумами. Мне всегда не хватало решающего мазка, чтобы посчитать картину мира дописанной – не накладывался ли этот мазок сейчас? Вдали, над крышами, закруглялся алым солнечным мазком Колизей.

Не раз я, верный римскому обряду, поднимался на Пинчо, созерцал закатное зарево, такое яркое, горячее, что под ним и городские огни казались холодными, голубоватыми, но сейчас я очутился в самом очаге пожара – горели камни.

Раскалялся вогнутый фасад Рынков Траяна.

Спереди затевали причудливую избирательную игру зловеще-жаркие отблески, они перебрасывались с камня на камень.

А во впадинах, ниже мостовой, небесное пламя лизало прореженные частоколы колонн. Загорались колонны форума Цезаря, базилики Ульпия: обломанные сверху, с капителями, без капителей… загорался лес, лес без крон, снесённых давними ураганами.

приписка

Утром, по пути к мосту Кавур купил затрёпанную книжку Адамса на английском, её нахваливал Тирц; вернулся в гостиницу, пролистал – действительно, любопытная.

на мази, но с шероховатостями

Итоговое совещание по подготовке обвинительных материалов к процессу над фигурантами скандального обрушения приближалось к концу.

Как было не гордиться собой? Кто бы другой смог в такие сжатые сроки… – Остап Степанович взглядом незаменимого победителя обвёл явно заскучавших сотрудников; впрочем, один из них, плечистый, со смоляной бородкой и тёмными выпуклыми глазами, был по обыкновению своему внимателен, главное – помечал в блок-нотике.

– Не забудьте, 2‑го июля мы работаем полный день. И не забудьте об акустическом заключении, да, за подписью Вистунова, где оно? А в перечне приложений оставьте место, ещё справка о красоте завтра поступит от обвиняемого.

Остап Степанович, крайне довольный следственными свершениями, посмаковал прокурорскую речь, куда он, тонкий ценитель артистизма в судебных слушаниях, для демонстрации обвинителем ораторского искусства своей рукой вписал цитаты из вопиющих, беспардонно-постыдных самооправданий подсудимых, которыми изобиловали протоколы снятых накануне допросов.

Как хорошо хотя бы на миг расслабиться! Остап Степанович шаловливо откинулся на спинку, кресло закачалось в неустойивом равновесии. Чтобы повеселить коллег, пожаловался. – У нашего обвиняемого зодчего упрямство с умственной отсталостью граничит, ей-ей, я ему про тезис, антитезис и синтез – молчит, мой тезис о прочности, – спрашиваю, – каким опровергнете антитезисом? – молчит. Я ему про необходимость три компонента по их жизненной важности проранжировать, а он… если прочность не обеспечить, – втолковываю ему, – то и польза нам не понадобится и уж само собою не до красоты будет, куда там, и слушать не хочет.

Шумно опустил кресло на четыре ноги, с удовольствием, выразительно, как записной декламатор, зачитал из протоколов допросов жалкие соснинские пассажи о красоте, файервассеровские – о прочности.

– А ещё ведь, – повысил голос, – отдельная справка о красоте сочиняется, там, несомненно, новые нас ожидают перлы. Стороженко вообразил сарказм, с коим ударил бы по перевёртышам, съёжившимся на скамье подсудимых – он искренне позавидовал прокурору, назначенному Обкомом государственным обвинителем.

И зацепил глазом закорючечку на откидном календаре: абзац про дома-угрозы велел из обвинительного заключения выкинуть, ибо он напрямую никак не связывался с возбуждённым по единичному случаю уголовным делом; сказал, что обобщения заушательские опасны, надо отдельное безобразие по косточкам разобрать, но и частные определения выноситься не будут – суду важно установить истину, доказать принципиальную вину основных фигурантов, а не ловить посторонних блох. При этом Стороженко пригрозил поспособствовавшим преступлению, поимённо пока не названным бракоделам неотвратимыми должностными взысканиями, предусмотренными трудовым кодексом.

Остап Степанович сложил и, любовно ударяя по столу, выровнял стопку листков. – А проект приговора? – дрогнули пшеничные брови.

– Машбюро зашилось? – в голос подмешался металл, – показательный процесс на носу, отдел административных органов контролирует по минутам!

Стороженко приказал безмолвному помощнику в сером притормозить прочие, не относившиеся к директивной спешке, бумаги, проект приговора размножить без промедлений, копии заинтересованным лицам под грифом «для служебного пользования» разослать. – Для нас, юристов, – добавил, – священна тайна совещательной комнаты.

Снял телефонную трубку.

– Остапушка! – взмолился Влади, – ты обещал в ГАИ неприятности Жанули уладить, ей позарез водительские права нужны.

Венеция, 11 апреля 1914 года

Близ вокзала Санта-Лючия – причалы оптового рынка. Баркасы заполнены корзинами с моллюсками, креветками. Букет запахов моря, рыбы. Невыспавшиеся кошки в ожидании добычи.

Башни, крыши съедены туманом. Насупленные тёмно-серые стены. Маслянистая чернота канала.

Запихивали под скамьи багаж, рассаживались. Осторожно огибали хаотическую рыночную флотилию. Уезжал из Рима я, будучи не в своей тарелке, после бессонной ночи в поезде – и вовсе всё как во сне… был ли, не был у вокзала тот рынок?

Погасли пушистые круги фонарей.

Поплыли.

рассвет над Большим Каналом

Повернули направо, нырнули под мост Риальто, снова повернули, на сей раз налево. Мост Академии? Палаццо Дарио… а на другом берегу – а-а-а, арочки палаццо Пизани… палаццо Фазан… и… делла-Салуте, победительница чумы, разрасталась на фоне неба; валюты, слава богу, на месте.

Странноватое своё состояние смущённой, если не раздражённой радости от встречи с прекрасными завсягдатаями рекламных фотоальбомов я, подплывая к гостинице, объяснял обаянием пугливой обобщающей монохромности, внезапным желанием удержать от распада таинственную хмурую слитность – не выпячивать по-отдельности гордые назидания художественных учебников, приманки путеводителей; я невольно защищался от изготовившегося к моему пленению великолепия.

Светало.

Бледная лазурная трещина расколола тучи, расширилась.

Нехотя просыпаясь, фасады жались один к другому, словно ёжились на утреннем ветерке, и узнаваемо прорисовывались, по-дневному окрашивались, а я – будто бы откуда-то издали, свысока, – осматривал, пока не ослепили блеском подробности, всю Венецию сразу, не только отвесные береговые изгибы над тёмными зеркалами, слепленные из крупиц творческого безумия. Ощутив хрупкость ещё не стряхнувшей сон образности, я забыл о пропорциях и облицовках, формах и стилях, об эпохах, их порождавших, заодно забыл и тирцевские наветы. Воцарился счастливый ералаш в голове, мелькнуло: если утопизм был присущ помимо земных ещё и божеским планам, но в отличие от земных планов мог до последней канавочки-лопаточки воплощаться, то вот оно, совершеннейшее из свершений – невиданный ландшафт, инкрустированный мраморами, терракотой, смальтой, вкупе с каналами, горбатыми мостиками… всё-всё чудесно срослось, а Создатель воплощённую там утопию случайно уронил с затянутого тучами неба.

Да, тучи снова сомкнулись.

И небо незамедлительно излило гнев на меня, кощунственно заподозрившего оплошность Создателя; едва носильщик втащил с причала мой чемодан и фотокамеру в вестибюль, обрушился шумный ливень.

Венеция, 13 апреля 1914 года

Гурик!

Два дня я провёл в заточении, лил дождь.

Утешался коллекцией старых вин провинции Венето, которая обнаружилась в гостиничном, занимавшем за неимением подвала изрядную часть цоколя, погребе, – коллекцией в Венеции едва ль не самой богатой, как уверял плутоватый портье. И, конечно, убивая тоску непогоды, алчущие постояльцы – не последним среди коих был и твой покорный слуга – повадились сбивать головами густую паутину с низких тяжёлых сводов. С несколько наигранным трепетом я пробирался меж тесных лежбищ бутылок, спавших под многолетней пылью, а кельнер, кучерявый краснощёкий малый с расхлябанною походкой и полотенцем на локте, молчаливо сопровождал меня, держа наготове громоздкий, словно древнее пыточное орудие, штопор. В мрачной распивочной зальце, размещённой, как и винный погреб, в цокольном этаже, кельнер церемонно-долго обтирал пыль, выдёргивал пробку, наливал, потешно отводя свободную руку за спину, я же, спеша пригубить, успевал подумать, что и скисшее винцо могло бы обратиться в нектар посредством подобных манипуляций…

Тоска зелёная!

Какого рожна в Венеции, пусть и под обложным дождём, Илья Маркович на убористых страницах посвящал кавказского друга в нюансы послевкусий и похмельных синдромов от итальянских вин?

И вовсе необъяснимо! – Илья Маркович глубокомысленно распространялся о прекрасно знакомых тамаде-Гурику традициях кахетинского виноделия, согласно коим, в противоположность традициям европейским, виноградный сок процеживался, отделяясь от жмыха, не сразу после давильни, а на более поздних фазах брожения.

Теперь – далее писал дядя – постараюсь поподробнее рассказать о том, что я увидел и понял, точнее – попытался понять, во Флоренции, тем более, что Венеция так с ней контрастирует; в отличие от Флоренции Венеция ничего болезненно не прячет, не затемняет, пытаясь укрыться от проникающих взглядов, напротив, с весёлой хвастливостью молодящейся красавицы выбалтывает секреты собственной многовековой неотразимости. Здесь всё знакомо, всё, как на видовых картинах, счастливой пестротой которых столько раз восхищался, хотя, возможно, именно от встреч с бесчисленными, но уже вполне натуральными, оживающими у меня на глазах водно-воздушно-каменными знакомцами, испытываешь ощущение нереальности.

Ощущения нереальности сопровождали меня и тогда, когда я ожившие краски и контуры видописцев вновь менял на подлинные росписи и холсты, – собирал по венецианским церквям и церковным братствам, да так и не смог воедино собрать свои впечатления от Тициана, расшифровывал в галерее Академии, но, конечно, не расшифровал джорджониевскую «Грозу»; сколько смысловых слоёв в его живописи, сколько слоёв…

Однако об этих – и прочих! – венецианских ощущениях, которые я начал испытывать, едва засветило солнце, и я отправился на прогулку – позже…

Отложил письмо, далее в нём, пусть и другими словами, излагалось, в основном, уже известное Соснину – Гурик посвящался в кое-какие, лишь отчасти разгаданные дядей, флорентийские тайны; а что в дневнике?

мимо дома с тремя глазами

Фасады, выстроившиеся вдоль Большого Канала, вдоль других каналов… одушевлял заинтересованный взор, они охотно вступали в контакт со мной.

Оживали вытянутые, изрытые морщинами физиономии, забавные мордочки с чертами-гримасками своих ли творцов, хозяев. Лицемерная кротость под нахлобученным завитком. У того – дряблый погасший лик, жаль. А этот вот с жеманной и… беззубой улыбкой; тот сподобился лишь на последний надменный кивок.

Дом посмотрел на меня, разыгравшегося, приструняюще-удивлённо, вздёрнув три свои остро-изломанные арки-брови. Мне померещились издевательская ухмылка, гнев… и отчаяние жизни, загнанной судьбой в изваяние, ещё что-то горькое, что может уловить чувство в глубине взгляда. И не замутняла стёкла пелена бязи! – встречала и провожала меня проницательность трёх чистых и ясных глаз. Поёжился; не по дьявольскому ли наущению уставилась окаменелая шутка – пристальная, испытующая?

В смятении, потупившись, я, казалось, слишком медленно проплывал поле зрения недвижимо-живого трёхоконного ока.

Венеция, 14 апреля 1914 года

Как тесно глазу внутри этого чуда-юда! И – в отличие от Флоренции – тесно не в пространствах – теснят одна другую детали, их так много. Чуть сдвинешься и – опять невообразимо уплотняются, утрамбовываются, измельчаясь, порталы, фронтоны, колонны с пилястрами, боишься, что теперь-то уж точно, изобилье изображений не вместит взгляд. И так шаг за шагом – поднялся тёмный кирпичный фасад Санти Джованни э Паоло, проскакал по небу вероккиевский всадник, вновь принялись смыкаться и наползать друг на дружку дворцы, нахмуренные, беспричинно весёлые. Зрительная память покорно наслаивала только что увиденное на то, что видел уже.

Искал лавочку, в узкой её витринке накануне присмотрел подарок, черепаховый, с серебром, гребень, но прежде, чем я лавочку отыскал, заблудился в чадившем оливковым маслом лабиринте. Закутки, нишки, выдолбленные в сырых камнях, в них ютились плуты-торговцы. Крохотные площади с круглыми безводными фонтанчиками, обжитые стариками, детьми… венецианцы стыдливо прятались в изнаночных пространствах города, словно чувствовали непричастность свою к его лицевой красе; в окошках лавочек – внезапные натюрморты, окантованные и забранные стеклом: лоснящиеся срезы окороков и хлебные караваи, рыбины, кудри травы, яблоки с апельсинами, чуть сзади и сверху, на полках, вазочки с плавающими в рассоле комками сыра.

Но блеснул канал, закачались блики.

И какая же нахлынула вонь!

Не раз, помню, случалось под утро, после романтической ночи в «Вилле Родэ» или же «У Эрнеста», повстречать на Троицкой площади, иногда – на Троицком мосту, возвращавшийся из петербургского центра ассенизационный обоз. Но лихач проскакивал. А тут душил такой букет мерзостей, что обоняние делалось для зрения смертельным врагом. И всё же зрение побеждало, я смотрел, забывая зажимать нос.

Грузные византийские округлости; стрельчатость и кружева готики; ордерная размеренность ренессанса; мавританская вязь. Сколько виртуозных резцов затупило время, добиваясь этой стихийной причудливости! А очарованные ею, стихийной причудливостью, и ею же чарующие нас перья загодя гипнотизировали будущих путешественников яркостью слога. Нагнетая восторженность, смазывали – испытал на себе – волнение первой встречи, вели, как поводыри слепцов, подсказывали куда свернуть – вот, дёрнуло начитаться Рёскина, теперь, боясь неверного шага, хожу не по камням Венеции, по словам. И картин насмотрелся – плутаю в ложной топографии памяти; канонизированный видописец Каналетто и тот мистифицировал: скорой, размашистой кистью сдвигал со своих мест дворцы, сужал-расширял каналы, раскачивая ориентиры и без того зыбучего, навечно обречённого приплясывать города. И хотя, вылезая на твердь из лодки, я порывался дисциплинировать впечатления, с накоплением и наслоением их всё труднее было собирать разбегавшиеся за глазами мысли. Да и можно ли сфокусировать внимание, если со всех сторон – одни фокусы. Даже высоко-высоко, в небе, где стоит – именно стоит! – колокольный звон. Добавлю навязчивую ревность петербуржца, гораздого надо-не-надо сравнивать. Но опять же добавлю – от сравнения с петербургскими панорамами Венеция и вовсе неправдоподобно сжималась, при этом, как казалось, ничего из своих богатств не теряя.

по ломаному пути

Побродив вокруг театра Ла Фениче, я попробовал наугад выйти к Большому Каналу, шёл по наитию.

Мостик, перекинутый через Rio di Verona, вперёд по улочке, направо – переулочек, упирающийся в канал пошире, назад, назад и – прямо, или взять левее, по calle Caffetier выйти к Campo San-Angelo? Нет, пошёл прямо, запутался в каменной паутине, упёрся в глухую грязно-охристую стену, и слева – тупик; прямой отрезок – метров десять, ну – пятнадцать, двадцать и опять поворот, и не знаешь куда выйдешь – на площадь ли с пепельной церковкой, к ограде канала; ещё несколько шагов и – тупичок справа, а справа от этого тупичка – канал, совсем узенький, над ним терракотовый мостик с железной решёткой, четырьмя столбиками… бурые, подёрнутые голубоватым блеском, дрожащие отражения меж отвесными умбристыми стенами, и вот уже серовато-сиреневая и серовато-жёлтая стены с пятнисто отвалившейся штукатуркой, окна их смотрят привычно в окна, чуть дальше, на развилке канала – два одряхлевших дворца, красновато-коричневых, с лишаями и разводами плесени, белокаменными обкладками проёмов, плитами на углах, слоистыми цоколями, уходившими в воду. Машинально беру влево, миновав крохотный квартальчик, – ещё левее, снова мостик, столбики и решётки вдоль коротенькой набережной, ступенчатый спуск, у которого привязаны к наклонно торчавшему из водной ряби бревну две гондолы, кресла с красными кожаными подушками, раздвоенными, как крылья бабочек, спинками. И – грустный намёк на давнюю роскошь – портальная арка с выщербленными коринфскими колоннами по бокам, и грубая шероховатая стена, и ещё один проём со ступенькой вровень с пологими зеленоватыми волнами, и тускло-алый отсыревший фасад в вечной тени… назад, назад, теперь – направо, и вперёд на просвет, вперёд, наконец-то! – улочка упёрлась в Большой Канал.

Canalazzo!

Какое счастье – не веря в реальность происходящего, присваивать взором эти трепещущие, бликующие богатства! Напротив, на противоположном берегу, там где канал Сан-Поло впадает в Большой Канал, – палаццо Барбариго-делла-Терацца, его тициановская галерея чуть ли не целиком переехала в Эрмитаж, не верится, здесь когда-то, после побывки в Риме, висела «Венера с зеркалом». Ветерок гнал по водной глади волну прохладного света, и вот уже ветерок покоробил прекрасные отражения, поверх ряби поплыло гофрированное облако, осколки дворцовых отражений сделались мутно-серыми. Вапоретто медленно, как во сне, отваливал от San-Toma, направлялся к San-Angelo. Слева от меня, сразу за узким фасадом – палаццо Мочениго, четыре тёмных фасада на светлых высоких цоколях, сросшиеся друг с другом… всё великолепно, но запах, поднимавшийся от воды…

лорд-романтик, опьяняясь красотой, забывал о чистоплотности?

Вода грязная, вонючая.

И навряд ли сто лет назад она была чище.

Неужели Байрон со ступенек палаццо Мочениго прыгал в Большой Канал и отсюда вплавь добирался до Сан-Марко и далее – до Лидо?

зримые вибрации и печали ломаного пути

Я смотрю на Большой Канал, смотрю из тупика – ни влево, ни вправо, только назад. Приходится пятиться, чтобы свернуть затем вбок, опять свернуть, чтобы где-нибудь опять выйти к берегу. Надо отступать и брать влево, влево… я уже повернулся и иду направо, от Campo San-Angelo к Campo San-Stefano, затем мимо церкви San-Maurizio, затем – направо, вдоль одноименного с церковью канала, вдоль бокового фасада палаццо Корнер до нового тупика на берегу Большого Канала; почти напротив – цветистый, как парча, мрамор палаццо Дарио.

Опять попятился, свернул, пошёл к Риальто.

Но где бы не плутал, куда бы не шёл – так бывало и на другом берегу, в Сан-Поло, в Дорсодуро – повсюду меня одолевала проникающая всеобщая колебательность, вроде бы поровну всех стихий – неба, тверди, воды – а затрепала непрестанная качка, и краски, оттенки вибрировали, как на импрессионистской картине, вернее, как в невообразимом полом объёме, возведённом из множества импрессионистских полотен, где холстяная основа просвечивала между мазками, роли полотен замечательно исполнялии и вода с небом, и стены – серовато-охристые, сиреневатые, розоватые, с пятнами и шелушениями, нашлёпками дымоходов, белыми неровными штрихами обрамляющего проёмы известняка. Свет и тени, краски и оттенки вибрировали, вовлекая в свою игру камни. В неустанных колебаниях, плывучести контуров всё, что я видел, то сворачивая, то отступая, то опять упираясь в обязательную водную преграду, дарившую широкий обзор, дрожало, колыхалось; рябило в глазах, хотя пластически и колористически «внутренняя» Венеция была вполне однородной. И – печальной, такой печальной под осыпавшимися румянами, под застывшими гримасами весёлости, чужая печаль, скопившаяся за столетия, смешивалась с моей… печаль пропитывала и скрепляла фасады. На миг я очутился в карнавальной толпе, где подлинные горькие переживания скрывались под масками, камуфлировались показной радостью. Но только на миг – отзываясь на свето-цветовую вибрацию, я терялся также и от неуловимых перетеканий лиц в изнанки, изнанок в лица. Впечатления от улочек и канальчиков «внутренней» Венеции, словно обиженных невниманием видописцев, которые запечатлели на века лишь главные городские площади, церкви или панорамы Большого Канала, непрестанно меняла-искажала дробная многоликость; не от неё ли, этой выворотной, навязанной изломами движения многоликости, усиливалась печаль? Печаль непостоянства?

Я вышел к мосту Риальто.

на мосту (пересекая Большой Канал)

Филигранная обработка мрамора и – лабазы с массивными зелёными ставнями, воротами с засовами, как где-нибудь в торговых рядах на Боровой; из лодки вытаскивали мешки с мукой.

Канал сверкал.

Австрийцы, которые ещё недавно управляли Венецией, собирались засыпать каналы, но не успели. Идеалом рациональных австрийских преобразователей был, наверное, Венский Ринг.

Я же в растерянности смотрел на тёмную воду.

Мостовая вместо ряби и небесного блеска?

Canalazzo, запруженный экипажами?

прогулки

(поневоле пунктирные)

вдоль Большого Канала,

ненадолго прерванные обедом

и созерцанием солнечного фронта набережной

из случайного ресторанчика,

из-за столика с тарелкой супа

Вот она, главная улица, венецианский Невский проспект. Канал с кое-где упирающимися в него тупиковыми – какие озаряющие, расширяющие взгляд тупики! – узенькими поперечными канальчиками и улочками, с прерывистыми – между уходящими в воду фасадами – тротуарами-набережными; к ним причаливали вапоретто, лодки.

Сойдя с моста Риальто, постоял на набережной, окаймлявшей выгиб Канала, смотрел в обе стороны… прошёл к рыбному рынку, ещё дальше, до тупичка набережной, чтобы получше рассмотреть на другом берегу Золотой дворец. Не рассмотрел, далековато. Как не посетовать ещё раз на густоту осевших в памяти впечатлений – каждый дворец многократно запечатлели чьи-то кисти, слова. «Внешняя», парадная, глядящаяся в главные каналы свои Венеция создана для любования, постепенно наполняющего и, наконец, переполняющего восторгом? Сплошной фронт дворцов, лишь слегка раздвигавшихся там, где к Каналу пробивались другой канал или улочка, никаких изнанок; естественное для главной улицы тщеславие фасадов-лиц. Сейчас – тёпло-розовых, охристо-коричневых, с белыми и зелёными маркизами над балконами, красно-коричневыми наслоениями черепицы; пятнистые, дрожавшие отражения сминались морщинками, синели, блестели, Канал бороздили чёрные лодки.

Вернулся к мосту, прогуливался по Fondamenta dei Vin; набережная упиралась в палаццо Барцицца, у него разгружали уголь; напротив, на другом берегу – палаццо Гримани. Повернул обратно. Залитые солнцем фасады противоположного берега, бело-розовые, красноватые, песочные, перечёркивались торчавшими из воды жердями, брёвнами у дощатых причалов. Заворожили движения гондольера – сладостно-замедленная, как в изводяще-счастливом, вечном сне, пантомима! Гондольер плавно, словно состязаясь в изяществе с самим собой, надавливал на весло, с упрямой грациозностью наклонялся и выгибался, ритмичная ленивая его пластика волшебно гармонировала с фоновыми фасадами.

Но почему-то и он, солнечный дворцовый фон, трогал печалью, странной, навеваемой красотой печалью.

Болезненность, распаляющее дыхание смерти… этот свербящий эстетский флёр, эта волнующая безотчётная тяжба душевного подъёма, восторга и неясных упрёков совести хорошо мне знакомы по петербургскому искусству последних лет!

Я присел в ресторанчике у окна, залитого отражённым солнечным светом, разложил карту. На подоконнике – цветочный горшок. В высоком плоском аквариуме, приставленном к торцевой стене узкого зальчика, нехотя перемещалась расплющенная белая рыбина с крупной рельефной чешуёй, толстыми желтоватыми губами и марлевым плавником. Напротив – палаццо Манин-Дольфин, якобы ренессансное, но с открытой галереей внизу вместо неприступного рустованного цоколя-этажа; палаццо, но не крепость – вода обезопасила… якобы ренессансное… нет, здесь нет вообще стилей, есть обольстительная их мимикрия.

Под водой тысячи свай из дуба, долматинской лиственницы, они несут на себе Венецию – сообщалось в пояснениях к карте – нет, не тысячи, миллионы! Слепящая слитность фасадов за окном, расчленяющие её блуждания по карте. Что за розовый фасад между узенькими каналами, там, правее? Палаццо Бенцом, обитель романтиков… ближе – палаццо Гримани… а где же палаццетто Дандоло, родовое гнездышко старца-дожа, натравившего крестоносцев на Константинополь?.. на Пеллестрине вкуснее… там повсюду сети, всё, что вылавливают – сразу в кастрюлю…

Англичане, немцы прихлёбывают обязательные для клиентов Кука супы из мидий; я тоже прихлёбываю, вполне машинально, засматриваясь в окно. Ещё одно окно, маленькое, вернее его отражение, блеснуло в стекле аквариума. Обернулся: в оконце за буфетной стойкой – крохотный дворик, как каменный мешок, ни деревца, ни даже травинки. Нечёсаная седая старуха в тёплом халате, шерстяных носках и домашних шлёпанцах, медленно, в три погибели, согнувшись, положила на кошачью тарелку еду… старуха, замурованная в своём присыпанном серым гравием дворике, как рыбина в плоском аквариуме, в двух шагах от великолепия.

Соснин чувствовал, что приноравливался к дядиной манере письма, сливавшей собственно увиденное с размышлениями о том, что заполнило поле зрения; читал слова, а видел уже, именно – видел, как наяву, дворцы, небо и воду.

Вновь перешёл Риальто.

Прогуливался взад-вперёд по солнечной набережной, разглядывал на сей раз затенённый берег Канала, коричневато-красные фасады его – матовые и мягкие по цвето-тоновым переходам, будто пастельные или нежно выписанные акварелью. Плавные, сглаженные изломы и силуэты, изогнутая лента, которую неожиданно разрезала троица тощеньких кипарисов, выцветая и высветляясь, истаивала в перспективе Канала, отблескивавшего вдали, у последней дуги своей, помеченной еле различимым отсюда палаццо Фоскари, расплавленным серебром.

Вдоль riva dei Carbon, вдоль солнечных фасадов, похожих на роскошные облачения. Перед мостиком через канал Сан-Сальвадор – арочная галерея массивного, на первый взгляд, неуместно-солидного здесь палаццо Манин-Дольфин; рядом с ним, светло-кремовым, то ли ренессансным, то ли классицистским, сразу за мостиком – густо-малиновый, с высокими готическими окнами и белыми балконами, палаццо Бембо, чуть дальше, за ним – и вовсе бесстильный фасадик… палацетто Дандоло? Да, он. И опять красноватый, с чёрными ставнями, фасад, опять бесстильный. Однако – прочь членящую холодную наблюдательность, всё так чудесно вместе.

Светящееся сиреневатое небо.

Напросвет – розовые стёкла фонарей.

Причаливает старенький вапоретто, короткую набережную заполняют шумные и беззаботные люди.

с гулом в голове, замираньем сердца

Невиданно-тщеславная выставка, красота в избытке и напоказ. Сплав красот и красивостей, где одно уже не отделить от другого. Но почему всё-таки зрелище столь печально?

Жизнь полна скрытых намёков. Прояснение смысла иных отложено на долгие годы, иные раскрывает лишь смерть. В Италии я остро ощущаю тревогу, давление предстоящего.

Тревожит сверхестественная концентрация прекрасного?

– Где-то здесь, если верить легенде, – сказал по-немецки, заставив меня вздрогнуть, гид за моей спиной, – где-то здесь, в тупике набережной, наёмные убийцы, посланные Козимо I, настигли Лоренцино Пополано, заколовшего кинжалом в палаццо Медичи тосканского герцога Алессандро; флорентийская история неожиданно нагнала меня.

догадка (печаль на время растаяла)

После нескольких пеших прогулок по Венеции, поблуждав на свой страх и риск, я уже без колебаний доверился чужому сюжету.

Послушно вышел я к рекомендованной Рёскиным узкой торговой улочке. Мерчерия по-прежнему тянулась меж сумрачными рядами лавок, разделённых столбами, на которых покоились верхние этажи домов; мутные силуэты, как сто, двести лет назад, копошились в кипах товаров при жиденьком свете ламп. А за аркой Старых Прокураций – солнце затопило удлинённую трапециевидную площадь; я отступаю, отступаю к крылу Наполеона, так и не подняв головы, наконец… я застываю в канонической точке площади, той, из которой когда-то смотрел, пиша своё хрестоматийное полотно, Джентиле Беллини, – в глубине площади, над кружевными плетениями, кокошниками и резными острыми башенками заклубились белые купола Сан-Марко; вот так готика – распластанная, горизонтальная, да ещё и увенчанная – зрительно – древними православными куполами. Отлично обошлась сия своевольная, не впадавшая в экстаз, готика без неудержимой устремлённости вверх. Фасад собора воплотил также чисто-венецианские, в моём понимании, свойства многодельной пластики, затейливо собранной из самых разнообразных деталей.

Вот и константинопольские лошадки над главным порталом, вернувшиеся из наполеоновского плена, вот бронзовые двери с головами византийских львов, и романские скульптуры, и разноцветные – коричневые, розовые, зеленоватые – мраморные колонны, надстроенные в два яруса одна над другой, теснящиеся по краям глубоких арочных порталов; готика и – измельчённые густые частоколы истончившихся декоративных колонн? Колонны как ещё не растаявшие окончательно под итальянским солнцем готические сосульки? Но ведь готика сместилась не только на юг, но и на восток!

– Мощи Святого Марка тайно вывезли из Египта под свиными тушами, слышал? – живо обсуждали впечатления два молодых француза…

Собор, сплошь раззолочённый и расцвеченный смальтой, увешанный византийскими трофеями крестоносцев, которые ловко перекупили доблестные венецианцы, – как не благодарить дожа Энрико Дандоло за блистательную интригу? – сверкал нагромождением драгоценностей.

Это награбленное великолепие, – вспомнив с грустью Мальдини и тут же позабыв о патриотической канве его предубеждённых сюжетов, догадывался Илья Маркович, всё заметнее опьянялся зрелищем, – набухало созидательными контрастами, ибо со скульптурами, деталями золотого, янтарного, опалового декора, прочими богатствами художественного убранства, рассыпанными ранее по заморским странам, собор впитал вкусы и стилевые узоры иных эпох, мест.

В Кёльнском колоссе меня поражала пронесённая сквозь столетия строительства беспримесная чистота готики.

Святой Марк, напротив, дразнил собранием форм, как будто враждебных, несводимых, но вдруг – волею интриги, на сей раз художественной – сплотившихся. Во тьме собора, дна которого, выстланного мозаиками, едва достигал скупой подкупольный свет, меня осенило, что невольные посланцы далёких земель и давних времён, очутившиеся ненароком вместе, назло всем писаным законам гармонии сбивались в диковинный образный сгусток, перевоплощаясь в нечто неведомое внутри ансамбля, из них же собранного.

Как просто – тесное пластическое соседство меняло смысловые начинки!

Обходя заалтарное, пещерно-мрачное пространство собора, я, словно наугад, вырывал страницы древних – разновозрастных, разноязыких – книг и наново сшивал эти интуитивно избранные страницы одну к одной, в распаляющий воображение, ещё не читанный манускрипт.

без Пьеро

Да, всё измельчённое, если не кукольное: Большой Канал, палаццо Дожей, Библиотека, даже Старые и Новые Прокурации, растянутые нуднейшим ритмом многоярусных аркад, в натуре сказочно сжались. Пьяцца ли это? Пьяцца – такая, какой я по габаритам воображал Пьяццетту. В интерьерном уюте её с кружащею толчеёй, накрытыми столиками кафе и изваяниями лакеев в белых тужурках я соблазнился было увидеть фойе Александринки в антракте, да сам тут же очутился на сцене, в декорациях Гоцци или Гольдони.

Только что Святой Марк слепил золотой византийской тьмой, теперь – жмурюсь от сияния солнца, блеска.

И словно не в фокусе солнечных лучей я, а театральных софитов; и – горящих взоров столпившихся чуть поодаль, на пологих широких ступенях Соломенного моста, и в лоджиях-ложах актёров-зрителей.

Я не пылал желаньем предаваться площадному веселью, даже сплавал сначала из чувства противоречия на Сен-Микеле, но затем не пожалел, что втянулся-таки в зрелище-представление, которое длится столетие за столетием, поминутно сменяя труппу, чередуя в завораживающей монотонности мизансцены, – позы зевак, рисунки и темп сценического движения навсегда заданы ракурсами, колоритом магнетических декораций; удивительным образом и ритмические заминки себе во благо вбирало действие – не в пример постановочной худосочности петербургских гуляний венецианский праздник упивался гипнотической самопроизвольностью, отбивая охоту думать, оценивать всё то, что переполняло глаз. Вспоминалось пёстрое столпотворение на Испанской лестнице, но там оно было словно оцепеневшим, здесь же… С колокольни Сан-Джорджо Маджоре – на ней, по-моему, устанавливал подзорную трубу Галилей, чтобы поразить воображение дожей и подороже продать им идею своего телескопа – я смотрел на Пьяццетту, на неутомимый цветистый муравейник её. И вот сам я закружился в беспричинной весёлости. Жмурясь от дивной светописи, хаотичных мельканий, я и впрямь не различал уже пропорций и фактур, престранных форм, деталей с их запутанной родословной, отвоёвывавших и отвоевавших своё место в веках. Однако именно гармония несопоставимостей, которая поразила меня в мерцавшем сокровищами, точно пещера Аладина, чреве Святого Марка, как понял я попозднее, когда освободился от магии, многократно усиливалась и обогащалась этим открытым чрезмерным зрелищем. И ему нельзя было не отдаться – куда ни поверни голову, околдовывало оно не фокусами, которыми полнилось первое впечатление, не роскошью фантастического – приторного, а не оторваться – ансамбля, но – воплощённой собирательностью представлений о самой красоте, периодически сменявшихся где-то в неумолимом мире, но на берегу венецианской лагуны будто б и вовсе не отменявшихся. Сколь ничтожен перед этой пластической вязью и сгущённой красочностью всякий индивидуальный вкус, призванный, примеряя к себе увиденное, отбирать и оценивать; нарисовано-то с натужным, нестерпимым кокетством, – бурчал внутренний голос, – но до чего же всё вокруг радостно, пышно, солнечно, если, конечно, не замечать в тени аркад бродяг, нищих. Пока я кружил, кружил в жадном, глупом до безнадёжности позыве присвоения зрелища, его стихийной весёлости, другие тоже так же безнадёжно заведённо кружили, – сообразил я, когда повторно, если не в третий раз обменялся невидящими ошалелыми взглядами с моим компаньоном по питейным утехам в гостиничном винном погребе, артистичным стариком-англичанином с повязанным на шее шёлковым оранжево-зелёным платком. Страждущие странники со всего света прибывали в эту магнетичную театральность не просто поглазеть на лучезарное чудо и отбыть восвояси, а – зарядиться счастливым возбуждением бравурного пространства, захмелеть от суматохи, беспечности, болтовни нечаянных встреч, когда чужаки делаются своими и даже вечная комедия масок, едва её выталкивают на авансцену-Пьяццетту, стирает меловую печаль с одиноких лиц.

Сегодня, когда я вновь вышел на Пьяццетту, всё повторилось.

Я решительно был не в своей тарелке. Меня в известном смысле и вовсе не было, я видел и не видел, выпадая из своего времени, из забот и связей его, в медитативный транс, чья природа ведома, кажется, жрецам и адептам восточных верований, но, увы, я не мог справиться у Тирца о сути радостной напасти, которая меня настигла.

Взбадриваясь на минуту-другую какой-нибудь охлаждённой цветной шипучкой, я с час ещё, отчуждённый и вовлечённый, прохаживался на ватных ногах по Пьяццетте – заведённо, как все, до головокружения. Аккомпанировали хлопки ярко реявших флагов, смех и стук каблуков, громкие щелчки крышек на переносных ледниках, крики мороженщиков, гондольеров, удары вёсел, всплески у прозрачно-полотняной сутолоки парусов, мачт. Пугливо вспархивали жирные голуби, никак не долетавшие до крылатого льва; с Пьяццы накатывали оркестровые вальсы; тут и там заводили пение под гитару… гитары, мнилось, бренчали рядом. И ничуть не смущала меня какая-то искусственность, едва ли не фальшь этой неустанной праздничности, этой переливчатости солнца в воде, стёклах, мраморе, созданных друг для друга и восхищения.

против солнца, ослеплённый и зоркий

Чёрное литьё фонарей-канделябров, силуэты двух колонн, увенчанных крылатым львом, тощей фигуркой загадочного святого Теодора с не менее загадочным крокодилом, на фоне бликующих волн, чуть размытых, будто затуманенных марлевым занавесом, островных декораций; и чёрные, разрывающие небесную голубизну, голуби…

Я шёл навстречу теням, на заливающий Пьяццетту солнечный свет, к беспечно прыгавшим у причалов лодкам, вапоретто, двухпалубным пароходикам.

В нарядной толпе попадались на глаза трогательные венецианские старички с палочками, в заношенных пальто с меховыми воротниками – выбрались погреть кости после сырой зимы; последний парад неотразимых любовников прошлого века, покорителей сердец заезжих англичанок, немок, француженок?

И учительница-монахиня – стройная, большеглазая, в пепельной сутане и белом, с синим кантом, платке – привела на Пьяццетту класс; дети бесились, вспугивая гуляк-прохожих и голубей. Когда шум и крики делались нестерпимыми, учительница грациозно простирала над головами своих шалунов тонкую руку, отрешённо шипела – ш-ш-ш.

медитативная пауза, которая (неожиданно) протрезвила,

обострила зрение и пресекла негодные – явно инерционные –

попытки загнать в осмысленные рамки весёлый и печальный,

утончённо-витиеватый стилевой –

внестилевой, надстилевой –

ералаш Венеции

(очередное послание о тщете анализа?)

Сразу за выползшими из-под аркады столиками – пахнуло кофе, жареным миндалём – я присел на парапетике у угла Библиотеки, под её декоративно-пышной колонно-арочной сенью; блаженно вытянул ноги.

Чудесная позиция!

Справа – играл блёстками зелёный канал Сан-Марко, огороженный до неба силуэтами Сан-Джорджо Маджоре и Джудекки, на тёмном фоне Джудекки и небесной голубизны эффектно вылепливалась солнцем Санта-Мария-делла-Салуте, её молочные купола. Прямо передо мной, один за другим – ступенчатые пьедесталы двух телесно-смуглых колонн, за ними уходила вдаль, за Соломенный мост, лениво выгибаясь, залитая светом широченная набережная с причалами, неустанною пляской бортов, палуб, мачт. Но смотрю я на палаццо Дожей; уходился в его раззолоченных и расписанных залах, утомляясь густой роскошью плафонов, холстов, рам, и вот выбрался на приволье, смотрю сквозь цветистый воздух на ряд толстых и коротких романских колонн с кудрявыми, прихотливо-разными капителями. Какой там ордер, какой канон! С дразнящей естественностью смешались готические и мавританские мотивы, и ещё узор из розовых, косо расчертивших плоскость кремового фасада квадратов; вышивка на кухонном полотенце. И как много оттенков розового вокруг – коричневато-розовые стволы двух символических колонн с фантастическими, ступенчатыми, словно перевёрнутые пьедесталы, абаками капителей, сиреневато-розовые плиты мощения, фонари-канделябры с воспалённо-розовыми стёклами. Претензия на общую гамму? О, я уже знал, что эта гамма господствовала по вечерам, когда сгущалось розовое марево на Пьяццетте, тускнела льдисто-зеленоватая полоска канала, а на сумеречной Пьяцце нежные закатные лучи заливали фасад Сан-Марко… как шёл собору мягкий румянец! Зардевшийся собор так и не успевал запылать – ничего похожего на римский, ежевечерне испепелявший Вечный город пожар с языками пламени, алчно лизавшими культяпки колонн на имперских форумах; нет, зардевшись, собор затем с медлительной покорностью выцветал; угасало, темнело, делаясь лиловым, небо, зажигались розовые фонари.

Взгляд переждал воспоминание о вчерашнем закате, заскользил влево по фасаду палаццо Дожей, задержался на паре ярко-розовых колонн, меж ними вставал глашатай, зачитывая указы дожей, приговоры суда; тут же, в центре увеселений, казнили, прощались с умершими дожами… взгляд упёрся в собор.

Какая откровенность – всё на виду.

Архитектура заимствовала озорные приёмы театральной условности?

Рыжая кирпичная кладка византийских времён, рыжие подкупольные барабаны. Древний собор не перестроен – достроен! К округлому многоглавому византийскому телу собора, устыдившись его, устаревшего, вышедшего из моды, прислонили объёмный, с порталами и нишами, готический фасад из серебристо-розового мрамора, испещрённого резьбой, мозаиками; арки-кокошники и воздушные башенки, опоясывающий балкон, человеческие фигурки на нём, как дополнительные скульптурные украшения. Уставленная дорогими безделушками этажерка, двумя арками завернувшая за угол. Между ней, готической этажеркой, и палаццо Дожей, – щель, в неряшливой щели темнеет старая рыжая византийская кладка.

Не удосужились сомкнуть декорации?

Напротив собора – краснокирпичная, аккуратно восстановленная колокольня Сан-Марко – вон её отвесно-ровная грань вздымается над лоджеттой. И до чего же нелепо-трогательная эта прилепившаяся к колокольне лоджетта. Пустоцвету-Сансовино не хватило колонн и арочек на фасаде библиотеки, решил добавить? Кто-то называет бутафорски-щедрую декоративность, не востребованную Римом, принесённую сюда Сансовино, ренессансной, кто-то – барочной. Послеренессансное ли барокко, предбарочный ренессанс, но – несомненно – на венецианский лад. Бедный незабвенный Мальдини, в строгой нетерпимости его была своя правота. Но – пустоцвет и притвора Сансовино расцвёл, ловко вписался в притворную стилистику, которая для беглых взглядов сделалась венецианским стилем. А каков вор-Лонгена, укравший у Альберти с Микеланджело патент на вольное обращение с валютами? – я посмотрел направо – укравший… Смешно, статуи святых в белых одеждах на больших колёсах-валютах дела-Салуте, отсюда, издали, – словно привставшие на педалях велосипедисты. Гармонично-спокойное и уравновешенное, ренессансно-спокойное барокко? И совсем уж необычно, но по-венециански непреложно – барокко у воды, со ступенями, торжественно стекающими в Большой Канал! Вчера я застывал на каждом шагу на широкой лестнице перед высоченной, фланкированной высоченными колоннами на пъедесталах, портальной аркой, а сейчас я словно хотел доспорить – бедный Мальдини грешил предвзятостью, ославленный им вор-Лонгена обладал дальновидным пластическим мышлением, великолепно преобразил пейзаж. Но я опять посмотрел налево – за стрелами и резными башенками собора – ничего не знавшая о стилях и их хитрых противоборствах часовая башня, спереди – лоджетта, воплощение притворного стиля, за ней и над ней – лапидарная краснокирпичная колокольня. Свидетельство кровного родства? – как-никак цветовая перекличка с красновато-рыжими потемнелыми византийскими кирпичами. И совсем уж забавно – колокольня, обновившись после обрушения, выглядела теперь куда моложе прислонённой к византийскому собору готической этажерки. Время не страшится игр с обратимостью, запрещённой наукой, время самовластно превращает собственную обратимость в забаву? Прочь, прочь мысли, оценки, – твержу я себе, я ведь в центре хмельного венецианского веселья, неиссякаемой радости. Кто-то, кажется, Перцов в своём «Новом пути», писал даже, что для того, чтобы так жить и творить, нужно сверх творческого иметь ещё особый, не менее редкий талант – талант счастья. Да. Где ещё, если не на слиянии Пьяццы с Пьяццеттой, столь необъяснимо, столь эмоционально захватывает лёгкость и непринуждённость архитектуры? Глаза захлёбываются. Меня, однако, упрямо подтачивает печаль, смутная печаль не чувств, но меланхолического раздумья, когда созерцание не спорит с переживанием, умиротворённость – с волнением; я, заворожённый пластической и цветовой свободой, остаюсь в плену навязчивых моих мыслей, – как всё-таки, читая, изумлялся Соснин, удавалось Илье Марковичу совмещать пир с похмельем? – нам, смертным, врождённо-подслеповатым, не дано заглядывать за горизонт, а аноним-сверххудожник – время ли, высшая какая-то, бородатая или выбрито-безличная, сила – зная наперёд всё, что надлежит знать, манипулирует индивидуальными амбициями, творческими порывами, сталкивает и сращивает противоречия – стилевые мотивы причудливо перемешались, будто окаменела коллективная духовная авантюра, однако именно причуды смешений, которыми так богат и славен венецианский пейзаж, демонстрируют потомкам исключительную прозорливость стоящих за нами сил; перебирая символы прошлого, оживляя их и подгоняя к новому месту, обожествлённое мною время смотрит вперёд, далеко-далеко.

И что же? Печалиться оттого, что человек слаб, а время – всесильно?

Хватит, уж точно хватит!

– Ш-ш-ш, – отводит в сторону тонкую руку учительница-монахиня, расшалившиеся дети её не слышат. Громко хлопают крыльями голуби.

Какой слезливый и пустой, какой смешной итог моих умозрений! Ну, никак не избавиться от искушения испытывать умышленными зодческими правилами то, что вижу. И в терпимом ко всему, что вытворялось веками, Риме, где, погоняемый искушением истолковать для себя увиденное, я стоптал башмаки, и даже во Флоренции, чтившей стилевые нормы и вдохновенно их задававшей, зрительная въедливость моя не приводила меня к пониманию каменных подоплёк, здесь и подавно не могла привести! Разве, – машинально укоряю себя, как укорял уже много раз, – разве не смешны попытки вогнать стилевую пестроту Венеции хоть в какой-нибудь трафарет? Венеция, чьи изобразительные искусства выросли из византийской мозаики, мазоична вся, измельчённая мозаичность её складывалась сама собой, без подсказок моего воображения. Оглядываюсь по сторонам и повторяю для себя, надеюсь, начисто. Возбуждающую открытостью и внутренним напряжением архитектурную мешанину Рима породило рубежное ристалище эпох – исторический сдвиг тысячелетий, крутая смена идейных вех; Флоренция, замкнувшись, более века экспериментировала с возрождением античных канонов и с тех пор гордится самобытной чистотою своих высоких экспериментов. Зато Венеция, тоже замкнувшаяся в столетиях процветания, всласть, с каким-то беззаветным озорством поиздевалась над нормами-канонами, всякого рода предписаниями – цельный образ её и все составные частички этого образа счастливо коробились в волшебных линзах, лишь усиливая от взгляда к взгляду ощущения мозаичности; и, казалось, стихия карнавала постоянно захлёстывала, Венеция, капризничая, без устали примеряла и примиряла маски? Из характерных деталей-символов того ли, этого стиля зодчие-венецианцы прихотливо сплетали внешне незамысловатые, но неизменно покорявшие своевольным своим обаянием пластические узоры – глаз наслаждался изящными, зачастую манерными вариациями на темы готики, ренессанса, барокко. Да, опять и опять повторяю я, как молитву. Да, мимикрия. Да, окаменевшие шалости, окаменевшая весёлость. Лёгкость, не чурающаяся пьянящего легкомыслия, терпимость, граничащая с всеядной расслабленностью, будто бы нет и никогда не было жёстких рамок дозволенного, диктата вкуса. Венеция – колыбель особенной, элегической эклектики? Да ещё с восточным налётом; экзотичные, подкупающие искренностью истончённого готического декора фасады бравировали чуждой готике магометанской узорчатостью. А фасады Прокураций, вывязанные бессчётными одинаковыми арочками, прикажете считать ренессансом? Краем глаза снова задел лоджетту.

И впрямь смешно.

Я посмотрел на Сан-Джорджо Маджоре, затем на Джудекку.

а как там Палладио?

Церкви, их формы-силуэты, вполне определённые, если не броские, прорисованные твёрдой рукой; церкви казались высеченными из монолита. Каменотёс-Палладио, зная, что такое красота, знал, чего он хотел достигнуть, рука каменотёса не дрожала в сомнениях, он, как привык думать я, гордый и самолюбивый, вряд ли ковырялся в подлинных и мнимых своих ошибках. Однако то, что видел я, заставляло всматриваться. Исполненный внутренней силы и серьёзности, Палладио забывал об ордерной строгости; оставался самим собой, желая стать любезным венецианцам? Он будто бы до сих пор заискивающе и… гордо поглядывал на Венецию через пролив, будто бы и после смерти своей, после того, как замышленное им в натуре так убедительно завершено другими, ждал приглашения – едва ль не античным ужасом пронзала драма его, пожелавшего, но не сумевшего при жизни победить судьбу, – личная драма противостояния, увековеченная пространством! Так близко было до сердца Венеции, а не подпустила к себе. Схемы-подсказки пластического букваря, азбучные истины для классицистов, где они? Наветы Тирца, Мальдини здесь, во всяком случае, – в Виченцу я не успевал поехать – не очень-то соотносились с увиденным. Предбарочный ли ренессанс, послеренессансное барокко, притягивая взгляд, покоряли пластической резкостью, полновесностью: энергично очерчивались контурные треугольники покрытий, выразительно искажались, удлиняясь, пропорции четырёхколонного портика церкви Сан-Джорджо Маджоре. Поворачиваюсь направо. Чуть левее Пунта делла Догана – скульптурный фасад: смело и лаконично нарисованный, величаво-простой… два фронтона, большой и малый, над порталом церкви Спасителя, церкви Реденторе. Ясная схема. Центральный входной портал – арочный проём с двумя низкими полуколоннами по бокам, фриз с малым фронтоном, и – четыре высоких полуколонны, по две с каждой стороны портала, фриз и большой фронтон. Известняковый фасад, погружённый в тень, выделялся всё же на фоне сплошь затенённой Джудекки, мрачноватой, неприветливой. Куда подевались приморские сады, где отдыхал когда-то Микеланджело? Вчера прочёсывал восточные квартальчики Дорсодуро, искал для фотосъёмок створы на церковь Реденторе. Выискивал выгодную точку обзора от палаццо Дарио и вдоль канала, вдоль Rio della Forance, метался между… делла-Салуте и аббатством Сан-Грегорио, между… делла-Салуте и Доганой. Несколько утомившись и умиротворившись пейзажем, – бледная голубизна, казалось, затягивала все остальные краски – прохаживался по набережной Дзаттере, откуда – как не верить гравюрам, масляным полотнам? – по праздникам наводился к церкви Реденторе плавучий мост, настил укладывали поперёк лодок, вокруг всю ночь мельтешили лодки с факелами, разноцветными фонариками, гирляндами; вышел на стрелку. Фасад Сан-Джорджо Маджоре – фронтально и… фасад Реденторе – тоже. Вот так точка! – фасады обеих церквей повернулись ко мне фронтально.

Палладио терзало самолюбие, мечтал покорить Венецию, но его, грубого каменотёса, допустили строить только на островах. И вот она, передо мной, посмертная драматическая удача, предусмотренная временем, в тайные мечты Палладио посвящённым! Фантастические, бессрочно растянувшиеся смотрины. Теперь суровой, резко-определённой пластикой палладианских церквей, вписанных в дивный театральный задник, любуется издали, сквозь нежную завесу воздуха, вся Венеция; фасады церквей так эффектно белеют там, над волнами.

в солнечном тупике

Сворачиваю за угол Библиотеки, направо; поодаль – купола, ротонда с валютами… и всё-таки – барокко, привет из Рима?

Нет, нет, это было бы слишком просто! Сколько блеска и плеска, бликов, кажется, мощные барочные формы… делла-Салуте тоже колышутся, купаясь в просвеченных насквозь, золотисто окантованных облачках. Иду по узкой живописной набережной Фарине, пока не упираюсь в канал, ну да, справляюсь по карте, Rio San-Moise, тупик. Капитанерия-ди-Порто, палаццо Джустиниан, в окнах – устье Большого Канала, купола с валютами, острова. Хвоя на выщербленных плитах – молодые сосны у вспененной воды, пушистые сосны, такая здесь редкость. И острый запах моря, удары волн, расплескивающих солнце и бирюзу, подбрасывающих разноцветные лодки… как в Ялте. Но я в Венеции! Причалы, дощатые мостки; и беспорядочно торчат из волн грубые частоколы брёвен с оголовниками, вымазанными белилами или ультрамарином, ага, вот и гондольер, закусив тесёмки соломенной шляпы, мотается в привязанной гондоле, вычерпывает помятым ведёрком воду.

по расписанию?

Вдруг из-за церкви Санта-Мария-делла-Салуте, из-за красновато-коричневого мыса Доганы, отодвинув затенённую фоновую Джудекку, в солнечный канал Сан-Марко ворвался, словно намеревался протаранить шикарную солнечно-розовую дугу Словенской набережной, чёрный старый пароход с серыми тентами на верхней палубе, длинной наклонной чёрной трубой, из которой валил чёрный дым.

Этот же пароход проплывал и вчера, когда я прогуливался по галерее палаццо Дожей… мрачное в своей повторяемости предостережение.

тем временем

На крыльях распахнутого плаща Филозов влетел в приёмную.

Гомон посетителей-просителей смолк, метнулась из-за стола с телефонами, мотнула складками расклёшенной клетчатой юбки Лада Ефремовна. – Салзанов звонил, сердитый. И документы к процессу нарочный доставил от следователя Стороженко.

Удар наотмашь! Салзанов вывернулся, опередил – подло накапал Григорию Васильевичу, теперь последует выволочка от имени и по поручению!

– Ладно, ладно, несите документы, – силясь сохранить спокойствие начальственного лица, кивал на лету Филозов, хотя снижался, сникал, с ниспадавшими крыльями пересекая солнечный луч, – а с Салзановым соединяйте, Фофанова торопите с бумагами.

И обернулся у двери. – Обзвоните приглашённых на День Здоровья, отплытие переносится на пол-часа раньше по погодным условиям, сбор в девять-тридцать.

точка зрения

День выдался пасмурный, но я поплыл на Лидо стряхнуть морок красоты, увидеть чудо извне; в густо-зелёной глубине дымились медузы…

Каюсь, когда оглянулся, я не испытал байронического подъёма чувств, навязываемого поэтической традицией взгляду на Венецию с моря или островов, которые цепью протянулись в лагуне. Зато от распластанной пастозной панорамы, снабжённой сизыми штрихами портовых кранов над Арсеналом, щемяще повеяло Петербургом – пролив между Венецией и ближними островами вряд ли шире Невы у Троицкого моста.

Брызнуло из-за низких облаков солнце, заелозили, заколыхались золотистые кляксы.

Я блаженствовал на белом песке у подвижной кружевной канвы пены, по-соседству дремало семейство бездомных кошек.

Жаркий влажный ветер залеплял ноздри дохлым духом водорослей.

Выше куполов, колоколен вздувались волны.

донесение проигравшего, который надеется, что ещё не потерял шансов выиграть

– Фёдор Карпыч, не оторвал?

Докладываю и прошу заверить Григория Васильевича – расследование комиссия строго в установленный срок закончит, послезавтра подпишем заключение по вопиющему, но единичному случаю, передадим в суд, хотя уже ясно – это подтверждает и отчёт тбилисских коллег-учёных об антисейсмических испытаниях, сегодня как раз полученный! – от заслуженного наказания не уйдут… их халатная вина несомненна, в фасадной композиции, в анализах домостроительной лаборатории допущены роковые безответственные ошибки… и никому не повадно будет… А как мои данные для вашей статьи? Сгодились? В ближайший номер поставлена? Установочная, на первую полосу? Рад, очень рад. А должок свой для книги Григория Васильевича вот-вот отдам, к редактированию монографии о «Северном соседе» незаурядный специалист привлечён.

Мягко положил трубку.

Прохиндей-Салзанов вокруг пальца обвёл! – по своим правилам сыграл.

И на кой теперь ляд эскизы Романа Романовича, справка о красоте – противно кольнула совесть – остановить?

Но Филозов взял себя в руки.

иначе, короче

«Всякое расчленение художественного произведения в интересах проникающего анализа необратимо разрушает таинство творения; самонадеянным вторжениям интеллекта, вооружённого в последние годы и числовой отмычкой, нельзя постичь красоту, природу её воздействия. Красота – волшебная реальность, исподволь внушающая высшие смыслы, которые, смутно улавливаясь органами чувств, резонируют с глубинными пластами психики и лишь затем – сознанием индивида».

Уф, ещё не легче. Всласть поиздевался, только над кем? Не над собой ли? Над собой, над собой… Склонился Стороженко. – Кто, Илья Сергеевич, дом обрушил? Вы и обрушили-с!.. Ну да, так писать – всё равно, что ткать для Влади со Стороженкой красную тряпку! Разъярятся, обругают написанное абракадаброй.

смятый черновик

«И всё же анализ – любого произведения, архитектурного в том числе – оперирует взглядами на это произведение под разными углами, то бишь чередой мысленных расчленений и упрощений.

Иного не дано, хотя сплошь и рядом мы слышим, читаем клятвы верности нерушимой целостности творения.

Историко-культурологический ракурс, структурализм, оснащённый отточенным семиотическим инструментарием, кибернетические модели – выявляют и описывают содержательные и формальные проекции произведения, тогда как совокупность разных проекций охватывает и удерживает лишь чувственно-вкусовая, эстетическая оценка, которая выражается в обиходных, до обидного простых формулах – нравится – не нравится, красиво – не красиво, формулах, увы, не способных удовлетворить ни заведомых упрощенцев, ни высоколобых искусствоведов.

И не оттого ли погоня за тайнами красоты упирается чаще всего в тупик, что сознательно ли, бессознательно отвергается её божественное происхождение? В архитектуре вообще соблазнительно трактовать красоту как поверхностный узор, в лучшем случае – рельеф на фасаде, способный радовать глаз… будто красотою изъясняется с нами не душа здания, а приятная во всех отношениях лицевая маска, и её надобно лишь ловко прицепить к прочной и дешёвой конструкции.

Между тем, – с необъяснимым упрямством удерживал высокую ноту Соснин, – архитектор, как и всякий художник, творит по подсказкам неба, внимает высшим смыслам и, повинуясь порыву, сам того не подозревая, развёртывает небесные подсказки в систему пластических фрагментов. Не отсюда ли – непостижимость его искусства, к тайнам которого можно приближаться с разных сторон, но которую не дано постичь»?

Соснин раздражённо смял листок, бросил в корзину.

И прыснул внутренний цензор – ну и хватил! – на избранных нисходит благодать с неба… за эдакое кое-кто не применул бы пошпынять поповщиной.

С кухни доносился детский голосок, допевавший песенку про лесного оленя и оленью страну. Потом Пугачёва запела про Арлекино.

и тем же временем

Филозов глянул в бумаги «для служебного пользования», которые прислал Стороженко. Класс! – о домах-угрозах ни-ни. А приговор, конечно, сочиняй-не-сочиняй справку, всё равно предрешён; Филозов вздохнул – сам Остапа на след навёл, ткнув в окно на фасаде, тот и вцепился, как бультерьер. Мешая сожаление со злорадством, Владилен Тимофеевич вообразил Соснина с авторучкой, за столом, заваленным черновиками, Семёна с аккуратной подшивкой оправдательных документов, Романа Романовича – кончик языка скользил меж толстых и мокрых губ; вспотевший, похвально пыхтевший от инженерной натуги, изобретатель сросся с кульманом, уж он-то точно поспеет к сроку!

И к чему угрызения, если вариантов нет? – наливал «Боржоми» Филозов, – показательный приговор обжалованию не подлежит, надо вперёд смотреть, доводить намеченное до логического конца, до упора, справка о красоте делу не помешает, инженерное изобретение – тем более. Филозов вновь обретал деловую форму – запись на календаре подсказала уточнить кой-какие зацепки в процедурных моментах баллотировки в академию, – позвонил, уточнил. Запустил вентилятор; готовясь принять отчётный доклад Фофанова, оточил и разложил по закону спектра цветные карандаши.

В дверь просунулась Лада Ефремовна. – Следователь по особо важным делам на городском телефоне.

– Едва не забыл в безумствах суеты обрадовать любящего и заботливого супруга! – умело приукрашивал Стороженко скороспелый сюрприз, – с тебя магарыч, Владюша, «Наполеон» обещанный выставляй! Да, Жануле в ГАИ реабилитированные водительские права жаждут с извинениями вручить и пожелать безаварийной езды… кабинет номер… да, 2‑го июля, после обеда… да, они теперь по субботам вкалывают, юбилей, как и мы, ударным трудом встречают.

Флюгерок яхты трепетал в струе воздуха.

вдогонку исчезающей теме

Я смотрел на сказочный город, которого не стало, – растаял за бугристым вспененным горизонтом.

Однако, будто бы трёхглазый, как тот дом на канале, я видел его добавочным оком. Что было главным в нём, что так притягивало? – вариации очевидного множились и лишь туманили взор, а изъян психически контрастной, разбросанной впечатлительности не обещал ясности; в Венеции – как и в Петербурге – моя природная меланхолия расщеплялась на поочерёдно донимавшие меня ипохондрию и восторженность.

В Венеции – в Петербурге тоже! – первородная нагота изощрённо пряталась за мельканием соблазнительнейших изображений, я замороченно ловил их, терял и, привычно впадая в одну ли, другую крайность, меняя розовые очки на чёрные и наоборот, присочинял реальность, жившую в иных измерениях и лишь излучавшую сияния чего-то, чего я пока не видел, но вот-вот мог увидеть – вариации неразличимой уже пространственной темы проблесками невиданной подлинности вводили меня в прозревающий транс.

Сердце колотилось.

Нечто похожее я испытывал, фотографируя флорентийские памятники. Но теперь-то я глядел не в стиснутые рамкой кадра исторические каменья – передо мною пенилось зелёное море.

…………………………………………………………………………………………………………

……………………………………………………………..Внезапно сердце сбилось с ритма, упало: по глянцево-зелёному морю с натужной торопливостью плыл старый чёрный пароход с серыми тентами на верхней палубе, чёрной наклонной трубой, из которой валил чёрный дым.

впечатления ждут объяснений (плывущий взгляд)

Само собой, общим местом бесподобных подобий оставалась вода; она ткала ускользающую материю – бликам дано поколебать камни. И, конечно, общими были романтические пошлости, которыми облипали города на воде.

Впрочем, я не о конкретных дворцах, площадях, я об ощущениях.

Петербург, пока его лицезрели с прошпектов, плацев, сам в болезненных сомнениях засматривался на себя в воду, а Венецией, по-моему, чуждой самоуглублению, без смущения гордящейся своей сказочностью, напротив, дивились с воды. Обводящий, обобщённый обзор с быстрого вапоретто – приз машинного времени. Но строилась-то Венеция для близкого взгляда снизу, из-под расцвеченной мраморами и изразцами до небес её потной плоти – лоснящихся, дробящихся бликами нависаний балконов, балюстрад, лепных зверей, досужих разодетых матрон, которые, облокотясь на ярчайшие ковры, высовывались из окон, из полосканий занавесок, как сменные украшения… красоваться в окнах – древняя привычка венецианок, вот и Бьянка Капелло, сохранив во Флоренции верность своей привычке, озирала из окна площадь, на которой стоит теперь конный памятник её отравителю. И – гребок-рывок, и – сразу – плавность скольжения, взрезание задраным носом лодки карнизов и облаков. Грациозный гребок-рывок и… Ритмизованные приступы тошноты. Тёплая сладкая вонь клоаки. Проплывая, заглатывая порции затхлого сумрака, я не успевал заглянуть в бутылочно-зелёные, сизые, сиреневые, голубоватые расщелины водяных закоулков меж роскошными, то высокомерно-угрюмыми, то беспричинно-весёлыми, кокетливо подгримированными дворцами, но жадно устремлялся дальше, дальше, в трепетные сгущения импрессионистских мазков, в теснины осыпающихся пастелей, в акварельные набухания бесчисленных оттенков серого, розоватого, охристого, умбристого цветов с каким-то белёсым на каждом цвете, будто бы солевым, как на морских раковинах, налётом, с тёмно-красными рваными ранами отвалившейся штукатурки, тяжёлой лазурью стёкол, растениями, пившими из стен воду. Непрестанно переписывая картины калейдоскопического бесстилья, колебания наново и иначе дробили камни – смазывались в ритмизованном скольжении и корчах отражений знакомые фасады, детали декора. И – опять вырывал из плавного восторга гребок. Физически затянутый в эту баюкающую и воспринимающую пульсацию, я чувствовал, как частота членений фасадного фронта канала, измельчённость черт самоих дворцов, соизмеряясь, кротко подлаживались к плавно-прерывистому шагу гребков. Фасад – гребок, фасад – гребок. Конвульсивно-слитная красота.

В «Таймс», которую я с моим английским собутыльником просматривали в гостинице, пережидая дождь, авторитетно было обещано, что к концу века Венеция непременно потонет, выглядывать из пучины будет лишь самая высокая колокольня. А я, зевака праздный, влекомый веслом, задирал голову и не верил в неминуемость погружения. Если издали, с моря, всплытие Венеции наблюдали редкие поэтические натуры, то с подушек лодки и мне, простому смертному, чудилось, что Венеция всплывала, поднималась на манер расписного задника в опере. Расступались летейские воды-волны, отпускали из плена новую Атлантиду с сырыми густо-розовыми с золотом мозаичными фризами, ноздреватыми, пятнисто опушенными плесенью плитами на углах домов, тиной на цоколях; и верандами на крышах, где телепалось на горячем ветру бельё. В счастливой тревоге, поглаживая лаковый борт, я плыл сквозь сон, беспокойный, вязкий сон Хроноса – потеряв власть над временем, которое обратилось вспять, он всхрапывал-посапывал, где-то рядышком ворочался, вздрагивал, а Венеция, покорная наваждению, поднималась выше, выше, и вода уходила, испаряясь ли, утекая не известно куда, и лодка моя садилась на мель, её засасывал зловонный ил, в обезвоженном мираже обнажались сваи. Дубовые ли, из долматинской лиственницы…

Я открыл глаза. Да. Грубые, с корой, жерди, брёвна, торчали из волн; прыгали на привязи гондолы.

Петербург всякий волен тоже созерцать снизу, хотя именно с воды видно сколь другой он – с мощным имперским полноводьем Невы, многопланными, внезапно-глубокими панорамами в изгибах Фонтанки, Мойки; ныряя под арку Риальто и, будто бы в испуге выныривая, я окунаюсь в долгую гулкую тьму под петербургскими мостами-площадями, мостами-улицами; замираю средь слепков с небытия, скольжу, скольжу в розе мистических сквозняков.

Светлой тёплой ночью прошлого лета, после северянинских стихопений наняли катер. Под конец плавания шли по Мойке, когда проплыли под Невским, я выбрался из дымной буфетной.

Соня из-за залитого жёлтым электричеством стекла манила обратно, дёргалась от смеха в зеркалах Мишенькина спина, Мишенька, обтянутый блестяще-пёстрой жилеткой, надавливал острым подбородком Соне на плечо, подливал шампанское; что-то экзальтированно декламировал, маша рукавами, Пяст, ядовито улыбался Галесник.

А окрест – инфернальная притягательность безжизненного пейзажа. Ни души на набережных, в тишине лишь тонко дребезжала флюгарка… жались к граниту смолёные барки с берёзовыми дровами. Медленно, в предобморочной истоме разламывалась низкая кулиса усадебно-рыхлого, с изумрудно-пепельными купами, прогала у Воспитательного дома, напротив – мрачноватое многоглазье рельефных, вторивших изломам берега стен; редкие тополя клонились к тёмной воде.

Застучал мотор.

Околдованный, пронзаемый бог весть откуда дунувшей стужей, я вцепился в поручень на корме, приближался мост.

Экипажи сновали по безлюдной Гороховой, вспархивая над мостом, как фантастические чёрные насекомые.

два воплощения?

Петербург воплотил сонм фантазий – государственнических, пространственных, поэтических… нет им числа, фантазиям дерзновенным, наивным на первый взгляд, пожалуй, что и бредовым; из безрассудных дерзаний, которые породил умысел, возводился с суровой, непреложной прихотливостью врисованный в паутину хладных рек идеал.

А вот первое моё впечатление от рассветной Венеции было ошибочным, Петербург к небесной утопии куда как ближе, Венеция – вовсе не небесное подношение… да я и сам давно чувствовал то, что мне вдалбливал, как тупице, Тирц – венецианское чудо не случайным даром к ногам упало, оно вполне земное, естественное, хотя и поднявшееся из вод. Да, Венеция деловито и споро строилась, богатела, незапланированно преображая земные устремления в чудо, загадочно воплощая в художественных пряностях своей экзотичной, обязанной топографии с историей роскоши, высокую фантастичность, которую никак не обнаружить в множестве отдельных практичных замыслов, лепивших город, но которая, рождаясь раз за разом из прядей тумана, стеклярусных блёсток, бликов, пленяет едва ль не всякого, кому повезёт очутиться в этой затейливейшей, из резного камня и волн, реальности.

домыслы ревнивца,

гораздого надо-не-надо сравнивать

Кружил вокруг да около, терял голову.

Не возводился ли Петербург духом вымечтанного инобытия? Чахоточное, изводящее очарование, зябкое пограничье между рукотворными чудесами и запредельностью, сон, который вводит в загробный мир… мир искусства? И, быть может, роднила Петербург с Венецией вовсе не вода, её колыхания у стен домов, но томительная подсветка смерти; оба города, терзая фантазию, красовались у последней черты.

Я провёл пальцем по мокрому песку линию, направил к ней слева и справа стрелки.

Образ Петербурга рождался за ней, за чертой; тайный идеал, его духовные силуэты не от мира сего, словно расплывчатые мечтания, на проверку посланные в инобытие, отразились бесплотными зеркалами, вернулись гранитно-штукатурной копией божественного оригинала. Но, чудилось мне, и до сих пор Петербург, опекаемый Святым Петром, огранялся-менялся, там, околдовывал образностью своей, оттуда. А Венеция – снова проборматывал я – ни изначально, ни позже, во всяком случае, до наплыва романтиков, запевших о ней на перехвате лирического дыхания, не идеализировалась, её, с пластическим бахвальством, но без притязаний на небесное покровительство, упрямо, деловито и, не скупясь, строили на этих островах, в этой волнистой, зелёной, как луг, лагуне. Простофиля! – ботинки накрыла пена… лопались пузырьки. И коли Венеция не была замышлена и лишь в прошлом веке обрела статус чуда, образ её рождался, пышно зацветал здесь, по сю сторону, хотя и утолял эстетские вожделения культом бренности, духом вечного упокоения. Сергей, помню, называл Венецию самым прекрасным на свете кладбищем, и Игорь, играя загробную грёзу, грассировал: пр-р-р-риют избр-р-ранных. Но лёгкие и ноздри мои в прогулках и плаваниях назойливо напоминали о брюзгливых злословьях Тирца – я вдыхал отсыревший за века, pourie… тлен. Вдыхал ядовитые флюиды? И поэтому-то всё вокруг для меня наполнялось такой печалью? Недавно на римской улочке, где-то неподалёку от Пантеона, мне послышался шёпот: memento mori. Сейчас, в Венеции, казалось, все прекрасные фасады её нестройным хором, на свои лады, повторяли горестные слова. Да, символизируя многовековые церемонно-пышные похороны, препротивно щекоча носы ароматом распада, Венеция тревожила, донимала предчувствием умирания: на восхитительных площадях, в водных теснинах, смерть переживалась ввиду диковинных и дивных красот, в ожидании, что вот-вот, в кульминации эстетских захлёбов, накроет тень. И с пугавшим изумлением я тоже втягивался в обряд прощания, расставания навсегда, ощущал, будто бы встречный ветер, напор неодолимой жестокой силы, назначенной эти красоты именно у меня отнять.

Темнело, редело столпотворение странников.

Сгустились тени в арках Библиотеки, болезненно разрумянился палаццо Дожей.

Затем и розовая пелена поползла вверх по фасаду Сан-Марко…

Когда померкли стрельчатые кокошники, купола, загорелись розовые фонари. Уплотнялась стайка силуэтов у «Флориана»; вспыхивали тут и там потешные огоньки, хаотичная цветистость вечернего неба всё ещё поджигала с затухавшим задором бледно-зелёную воду.

Но при свете ли дня, заката, в огнистой ночной истоме черта не переступалась, лишь чума с холерой репетировали век за веком скорую и всеобщую, хотя так и не случавшуюся погибель; многолюдная беззаботная весёлость в декорациях этого непрерывного умирания торжествовала над миазмами дезинфекций, известковыми коростами на тротуарных плитах – Венеция привычно куражилась над смертью, оставаясь здесь. А Петербург, благо не от мира сего, пребывал там, в неземном напряжении опустелых, продуваемых форм-пространств, разъятых то взволнованной, то элегичной сонно-текучей гладью; пребывал в изводящей надежде на воскресение. Соблазны для глаз, засмотревшихся на эти странные города под возвышенным углом зрения, включали, несомненно, и соблазны контрастной схемы. Венеция – символизировала взрывную радостную жизнь на краю, в канун смерти. Петербург – жизнь после кончины.

Красота умирания и красота воскресения? Путаница сходств и отличий, наперебой взывающих к любованию и блаженству?

Я смахнул с песка сомнительный трансцендентный ребус.

прощание с силами зла

Империалистические круги, опираясь на израильскую военщину, вновь обострили ситуацию на Ближнем Востоке. Реакционные нефтедобывающие режимы предъявили ультиматум… – долдонил в кухне «Маяк»; потом Пугачёва пела про Арлекино.

Соснин собирал крошки сургуча, клочки обёрточной почтовой бумаги, интуитивно прислушивался: советское искусство понесло невосполнимую утрату после тяжёлой продолжительной лауреат государственной премии прославленный солист академического театра оперы и балета имени Кирова заслуженный артист Кирилл Игнатьевич Бакаев ценители классического танца нашей стране за рубежом не забудут образ Ротбарта злого волшебника бессмертном балете Петра Ильича трудно поверить никогда не увидим чарующие прыжки полёты прощание состоится некролог подписали Бухмейстер Павел Вильгельмович секретарь обкома по культуре Уланова Дудинская Сергеев Григорович…

краса с косой

Глупо спорить, полнокровная земная Венеция давно отжила своё – богатейшая республика купцов, мореходов уже воспринимается как каприз высших сил. Декорации волнующего повседневного зрелища-праздника, которые и сами-то стали зрелищем, раз в году ещё и преображаются в надсадное, выспреннее обрамление карнавала – их многокрасочность лишь оттеняет его традиционный чёрно-белый костюм.

На карнавал я опоздал.

Если верить мемуарам костюмированных гуляк галантного века, год за годом карнавал выдыхался, достославные декорации, из коих уходила жизнь, всё откровенней пародировали сами себя, примеряли забавы ради фривольные карнавальные атрибуты. Лёгкий укол воображения и – почтенные фасады, хоть через силу, а пускались кривляться, показывать языки, нацеплять маски отгулявших своё весельчаков в обмятых нарядах. Невиннейшие черты лиц-фасадов игриво вздёргивались носами-фаллосами, лязгали зубастыми, нарисованными – вырезанными из картона? – челюстями; колонны-пилястры обвисали фальшивыми бородами. И плавились румяна, тушь текла из прорезей глаз; мишура мокла. И как бы натужно не закипала на исходе каждой зимы победная предсмертная вакханалия, это давно уже было не органичное, но изобразительное кипение. А быт венецианцев и под весёлой вечно занесённой косой, конечно, стыдливо прятался в сумрачных сырых недрах, за изукрашенной оболочкой – в памятнике куда вольготнее искусству, чем людям. Недаром неожиданностью по приезде стал рынок. И низкими, неожиданными для глаз нелепицами вкрапливались в шикарные, сплошь из изысков, картины, широкая лодка с углём, скобяная лавка у ступенек Риальто, на мосту – точильщик ножей, трубочист, увешанный цепями, щётками; неподалёку – придирчивые хозяйки с клеёнчатыми кошёлками у рыбного ряда; неряшливые – вкривь и вкось укреплённые – чёрные и красные навесы-полотнища, спасающие от солнца, мальчишки, бойко перетаскивающие, расталкивая покупателей, ледяные глыбы; ящики с раскрошенным грязным льдом на мокрых обитых цинком прилавках, меж подвижными кучками крабов, опутанных водорослями слизистых гадов; взмахи длинных разделочных ножей, вёдра с отсечёнными рыбьими головами под прилавками, вонючие лужицы, пузатый грузчик в длинном резиновом фартуке ухватил сплетённую из прутьев корзину с мидиями.

Искусство пирует, утехи его безмерны. Захмелевший, я кружу, кружу по Пьяццетте. Где предел этой расточительной праздничности, этому благодарному сладостному восторгу в преддверии конца, растянутого под звон литавр на столетия? Что выражает сегодня интимная монументальность, её оцепенелый, грешащий самопародией пафос? Мажорность стрельчатых аркад, пригруженных невесомыми розовыми орнаментами, победоносность обелисков, назначенных вонзаться в небо над углами библиотеки, триумфаторство колонн, ликование лучковых фронтонов…

Только и воодушевлённые пылкие художества – промысел потустороннего; творят искусство те, кто не от мира сего, – самозабвенно творящие для себя.

Искусство поглощено собой, самим собой.

так-так-так, далее

(для краткости – в пересказе)

А далее Илью Марковича страницы три с лишком занимали сугубо венецианские тесноты и концентрации, парадоксы невообразимого накопления искусств, чьи бессчётные произведения разного толка, как жучки мебель, проедали сырые камни затейливыми ходами. Для затравки он скрупулёзно, будто вступивший в должность портье с глазомером дворецкого, – как было не вспомнить гимн флорентийской «Liliane»? – описал антикварные сокровища маленького уютного вестибюля гостиницы, в которой остановился; гостиницы не самой роскошной, но – это не могло не льстить постояльцам – прислонённой к бывшему игорному дому, где блистал Казанова.

Витринки с помятыми и пробитыми в славных боях доспехами; изгибистое фигурное зеркало с багрово-складчатым загривком портье; изящнейшие горки из чёрного и земляничного дерева с дивным набором подсвечников, хрустальными, в обкладках серебра, кубками, тончайшим стеклом, золотом с финифтью – сокровищами, нажитыми оборотистыми венецианцами ещё на торговле солью. Затем следовала опись холодных наблюдений, не менее скрупулёзная. Шествие к номерам сопровождалось коричневато-багряной, с прозеленью, скукой гобеленных подвигов дожей, тут и там интриговали таинственно занавешенные холсты, с поспешной щедростью вспыхивали, казалось, только-только подновлённые плотные и плотоядные краски, а интерес угасал – ярчайшая изобильность живописи уже вряд ли могла возбудить пресыщенный глаз, хотя в доказательствах иллюзорного всесилия продолжала привычно рушить стены напыщенными житиями святых. Всё явственнее, однако, картины потерянно старились-выцветали в притемнённых углах, завлекая разве что мерцанием рам, но случалось – в духе приключенческого романа, где отвлекающие манёвры подводят к главному – не без лукавства подкарауливали истинных ценителей в откровенно-недостойных местах: к примеру, Илья Маркович ущипнул себя, не поверив, что это явь, когда в коридорном коленце, шагая мимо ресторанной кухни в уборную, упёрся взором в синеющее полотно Тициана.

и, заканчивая

Надвигалась тяжеленная туча.

Торговец бросал в плетёную торбу раковины, кораллы. Неслись к берегу разноцветные лодчёнки, редкие купальщики, вылезая из воды, накидывали на плечи полотенца, бежали к пляжным кабинкам. Только кошки не шелохнулись.

Сползла наискосок, лилово расплываясь в каплях, строка: дождь полил! Вмиг почернели пляж, громоздкий деревянный поплавок-ресторан. Гнилой тоской дохнул адриатический Сестрорецк.

17 апреля 1914 года

(поезд Триест – Афины)

Моей мысли обычно нужен толчок чужой мысли, слова или строки. В таких толчках не было недостатка, когда в свете ночника я дочитывал новеллу о смерти престарелого писателя, наново окрашивал свою Венецию её рефлексами; не ожидал, что после открывших книжку и не лишённых тонкости самонаблюдений над гнётом таланта, отданных alter ego, сочинитель возвысится до «Смерти…», нацелит взор свой в ледяную сердцевину искусства.

В купе – духота, противно покачивает. Рельсовое громыхание, редкие угольно-жёлтые огни пролетают в мутном окне клочьями горящей бумаги. Странно. Покинув Венецию, догнал исчезавшую тему? И – прочертился многолетний пунктир… давным-давно в Петербурге я пробовал осилить скучнейший семейный роман, которым дебютировал Манн, но, каюсь, не смог; спустя годы случилось шапочное знакомство в Мюнхене; на прошлой неделе из киоска на Римском вокзале поманило его имя вверху обложки.

Позавчерашний день провёл на Лидо, на пляже.

Рассеянный, печальный, с дрожью блёсток на волнах, свет. Раскисшие, сизовато-белёсые силуэты, вдавленные слепым небом в воду. Подмешанное к шуму моря гудение далёких колоколов. Не вчера ли ещё интуитивно покорился я волшебству новеллы? – прощальное венецианское возбуждение смыкалось с предчувствиями того, что мне предстояло ещё прочесть. И почему-то на пляже я оступился в случайный эпизод прошлого, в предваривший светское знакомство суматошно-надрывный праздник. Но ливень погасил вспышку памяти, заставил ретироваться – из элегии бежал я в поплавок-ресторан: над мутно-зелёными валами, просыхая, лакомился бронзино, рыбой, выловленной в лагуне.

А в поезде, едва закрыл книгу, опять очутился на давнем и чужом празднике.

почему-то

Сергея держали дела в Париже, он шутливо, на зависть Леону, доверил мне опекать своих своенравных красавиц, приглашённых в Мюнхен дать два концерта.

Был канун католического сочельника.

Бесконечной чередой – уличные лотки с марципанами, большущими сердцевидными медовыми пряниками, подвешенными на шёлковых розовых и голубых лентах; пары глинтвейна над Мариенплац. Багроволицые баварцы в зелёных длиннополых пальто, обхватив один другого за плечи, покачивались кривою цепью, горланили песни. Рослые Гретхен в кружевных накидках поверх тёплых стёганых жакетов ловко вылавливали в кипятке белые свиные сосиски, нагибаясь, подавали на картонных тарелочках со сладкой горчицей убогим, увечным, которых вывезли в колясках на праздник из будничного их заточения; я и сейчас вижу как азартно, с детской прытью, они катались вдоль прилавков, жевали, пили, пылая пятнистыми румянами похоти, алча утех здоровых. Выпуклые костистые лбы под прядями пакли, глубоко посаженные глаза. Черты вырождения, подсмотренные ещё Гольбейном, Кранахом? А обжорство, торопливая жадность убогих – на зависть Брейгелю! И бок-о-бок – иной, озарённый тайным пламенем стиль! – на Иду в замысловатом её тюрбане, на Аврору, Аню, словно сошедших с полотен Климта, восхищённо озирались; возбуждённый грубый люд расступался.

Мы торопились на благотворительный бал, который давал попечительский совет Мюнхенской пинокотеки. Герр Манн, обласканный уже европейской славой, не только благодаря своему завидному росту, но и благодаря культурным заслугам, больше, чем на голову, возвышался над цветом южногерманской богемы, толпившейся в двухсветной зале; уныло-одинаковые прилизанные господа в чёрном, постные дамы с застывшими улыбками, оголёнными напудренными плечами.

Нас представили.

Подплыл поднос с бокалами мозельского.

Мы обменялись приторными любезностями.

Манн, конечно, мечтал увидеть Петербург, как он выразился, столицу русской литературы, которую высоко ценил, ну а мне – надлежало завтра же отправляться в отроги Баварских Альп и изумляться расточительной, воспалённой красоте дворцов молодого обезумевшего монарха-утопленника.

Держался Манн надменно, был до комизма важен, будто заслужил уже, по меньшей мере, нобелевскую премию.

мимолётное

В балконную дверь задувало; пыжилась, не улетая, гардина – околдовал тёплый воздух. Или…

Крохотные, с горошину, или большие, с бильярдный шар, если везло – с детский мячик. Сбиваясь в облачко, все они сносились ветерком влево, наискосок. Но их плавная согласованность не мешала порывам каждого. Один, напружинившись, нервно дёргался, взмывал; другой лениво скользил в ласковых струях, застывал, хвастая своим шафрановым великолепием с нежным, как у персика, будто бы пушистым обводом. Прихотливо сталкивались, срастались в легкомысленных поцелуях, в одно касание разлетались, грациозно ускользали от погони, словно весело играли в пятнашки. Капризную пантомиму гримировали невидимые лучи, просеянные разноцветными фильтрами. Сиреневые оттенки охлаждала голубизна, изумрудные тянулись к салатным, заливались-поглощались желтизной полярной зари, всё заметнее утеплялись, румянились и – пузырь уплывал, растворялся в жарких полутонах или, смирившись с неотвратимым, тихо взрывался, а взгляд уже приманивал новый щёголь на ином краю спектра – синеватый, с фиолетовым, как окалина на металле, затёком по контуру и без того совершенной формы.

Взять что ли бинокль, рассмотреть получше?

Совершенство и – пустота!

Пусть летят…

Таким же славным деньком приходила подписывать бумажку для ОВИРа Нелли. Бред, могли ли быть у Соснина к ней финансовые претензии? Апрельский, неожиданно-тёплый день, полопались почки.

Стоял на балконе, смотрел, как Нелли, будто спотыкаясь, вышагивала по земляной дорожке в своих пижонских сабо, тёмно-зелёный газовый шарфик трепыхался туда-сюда. И вот настало настоящее лето, зашумела взрослая и пышная, умытая вчерашним дождём листва.

А в Италии, конечно, изнурительный зной, священные камни дышат жаром… – усмехнулся Соснин, вспомнил, – Вика тоже уехала, обе сейчас в Италии. Уехала Вика, за ней припустила Нелли. Опять одна за другой… и что с того?

Всё-таки взял бинокль, навёл на резкость.

Неужели внутри летучих блистательных франтов пряталась пустота – пустота, замкнутая в оптическую суету отражений и преломлений, которые облюбовали сферические мыльные плёнки?

И неужели зазря эта бликующая красочность, обретая видимость, живёт свой срок? Но если внутри пустота, то отчего же такими усилиями достаётся всякое движение тому тряскому, как бурдюк с вином, толстяку?

Усилиями?! Куда там: сорвался, понёсся к сонному скоплению тополиных пушинок. Пустоты не существует, – встрепенулся Соснин, окунувшись вновь во вчерашние застольные споры.

Но что, кроме воздуха, было в них – прозрачных, лишь подкрашиваемых и отблескивающих пузырях?

Ялта, 22 апреля 1914 года

…угадывалась близость крымского берега. Из трубы тянуло едким дымком, легонько подрагивала палуба, отзываясь на пульс машины. И дрожь пароходного корпуса попадала в унисон сердцу, ожиданиям скорого прибытия, встреч.

Мы скользили сквозь тёплую ночь.

Горы сливались с небом. Мерцавшие там и сям огоньки вполне могли оказаться звёздами. Но гряда откололась от неба, стала темнее, гуще и резче, словно силуэт её вырезали из залитой тушью бумаги, огоньки селений сделались яркими, тёплыми, а звёзды – голубыми и злыми; они меркли, зубчатая панорама, едва проявившись, раскисала, мутнела. Дальше мы скользили с тревожными гудками. Разрываясь, клубясь, туман, просвеченный уже пологими косыми лучами, садился на воду, внезапно над клубами зарумянилась свечка – маяк на оконечности портового мола.

Когда под рявканье команд, грохот якоря причаливали, я, стиснутый в толчее у сходень, запоздало вертел головой, но вместо солнечного сияния бухты видел над шляпами и косынками верхний розовый ярус гор, зажатый между пузом шлюпки и цепями лебёдки, с помощью которой из трюма вытаскивали объёмистые тюки.

А через час ко мне в «Ореанду» заявились Соня с Анютой, мы чудесно позавтракали. И обсудили план восхождения в ближайшие же дни на Ай-Петри.

Ялта, 22 апреля 1914 года

Гурик!

Соня с Аней отправились готовиться к вечернему выступлению, я засел за письмо – не терпится сообщить тебе о последних моих перемещениях, впечатлениях. Под гостиничным балконом – мягкие зонты сосен, море; после песчаных пляжей Италии прибойные шорохи и перекаты гальки звучат, как музыка.

Но вернусь в Грецию.

Рим, Венеция, вчера – Ялта встречали меня рассветом, а до Афин я добрался в сумерках, усталый, злой – купе могло бы служить духовкой, в умывальнике весь путь не было и капли воды; афинский вокзал пропах гниловатыми овощами. В гнетущей беззвёздной темени, тупо считая тусклые фонари, я ехал на извозчике по главной улице – шумной, бестолковой и бесконечной. Пианист-горбун дёргался в пустоватом гостиничном ресторане. Есть не хотелось, наслышанный о вине с привкусом сосновой смолы, взял бутылку Рецины. Загаженные мухами стёкла. На обсаженной хилыми туями веранде с подслеповатыми лампочками старики в просторных рубахах клевали носами над чашками кофе, стаканами с водой; засаленные усачи-официанты слонялись меж столами, лениво сбрасывали с подносов в стаканы льдинки.

Однако наутро, за завтраком, ипохондрия моя улетучилась: в грязном стекле, поверх покосившейся пергалы, парил в белёсом небе Акрополь.

И вот я там, на вершине, при нестерпимо-слепившем солнце.

Соснин поморщился от патетики, пожалуй, что и патоки – лоно всемирной культуры, телесная теплота мрамора и пр. Дядя порадовался и внезапности слепого дождя: мрамор нарядно заблистал, заиграл оттенками, узорчатостью прожилок. Затем Илья Маркович сетовал на невезение – сломалась фотокамера, починка откладывалась до Ялты.

Весь день на солнце, среди чудесных желтоватых камней. Вечер подкрался в образе небритого, в чёрном длинном сюртуке и сандалиях, служителя. С колокольчиком в руке он обошёл иностранцев-зевак, вроде меня, торговцев снедью и безделушками. Все покорно потянулись вниз, в потемневший город, где уже робко зажигались огни.

Перелистнул мелко исписанную страницу.

Путешественник, очарованный итальянской античностью, ренессансом, тем паче – барокко, поневоле смотрит на греческие памятники испорченными глазами. Они, памятники эти, искажены обратной перспективой; позднейшие изыски и изыскания самовластно наделяют вроде бы простое, искреннее искусство древних греков любезными нам значениями. Хотя и сомнения точат: действительно ли их искусство простое, искреннее? Как тут было не вспоминать противоречивые напутствия Тирца, вдохновенно поносившего многотомные, выпившие кровь из живой античности, толкования греческих ордеров.

Гурик, столь завзятого спорщика и хулителя святынь, как твой одноклассник, я не встречал!

……………………………………………………………………………………………………

………………………………………………………………………………В громогласных обвинениях и вздорных своих нападках бывал он неистощим, благо многое знал, помнил, мог, к примеру, подолгу пересказывать растительные сюжеты росписей на колоннах, росписей столь детализированных и ярких, что колонны и зрительно не могли нести даже тот ничтожный вес архитравной балки, который на них давил. А я кротко кивал, кивал, выуживая новые сведения.

Да, вернёмся-ка ненадолго в Италию.

В прошлом, затуманенном винопитиями под дождём письме не захотелось наспех касаться моего отъезда из Рима – неожиданно Тирц проводил меня, он уезжал в тот же день во Францию, наши поезда стояли визави у одной платформы; мой поезд, в Венецию, отправлялся первым. Едва мы обнялись, благодаря случай, Тирц спохватился, что не послал Ираиде Павлиновне телеграмму, умчался на почту, вернулся. Гостеприимнейший Пётр Викентьич взялся привычно зазывать меня к себе в Биарриц, соблазняя редкими винами, закатами над океаном и стихами Мирона Галесника, который к нему этим летом грозился нагрянуть. Тирц даже со всеми подробностями объяснил мне дорогу от вокзала в Биаррице к своему дому: пойдёте по каменному променаду до киоска, где старик-баск торгует засахаренными фруктами, свернёте, меж двумя бесформенными кустами ежевики, нашими колючими пропилеями…

И, разумеется, он опять торопливо советовал – что, где, как мне надобно смотреть в Греции, пяти минут ему не хватало, чтобы выговориться.

Он лишь на миг прервал свои напутствия, огорошил новостью, скорбно окрасившей затем мои венецианские впечатления – теперь, надеюсь, ты простишь мне чрезмерное внимание к винопитиям в прошлом письме, я пытался отвести душу. Так вот, огорошила меня внезапная – в ночь после моего визита к нему во Фьезоле! – кончина синьора Мальдини, милейшего, комично-пристрастного энциклопедиста и рьяного тосканского патриота, мы провели с ним во Флоренции незабываемый солнечный день. Больно, флорентийская экскурсия, прощальное угощение, приготовленное для меня на обсаженной розами террасе, стали его последними земными заботами и, исполнив их, как кажется мне теперь, он мог уже расставаться с жизнью. Корю себя за вредные, с подковырками, вопросы, которыми затерзал его.

У Соснина препротивно заныло сердце – будто бы он, допущенный случаем к участию в памятной той экскурсии, не понимал изначально, что почтеннейший синьор Паоло Мальдини давным-давно мёртв. И всё же, Паоло Мальдини давным-давно умер или – сейчас? Обычной звёздной ночью, задолго до рождения Соснина, в древнем этрусском поселении, холмистой колыбели Флоренции, скоропостижно скончался престарелый синьор Мальдини, но как заныло сердце, как заныло… странно – давно умерший Мальдини потихоньку жил в дядиной тетрадке, дожил в ней до сих пор! А сам дядя, хотя Соснин опускал дядин гроб в могилу, вопреки материальным очевидностям тоже тихо и незаметно жил в чернильных строчках? А Тирц, застреленный в своём саду в Биаррице агентом НКВД, после рокового выстрела оставался в живых? В самом деле, послужат ли чернила надёжным эликсиром бессмертия? Чернила выцветают, как продлить избранные пером и чернилами жизни? Так ли, иначе, им, избранным, но покинувшим землю, давним и далёким, в мистическом порыве захотелось снова открыть глаза. Бедный Мальдини, однако, навряд ли пожелал бы увидеть паскудно изменившийся мир… Да, доморощенный волшебник, хватил! Стоит ли вообще заботливо будить умерших или, очертя голову, отправляться в прошлое, чтобы уберегать живых от смертельных сюрпризов их собственных судеб? Дрогнув в сомнениях, машина времени двинулась всё же к старому Римскому вокзалу, где, не подозревая того, навсегда прощались носатый, язвительно-узкогубый, импульсивный Тирц в наглухо застёгнутом, тёмном, старившем его дорожном сукне, и анемичный, словно лишённый мимики, моложаво-элегантный, с серой фетровой шляпой в руке, Вайсверк, готовившийся уже подняться в пыльно-синий вагон, но почему-то очутился Соснин совсем на другом вокзале, на асфальтовом перроне с медленно-медленно трогавшейся «Красной стрелой»: Илья Маркович Вайсверк уплывал в теплом светившемся окне – седовато-облезлый, с набрякшими блеклыми глазами; короткопалая кисть устало взлетела над штангой с плюшевой оранжевой занавеской.

…и, поглядывая панически на часы, меж жадными затяжками вонючей сигарой Тирц уже опять досадовал, что Акрополь вытоптан, превращён во всемирный заповедник для безмозглых искусствоведов и богатых странствующих болванов, коллективно, как по команде, вздыхающих над мраморными останками. Мертвенно-бледный, с антрацитовыми зрачками, Тирц настоятельно советовал мне после пыли, чада Афин проветриться на островах, остающихся землёй тайн. С серьёзнейшей миной он – знаток-победитель! – претендовал на роль первооткрывателя древнейшей критской эзотерии, обещал созерцание сосудов, сужавшихся книзу так, что их нельзя было поставить на плоскость, гипсовых ванн Кносса – ванны не годились для омовений и потому засвидетельствовали… он настоятельно советовал перепроверить всё самому, убедиться, и – удовольствия ради – вскарабкаться на седловину горного кряжа, с коего, испытывая крылья, перед тем, как отправить навстречу солнцу и погибели сына, в зелёно-голубую долину слетал Дедал.

Заканчивалось последнее дядино письмо Гурику, и уже Соснин сожалел, что письмо это было не таким пространным, как ему бы сейчас хотелось, иссякали строчки.

Глянул в конец письма.

Возможно, перебирая Рецины, я осмелел. Или смолистое вино ускоряло усвоение заповедей плодотворной эзотерии, которыми меня напичкал Тирц? Во всяком случае, помещение греческих памятников в обратную историческую перспективу помогало мне не только видеть их в новом свете, но и итожить итальянские впечатления. Сколь зримо вырастала архитектура во времени, взламывая недолговечные границы исходной бытовой пользы, строительного назначения, вкусов.

загляденье с горечью

Дома, деревья, атакованные отглянцованными шарами, раскисали в сиреневом тумане, не иначе как их касался кистью Моне. И тут же воцарялась переливчатая цветоносная беззаботность, если не безалаберность на манер Дюфи, – разбрызгивались сверкающие слезинки счастья. Шары, непрестанно перекрашиваясь лучами, ещё и сквозили фоном – проглатывая нюансы, загустевали красками травы, крыш, неба, лишь тонкие проблески ободков позволяли следить за сонливо-нервными пируэтами. И заодно – тронул рифлёное колёсико бинокля, усилилась резкость вещных картинок, которые шары-пузыри, повинуясь случаю, складывали: тут ни к чему не подвешенная виноградная гроздь, там, поодаль – студень икринок, и – несколько шариков, сверкавших, анилиново-ярких – три? четыре? – на комковатом облаке; улеглись в вате, как ёлочные игрушки.

Отложил бинокль. Насмотрелся, налюбовался, чего ещё ждать? А что-то удерживало – стоял, смотрел.

Вика и Нелли в Италии, обе, одновременно. Не много ли совпадений? Много, но… что с того? Что с того? – ему строго глянула в глаза Анна Витольдовна.

Что с того, что с того. Вика, Нелли всё ещё имели и, похоже, будут иметь к нему какое-то отношение… Пузырьки воздуха в хрустальном кубке – не обязательно брак? Почему – не декоративный изыск?

Пространство – бесформенный воздушный сосуд. В прозрачной толще его снуют пузыри, на невидимых стенках сосуда деформируется на глазах роспись: дома, пучки деревьев, свет, тени, на дне – лужок с резвящейся белой собачкой, неряшливая проплешина на месте отменённой башни, исполосованная следами шин.

Казалось, цветовая неугомонность сольётся с музыкой – мелодичной, печальной, но некому было трогать клавиши, щипать струны. Только нёсся сверху радостный гомон сбившихся у балконных перил девчонок: смех с повизгиваниями, хлопки в ладоши, сопровождавшие рождение из соломинки глянцевого богатыря.

И пузыри летели, летели.

Как когда-то.

И Соснин, раздувая щёки, лежал на широком горячем подоконнике, забавлялся; макал соломинку в миску, выдувал, как-то вдохнул мыльной влаги.

Красота горчит?

Откуда этот полынный привкус, жалящий внезапно, в миг упоения, и остающийся надолго, если не навсегда?

деваться некуда

Плюнув на высокие соображения, быстро-быстро, не больно-то и задумываясь, накатал, наконец, суконную справку.

в который раз удивился

Читая Манна, дядя кое-что выписывал, вот, за голубой линией полей и на обороте страницы, которую заполнил в душном, уносившем из Венеции поезде: «чувства того, кто предаётся созерцанию одиноко и молчаливо, расплывчатее и в то же время глубже, чем если б он находился на людях, его мысли весомее, прихотливее и на них неизменно лежит налёт печали. Одиночество порождает оригинальное, смелое, пугающе-прекрасное – поэзию. Но оно порождает и несуразицу, непозволительный абсурд…»

А где же мировая война, революция? Почему-то Илья Маркович вымарывал из своей жизни исторические события; их затмило Итальянское путешествие?

Пробел в целых шесть лет.

И после короткой записи пробел – двухлетний.

11 сентября 1922 года

Утром принесли телеграмму.

Откуда, какая Кемь?! Остолбенел. Евсейка освободился из Соловков!

13 сентября 1922 года

Встретили Евсейку на Московском вокзале.

Лида, сестрёнка его, стенала, ахала. Беднягу не узнать – высох, оплешивел, а ноги распухли, еле передвигал.

Я взял его котомку с тряпьём, мы медленно дошли до Владимирского. Евсейка молчал об убийствах, убитых, сказал только что-то о монахе-арестанте, знатоке перспективы, которому был многим обязан.

Стояли на углу, долго ждали «девятку». За стеклом – ели помидоровый салат со сметаной, пили сельтерскую. Евсейка жадно озирался, дивясь пожелавшей воспрянуть жизни, я же видел обшарпанный, парализованный город.

Поехали к Евсейке, на Лесной. И трамвай сломался как раз на горбу Литейного моста, посередине Невы. Проворная кондукторша бурила туда-сюда сбитень покорных тел, Евсейка, прижавшись, шёпотом вспоминал как мы промозглой ночью, спустя неделю всего после октябрьского переворота, угодили на мосту под стрельбу, легли на эти вот рельсы, в слякоть. Вожак патруля в кожанке тряс, дознавался; когда нехотя отпустил, заорал вслед зычно и нараспев, как дьякон, – мы ещё до вас, буржуйской сволочи, доберёмся. – Как видишь, до меня добрались, – улыбался Евсейка, показывая побелелые распухшие дёсны.

Затопили дровяную колонку. Евсейка с час, наверное, не вылезал из ванны, не мог поверить, что дома.

Потом водки выпил, не доев супу, заснул.

16 августа 1923 года

Отправились с Соней за покупками, гуляли по Невскому.

У Большой Конюшенной столкнулись с Агнивцевым, только-только вернувшимся из Берлина. По обыкновению словоохотливый, он был весел, острил, хотя с каким-то неестественным возбуждением; заговорил вдруг об убийстве Набокова, долго надписывал свою книжечку.

Осколочек разбитой поэзии.

23 сентября 1924 года

Когда-то, теперь, думаю, в другой жизни, гостиничный портье, болтливый венецианец, с напускным ужасом жаловался на январские наводнения, на волны, которые гуляли по персидским коврам, разбивали напольные китайские – из авантюрных времён Марко Поло – вазы; лукавец, сцепив кисти замком, выразительно поводил чёрными глазками по сторонам, словно в богатейшем убранстве вестибюля только то осталось, что случайно уцелело в ежегодных буйствах стихии. Плутоватый сказитель развлекал кошмарами, а на старинных гравюрках, что висели за его плечом, рядышком с шикарным зеркалом, природное бедствие выглядело совсем не так драматично. В мёртвый для конторы Кука сезон подъём воды у Святого Марка выливался в презабавное приключение, в эдакое ритуализованное испытание верой – прихожане чинно, гуськом, шли из зимы в зиму к мессе по дощатым, хлюпающим мосткам.

Не иначе как в издёвку к услышанному в тот же день мне привиделась Венеция без воды: дворцы и церкви на сваях, как избушки на покосившихся курьих ножках. Не утерпел я и перенестись в Петербург, вообразить как невское наводнение уподобило бы его Большой Венеции: вместо улиц – широченные каналы, реки; удалые волны с пенными гребешками, вырвавшись на простор, бьют в Зимний, Адмиралтейство, гуляют между колоннами Исаакия.

И – прочь фантазии, свои ли, чужие сны!

Сегодня я воочию увидел Петербургское наводнение. Это – разлившийся Стикс, студёный, брызжущий инобытием в явь.

С ночи Нева вспухала, к утру выплеснулась в спусковые разрывы набережной, казалось, не вода поднималась, а дома опускались, весь город тонул, и не меня одного, наверное, резанула мысль – не кара ли?

Отчаявшись поймать извозчика, я по щиколотку шлёпал вдоль Летнего сада к островному пригорку Прачечного моста. Там, сям, лишённые и намёка на божественную стать, тёмные фигурки понуро брели по ледяной воде – безбрежной, подёрнутой стальным, стылым блеском, над утонувшими быками Литейного изрытой злыми волнами. Из холодного разлива, захлестнувшего привычные панорамы, испуганно высовывались удлинённые дрожью отражений колонны, чугунные штрихи ограды, чёрные стволы; я шёл на скукоженный грязно-жёлтый угловой дом, гранитные парапеты спасительным пунктиром ещё помечали границу скользкого мелководья мостовой и глубин Фонтанки, Невы.

В панике позвонил Евсейка: «Привал комедиантов» затоплен, гибнут росписи Григорьева, Яковлева; спросил задрожавшим голосом о том же, о чём я в суеверном страхе подумал днём – не повторное ли переименование града Петрова вызвало гнев Невы? Позже звонили Оля Фрейденберг, Аня – что будет?

Это ещё прелюдия, вода поднимается.

А я после вынужденного омовения ног расклеился. Соня взялась сбить жар, заваривает липовый цвет

26 октября 1932 года

Вышел по Кузнечному на Лиговку, к дому Перцова.

Все мускулы напряжены! Завидный слиток художественной энергии, которая нынче бездарно распыляется в невнятицах современных веяний, повсеместно удручающих рациональной скукой.

Перечитывал мои итальянские – такие настойчивые, наивно-задиристые! – барочные изыскания, попытки группировать стили. Модерн, пожалуй, унаследовал страсть барокко к свободному формотворчеству, одолев при этом искушение перефразировать прошлые стили; на мой взгляд, модерн превосходил иные из них силой планов, пластикой, как фасадов, так и интерьеров. Кого не взволнует их дразнящая фантастичность, умопомрачительная перегруженность утончёнными, изящно, легко прорисованными деталями растительного декора, в котором восхищённый глаз блуждает, будто в дебрях экзотичного леса с бронзовыми лианами, разлапистыми пухлыми листьями, разновеликими бутонами-лампочками. При этом излюбленные – на взгляд многих, навязчивые – пластические темы модерна убедительно обновлялись в сопряжениях с городской топографией; барокко – это дворцы и церкви, гипнотизировавшие пространство, а модерн ваял мускулистое тело города.

Модерн не завершил исканий домашинного времени, не стал и отправным пунктом нового движения. Однако чем дальше, тем заметнее модерн будет обозначать желанную перспективу, ибо предвосхитил художественный идеал пластической плотности, которому начнут поклоняться, когда минуют чистилище конструктивизма.

Соснин вспомнил про…

отдавая должок

И глубоко-глубоко вздохнул, застрочил с весёлым автоматизмом.

«…стерильный геометризм, контрастирующий с прихотливо-извилистыми береговыми линиями озёр, шхер со скалами, поросшими соснами, иллюстрирует и символизирует неотрывный от природного ландшафта рационализм финской архитектуры, который всем миром признан в качестве её бесспорного и при этом органичного достижения. Однако плодотворная северная традиция, связанная в первую очередь с именами Аалто, Корхонена, Ревеля, супругов Сирен, похоже, ставится под сомнение новым поколением талантливых и амбициозных зодчих; они всё смелее порывают с геометризмом как привычной этикеткой национального стиля, ищут самовыражения в свободной, необарочной, зачастую иррациональной пластике. Так, студенческий центр в Отаниеми…»

Перечитывая, вычеркнул «необарочной, зачастую иррациональной».

14 января 1933 года

С полчаса проговорили с Александром Львовичем в приёмной Ильина. Как постарел! – нечёсаные седые космы, глаза потухшие. Да ещё шик последней моды, насмешка над памятной для всех, кто знал Лишневского в лучшие годы, франтоватостью – чёрные сатиновые нарукавники.

Горько шутил, мол, раньше рука повиновалась уму, сердцу, теперь ею верховодят рейсшина с угольниками. Прохаживались по красной дорожке, в анемично изогнувшейся приёмной зале не было посетителей, из сотрудников – лишь Тверской с Витманом привычно спорили, их силуэты выделялись на фоне окна.

Вспоминаю своё волнение – этаж за этажом поднимался дом у Пяти углов, вырастала башня и, казалось, весь мир вдохновенно преображался. Жаль Александра Львовича, жаль. И не рейсшину с треугольниками надо бы винить в душевных бедах, выпавших ему на старости лет. Каким ярким, увлечённым и продуктивным был он, и какая же неблагодарность судьбы его теперь угнетала; то, что создал он, тускнеет, ветшает, гордые и смелые, с острыми профилями, дома, воздвигнутые им на века, заболевают и умирают, словно время само отравило камни.

Вскоре после октябрьского переворота мы с Соней стояли на Биржевом мосту, поражённые трупным духом, которым неожиданно нас обдала знакомая панорама Дворцовой набережной. Всё было прежним и при этом – другим. Сейчас-то ясно, что налаженная жизнь обрушилась тогда вмиг, но мы ещё верили, что изменения – скоротечны, что всё на круги вернётся, а тревогам и дурным предчувствиям не суждено сбыться. Увы, предчувствия нас не обманывали. И вопреки внешним признакам краткого нэповского возрождения, сбывались страхи Добужинского, пропитавшие провидческие графические листы. Помню, допоздна засиделись у Бакста, прощались. Добужинский предрекал окончательную гибель Петрограда и тех, кто не покинет его, уверял, что вскоре нам нечем будет дышать… он уезжал, и Шагал, забежавший в тот вечер на полчаса, уезжал в Париж, и сам Леон – тоже.

Уже и нэповские поблажки позабыты давно, дышать всё труднее.

Надежд никаких.

Фулуев опять на связи

– Илья Сергеевич, разведка донесла, что вы вовсе не в носу ковыряете, сказавшись больным, но бодро бумагу мараете на благо социалистического отечества, благо же, как я догадываюсь, в том будет состоять, что вы, художники-крупноблочники, своими же трепетными ручонками послушно подрежете себе крылья, так? – благодушно хамил Фулуев, – ну, ветер вам в паруса и семь футов под килем, правда, время встречи у яхт-клуба перенесено на полчасика, слыхали? Да, всего-навсего на полчасика, да, 2‑го июля, в субботу, когда отдыхают все приличные люди, однако не в десять, как уславливались, а в девять тридцать, попозже по прогнозу опасная волна в заливе поднимется, лёгкое плавсредство ваше опрокинуться может, если утонете – судить будет некого, надеюсь, вам, художнику-гражданину, не хотелось бы, чтобы безнаказанность восторжествовала в преддверии юбилея. И ещё Лада Ефремовна просила меня продублировать на всякий пожарный координаты и время, сообщить Фай… ну и фамилия, язык сломаешь!

Как-как?

Ухватил, записываю.

А у вас есть телефончик этого Файервассера?

12 октября 1934 года

Евсейка принёс папку с пугающими рисунками.

Какая-то Гофманиада!

Верховная статуя, венчающая ступенчатую вертикаль фальшивого Иофановского дворца, дана в многих ракурсах и перспективных сокращениях при взгляде снизу, с земли. Тут же и намеренные натуральные искажения статуи, как пояснял Евсейка дрожавшим от волнения голосом, необходимые для коррекции впечатлений; своеобразнейшие изыскания наоборот.

Изобразительные безумства ныне подстать идейным.

Вот и последняя страница.

30 ноября 1934 года

С месяц назад заходил Олег – юный, но умелый уже, будто прошедший чистяковскую муштру, рисовальщик, сослуживец по архитектурно-планировочному отделу. Листал Альберти, Вёльфлина, потом тасовал и раскладывал давние мои итальянские фото, загорелся перевести на стеклянные пластины для волшебного фонаря. При нём же я перерыл бюро, нашёл негативы. Сколько лет, а сохранились, не выцвели.

Сегодня Олег пришёл похвастаться.

Бедняжка продрог, зуб на зуб не попадал – на улице мороз, свищет ветер. Отогревал Олега чаем с «Зубровкой». Смотрели на свет пластины, особенно хороши были флорентийские, с блеском Арно, солнцем – не напрасно я попотел когда-то! Пластин более трёх десятков, края каждой Олег оклеил коленкоровыми полосочками, аккуратно, как он один мог; надумал сдать в кабинет теории архитектуры при факультетской кафедре, студентам на учёбу и загляденье. Я засомневался – придётся ли ко времени, вчера ещё разлинованному конструктивизмом, а теперь так неловко повёртывающемуся к ложному классическому величию, но попридержал язык; глаза Олега горели – я подарил ему затрёпанный путеводитель по Флоренции, карту. Олег оттаял, по-газетному славил страну, народ с его гордой исторической ролью, уверял, что фашизм в Италии, Германии скоро вызовет смертельную судорогу буржуазии и победу всемирной революции социализма под советским водительством. Так мне заморочил голову воодушевлёнными лозунгами, что я забыл отдать ему вдобавок к карте с путеводителем ещё и свою готовальню, которую, за ненадобностью мне самому, решил ему подарить. Убежал, счастливый, с тяжеленной своей флорентийской сокровищницей в коробке. И тут же позвонил Гурик – завтра нанесёт прощальный визит, у него билет на второе.

Что день грядущий… – запел по радио Собинов.

За стеклом – бесснежная стужа. Голый тополь. Чёрный острый излом гранитной стенки. Желтоватая корка льда. Припорошенные спины, гривы львов. И никого! – замёрзшие, замершие дома.

Олег выбежал из подворотни, бежал против ветра, согнувшись.

На мостике, словно почувствовал взгляд, задержался, оглянулся, хотя не мог видеть, что я стоял у окна.

Потом побежал к Сенной.

очная ставка

Перед глазами возник казённый коридор с испуганными, жавшимися к стенам сослуживцами, стол под красной скатертью – поперёк коридора…

Опять подошёл к балконной двери, вдохнул свежий разогретый воздух; понадеялся, что волнение уляжется.

Несокрушимые армады мыльных пузырей, отбившиеся от них пузыри-одиночки, пузырьки летели, без устали летели сквозь солнечные летние росписи, запятнанные пушинками, как снежинками, – летели сквозь кипевшую листву, искристые облака.

Эти, натянувшие до блеска зашлифованные доспехи, по-видимости – неуязвимые, фланировали в своё удовольствие среди себе подобных, лишь ревниво озирали друг дружку, как космические аппараты соперничавших держав; те, истомлённые бездельем, заплывали жирком, искали покой в прохладе крон или дули, куда дул ветер; иные, наглея, коробили мир, издевались над линейкой, прямым углом – сминали, выгибали знакомые и прочные вещи.

Медленно проплыл стиснутый скользкой сферой краснокирпичный кусок фасада – выпученные окна, искривлённые прутья балконной решётки.

Наперерез, словно Соснин потянул за невидимую нить, поплыло к нему, вращаясь, пульсируя, тяжко вздыхая, сияющее шарообразное зеркало. Синева – ярче небесной, да ещё блеск, солнечный блеск. Ближе, ближе и – безо всякого бинокля разрасталось зеркало, всё больше становилось оно, из гардинных трепыханий, розоватой мазни проступили чёрные дуги бровей, толстая, кровяная, как у вурдалака, губа. Уродливые, колесом, ножки, обнимая нижнее блестящее полушарие, уменьшались, убегали, но голова-то, голова, приближаясь, маневрируя, продолжала угрожающе разрастаться – ощутил нависание пухлогрудого, головастого монстра, сучившего ножками где-то за горизонтом.

Внезапно зеркальная сфера превратилась из гипертрофированно-большой головы в глаз, двойник правого глаза Соснина, только не болотно-жёлтый, с крапинками вокруг зрачка, а густой, горячий – заражаясь кирпичным рефлексом, глаз наливался цветом крепкого чая.

Настырный глаз-пузырь раздувался от любопытства, прожигал.

Загипнотизированный Соснин не смел шелохнуться.

Отражённые ресницы коснулись ресниц натуральных, с еле уловимым – скорее сердцем, чем ухом – хлопочком, пристальное летучее око лопнуло с феерическим, сверкнувшим радугой, взрывом колких, как кончики иголочек, брызг.

Глаз защипало.

Часть восьмая (в двенадцати эпизодах)

Другое небо

Эпизод 1

дурные приметы

Сначала дорогу перебежала чёрная кошка.

Спустился в метро.

Плафон цедил голубоватый мертвящий свет. Дымчато-серые, холодно блестевшие пилоны обезобразила текучая желтизна, мрамор, казалось, мочой сочился…

Вот и подарочек с утра пораньше! – под пилоном у прохода на платформу лежал, откинув сжатую в кулак короткую руку, тучный, в раздутой животом блузе, дядька, его, едва скашивая глаза, огибали торопливые пассажиры. Беднягу свалила в обморок подземная духота, возможно, он даже успел скончаться; у ног в заляпанных грязью ботинках на микропоре, дожидаясь «Скорой» с носилками, сторожил тело милиционер. Соснин заметил узенькие полоски пены на толстых посинелых губах, чуть раздвинутых розовым, будто бы червяк, языком. Приближаясь, в чёрной дыре всё громче грохотал поезд, как поршень, выталкивал туннельный воздух – зашевелились редкие седые волоски у загорелой, с шелушениями, тонзуры.

День Здоровья начинался с головокружения

А на Петровском острове ветер разгулялся вовсю – разворошил кроны… мачты яхт – в просвете между тёмно-красными кирпичными корпусами – шатались, точно пьяные; в груди пакостно засосало, голова закружилась.

Соснину вяло помахал Файервассер.

Нервно бросаясь в такт шагов складным зонтиком, прохаживался взад-вперёд обтянутый чёрной водолазкой под расстёгнутой клетчатой курткой плоский и бледный Блюминг.

Метнулся неприкаянный, неуместно ярко разодетый – огненно-рыжий пиджак, пышнейший, с золотою булавкой, зелёный галстук – Фаддеевский. Блеснул зубами из бороды. – Илья С-сергеевич, в-вы знали? Я и н-не п-подозревал, что м-мы отп-п-правимся в п-п-плавание!

наш отважный капитан вместе с мореходами поневоле на фоне ветреного плавсредства (перед отплытием)

– Синоптики не соврали, против нагонной волны пойдём! Хотя слабоват пока ветерок, бизань не поставить, с бизанью бы быстрее «Метеора» долетели, со свистом, – весело сокрушался Филозов; довольный собой, в шикарной оранжевой штормовке, парадной фуражке с крабом, собственноручно распахнул калитку яхт-клуба.

Не без волнения Соснин узнал яхту – точь-в‑точь как на макете: акулья белая обтекаемость, хищный нос… меж мачтами – обшитый лакированной вагонкой горбик каюты, круглые, в латунных ободках, оконца, полумесяцем – скамья на корме; вертелся флюгер с двумя вишнёвыми шариками. – Семён Файервассер в расстроенных чувствах приплёлся, спасибо, облагодетельствовал, вон, гляньте-ка, и главный докладчик Роман Романович похвально поспешает, – Познанский отделился от тёмно-красных стен, неловко сбегал к воде, прижимая к непромокаемой груди заветную папочку, – а Лапышков где? Сквозняка испугался? – строго стучал пальцем по стеклу наручных часов Филозов, – как День Здоровья, так бюллетень берёт!

Вихрастый матрос Витя, увалень в тельнике под бесформенной робой, молча раздавал пробковые жилеты.

– Теперь на плёночку для истории! – скомандовал капитан; велел потеснее стать, чтобы яхту не заслонить, Вите пояснил, что и как снять. Застрекотала, обводя всех по дуге, камера; после съёмки капитан вскинул победно руки, протрубил в свёрнутую у губ ладошку призывный напев: «сегодня мы не на параде». И поменял фуражку на спортивную шерстяную шапочку.

Кирпичный бой, канат в мазуте, пружинистые сходни с поперечными брусками, брошенные на пляшущий борт.

отчалили

Нет, прежде здесь не бывал, но где-то уже видел эти склады, фабричные корпуса с окнами, забитыми ватой. Одно окно заголубело, другое; съедая клочья тумана, кирпичные стены то тут, то там поджигало солнце. Порыв ветра тронул плавные колебания стен, пробежал по тёмно-красному плывуну рябым блеском; изогнул, сломал мачты.

Файервассер, обняв мачту, стоял на палубе, ждал пока прочие члены комиссии пролезут в каюту; за долговязым, будто паясничавшим, когда терял равновесие Фаддеевским, наконец, и сам забрался в укрытие. А Соснин уселся на свежем воздухе, на корме, за спиной сосредоточенно-важного, поигрывавшего штурвалом Влади. – И зачем балласт прихватил? Ты за свою сумку не держись, бултыхнёшься ненароком, так камнем на дно утянет! – с мрачным удовольствием шутил он, не оборачиваясь. Великодушно велел матросу запихнуть опасную сумку в ящик под скамью, пристегнуть Соснина страховочным карабином и выдать ему, если хочет дышать стихией, клеёнчатую накидку.

Яхта с нежным урчанием шла на моторе мимо дощатых полусгнивших заборов, гор угля, отплававших своё проржавелых, облупившихся катеров, вытащенных на травку или взгромождённых на козлы.

За живописнейшим хламом плескался мелководьем залив.

восхищаясь морским фасадом

Всё сильнее качало, укачивало.

Мотор замолк. Заполоскались, захлопали на ветру паруса – Влади ловко управлялся с разнообразнейшими снастями, незлобиво поругивал за нерасторопность матроса. Соснин, пусть и пристёгнутый, вцепился в поручень и смотрел, смотрел…

Тусклое небо замазывало наспех окна, казалось, не жилые дома поднялись у обесцвеченного водного зеркала, а заборы из небрежно выкрашенной, продырявленной кое-где фанеры. Лишь шальной луч, касаясь опасливо-ветхой декорации, удостаивался слабого, в испуге угасавшего отблеска, намекавшего, однако, что дыры всё же забраны стёклами. Туман сбивался, сносился направо, к порту, разъедал высоченные трубы ТЭЦ… Под пухлым компрессом гноилось солнце, но незамутнённый свет, отыскав щёлку в наслоениях воздушной марли, проливался вдали – там и сям горизонт отрезал воду от неба слепящим лезвием. Краски на бесплотных стенах исподволь угнетали глаз – сероватые, грязно-белёсые, с нездоровыми затёками книзу; безнадёжно-голубоватые, как застиранное бельё, в заплатках; бордовые полоски изображали балконы, градусники лестниц. Ветер всё старательнее разгонял муть, хотя небо оставалось блёклым, бессильным навести лоск на волны. Слипавшиеся в панораму одинаковые фасады нехотя отступали, медленно и понуро вдавливались в плоский берег, который прижатый к кромке воды туман окутывал жгутами ваты; высунув из тумана сизые прозрачные шеи, призрачным стадом жирафов убегали в никуда портовые краны.

– Правы, тысячу раз правы, что отказались от Манхеттена на Васильевском! – ликовал Влади, – небоскрёбы здесь были бы чужеродны, наш уникальный эксперимент с намывом и умеренной этажностью обязательно мир оценит, такого нигде не видывали, на песке – целый город!

манёвр

Яхта резко накренилась – вот-вот зачерпнёт, плашмя плюхнет парусом.

И тотчас Влади отчаянно выбросился в закипавший вал с противоположного борта, удерживаемый тонюсеньким тросиком, вытянулся стрункой, спина повисла над пенным гребнем; уравновесил, выровнял «Бегущую…», спас.

сели на мель, снялись

Ещё не легче!

Увязая, дёрнулись, ещё раз…

– Килем царапаем! – заорал Влади; к круглым оконцам испуганно приникли члены комиссии, матрос покорно спрыгнул в воду и толкал, толкал крейсерскую яхту к фарватеру, пока не вытолкал.

галсы в Маркизовой Луже

Влади, довольный собой и выучкою подручного, дёрнул за верёвку, поменял угол главного паруса, молчун-матрос, вымокший до нитки, навалился на руль. Неслись над тёмной водой. Лучи, взрезая переменную облачность, затевали по курсу неистовую толчею бликов. За Сестрорецком набухал тёмно-зелёный мазок хвойного леса, на него накладывались треугольнички далёких парусов.

– Красотища! – завздыхал Влади, – написать бы, жаль, этюдник не захватил. И в окуляр кинокамеры глянул, застрекотал, обводя, и закричал, – правее, правее взять!

Повстречался чёрный тупорылый буксир-толкач с канареечно-жёлтой рубкой – за неимением баржи гнал перед собою вал пены. На волнах, оставленных за собой буксиром, беспомощно запрыгали яхта, соседний бакен. И захлёстываемая брызгами печальная панорама панически замоталась вверх-вниз, Соснин ждал: сейчас разорвётся непрочный панельный пояс, над мглистыми испарениями блеснёт купол.

И – вдруг – рытвинки на волнах от капель, вскипания ртути.

И – опять – нет дождя…

Гнусно-скрипуче кричали чайки; обессилев, падали, привычно клевали свои внезапные отражения, устало взлетали. А яхта…

Яхта ускорялась с лихими посвистами в снастях, но – сникал тот или этот парус, упрямец-ветер норовил завалить «Бегущую…» на бок, и Влади самоотверженно выбрасывался, повисал, выравнивал. И в изводящей аритмии уходила из-под ног палуба, проваливалась в разверзавшиеся под килем бездны, мало, что Соснина мутило, так ещё он, застрахованный карабином, интуитивно хватался из последних силёнок за поручень. Зато Влади с наслаждением купался в родной стихии: отрывисто командовал, менял галсы, предотвращая кораблекрушение, орал что-то в мегафон и с шиком обрезал корму могучего контейнеровоза, на котором, будто на «Летучем Голландце», не было ни души, на верхотуре лишь потеряно вертелся радар.

Чуть в сторонке – редкие махровые кустики по границам морского канала. Двое рыбаков в ботфортах стояли по колени в воде у его края, ковырялись в моторе лодки. Влади, верный морской традиции, громогласно предложил помощь, один из рыбаков отмахнулся, мол, сами управимся, другой взялся откупоривать поллитровку… и све-ежий в-е-ет-е-е-е-р… – накатывал сзади музыкально-хоровой вал, и – влево, круто влево! – панически заорал Влади; яхту шумно нагонял прогулочный пароход с оркестром и экскурсантами, толпившимися на палубах, – свешивались с перил, фотографировали, кто-то кинокамеру нацеливал, такую же, как у Влади. И пели, пели дурными пьяными голосами под духовые трубы – жила-а-а бы страна-а-а родная-я и нету-у других забо-о-т, и све-е-жий ветер… и сердцу-у тревожно-о в груди-и-и, и вновь продолжа-а-а-е-тся бой… После революционного захлёба, удаляясь, про космонавтов яро заголосили: земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе… И опять одолевали скрипы мачт, всплески, мокрое хлюпанье паруса. Нудно жужжал флюгер. Печёнки-селезёнки, кишки слипались, упав на дно таза.

– Давно надо было вестибулярный аппарат чинить! – поучал Влади и сигналил флажком сиротливо шнырявшей яхточке с одиноким смельчаком у руля, и восклицал, хитро прищуриваясь, дабы не замечать спазматических мук Соснина, – вот бы этюд написать, да-а-а! И, мечтательно качая головой, пялился на влажную воздушную обесцвеченность бликующих колебаний. – Глотнёшь? Коньяк помогает, проверено! – разжалобился, принялся отвинчивать фляжку. Куда там! – вспучивала тошнотворная пустота, слабеющему воображению мерещились ломтик лимона, кровать на твёрдом полу, а ведь ещё плыть и плыть; чудилось, болтались на месте, морской фасад захлёстывали, лениво вспениваясь, коричневатые, в радужных язвочках нефти, волны.

цель всё ближе

Ещё с час болтанки. Обогнули плавучую платформу с едко дымившим копром, на ней наводился на невидимый репер теодолит, суетились фигурки в грязных спецовках, жёлтых, оранжевых и красных касках.

– Молодцы, пробные сваи бьют! Внимание, знаменательный момент, пересекаем трассу дамбы, – восторгался Влади и снимал, снимал, стрекоча, – скоро заслон наводнениям поставим навечно!

От проржавелой землечерпалки расползалась по воде песочно-мутная кляксища, из которой вырастал невразумительный кусок насыпи с картинно наклонившими кузова самосвалами, и темнел вожделенный форт, теперь уж рукой подать… Волны месили у насыпи коричневые помои, деловито подмешивали тину, водоросли к испражнениям города. – Там, на Белой мели, – вытягивал руку Влади, – заложены очистные сооружения, крупнейшие в Европе.

земля в иллюминаторе

Всё ближе и ближе болтался, вырастая, тёмный обломок тверди; к круглым стёклышкам прилипли Фаддеевский с Файервассером, разделённые профилем Блюминга.

Влади уверенно вёл парусник к молу из гранитных, взблескивавших мокрыми боками серо-лиловых глыб. Меж окатанных и угрожающе-острых, как доисторические топорища, камней виднелись осока и камыши, раскоряченный куст, мечтающий превратиться в иву; обозначились мокрые песочные пляжики, почти что неотличимые по цвету от мутных волн в плевках пены. Заклубилось одинокое дерево – такое обычно высаживают на подрамник, озеленяя перспективу. В перспективе, коли зашла о ней речь, взбаламученная вода под наскоками ветерка дробилась, ублажая сетчатку бледными сиреневатыми бликами, готовыми слиться, словно на акварелях Владилена Тимофеевича, у пустынного горизонта с небом, но именно там, сгущая мягкую рыжеватую мглистость между стихиями, оседали выхлопные газы белых, с блестящими спинами, заострённых чудовищ, которые с урчанием летели над заливом в фонтанный парк.

Из каюты, притворно кряхтя, охая, вылезал Файервассер.

Вдруг чёртики запрыгали в глазках. – Нас, господа хорошие, пикник ждёт? – Файервассер, игриво приложив козырьком к бровям руку, заинтересованно озирался, – бутылки, надеюсь, слуги народа удосужились охладить в воде?

приплыли, высадились

Влади строгим взглядом отрезвил шутника, проследил за тем, как матрос обмотал причальной верёвкой забитый между валунами железный штырь. Пропустив на нос Файервасера, Фаддеевский осторожно балансируя, боясь оскользнуться, ступал по шаткой палубе, рассуждал бог весть о чём с самим собой, саркастически кривя губы, улыбаясь… бледному Блюмингу было не до шуток, улыбок, будто бы его в этот форт привезли на казнь… Роман Романович тяжело скакнул на мокрый песок, за ним – Соснин. Последним судно покидал капитан.

Берег окаймляли тина, болотная слизь.

Под ногами захрустели удлинённые ракушки с перламутровою изнанкой. Редкие прошлогодние камыши, проткнувшие свежезелёную поросль, покачивали выщербленными метёлками; от камней несло сырой затхлостью.

на острове

Остров был обитаем.

За горбатым мыском сражались волейболисты – смачные шлепки-удары, смех; взлетал мяч над зарослями. Из прибрежных кустов торчали усами удочки, вились дымки.

Нагоняя тоску, перешёптывались кусты ольхи, судя по ароматам служившие туристам и рыбакам уборной. Глинистая тропинка взбиралась по склону меж замшелых гранитных блоков к заслонявшей добрую половину Кронштадта хижине Робинзона – сколоченной из чего попало халабуде, накрытой полотнищами неряшливо свисавшего рубероида. К шумному изумлению мореходов у халабуды их поджидал, судя по всему, с тайным заданием загодя сюда заброшенный Фофанов. Вид его поражал странным смешением смущения и бравады. На нём были высокие сапоги, свитер грубой вязки и пробковая, как и на приплывших, жилетка.

Филозов, не расставшийся ещё с героической пластикой морского волка, упивался загадочностью замышленного, торжествовал – у него всякий День Здоровья оборачивался сюрпризом.

вот это да!

Ещё на подходе к халабуде, эдакой голубятне, вкопанной в землю, загомонили. – Что это? Что?!

– Планировали после Дня Здоровья базу отдыха оборудовать: на уик энд приплывать, рыбачить, но не успели отдельной строкою в бюджет вписать, – гордо пояснял Влади, – сроки давили, сроки. И Салзанов торопил с выводами комиссии, требовал у меня для установочной статьи материалы, чтобы напечататься до процесса.

Блюминг покачивал профилем, оглаживал кое-как остроганный угловой брус – осязал расчётную прочность. А вот поведение Фаддеевского, который, гримасничая, с детским любопытством совался в слепое окошко, просовывал пальцы в щели, смахивало на напускную, оскорбительную для создателей загадочного сооружения дурашливость.

– Крышу не успели толком накрыть, – оправдывался Фофанов, – рубероид наспех кирпичами прижали, иначе бы шквал сорвал. И закашлялся, захрипел – простыл на ветру. Нагнувшись, Фофанов скрипнул то ли дверцей, то ли калиточкой; в неё и пролезть-то было б непросто.

– Да, на натуральную величину не потянули, финансы спели романсы. Заставили ужиматься, лимит – сто пятьдесят тысяч и ни копейки больше, да… – кивал Влади.

удивления внутри

– Да-да, ужимались, в одну треть натуры построили. И кислород экономили, одних специалистов на итоговое заседание пригласили, без референтов.

Соснин не верил глазам – лаз вёл в кабинет, вернее, в уменьшенный втрое кабинетик Филозова! Вот он, полированный совещательный столик, под оконцем с присобранною воланчиками гардинкой – письменный. Кульманчик с накнопленным листком ватмана, макетик макета яхты; Фаддеевский дунул – затрепетал малюсенький флюгер. А Фофанов не без гордости тронул еле заметную клавишу на стене, потолочный вентилятор, также в три раза уменьшенный, завертелся с комариным жужжанием.

– Неправдоподобный идиотизм, я схожу с ума, схожу с ума, – ухватив Соснина за рукав, затравленно шептал Файервассер.

Вопросительно скорчился, растерянно вертел профилем Блюминг, Фаддеевский сложился перочинным ножиком, под столик заглядывал; Роман Романович, сам заслуженный изобретатель республики, языком прищёлкивал – впечатлили выдумка, близкая к ювелирной выделка. Филозов выше головы прыгнул, факт! – Да, макетчики сверхурочно вкалывали, перспективу Ильи Сергеевича, – к Соснину, сияющий, повернулся, – уменьшили фотоспособом, по матовой бумаге раскрасили. И будто б не ожидал произведённых эффектов, будто б конфузясь, пылал всё ярче и заливался. – Это же форменная профанация принципиальности! – два месяца на уламывание «Госстандарта» потратили, окопались там матёрые бюрократы, с директором комбината стеклотары спелись, стервец шантажировал, план грозился сорвать, не желая бутылки для пепси-колы уменьшить до 0,11. Ещё и хамские калькуляции выставил! Но задавили, отраслевой отдел обкома пригрозил волокитчикам отнять партбилеты. Однако лишь опытную бутылочку выдули на коленках, пока с формой тянули, мы отбой дали: финиш. Обычные бутылки купили… зато с мебелью нашли соломоново решение – столы макетчики успели сварганить, стульчики по детским садам собрали. Соснин пробормотал под нос. – Нас бы всех уменьшить в три раза, славно б тогда расселись. Влади поморщился. – Не надо крайностей, так любую идею легко довести до абсурда.

– Н-не ш-шевельнуться, м-м-можно п-п-пробковые ж-ж-жилеты х-хотя бы снять? – взмолился Фаддеевский.

– А куда складывать? – ответил вопросом на вопрос Фофанов.

– Ну, в тесноте, не в обиде, рассаживайтесь, рассаживайтесь, – ласково поторапливал, а, по правде сказать, длил миг собственного торжества председатель комиссии.

в тесноте

Подавая пример, кое-как уселся, пыхтя, вжимая голову в плечи, Фофанов – шея собралась жирными складками, залоснилась.

С неловкостью наблюдая покорные корчи соседей, Соснин и сам втягивался в попятную эволюцию: он, переросток, в детском саду на горшке ли, стульчике, и вот уже – эмбрион. Слипались члены, уменьшаясь, он походил всё явственнее на земноводное; и вот, от него, взрослого, вскоре останется лишь оплодотворённая клетка, затем и она… Мама, роди меня обратно?

Не сон ли?

Или он участник чужого сна?

Отгоняя нечаянную догадку, Соснин изловчился, ущипнул себя.

Всё то же – обильно потел под малосильным вентилятором Фофанов, не оставлял любопытствующих потуг Фаддеевский; задыхался праведным негодованием Файервассер. – Хуже невольников в трюме, задохнёмся, захлебнёмся в блевотине.

Филозов сгруппировался, при этом умудрился не растерять осанистой величавости: раскладывал с важной сосредоточенностью бумаги! Перед вступительным словом привычным жестом открыл непропорционально-большую бутылку – пепси-кола шипяще вспенилась, перелилась; медленно лопались пузырьки.

– Даже холодильник «Морозко» генератор не потянул, на одну лампочку и куцый вентилятор хватило, – горячо дыхнул Фофанов.

из вступительного слова председателя на пятом (выездном, итоговом) заседании комиссии по расследованию

– Расселись? – обозрел высокое собрание Филозов, – пора и честь знать. Для начала краткая информация, увы, прискорбная. Накануне получено официальное извещение МИДа, наш коллега Хитрин трагически погиб в ходе вспышки Иранско-Иракского конфликта при бомбёжке Басры: прямое попадание в квартиру. Прошу почтить светлую память Юлия Юрьевича вставанием.

Филозов наклонился вперёд, с усилием приподнял зад.

И все за ним зады приподняли – ссутулившись, согнув шеи и упёршись затылками в дощатый, небрежно зашпаклёванный, так и не побеленный потолок.

добавления с мест

– А у Лапышкова ночью обширный инфаркт случился, – скомкал минуту молчания Фофанов, – его супруга спозаранку меня подняла, просила помочь с качественной больницей, но я спешил на лоцманский катер.

Филозов выразил сочувствие сокрушённым вздохом.

– Ум-м-ма н-не п-п-приложу, к-как бы мы тут п-поместились, если бы Т-тихон Ив-ван-нович, дай ему бог зд-д-доровья, не заболел? – размышлял вслух Фаддеевский.

О крышу ударил мяч, запрыгал к воде, вдогонку, хохоча, припустила коротконогая нимфа, за ней – рослый загорелый фавн в синих плавках.

хватит о грустном, к делу

– Прошу садиться, – проглотил остаток сочувственного вздоха Филозов, – пора ставить точки над «и», мы непростительно тянули с решением, но Салзанов наотрез отказался судебный процесс откладывать, пригрозил, что не позволит пару в свисток уйти, тем паче органы ударно следствие завершили, вот, – помахал бумажкой с гербом; Соснин, измученный тошнотой, духотой, с усилием поднял глаза: на бумажке был энергичный чернильный росчерк от Стороженко.

– Не скрою, – Филозов взмахнул кнутом, – служебные упущения наших товарищей получили нелицеприятнейшие оценки, которые высокий суд подтвердит или опровергнет, но, опережая в любом случае справедливый вердикт, – достал пряник, – скажу, что мы суд снабдим положительными характеристиками на обвиняемых, не поможет – привлечём авторитетного общественного защитника, в частности, выразил готовность помочь Виталий Валентинович Нешердяев, чья репутация безупречна; если же неопровержимая юстиция припрёт к стенке, то, как обещал, – возьмём на поруки.

Врёт, не стесняясь, характеристики уже у следователя прокуратуры, – с тоской вспоминал Соснин.

поздно, перед смертью не надышаться

– И давайте откровенно, – снова потянулся к кнуту, – я верил, что Илья Сергеевич и без адвоката сумел бы доказать в суде свою невиновность, но теперь сомневаюсь, что и лучший из хитроумных защитников ему поможет. Брезгливо потряс листками вымученной Сосниным справки. – Положа руку на сердце, не стыдно, Илья Сергеевич? На ответственнейший процесс выходишь, а не хватило чутья и опыта докумекать, что красоте, как на неё не молись, не дано верховодить прочностью, пользой? Азбуку профессии из памяти вышибло? Со столь убогой аргументацией обвинитель тебя вмиг туширует на обе лопатки, будь у нас суд присяжных, от тебя бы и самые сердобольные из них отвернулись! С сокрушённо-сожалеющей миной Филозов листал справку. – Тьфу, вместо чётких, ясных обоснований тень пустословия на плетень навёл, в наукообразной своей галиматье уважаемых людей копаться заставил. Бухмейстер Павел Вильгельмович, умница, эрудит, и тот, когда дочитал, признался – прости великодушно, Владилен Тимофеевич, ни хрена не понял!

Блюминг, отравленный страхом, побледнел сверх мочи – ждал своей очереди. И Фаддеевский испуганно вздрогнул, вжался в столик впалой грудью, запустив руку в чащу бороды, чесал подбородок.

– Что за писаную торбу с собою тащил? Секретную защиту припас? – тем временем миролюбиво терзал Соснина Филозов под одобрительные похрюкивания Фофанова.

Достал из сумки, протянул толстый том. – Это отчёт об антисейсмическом усилении панельных конструкций. Из Тбилиси профессор Адренасян прислал.

Блюминг опасливо скосил профиль, Фаддеевский, чьё любопытство пересиливало испуг, взял том не только для того, чтобы передать, но и полистал. – Он-н-ни устарелым «Алголом» зарядили машину, эт-т-то п-п-пройденный эт-т-тап для н-нашего ц-центра. Разочарованно пододвинул отчёт Филозову.

– Поздно! – Филозов брезгливо оттолкнул том; обратно заскользил по столешнице, Фофанов задержал у края мясистой лапой с толстыми ломаными ногтями. – Поздно! – с наслаждением повторил Филозов, – так нерадивый студент спохватывается накануне экзамена, перед смертью… слыхал? И знаешь ли, – не мог остановиться, – крашеное яичко к какому дню дорого? А ложка – к чему? Так-то, к обеду! Мы давно и десерт дохрумкали! – поздно… вот, полюбуйся-ка чужой, но классной работой: у следствия все документы к процессу готовы! Все! И прискорбно, что Семён Вульфович из ложной солидарности с Ильёй Сергеевичем, не иначе, упорствует в столь же проигрышной позиции…

атака камикадзе не удалась

– Как это поздно?! – визгливо взвился Файервассер, едва не пробил макушкой крышу, – с первого заседания комиссии я твердил, что отпускная прочность бетона – по ГОСТу, однако никто не слушал меня, до сих пор в журнал испытаний не заглянули. И вдруг – всё, документы готовы, поздно! Замысел ясен – усыпить ум, вогнать в бесчувственность… Но я не согласен, отнёс следователю Стороженко заверенную копию лабораторного журнала и докажу…

– Поздно… у тебя кто-то другой всегда виноват, кто-то усыпил, вогнал! А не ты ли, собирая и подшивая бюрократические бумажки, всю комиссию в цейтнот вогнал? Не по твоей ли милости флажок на часах завис, хотя нам ещё переплётчиков надо в воскресенье на трудовой бой поднять, а мне всё воскресенье корпеть придётся над резюме отчёта для Президиума Юбилейного Комитета?! И не забывай, Семён Вульфович, коли в сутяжничество пускаешься, инициатива наказуема! Ты, конечно, – съязвил Филозов, – всемирно известный невольник чести, но чтобы добровольно в смертники записаться, чтобы так желать поэффектней себя угробить? Повысил голос. – Да, всё! Склянки пробили, поезд ушёл, финита ля… Да, Семён Вулфович, – громко хлопнул ладонью по столику, – хватит ломать комедию!

– Если не у демагога-Стороженки, то в суде докажу, – помахал листками с круглыми лиловыми печатями и витиеватыми автографами нотариуса.

– Специалист высшей пробы, а не понимаешь, что суд от тебя чистосердечного признания ждёт, поверь, лишь признание приговор смягчает!

с чувством вины

Семён вхолостую истратил взрывной запал, зашептал Соснину в ухо. – Виноват, виноват. Нет, юридически я чист, и ты… Но мы виноваты в том, что терпим их, терпим… они помыкают нами, ноги вытирают…

– Однако мы отвлеклись на эмоции Семёна Вульфовича, сбились на перепалку, – снова ухватил бразды правления Филозов, – теперь давайте…

по существу

Ветер гнул упругие кусты, купальщица, держась за ветку, опасливо ступала в цинковую волну.

– По главным вопросам ясность достигнута, – чеканил в гробовой тишине Филозов, – необоснованное прочностными и функциональными требованиями расположение оконного проёма в торцевой стене башни ослабило её конструктивный контур, хотя формально сохранялась нормативная жёсткость. Однако с учётом вопиющего обрушения никто нам не дозволит быть формалистами – из-за злощастного окна контур терял, говоря грубо, открытым текстом, дуракоустойчивость, и потеря эта при реальном, а, увы, не желаемом для всех нас протекании стройпотока угрожала… К сожалению, и отпускная прочность бетона, как, впрочем, и раствора в платформенных швах, по причине нехватки, прошу прощения, той же дуракоустойчивости были недостаточны, чтобы… Таковы предварительные, допускаю, спорные выводы следствия, но, повторю для непонятливых, – назидательно глянул на Соснина с Файервассером, – последнее слово останется за судом. А пока нам надлежит инженерно подготовиться к ускоренному усилению домов-угроз, ибо каверзные инженерные вопросы, на беду нашу от социально-болезненной проблемы вероятных расселений неотделимые, по закону подлости обязательно всплывут на процессе. Но – мыслию по древу не… Роман Романович, уложитесь в пять минут?

– Угу! – откликался Роман Романович и, не спеша, еле поводя меж губами кончиком языка, как если бы дали ему на доклад не пять минут, а часы, распутывал толстыми пальцами двойной узел, на который завязались тесёмки папочки, бубнил, – коли разборка домов-угроз, тем паче снос направленным взрывом, отвергались с порога, чтобы шума с пылью не поднимать, коли заказчики из важных кабинетов испугались социально-болезненной проблемы, обострившейся в юбилейный год, и на щадящее усиление любою ценой нацелились, то не худо всё же правдиво сказать, как цена кусается – по самым скромным прикидкам усиление потянет на порядочек больше народных средств, чем возведение новых башен.

Бухнул и – бух-бух-бух-бух – запрыгал по крыше мяч.

– Волевое политическое решение не обсуждается, – оборвал Филозов Познанского, – условия, технологию усиления обсудим. Файервассер отрешённо рисовал на бумажке коллективную виселицу; перекладина вознеслась в небо, в петлях – крохотные тёмные куколки; покорные повисли с вытянутыми шеями, непокорные, ерепенясь, затеяли предсмертную воздушную акробатику.

– Ладно, условия, – забубнил погромче Роман Романович, извлекая из папки схемы, – поскольку дома-угрозы по определению неустойчивы, обрушения ждать надо ежесекундно, главное условие – безопасность рабочих-ремонтников, которым поручат аварийные башни выправить, – вдобавок к знакомым уже эскизам Роман Романович медленно, словно нехотя, раскладывал, разглаживал пухлой ладонью новый, уточняюще-подробный, прямо-таки фантастичный чертёж: по ступенчатым развёрткам ползли с этажа на этаж гибкие, из гофрированного металла, туннели, скруглённые растушёвкой и протёртым резинкой блеском, по ним рабочие в белых комбинезонах, пусть и ползком, добирались к ждавшим усиления узлам. Однако не только внутри туннелей могли проползать рабочие – сама безразмерная упругая конструкция тоже умела ползать, пользуясь потайными шариками-колёсиками. Роман Романович специально показал на эскизах основные фазы движения: хвост подтягивался, у головы собирались кольца. – Б-будто н-на-х-нахохливает-ся! – дивился, как ребёнок, Фаддеевский; фрагментарные чертежи гибкой, словно живой, гармошки, её стыковых колец, вынесенные на небольшие форматки, пошли по рукам.

– Угу, прозрачные, наподобие зенитных фонарей, вставки из сверхпрочного закалённого стекла позволят рабочим, пока они будут пробираться на карачках по кривому туннелю, без электричества обходиться, – объяснял Роман Романович. Фофанова тряс сырой кашель, на лысине высыпала испарина. Фаддеевский дёргал узел галстука, кривя рот в вечной своей придурковатой полуулыбочке. Волейболистка бежала за катившимся к воде мячом; из-за кустов взблескивал осколок залива, и зацветал луг, розовая, со сметанно-белыми ягодицами купальщица, держась за ветку куста, пробовала ногою воду; и овальные, с перламутровой подкладкой, ракушки обозначали извилистую границу между сухим и мокрым песком.

– Леон Абрамович, одобряете? – запустил дискуссию Филозов.

– У меня как расчётчика возражений нет, – благоразумно поспешил выйти из игры Блюминг и склонил набок профиль, столь неестественно побледневший, что покраснелые белки глаз ярче, чем у кролика, загорелись; страх экспериментировал с кровеносными сосудами, пигментацией.

– Теперь, Филипп Феликсович, ваше просвещённое мнение.

Забегали под светлыми моргавшими ресницами голубоватые глазки. Теребя одной рукой бороду, другой пододвинул поближе чертёж Романа Романовича. – Эт-т-то в-высший п-пи-л-лотаж к-конст-т-труирования, но с-сие – не моя еп-пархия. Если же нужда б-будет в п-п-п-рограммном об-б-еспечении хит-т-троумной к-конструкции, то п-п-программку сообразим, на новейшей ЭВМ обсчитаем. Мы в-вообще-то н-н-навострились раскусывать б-большие с-с-статические с-с-с-системы, однако и т-такая ув-в-вёртливость нам вполне по зубам, в-в-ведём динамический алгоритм…

– Отлично, отлично! – хвалил Филозов. Оспинки на щеке Фофанова переполнялись потом, пятнисто-жёлтая лысина лоснилась подгнившей тыквой. Кончик языка Романа Романовича недвижимо застрял меж спёкшимися губами; как у мертвеца в метро.

Туннель напоминал гибкий шланг душа, только распухший и бесконечный. Не шланг даже, какой-то объевшийся удав-рекордист.

Извиваясь, толстенная, но юркая змея умела сунуть голову с инструментальным жалом в любой ждавший усиления узел, однако ослабевшие узлы домов-угроз прятались в самых недоступных их уголках! И потому подвижная искусность суперзмеи обещала невиданнейшую эффективность, впрочем, – уточнял председатель комиссии, – невиданнейшей была и сама задача, – Владилен Тимофеевич был доволен, очень доволен, – на ура примут! – уверял он.

– Успеем к ярмарке в Ганновере, там у всех глаза на лбы повылазят! – начал формулировать ближайшие задачи Филозов. – И к юбилею как подарок оформим…

– Мы бы д-д-дискетку с расчётною п-программкою п-подготовили. Задрал бороду, молнией сверкнула булавка галстука, и – не удержал распиравшего восторга Фаддеевский. – Д-д-дорогущие изделия выйдут!

– Куда больше, и в валюте, выручим за патенты, американские корпорации нам переоснастку всей стройиндустрии оплатят, всех недоверчивых заставим кипятком писать! – полыхнул Филозов. И торжественно окрестил туннельную змею «коммуникацией гарантированной безопасности», посулил ползучему детищу изобретательного ума счастливую судьбу в разных сферах науки-техники и даже в завоевании космоса, освоении далёких и враждебных человеческой природе, безвоздушных планет. Лихорадочно блеснули глаза, закатываясь за веки, – он и Роман Романович уже утирали нос НАСА.

вопросов не осталось

– А к-кто с-с-сии архи-с-с-сложные изделия изготовит? – не унимаясь, моргал Фаддеевский.

– Лучшие оборонные заводы, завязанные на космос, обком картбланш дал, – успокаивал Филозов.

– Как до включения механизма ползучести развернуть «коммуникацию гарантированной безопасности» в аварийном доме? Это само по себе опасно! – некстати ляпнул Соснин; у Блюминга задёргалась щека.

– Стоит ли вдаваться в детали? – искренне досадовал Владилен Тимофеевич, – у комиссии иная цель, нам важно наметить генеральное направление.

– Невозможно проползти по наклонным междуэтажным извивам с тяжеленными инструментами, потом ещё вкалывать в три погибели! – запоздало уличал Файервассер.

– Мы вкалываем в три погибели, ничего, – пробурчал Соснин.

– Отрадно, критиканские вопросы и замечания иссякают, – нашёлся Филозов. – Спасибо, Роман Романович, будет, что сообщить коллегам по Юбилейному Комитету.

Опять грохнул о крышу, точно железный шар-разрушитель, мяч, халабуда затряслась, закачалась, мяч запрыгал – бух-бух-бух, спрыгнул, с хохотом, свистом волейболисты ловили его, поймали и, толкаясь, склеиваясь молодыми загорелыми телами, сгрудились у оконца; заглядывали в халабуду, где заседала комиссия, и, будто незрячие, ничего не могли увидеть, понять. Так, наверное, слепых глубоководных рыб приманивает окуляр батискафа.

– Об операциях, которые последуют за усилением и ремонтом главных опасных узлов, доложит… – Филозов вернул комиссию к делу.

Фофанов смачно высморкался, монотонно зачитывал по бумажке. – До начала торкретирования бетонные поверхности стен очистить от обоев, клея и затирки, насечь и промыть водой под напором… Хм, и обои не сохранятся. Соснин вспомнил, как трещина рвала на бегу бежевые клетчатые обои, исчезала за очаровательной акварелькой Бакста, мелькала вновь у спинки кровати, тянулась, ветвясь, к окантованным в стекло тушевым фантазиям Ильи Марковича…

– Так, так, разборчиво подписываем заключительный протокол, все шесть экземпляров. Не забыли? – не чернилами подписываемся, кровью. Отлично! От души поздравляю, всем спасибо за плодотворное участие в работе комиссии!

на травке, на солнышке

Вылезли из халабуды.

Скрюченный Блюминг жадно закурил; перенервничался, до сих пор не верил, что пронесло.

Согбенный Фаддеевский, виновато выйдя из кустиков, с неловким угловатым жеманством, точно на ходулях, сбежал с пригорка, оправил яркий пиджак, сбившийся под пробковою жилеткой, пожаловался. – Б-б-башмаки на коже, скользят.

У Фофанова, разворачивавшего бутерброд с резко пахнувшей чесночной колбасой, шумно вздымалась грудь – не мог отдышаться. Заныла поясница, Соснин безуспешно пробовал распрямиться; и прочие члены комиссии с болезненной замедленностью меняли ставшие привычными позы. Отчуждённый, тишайший Файервассер сидел, обхватив колени, уносясь мечтами в запредельную, запретную даль, куда-то за увенчанную маковками зеленогорской церкви полоску песка и сосен, к которой лениво катили волны. Фаддеевский усаживался мучительно, как если б на кол садился, наконец, уткнулся в газету… Роман Романович по-хозяйски собрал, унёс в кусты ржавые консервные банки и встал на голову.

– Молодец, молодец! – подбадривал, стрекоча кинокамерой, Филозов, – сидячий образ жизни до геморроя довести может! Или до инфаркта, как Лапышкова; и снова увлечённо снимал: яхту, залив.

секрет полишинеля?

Гимны высоким технологиям, туннельным изобретениям Романа Романовича служили Филозову всего-навсего дымовой завесой? Почему отмахивался от детализации, не касался сроков внедрения-применения? Опасался, что ему поручат расхлёбывать кашу, которая заварилась бы, если бы… Именно, если бы да кабы… спасётся, возглавив другое ведомство.

Короче, Соснин заподозрил Влади в подготовке к пересадке в начальственное кресло «Стройкомитета». А пока, исключительно в порядке подготовки, – доламывается комедия: характерные статисты спонтанно – чем не жизнь?! – реагируют на реплики и жесты главного, плоского в напористости своей режиссёра, ведущего к желанной развязке свою игру. Меня и Семёна посадят на скамью подсудимых, а ему останется лишь оповестить город и мир об эффектно-поучительном финита ля… и – заслужить повышение. И как прежде бывало, на приказе, наверное, собраны уже визы, положат вот-вот на подпись.

Но что же станется с домами-угрозами? Неужели Влади не боится, что и ему, в каком бы кресле не оказался, отвечать придётся, если повалятся? Навряд ли сам он верит в фантастическое усиление по рецептам Познанского.

К Соснину бодро шагал, набаловавшись киносъёмкой, Филозов.

откровения напоследок (tet a tet)

– Правда получилось? Сменили обстановку и с редкой продуктивностью поработали! – щёки Филозова пылали, глаза, почти закатившиеся, посверкивали.

Соснин промолчал.

– А, знак согласия! – хохотнул Влади, – пойдём-ка посекретничаем в кают-компании; внимательно проследил за полётом блесны, запущенной резким хлёстким броском; в кустах застрекотала катушка спининга.

Вынырнула из-под ног палуба, качнулись мачты. Снова теснота, пусть не конуры – уютной каютки, любовно облицованной тёмным дорогим деревом; по лакированным панелям, запрыгивая на треугольники красно-бархатных, с золотою бахромой, победных вымпелов, плясали зайчики, возвращали тошнотворные ощущения качки. Влади сжалился, задёрнул шторку иллюминатора; откидной столик, за которым они уселись, утонул в оранжевом сумраке. Влади потянулся к фляжке с коньяком.

– Спасибо, – мотнул головой Соснин.

– Тебе спасибо, выручил! – поглаживал прозрачную, из тонкого плексигласа, обложку, в неё была вшита глава для сочинения Григория Васильевича, – мало, что клевреты персека затерзали звонками, так вдобавок душу поганец-Салзанов вымотал, выколачивал и для своей установочной предъюбилейной статьи материалы, смольнинские комиссары, оседлав, уже не слезают.

– Ну, не позволял бы себя седлать.

– В шахматах жертвуют качеством ради инициативы на другом фланге, не так ли?

– Так, когда ты играешь, но не когда играют тобою.

– Расстроился, обиделся, что попал как кур в ощип, Ил? Не обессудь, в то случайное окно следствие мёртвой хваткой вцепилось – зубы органам не в силах моих разжать, хотя, докладывая на Юбилейном Комитете, попробую. И – конфиденциально. – Там копали и раскопали идейные грешки твоей туманной юности. Ущербные плакатики малевал, абстракционистов славил? И с тех беспутных пор друзья у тебя сомнительные, вот, Анатолия выдворяют… так-то, засветился неосторожно, меня, доверчивого, с безапелляционными лекциями подставил, сам попал под горячую тяжёлую руку с метлой, так-то, город к юбилею очищают от сомнительных элементов. Но с тобою, Ил, ситуация обоюдоострая, не дрейфь, суровый приговор и наверху никому не выгоден: что, если ещё выше, в кремлёвских покоях, спросят – сами-то вы такое безобразие зачем допустили? И за ушко, на солнышко. Ага, – укреплялся в догадке Соснин, – суровый приговор сорвал бы Филозову перевод с повышением, он явно готовится богемный берет снимать… развивает инициативу на другом фланге.

– И, извини за резкость на людях, но, сам посуди, на кой хрен нам на финише допотопный отчёт какого-то мифического Адренасяна? Этим профессорским отчётом и подтереться нельзя… у нас свой, и потолще, отчёт составлен, переплести и подписать осталось… ага, Стороженку для ускорения следствия промежуточными изысканиями комиссии снабжали-вооружали. И сразу же Влади сочувственно обнадёжил. – Обратно поплывём, тебе полегчает – норд-ост унялся.

Сдвинул шторку с иллюминатора.

Роман Романович по-прежнему стоял вверх ногами; лыжные ботинки, поросячьи-розовые, полные щиколотки торчали из сползших до икр штанов. Рядышком, почти у борта яхты, брезентовый рыбак, чистивший улов в прибрежной осоке, ножом выковыривал у судачка глаз.

Соснин прохаживался, разминался.

Заглянул в газету через плечо Фаддеевского; установочная – в полполосы – статья Салзанова звала стройкомплекс «К новому рубежу». И ещё что-то было на полосе про юбилейную вахту, трудовую эстафету поколений.

поднять паруса!

– Перекур с завтраком на траве заканчиваем, пора отваливать, – встрепенулся Филозов. И велел Фофанову сберечь имущество для балансового отчёта: погрузить на лоцманский катер, всё до гвоздика вывезти… и – переплётную проконтролировать, чтобы…

– Отдать концы! – весело скомандовал капитан.

Матрос отвязал, оттолкнул яхту. Поплыли, покачиваясь. Невнятно-тусклый фронт Васильевского размазывался по далёкому желанному берегу. Зато во весь рост, под облака, встали трубы; как гигантские минареты ещё не выстроенных мечетей.

Соснин глотал влажный воздух, невкусные брызги.

Мечтал о чашке двойного кофе.

Эпизод 2

не тут-то было

(на экскурсию вместо кофепития)

Ещё пошатывался, приноравливался к твёрдому тротуару, когда свернул с Невского к «Европейской»; сейчас, сейчас возбуждающе защекочет ноздри пахучий, поднимающийся над кофеваркой пар. Толкнул дверь-вертушку с охристыми бархатными притворами, она ласково подпихнула в спину, слегка ударила по оттягивавшей плечо сумке с отчётом Адренасяна, и, с привычной заботливостью обняв, внесла в вестибюль, в уютный сумрак с кораллами колонн, светлячками бра.

– Какая удача, Илюшка! – кинулся от скруглённой, красного дерева, стойки с манекенным торчком белокурой дылды, ведавшей экскурсионным обслуживанием важных персон, Бухтин, – не до кофе тут, выручай! Я так давно этого ждал!

Отблески ювелирного киоска выхватывали из вестибюльной сумеречности капители, зеркала, массивную дверь в уборную, угадывался и плечистый, в коричневом костюме, человечек со смоляной бородкой и пронзительным взглядом. – За мной увяжется, а если ты… – громко зашептал Бухтин и потащил, потащил недоумевавшего, но почему-то покорного Соснина прочь от белой мраморной лестницы с ковровой дорожкой, которая вела к желанному красноспинному диванчику в бель-этаже, – потерпи, покажи бессмертным Летний сад, Петропавловку, – навалился Валерка, а вертушка мигом вынесла на улицу, в мягкие окутывающие тени и рефлекс бело-жёлтой солнечной Филармонии.

что всё-таки происходит?

Валерка успел принять коньячку. Зарделись скулы, съехала на глаза вельветовая, плоская, как блин, кепочка.

– Из Петропавловки – на Троицкий мост… провезёшь их по Дворцовой набережной, потом – по Адмиралтейской, к Медному Всаднику, – намечал экскурсионный маршрут; он давно этого ждал, а я провезу, повезу…

– Где гид-переводчик, забыл, что я языков не знаю? – поразился осмысленности своего вопроса Соснин. И пошатнулись лепной фасад, липы; голова закружилась, как утром, перед отплытием.

– От гида отмазались, чтобы органам не раскрывать карты. Справишься – один русским владеет, и как! А другой… – Валерка приветливо заулыбался сухощавому, высокому и прямому, точно жердь, старику в чёрном фраке. И – закивал, широко улыбаясь, вышедшему из отеля следом за стариком рослому полноватому породистому господину в шёлковой вишнёвой пижаме и альпийских ботинках, – а другой… ты школьный немецкий вспомнишь… я оторвусь от коричневого хвоста, помогу, – подбадривал Валерка, подводя обмякшего Соснина к громоздко-нелепому лимузину, гибриду кремлёвского ЗИЛа-членовоза и роскошного катафалка.

Тем временем сбивались с ног гостиничные грумы-носильщики в мышиных цилиндрах, волнистых складчатых пелеринках, мягко ниспадавших на тонкосуконные спины с длиннющими, от талий, разрезами; за авральной суетой с усмешкой наблюдал поверх очков господин в пижаме – толкаясь, поругиваясь, грумы выносили не баулы-чемоданы гостей, а тяжёлые остеклённые стенды: в рамах божественными картинками красовались, расправив шоколадно-лиловые, бирюзовые с угольною каймой, сочно-голубые с оранжевыми искрами крылья, тропические бабочки. Похищена коллекция зоологического музея? – встрепенулся Соснин, но не сдвинулся с места, зато Валерка, помогая запыхавшемуся синещёкому груму, подхватил угол последнего стенда, в стекле прощально качнулись бледное небо, ветка липы, атлант с пухлой штукатурной грудью и заломленною рукой. В просторный багажник уже заталкивали обвязанные шпагатом стопы книг в умбристых переплётах. – Оторвусь от гада и… – бубнил Валерка; странно, лица экскурсантов показались знакомыми.

Громко хлопнули дверцы. Старик в чёрном фраке вздрогнул, раздражённо поморщился, затем – чему-то заулыбался.

С растущим удивлением Соснин рассматривал лимузин: из боков его, у левой и правой передних дверок, за которыми усаживались высокие экскурсанты, торчали большие резиновые груши, к ним, однако, никак не смог бы дотянуться водитель, если б захотел посигналить, ибо руль располагался по центру облицованной слоновой костью приборной доски, между пассажирами…

– Где водитель? И как ему пробраться к рулю? – заволновался Соснин, вновь поражаясь логичности своих вопросов.

– Интуристовские водители по совместительству – стукачи, гости пожелали безнадзорно прокатиться по столице святой русской литературы, – витиевато объяснялся Валерка, бригадир же грумов, помеченный розовой атласной ленточкой на цилиндре и двумя обтянутыми тканью пуговицами на талии, у истока разреза-шлица, тыльной стороной ладони вытер пот со лба, захлопнул багажник, шагнул к хромированному лимузинному рыльцу и, потянув за раздвоенную, нависавшую над ним фигурку, летучим жестом, как если бы расстёгивал молнию, расчленил капот, обнажились половинки мотора, словно сердце в разрезе, – сплетения трубок и трубочек, клапаны, полости; Соснин растерялся – руль и тот пополам разрезан. Но тут же главный грум нажал потайную кнопку, две половинки разъехались, образовав удобный проход, в который Валерка принялся дружески заталкивать Соснина, и тот помимо своей воли, молча, хотя хотел предупредить Валерку, что без водительских прав и навыков угробит иностранцев, врезавшись в первый фонарный столб, тем паче, что его укачает, уже, пусть пока не поехал, выскальзывает из-под ног тротуар, как палуба яхты… и вот, молча и с пугающей лёгкостью, будто многократно в подобных процедурах участвовал, он взошёл в лимузин, запоздало увидев, что надвое расчленилось и выпуклое ветровое стекло с эбонитовыми дворниками. Взошёл и подумал с азартом, какого прежде за собою не замечал, – ну и приключение выпало! Впрочем, лимузинные половинки благополучно срослись воедино – грум застегнул молнию, едва Соснин занял центральное, напротив руля, кожаное кресло водителя.

Азарт улетучился. Панически осмотрелся… ещё и сумка тяжёлая на коленях.

Валерка в будке телефона-автомата накручивал диск, хитро улыбался.

Выбежал из гостиницы коричневый человечек со смоляной бородкой, бросился к невзрачному топтуну – зевая под липой, тот, похоже, выслужил нагоняй. Соснин пригнулся, побаивался, что будет узнан. Никак, ну никак не мог вспомнить фамилию этого коричневого, с бородкой. И не спросить у Валерки; кому он звонил?

Пассажиры – фрак слева, пижама справа – ждали начала экскурсии с патрицианской невозмутимостью. Лица будто б знакомые, но кто они? И почему Валерка их не представил? А-а-а! Или обознался? – один здравствует, но другой давно умер…

– Не терплю дутых фигур! Вы знаете этого навязчивого попутчика с брюзгливым ртом и наставительным тоном? – вполголоса поинтересовался пассажир справа.

Соснин молча пожал плечами.

Ускорялось головокружение. Стаи чёрных точек замельтешили в глазах. Однако рука Соснина опять-таки помимо его воли потянулась к ключу зажигания, подошва коснулась педали газа.

тронулись

Колёсная громадина плавно подала назад, и, всё больше удивляя не только Соснина, но и прохожих, – оборачивались, качали головами – покатила не на Садовую, к Летнему саду и – к Петропавловской крепости, дабы, начав там экскурсию, проследовать затем по назначенному Валеркой маршруту, а в противоположную сторону, по направлению к замыкающему перспективу улицы портику Руска. У швейцара, застывшего в дверях ресторана «Садко», отвалилась нижняя челюсть, не мог закрыть рот. Состарившийся, поседевший ассириец Герат, всякого навидавшийся за долгий век на наблюдательно-трудовом посту, от неожиданности вскинул в своей будке руки с чёрными пушистыми щётками. Осаждавшие киоск «Союзпечати», куда завезли польские журналы за прошлый месяц, и те оглядывались из толчеи. Готовясь свернуть на Невский, в прямоугольном зеркальце, которое внезапно возникло над резиновой грушей справа, Соснин увидел, как коричневый сотрудник с подручным торопливо залезали в асфальтово-серую служебную «Волгу»; опять опасливо пригнул голову.

– Wehr ist dieser Man? – отвлек некстати пассажир слева.

Соснин пожал плечами.

– Warum sollen wir zusammen fahren?

Всё медленнее соображал, хотя управление требовало быстрых реакций. – Я покупал индивидуальный тур, мечтал, как принято у русских, побеседовать по душам, но вынужден терпеть резкости самодовольного господина, не знающего приличий. Как он одет? Только что встал с постели?! – не унимался старик.

Мучительно подбирая, коверкая слова, Соснин доверительно посетовал на загадочный советский сервис.

Столь же доверительно старик понизил голос, склонился к уху. – Я с сочувственным вниманием следил за грандиозным социальным экспериментом, который вы с таким энтузиазмом ставили на себе.

по Невскому?

Свернули.

Не умея и боясь править, не зная, куда они едут, вцепился в руль, выжидал.

– К Германскому посольству? – с жестяным шлезвинг-гольштинским шелестом вежливо осведомился торжественный старик слева. И признался. – С нетерпением жду встречи с Беренсом, с его гранитной одой непреклонному германскому духу. И прошептал, улыбаясь, как если б себя самого напутствовал. – Mehr seen – mehr erleben.

– Нет, попрошу на Большую Морскую! – с мягким грассированием, но энергично возразил пожилой господин справа. И, доставая из нагрудного кармашка пижамы коробочку с черносмородиновыми леденцами, добавил вроде бы в пустоту. – Не терплю этот лающий солдатский язык, но его английский, уверен, и вовсе был бы невыносим.

Престранный диалог, – соображал Соснин, – спорят, хотя к посольству-то надо по Большой Морской ехать.

– Инертность русской истории, раболепие народа и терпимость православия к давлению самодержавной власти закономерно привели к революции, – назидательно вещал фрак. – Нищета народных масс и – роскошь… – для пущей доказательности остукивал согнутыми пальцами слоновую кость. Худую шею с большим неподвижным кадыком стягивал поверх крахмально-твёрдого, с отвёрнутыми треугольными кончиками стоячего воротничка чёрный муаровый галстук-бабочка.

– Разряженный похоронщик! – презрительно усмехнулся сибарит в пижаме, блеснул стёклышками очков и закатил леденец за щёку.

– Ihr fersteen mein deutche dichtung? – с баварской бархатистостью тембра озаботился, повернулся к Соснину собеседник слева.

– Wenig, – смущённо признался, опять вцепился в руль, стараясь унять вихляние лимузина.

– Он скучен до отвращения, но пусть шпрехает, лишь бы не переходил на английский… – собеседник справа уставился в окно, – мне тревожно и легко здесь! Не правда ли, для вас я – живой? Не скоро ещё доползёт сюда по телеграфным проводам печальная весть. А я умер только что в палате кантонального госпиталя; ослабела лихорадка, и понизился жар, я немного почитал Данте, полистал «Атлас бабочек Северной Америки» и, посматривая с одра в щель между гардинами на голубую альпийскую вершину вдали, тихо умер. Умер в колдовскую пору, когда Петербург накрыли белые ночи, умер и – тайно прибыл, всё, как ожидал: граница, овраг с черёмухой! Почему так поздно в этом году зацвела черёмуха? Чтобы меня встретить? – проплывала вылепленная солнцем церковь Святой Екатерины, – а Волго-Камский банк проехали? И «Пикадилли»? У меня смещения в памяти. Но я здесь, здесь, пока Вера с Митей оплакивают меня.

– Меня давно оплакивали, давно… меня оплакивало всё человечество.

Пассажир в пижаме презрительно усмехнулся.

– Это настоящий город или грёза о городе? Мечтал очутиться внутри магического произведения, но и во сне допустить не смог бы, что выпадет катить сквозь запечатлённую в камне грёзу! – от холодного дыхания левое окно лимузина затягивало инеем, разрастались серебристо-сыпучие папоротники… и жёсткая щёточка усов заиндевела… за стеклом, в его прозрачных, не замёрзших ещё прогалах, порхал тополиный пух. – Снег, снег! Наконец-то я увидел русскую зиму! Толстой с Достоевским видели и – я! А Гёте – жаль, безумно жаль – не довелось.

– Летняя пурга! – порадовался петербургской солнечности экскурсант справа. И не преминул съязвить. – Как ловко высокопарный болтун поместил себя в классический ряд.

Да! – боднула шаровая молния – они! Отбросив сомнения, Соснин ощутил себя туповатым орудием давнего бухтинского замысла и оцепенел – локти, не встречая сопротивления, протыкали и пижаму, и фрак.

– Welche tag und jahr haben wjr heute? – спросил Манн.

– 2 июля 1977 года, – элегически произнёс Набоков, – эта дата моего избавления от лихорадки с температурой поселится отныне во всех литературных энциклопедиях.

И не только литературных, – подумал Соснин.

– 2 июля 1977 года? – переспросил Манн, – как я мог забыть о столетнем юбилее моего великого друга Германа?!

– Вздор! Отныне отмечать будут только день моей смерти, вовсе не рождение какого-то скучнейшего моралиста, перемешавшего бисер с восточной мистикой.

– Я запутался в датах, в вечности теряется счёт времени; неужели, более двадцати лет минуло с того дня, как меня проводили в последний путь? Эрика распорядилась надеть на меня исторический фрак, в нём я принимал из рук Его Величества короля…

– По высшему разряду похороненный похоронщик!

– Проводили достойно, не хуже, чем моего великого старшего брата. О, я помню тот печальный и торжественный день: под медленный марш Дебюсси я шёл за бронзовым гробом Генриха по разогретому газону кладбища в Санта-Монике. Но когда именно это было? Когда меня провожали? Путешествуя, я, потерявший счёт времени, уже запоминаю лишь череду пространств. Любек – Травемюнде – Мюнхен – Венеция – Нидден – калифорнийская Санта-Моника – Цюрих… да и пространства тасуются произвольно. А здесь… Чувствую, остро чувствую, что здесь меня поджидает что-то до сих пор неизведанное. В минувшей жизни, утопая в давосских снегах, я самонадеянно полагал, что там, где много пространства, много и времени, но сейчас, чувствую, времени-то у вас всё меньше, историческое время вытекает здесь в невидимую прореху, – тёмные глаза янтарно сверкнули, как запонки. – Катин подарок к годовщине свадьбы, – улыбнулся, – не помню, давно ли, недавно куплены в Ниддене.

С презрительной миной Набоков досасывал леденец.

– О, Roma, San-Pjetro! – приникнув к льдистому прогалу в окне, растерянно пробормотал Манн, – das ist Bernini oder… oder Tresini?

Фонтанная струя качалась докучливым наваждением.

Сто-о-оп!

у светофора

Да, дёрнулась голова, сумка едва не соскользнула с колен. Соснин навалился грудью на руль, левым локтем упёрся в пружинистую обивку дверцы, насквозь проткнул Манна, не понимая, как удалось увидеть красный свет и затормозить.

– О, чувствую, чувствую именно здесь, сейчас – этим городом искусство сотворило и продолжает творить действительность, если бы я раньше заподозрил такое, я бы написал роман о жизни безвестного зодчего, рассказанный его… – Двойником, – насмешливо подсказал Набоков и зло добавил. – Не терплю немецкой напыщенности; рассматривал перспективу узкого канала, лубочные шатры, главки храма на фоне строгого ампирного портика.

– О, мотив двойничества у Достоевского… И туман, и болото вместо фундамента для молодой столицы!

– Дался им, великим европейским умам, наш мрачный король бульварности с его плаксивыми потаскушками и чернобородыми убивцами, негативами традиционного облика Иисуса Христа; назначили светочем, молятся, – защекотал ухо Соснина Набоков, – а ведь всякий автор есть духовный двойник своего героя.

– Это подлинный или возведённый сном город? Как обыватели каждодневно пробираются в нём сквозь лабиринт символов, сквозь воплощение высокой игры? Камень, речь поведи! – готов воскликнуть я вслед за Гёте, хотя догадываюсь, что сами камни здесь складываются речью. Город изысканно пародиен и углублённо-печален; тёмную дугообразную колоннаду никогда не ласкало солнце! Рим, вымечтанный, унесённый на Север. Обычно из пародийных форм уходит жизнь, но здешняя жизнь, всерьёз поклоняясь чужим, подчас чуждым идеалам и невольно подсмеиваясь над ними и над собой, остаётся, пропитывается тайным смыслом.

– «Зингер»! – с радостью узнавания возвестил Набоков, залюбовавшись антрацитово-стеклянным, полированным монолитом.

– Дом Книги, главный книжный магазин города, – вспомнил о роли гида Соснин.

– Русские – насколько я знаю – всегда были вдумчивыми и благодарными читателями! Здесь продают мои бессмертные книги? – поинтересовался Манн.

– Очереди по-прежнему вьются по лестницам! Но вашими книгами теперь наслаждаются редкие ценители, у нас самый популярный писатель – Пикуль.

– Pikul? Wehr ist dieser…

– Исторический романист.

– Правда ли, что мой старший брат Генрих сейчас здесь известен больше, чем я? – ревниво спрашивал Манн, – он тоже исторический романист…

– Да, советские властители благоволили к нему, прах его повелели перевезти в свою Германию, его прогрессивные книги, в отличие от ваших, иметь престижно, их даже на макулатуру обменивают, – ляпнул Соснин, – однако и он уступает в официальной популярности Пикулю: толстый роман вашего великого старшего брата Генриха выменивают на двадцать килограммов макулатуры, а за ходкий пикулевский роман, пусть и не такой толстый, приходится отдавать талон на целых двадцать пять килограммов.

– Ma-ku-la-tu-ra? Was ist das?! Warum…

Соснин ссылался на нехватку бумаги, беспомощно подыскивал объяснения, к которым, уронив маску высокомерия, с любопытством прислушивался Набоков.

– Nicht ferstee… Как же всё-таки приобрести в этом респектабельном роскошном магазине мои непревзойдённые книги? Мой прах в Восточную Германию не перевозили, но я, надеюсь, не запрещён, – не унимался Манн.

– Когда-то ваше десятитомное собрание сочинений распространялось по открытой подписке, вдумчивые и благодарные читатели-почитатели готовы были подолгу, не боясь дождей и морозов, выстаивать в общей очереди за каждым томом. А сейчас… – Соснин осторожно подмешивал в сладковатую пилюльку горечь, – сейчас приобретение ваших бессмертных книг уже помимо незаурядной физической закалки и долготерпения требует от читателей особой коммерческой изворотливости; сначала… сначала надо притащить в районный пункт приёма утильсырья перевязанные бечёвками стопы ненужных старых газет, журналов и получить талон, удостоверяющий сданный вес. Затем надо в Доме Книги, в отделе художественной прозы, выкупить-выменять на талон за двадцать пять килограммов макулатуры, к примеру, пикулевского «Фаворита», после чего, – вспоминал обратную схему натурального выгодного обмена, – у спекулянтов на лестнице приобретённый том Пикуля надо обменять на какой-либо из исторических романов вашего великого старшего брата Генриха, но поскольку любое, пусть и самое большое из его произведений эквивалентно лишь двадцати килограммам макулатуры, за оставшиеся пять килограммов можно, если, конечно, повезёт, получить и какую-нибудь из ваших книжек, правда, тоненькую и напечатанную на плохонькой бумаге, изданную где-нибудь в провинции; обычно в такой книжке-довеске – «Тонио Крегер» со «Смертью в Венеции».

– Всего за пять килограммов, – обиженно прошептал Манн, – но это временно, верю, временно.

– А «Доктора Мертваго» на макулатуру обменивают? – спросил Набоков.

– Пока нет…

– Ма-ку-ла… Какое счастье! – вновь воодушевлялся Манн, – совершить паломничество в великий русский язык, в святую русскую литературу, сердечную, совестливую…

– Какое счастье! – передразнил Набоков, – мои книги до исчезновения с карты этой безвкусной сатрапии и её писсоюза здесь ни продаваться, ни обмениваться на макулатуру не будут. Хотя разве что… разве что, – усмехнулся, – недурно было бы удивить читающую публику моим романом «The Dare», то бишь «Дерзость».

По зебре побежали туда-сюда люди.

На бегу растерянно поглядывали на невиданный лимузин, однако же – Невский и не такими чудесами одаривал – всё быстрей припускали мимо.

Соснин напрягся, ждал.

И, словно неожиданно, включился зелёный.

кутерьма в стане книгочеев не на шутку озадачила Соснина

Пора было газовать, однако Соснин смотрел на милиционера, заподозрившего неладное, – приметил вызывающе-странный лимузин, гадал – нарушитель оцепенел за рулём или падкий на автомобильную экзотику отпрыск большущего начальника зазевался и лучше тогда не связываться. Пора, пора было надавливать на педаль…

– Действительно, прах прогрессивного Генриха выкопали, перевезли в свою Германию и с помпой перезахоронили, – вспоминал, наклоняясь вперёд и заглядывая Соснину в глаза, Манн, – а прах его жены-алкоголички поскупились перевозить, оставили на кладбище в Санта-Монике.

Слева, справа понеслись машины.

И, мучительно решившись, еле-еле, с черепашьей скоростью переползая зебру, Соснин увидел выбегавших из боковых дверей Дома Книги Акмена, Шиндина. Следом, прихрамывая, тяжело опираясь на суковатую палку, едва поспевал Соколов – спешившие к автобусной остановке, они поочерёдно налетали на Дина – тот привычно пританцовывал в сторону Публичной библиотеки. Рослый, массивный Соколов сбил бы сухонького, погружённого в свои мысли Дина с ног, да успел наклониться, ухватить за рукав – две бороды, рыже-пегая и седая на миг сплелись… Дин кинулся вдогонку…

Куда они? – заволновался Соснин, – очумелые! Тут ещё из дверей выдуло Люсю Левину в войлочных тапочках… прилавок бросила, на ней лица не было.

Соснин интуитивно втянул голову в плечи, вжался в сидение – если бы заметили его за рулём, узнали, как бы он объяснялся? И – куда, куда?! – стучало в висках.

Набоков с олимпийским спокойствием наблюдал престранную тротуарную суету, прохожих ничуть не трогавшую, – чего не увидишь на Невском, кого не встретишь! Всего-то вскипел у автобусной остановки нескончаемый людской поток… Но Соснина подмывало выскочить из идиотской роли, в которую заманил Бухтин, поскорее выскочить из машины, иначе – заметят, узнают, из-за Валеркиного бзика он станет посмешищем: выскочил бы из машины, если бы умел её расстегнуть. Он не мог, ну никак не мог понять – куда они торопились? И – что ещё ему оставалось? – понемногу прибавлял газ.

Возбуждённая компания уже втискивалась в подкатившую к остановке «двойку».

Раскинув руки, чтобы оградиться от напиравших, толпившихся посторонних, Акмен пропустил залезть Шиндина, Соколова и подсаживал, проталкивал Люсю, потом, отругиваясь, – студенисто тряслись щёки и второй подбородок – залез сам, Соколов высунулся, втащил за руку Дина; Соснина осенило пристроиться за сдвоенным жёлтым автобусом, проследить, но пока гадал что, как для такого манёвра надобно сделать, автобус защемил в дверях полу диновского пиджачка, шустро отвалил от тротуара, и рванул, волоча чёрно-дымный шлейф.

всякая попутная всячина, включая вехи посмертной славы

Расстояние между лимузином и автобусом безнадёжно увеличивалось, промежуток заполнялся разноцветным автомобильным блеском.

Смирившись, что не догонит, Соснин прислушивался.

– …вопреки полицейским запретам меня читают и прочитают, кто-нибудь когда-нибудь прочтёт и станет как утро в незнакомой стране… думал попасть сюда хотя бы в подстрочном примечании, но приплыл к своим берегам, в город теней, – говоря про себя и для себя, Набоков расчувствовался, – впрочем, сначала сюда заявится полноправно Сиринъ; его обделили славой… и когда я об этом думаю, ко мне возвращается молодая наглость.

Соснин не без трепета вообразил на Невском заносчивого берлинского щёголя: шляпа, белое шёлковое кашне. А увидел – Сашку Товбина. И опять испуганно втянул голову в плечи; даже сполз по скользкой коже сидения так, что подбородок коснулся сумки, колени упёрлись в какие-то рычажки, рукоятки, глаза очутились на границе смотрового стекла и приборной доски из слоновой кости; пришлось чуть-чуть приподняться, чтобы всё-таки полностью не упускать из виду проезжую часть и тротуар Невского. Ссутулившийся, медлительно-меланхоличный Сашка, завсегдатай солнечной стороны, направлялся в Дом Книги. Поразится, никого не заставши в лавке, – с необъяснимым злорадством поддал газу Соснин, хотя автобус, который он изготавливался догнать, давно растворился в перспективе проспекта.

– …в будущем, за Сириным, появится и Набоков, сперва, возможно, в уморительном облачении; на пути в Петербург я пролистал астральный вестник новинок, там обещана прелестная вещица на молдавско-украинском: «Рая или горести воздержания».

Проехали, Сашка, погружённый в себя, ничего не заметил.

– …а пока я здесь тайно, пока никто не знает, кто я, разве что несколько читателей и составляют здесь мою персональную шпионскую сеть.

И тут блеснуло зеркальце над сигнальной грушей – лимузин нагоняла серая «Волга», на переднем сидении нетерпеливо ёрзал, выговаривая шоферу за медлительность, плечистый коричневый человечек со смоляной бородкой.

музыкальный момент

Почему никак не вспомнить его фамилию? Желая обмануть хвост, Соснин заметался, ненароком задел рычажок, торчавший из толстого костяного слоя посреди светившихся квадратиков и кружков, где бегали и дрожали стрелки; задел и – с бодростью – полилось: а ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер, весёлый ветер…

– Ненавижу бессмысленный музыкальный фон, да ещё слепленный из фальшивого оптимизма советских нот! – зачитал приговор Набоков.

Соснин вернул злощастный рычажок на место.

– Жаль! – вздохнул Манн, – о соседстве с ним Соснин, по правде сказать, забыл, – я полюбил русские народные мелодии военных лет, слушал в Калифорнии по радио Би-Би-Си. И принялся напевать под нос. – Каштан черёмухой покрылся, когда её совсем не ждёшь, и ты поёшь, сердце, тебе не хочется…

– Браво, браво! Только уймите поскорее этого Левер-Вагнер-Малер-Кюна!

– Когда её совсем не ждёшь… её или его? Трудный язык! Но Толстому с Достоевским удавалось так хорошо писать! Весь мир – их читатели.

признания заговорщика

– Лучший читатель – тот, кого каждое утро видишь в зеркале для бритья. А есть ещё и кривые зеркала, зеркала-чудовища… Мне наплевать на всех читателей, кроме одного: будущего, который в свою очередь лишь отражение автора во времени; попробуйте почувствовать этот чужой, будущий, ретроспективный трепет! Не удивляйтесь. Я слишком привык смотреть на себя со стороны, быть собственным натурщиком – мой слог лишает непосредственности путаница настоящего и подставного автора. И добавлю для герра Фолкнерманна – я творец-заговорщик, все фигуры на доске, разыгрывая в лицах мою мысль, стоят тут конспираторами и колдунами…

«Волге» с преследователем мешал пойти на обгон старый синий троллейбус.

как приближаться к реальности

– Последний, случайный? – лукаво понизив голос, внезапно повернулся Набоков. И, довольный произведённым эффектом, откинулся на спинку сидения.

Лимузин пробивала дрожь; только б удержать руль.

– Я-то сам лишь искатель словесных приключений, – доставал новый леденец, – хотя искатель медлительный, терпеливый, я могу подолгу набухать образами – эдакая улитка, едва проползающая в год через двести страниц текста.

Соснин увеличивал разрыв от преследователей, но явно передавил газ, лимузин дёрнулся, опасно сблизился с задастым такси, когда, вильнув, объезжал такси сбоку, заметил рядом с шофером Битова – сиявшего, в солидном костюме; из глубины же салона, забившись в сумрачный угол на заднем сидении, смущённо поблескивал большими линзами Кушнер; наверняка в «Неву» спешили сдать рукописи, иначе б пешком ходили… Непроизвольно ещё сильней надавил педаль.

– Скорость! С детства я без ума от скорости, хочется перегнать природу и наполнить минимальный отрезок времени максимальным пространственным наслаждением. Это передалось и сыну – он автогонщик.

Соснин опасливо притормаживал, притормаживал.

– Да, я испытываю творческую радость, постоянно и мучительно притормаживая повествование, – благодарно улыбнулся Манн, – обстоятельность письма позволяет мне в конце концов сбросить видимость искусства, жизнь мощнее… Манн принялся раскуривать сигару.

– Раздутому сочинителю высокоидейных произведений, монументальнейшие тома коих свалили в багажнике в кучу неподъёмной макулатуры, – с демонстративной небрежностью ткнул назад, за спину, большим пальцем, – трудно понять, что проза и правда жизни принципиально несовместимы, великий писатель – это великий обманщик, видимости – его стихия. Набоков придвинулся, навалился сильным спортивным телом. Соснин в замешательстве ощутил мускулистую неодолимую тяжесть, хотя его собственные локоть, плечо беспрепятственно и насквозь пронзали-продавливали пижаму с монограммою над нагрудным кармашком. Вдохновенный профиль, солнечное окно – Набоков отодвинулся, распрямился. – Занимательность романа, как в шахматной задаче, зависит от числа и качества иллюзорных решений: обманчиво-сильных первых ходов, ложных следов и других подвохов, хитро и любовно приготовленных автором, чтобы поддельной нитью лже-Ариадны опутать вошедшего в лабиринт.

– У нас, изгнанников, скитальцев, умерших на чужбине, обнажён этический нерв…

– Не желаю ничего общего иметь с записным гуманистом, чья фамилия превращает его в ходячую тевтонскую тавтологию…

– Искусство высоко лишь тогда, когда служит человеку, славит его, – с капризной настойчивостью надавливал Манн.

– Мели Емеля…

– Я не мыслю творчество вне гуманизма. Аудитория взорвалась аплодисментами, когда я, с почтением и достоинством принимая премию Гёте, отметил…

– Ну это, положим, глупость…

– От вас отвернутся мыслящие читатели…

– Предпочитаю затылки…

– А мне достаточно рассказать о себе, чтобы заговорила эпоха, – от дыма сигары оттаивало маленькое озерцо на льдистом стекле.

– Как хочется грохнуть молотком по этому гипсовому бюсту, этому вместилищу больших идей, порождению демонической, напыщенной мифологии! У герра Манна мания величия, и… до чего же разоблачительно-родственная фонетика, – перебил сам себя с шелестящим смешком Набоков, поглядывая в окно, – неизлечимая мания.

– «Гусиная охота». О, до чего же курьёзная семейственность бахчевых! Дынин, «Братская история», Тыквин, «Красноярская история», – с восторженным удивлением ребёнка, который научился складывать буквы, принялся читать афиши Набоков, – «Кино времён Сенеки и Нерона». А эта улица – Малая Конюшенная, не так ли?

– Софьи Перовской.

– Цареубийцы в почёте!

– Но русская литература, святая и великая, преподала нам моральный урок, Достоевский провёл Раскольникова сквозь духовное искупление, – перечил Манн, – заглянул в бездны…

– Увы, бездны Достоевского переполнены жертвами повальных идей добра…

– Но художника ведёт моральный императив…

– Замечу герру моралисту, что безмерно чтимый им безвкуснейший романист, подобно моему Гумберту Гумберту, которого стайно тиранила передовая общественность, обожал повертеться в детской. И громко прочёл. – «Двести четыре страницы про любовь».

– Можно ли ещё читать обычные романы, когда любопытно, как получит Ганс Грету и получит ли он её? Нет, это уже невозможно! Скоро романом будут полагать всё, что угодно, только не сам роман. Нет ничего скучнее, чем «интересное», новые формы преобразят и вечные темы. Я же, выразитель переходной эпохи, выступаю одновременно и в роли последнего из могикан, завершающего дело ушедших, и в роли новатора, подрывающего и ликвидирующего старое; это роль и положение, если хотите, ностальгирующего авангардиста.

– Можно ли ещё читать поучительные романы больших идей? Волшебные горы слов, рождающие мышей?!

– Можно. Если же что-то не поняли, приняли идею за мышь, – предпочтя открытому конфликту иронию, пожелал тем не менее объясниться Манн, – прочтите во второй раз. Проникнитесь разреженной атмосферой бездумного и лёгкого, но овеянного смертью существования, в которую я окунулся в заоблачном мире; там открылись мне безбрежные просторы для мысли. Я и американским студентам, выступая в Принстоне, посоветовал прочесть «Волшебную гору» дважды. Это – роман-композиция, где идеи играют роль музыкальных мотивов. Понять до конца комплекс взаимосвязанных по законам музыки идей можно лишь тогда, когда тематика романа уже знакома…

– Прочесть тысячу страниц и один-то раз не хватит душевных сил…

– Позвольте, Толстой…

– Скучнейший, хотя и обуреваемый страстями старичище!

– А мой флегматизм есть преодолённая нервозность, – миролюбиво сообщил затянувшийся дымом Манн и прищурил тёмные, янтарно заблестевшие глазки, – это, если хотите, условие отрешённого эпического письма, где традиционно властвует дух чарующей скуки, одухотворяющий и самою реальность… Манн навалился на плечо Соснина всей своей жёсткой сухой весомостью, но твёрдый, будто кольчуга, фрак оставался проницаемым, нематериальным… Соснин старался переключать как скорости, так и ум, выдерживать напор взглядов.

– Напомню герру, который проглотил трость, а теперь закусывает сигарой, что традиция жизнеподобной прозы, не замечающей автора, давно мертва. Однако и обман, разыгрываемый автором в попытке удержать мелькнувшую красоту, лишь часть восхитительных иллюзий и перспектив мысли – разве не вдохновляет особый жанр литературы сознания с долгими мотивировками поступков, которых не было и не будет? Что же до стимулов фантазии, то примерно дважды в неделю у меня бывает хороший кошмар с неприятными персонажами, импортированными из ранних снов.

– Память, однако, не всесильна, – укоризненно хрустнул пальцами.

– О, вспоминаю – Лютеранская церковь!

– Нет, плавательный бассейн.

– Строгая и тонкая трактовка готических образов! – похвалил Манн, глянув в жёлтое солнечное окно.

К окну наперерез движению кинулась раскосая девица в шляпке с кипой рекламных листков. – Спешите, приглашает Мариэтта – обладательница второго зрения, третьего глаза, внутреннего ока, видит прошлое и будущее…

– Художественное прозрение на грани безумия, за гранью сна…

– Безумие плодотворно? Отсюда недалеко и до смелого вывода: чтобы стать писателем, надо обжиться в каком-нибудь лечебно-исправительном заведении…

– Люди иногда чуют во сне, где-то за щекочущей путаницей и нелепицей видений – стройную действительность прошедшей и предстоящей яви.

– Одному древнему мудрецу, китайцу-философу, – кстати ли, некстати вспомнил Соснин, – приснилось, будто он бабочка; проснувшись, мудрец подумал – не бабочка ли он, которой приснилось, что она вовсе не бабочка, а философ?

– Да, реальность – вещь весьма субъективная, вот эта машина, например, хотя вы ею ловко вполне рулите, для меня абсолютное привидение – я ничего в ней не понимаю, для меня это тайна.

– Такая же тайна, какая была бы для лорда Байрона? – Манн устало разглаживал складки кожи на лбу.

И тут их нагнала «Волга», только не служебная, маскировочно-серая, с затеявшим опасное детективное преследование коричневым человечком, а салатная и с московскими номерами, за рулём её сидел Аксёнов: самоуверенный, как обычно, взгляд, тяжёлый подбородок, крепкие плечи модного синего пиджака. На невских берегах Васю не печатали из-за плейбойских замашек, отдававших антисоветчинкой; наверное, по амурным делам пожаловал. Из приспущенного окошка бодряще синкопировал джаз. Вася легко лавировал в железном пёстром потоке и перед тем, как эффектно скрыться из виду, издевательски помигал красненьким огоньком.

– Да, и для меня такая же тайна, хотя мой сын автогонщик, берёт призы, – отметал нарочитые намёки Набоков, – и повторял, наставительно глядя поверх очков, – вы можете бесконечно приближаться к реальности. Но никогда не подойдёте достаточно близко, ибо реальность и есть бесконечное число приближений.

окончательно переходя на личности

(с потасовкой в салоне)

– Я соединяю несоединимое – протестантский Север с католическим Югом…

– Итак, интрига завязалась! – он, болезненно самовлюблённый, бредит собой, своей биографией. Ещё бы! – надутый нобелевец, маститый мошенник многословия, как он мог в себя не влюбиться? Провинциал, отпрыск разорившегося ганзейского купца, покоряет эпической скукой богемный Мюнхен, затем и Шведскую Академию!

– Что за выскочка? Wladimir Nabokoff-Sirin? – не слышал. И, разумеется, не читал сочинений этого колкого господина. Где, в каких доверчивых странах он, оболгавший мой творческий метод, всемирно, всемерно и заслуженно оценённый, сумел сделать себе двойное литературное имя? Монументально-флегматичный Манн внезапно придвинулся, резко выбросил ладонь перед носом Соснина, чтобы обозначить пощёчину языкастому нетитулованному обидчику. И руль, дёрнувшись, вырвался из рук, зарычавший лимузин угрожающе-беспомощно пополз поперёк движения вправо, подставляя бок под удар троллейбусу, прячась за которым подкрадывались преследователи. Соснин пролетел нежное одеколонное облачко, – испарилась пижама? – опять упёрся в пружинистую, будто туго надутая подушка, простёганную желтоватую кожу, и, отброшенный, панически схватился за руль; у Манна задрожали пальцы… блеснуло обручальное кольцо.

– Он слышать хотел только о себе, читал исключительно о себе и себе подобным болтунам-гуманистам, если, конечно, угадывал в них соперников, конкурентов в соискании вожделенных престижных премий, – сосал леденец Набоков, казалось, самообладания не терявший. Но вдруг взыграли аристократическая гордыня, гонор – навалился на Соснина, едва выправившего ход колёс, и, замахнувшись, изготовился достать нобелевца боксовым апперкотом. И тотчас другим уже боком неповоротливый тяжёлый лимузин понесло влево, у Соснина, пронырнувшего пряный дым, запершило горло от сигарного пепла, и – бу-у-х, бу-у-х, металлом о металл. Гудки, милицейский свисток: лимузин инерционно оттирал такси к эфемерно разделявшей встречные транспортные потоки известковой полоске, за стёклами такси, отшатываясь, мелькнули побелевшие Битов, Кушнер, однако отброшенный пружинистой дверцей Соснин пнул тормоз, с неожиданной сноровкой крутанул руль; машины вернулись в свои ряды.

– Знает ли драчун и маг творческого злословия почему я пишу? – тихо кашлянул, поправил муаровую бабочку на шее и принял величавую позу Манн, дабы исчерпать недостойный инцидент, который чуть не вылился в дорожную катастрофу, – я пишу потому, что нет ничего интереснее, чем узнавать как по кирпичику строится Создателем твоя собственная судьба.

истинная жизнь

– …в писательстве трудно не увидеть соблазн – усилием воображения заново сотворить свою жизнь.

Прислушиваясь к дребезжанью внутренних струн, Набоков излучал безразличие.

А Соснин – притормаживал, в ушах звучали торопливые напутствия Бухтина. – Если школьного немецкого не хватит, аптовские переводы припоминай – старик помешан на самоцитировании.

– Я никогда не забуду безжалостных к себе слов Гёте, – взволнованно, будто с кафедры, вещал Манн, – «когда занимаешься искусством, о страдании не может быть и речи». Огглядываясь назад, Гёте говорил: «это было вечное ворочанье камня, который снова и снова требовалось поднять». Точно подмечено – отнимите у нас проклятую глыбу, как ещё мы затоскуем по ней! Искусство для художников означает повышенную жизнь. Оно счастливит глубже, пожирает быстрее. На лице того, кто ему служит, оно оставляет следы воображаемых или духовных авантюр, порождает такую избалованность, переутончённость, усталость, нервозное любопытство, какие едва ли может породить жизнь самая бурная, полная страстей и наслаждений, – глаза плеснули тёмной иберийской горячностью. – И, разумеется, я никогда не смогу забыть проницательного упрёка своенравной обворожительной русской пациентки высокогорного туберкулёзного санатория, упрёка, брошенного рассудочному юноше-созерцателю, но, несомненно, обращённого и к нам, пишущим: «страсть – означает жизнь ради самой жизни, а такие, как вы, живут ради переживаний; страсть – это самозабвение, а ведь вы стремитесь к самообогащению». Справедливые слова! Но они не противоречат сказанному мной выше, ибо и сама пациентка, и слова её – плод авторского воображения и потому страсть, то бишь самозабвение, – компонента моего духовного опыта.

Самообогащение самозабвением? – туго догадывался Соснин.

– Нет, я не обогащаюсь за счёт других, я пробираюсь по узкому хребту между своей правдой и карикатурой на неё…

– Не верьте жонглёрам слова! Подлинно для художника лишь выстраданное им искусство, продукт его ответственного воображения. Хотя, конечно, творчество – это радость. Это приключение, цепь фантастических перевоплощений, испытаний…

– Нет, изводящее блаженство в том, чтобы наблюдать, описывать грим – жирный ли, утончённый, мысленно снимать его слой за слоем, единственное счастье в этом мире – наблюдать, соглядайствовать, во все глаза смотреть на себя, других – не делать никаких выводов, просто глазеть. Клянусь, это счастье… а бабочки видят мир…

тормозящие размышления

Концы не сходятся, где логика? – терялся в догадках, всё ещё притормаживая, Соснин, ему померещилось: нескончаемую пикировку просвечивает согласие. Что истинно для каждого из них в самом деле? О чём спорят склочные престарелые нарциссы, не чураясь рукоприкладства? И, может быть, Бухтин прав, сшибаются не мысли-идеи, не механизмы воображения, отнюдь, не враждебные, но – стили!

– Где мы с вами могли встречаться? – привалился Манн, – в Травемюнде, за табльдотом? Или на подвижно-живых дюнах Ниддена? Как зыбко всё…

Растерявшись, Соснин вместо того, чтобы ответить, чересчур уж придавил тормоз; слова заворочались тяжело, с постыдной медлительностью, никак не добираясь до языка, ко всему думал он о хитрости Бухтина – вовлёк в экспериментальную проверку своей безумной гипотезы; стили сшибались, обнаруживая внезапную совместимость.

наезд

Бу-у-у-х!

Лязг и скрежет.

Ржание.

Отборная ругань.

Лимузин резко толкнуло вперёд, голова дёрнулась назад, инстинктивно Соснин обернулся – в овале заднего стекла застряли оскаленная конская пасть, лиловый скошенный глаз. И согнутая в колене нога в отутюженной мышиной штанине; покачивалась крышка распахнувшегося багажника.

видение (реальность сдаёт экзамен на подлинность)

– …а бабочки видят мир в ультрафиолетовом спектре, нам неведомом.

Соснин проследил за его взглядом и обомлел. Прямоугольное зеркальце заднего вида, которое периодически повисало над сигнальной грушей при повороте или обгоне, село на крепёжный штырёк, окантовалось латунной рамкой; в уголке – траченая язвочкой амальгама. Укреплённое, взятое в рамку зеркальце ещё и придерживали, покачивая его из стороны в сторону, слегка меняя угол наклона, худые, цепкие, с желтовато-пятнистой, пергаментно-сухой кожей и подагрическими узлами пальцы.

Они могли принадлежать только… И – несомненно, несомненно – его залоснившийся рукав витал над окном и крышею лимузина.

Как и утром, когда залез в халабуду, создание творческого гения Фофанова, захотел протереть глаза, но побоялся выпустить руль.

Зажмурился, облизнул пересохшие губы.

Открыл глаза.

Зеркальце, послушное манипуляциям экзаменатора реальности, вздрагивало, поворачивалось; реальность проверялась на подлинность.

Соснин напрягся, потными от перепуга кистями сдавливал руль.

Через зеркальце ехал трамвай с рекламным щитом: «чистый какао Блоокеръ».

Снова раздалось ржание. Снова обернулся – вороная конская морда с густой чёлкой, белой отметиной на лбу: лимузин таранила запряжённая рысаком коляска. Из открытого багажника вылетали бабочки – бирюзовые, лазоревые с чёрными зигзагами и штрихами, огненно-терракотовые с лимонным крапом. Подвижная аппликация ярко трепетала на тусклом небе. Кучно покружившись над карнизом, бабочки затрепетали у зеркальца. Увидели в нём нам неведомое?

– Редчайшие экземпляры моих душных тропических снов! – восхищался Набоков, – возвращался из экспедиций в Итаку, разбирал зимними вечерами трофеи и мечтал отправиться в тропики, да так и не выдалось, а они – здесь! А эти, помельче, пиренейские, та – из Висконсина, а-а-а-а, мулинская Lusandra cormion!

– Mein Gott! Er ist nicht schriftschteller? Er ist entomolog?!

Набоков выбросил в окно руку, деловито сжал грушу.

Откликаясь на пронзительное кваканье, исказились внезапной зеркальной кривизною черты: костисто-выпуклые надбровья, крупные треугольные ноздри, синие впалые щёки – гостиничный грум сопровождал лимузин на заднем бампере, как на запятках кареты, и по первому зову непостижимо приблизился, услужливая физиономия его, распухая, поплыла вон из латунной рамки, оставив в ней лишь ноздри, мокрые кровяные губы; взяв протянутый грумом изящный сачок с телескопической ручкой, Набоков ловким взмахом пленил разом всю стаю, грум упёк её обратно в багажник, просыпав цветную пыльцу сквозь кисею сачка.

– Прошлым летом, тоже в июле, на последней своей альпийской охоте я настигал порхавшую добычу – тёмно-коричневая с лиловизной болория скользила низким полётом, завлекая меня выше и выше. Блаженство охотника! – мерцающим призраком парил контражуром розово-оливковый сфинкс, и глаз отвлекал озорной шелковисто-лазоревый аргиол, замахиваясь, я зацепился сачком за ветку, поскользнулся на базальтовом скальном выпласте, начал съезжать, цепляясь за трещины. В сияющей солнечной пропасти – луга, крохотные красные крапинки крыш. Мимо снуёт вагончик канатной дороги. А я, беспомощный, сваленный жгучей болью, блаженствую на разогретой скале. Сценка для так и не написанного мною романа «Счастье»… и вот он, упущенный сфинкс.

Соснин посматривал в зеркальце.

Набоков комментировал зазеркальный сюжет. – Вечная катастрофа на нет сходящего времени…

Силясь отвести беду, грум хватал за хомут напиравшего вздыбленного коня, пока коляска, объезжая лимузин, не въехала в зеркало; сполз набекрень цилиндр, к виску прилип клок потных волос, у малого дрожала губа, он чуял неладное – откуда не возьмись разъярённый конь, бабочки. А Манн перипетии столкновения игнорировал – затылок с редкими жёсткими волосами, пористая кожа на шее. Манн блуждал по фантастическим серебристо-сыпучим джунглям, оплетённым мохнатыми лианами, присыпанным тучами точечных кристалликов льда, искристыми снежинками-звёздами.

– Раньше лишь догадывался, теперь убеждаюсь… История – это тротуар Невского проспекта, – прошептал Набоков.

Цоканье копыт, ржание… и – коляска унеслась в обратную перспективу, за ней сунулась было асфальтово-серая «Волга», но её оттеснили экипажи, вычурный старенький, с вертикальной выхлопной трубочкой, «Даймлер-Бенц», по громоздкости своей готовый посоперничать с лимузином – его прижимал интуитивно к тротуару Соснин. По тротуару, укрупнённо и близко-близко, будто зеркальце служило ещё и лупой, текла толпа незнакомцев; котелки, свёрнутые зонтики, мелькание красных шапок посыльных, тогда как за границами зеркальца, заселённого незнакомцами-призраками, простирались привычно-облезлые стены с немытыми стёклами, покачивался линялый транспарант настоящего. Хотя движение лимузина продолжалось и ощущалось, Соснин охотно доверялся пугающе-сладостному замедлению ритмов, внезапному гипнотизму столь естественно жившего без него, изъятого из прошлого и взятого в латунную рамку, Невского. И тут – одновременно с глазом – кольнуло сердце: мимо аптеки неспешно шли, болтая, Илья Маркович с Софьей Николаевной, дядя приподнял фетровую шляпу, с кем-то раскланялся. Забыв вмиг об управлении, Соснин принялся дотошно следить за ними, за каждым их новым и лёгким шагом, беспечным жестом, как следил уже, мысленно склеивая канву их любовной истории из старых сепиевых стоп-кадров, однако зеркальце отвернулось, парочку слизнула слепая голубизна, и тотчас косо вырос затенённо-тёмный дом Мертенса, блеснул высоченной тройной аркадой, в которой, словно насекомое в смоле, застрял трамвай с рекламным щитом, и зеркальце беспокойно заколебалось, аркада, покоробившись, раздробилась на другой стороне Невского во множестве окон жёлтого солнечного фасада, а сам этот фасад дёрнулся вверх, вместе с зазевавшимся на углу городовым срезался небом, резко метнувшимся вправо над угрюмым поперечным фронтом домов.

По инерции лимузин прополз на зелёный.

возвращаясь к беседе

– Большая Конюшенная?

– Нет, Желябова.

– Садистское постоянство привязанностей! «Театр эстрады»! – театр театра, театр сцены? Удушье смысла. «Военная книга», – громко читал Набоков, – могучий язык сдался на милость безграмотным победителям! Два дома тому назад ошарашила идиотская вывеска – «кафе-мороженое»! Чуть ранее – «мясо-рыба»! Дефис сотворил чудеса бессмыслицы, когда-то головами качали: не мясо, не рыба, нынче стада-косяки несъедобных гибридов плодит короткая чёрточка.

– Тем более, что ни мяса, ни рыбы нет, – опрометчиво пробурчал Соснин.

– Fleisch ohne Fisch, oder Fleisch minus Fisch? – неожиданно приплетая к лингвистическим новациям арифметику, переспросил Манн.

– «Фауст», – Набоков вывел нобелевца из языковых дебрей русской кухни к возвышенным афишным анонсам. И не без гордости вспомнил. – В «Ла Скала» мой сын, оперный бас, с успехом пел Мефистофеля.

– Да, художника тянет станцевать с дьяволом, – сочувственно кивнул Манн, – я досконально исследовал объективные истоки и неодолимые субъективные опасности этого пагубно-плодотворного влечения в своём великом романе, фиксируя параллельно все текущие причуды и вольности романного замысла.

– «Роман одного романа»? – с издёвкой покосился Набоков и пригвоздил, – как он любит себя, как трепетно сберегает, дабы осчастливливать мировой архив творческих мук, все попутные нюансы своего тяжеловесного сочинительства.

– Да, треволнения замысла достойны самого пристального внимания, сбережения… это документы сознания, документы души.

Почему станцевать? – всё ещё недоумевал, но молчал Соснин.

– Точнее было бы – повальсировать, – отредактировал себя Манн. И принялся высчитывать, морща лоб. – У Гёте свой экипаж появился к пятидесяти годам, а у меня первый автомобиль…

– Как обильно Антонину Павловну ставят!

А-а-а-а, шпилька в Чехова, – догадывался Соснин.

– «Король и лира», – грассируя сильней обычного, читал Набоков, – новейшая русская тарабарщина не чужда, оказывается, игре слов.

лира тяжела

– Писатель – тот, кому писание даётся особенно трудно, все мои проблемы, в конечном счёте, сводятся к проблемам творческим.

Вялые собеседники, оба монологичны, правда, когда касаются наболевшего, их языки развязываются, но оба говорят, как по-писаному – Соснин прислушивался, придавливал то газ, то тормоз.

– Искусство не бывает простым, в своих высших проявлениях искусство фантастически обманчиво, фантастически сложно. Образ романа – объёмная крестословица, каждый роман – новый мир, герметичный и открытый одновременно.

– Есть книги для чтения, есть – и это высшая проба качества – для перечитывания. Не позабыли? – мои большие романы следует читать дважды, только второму чтению, уже не озабоченному сюжетом, раскрывает сложное произведение сокровенные смыслы своей структуры. Кристаллики льда, снежинки образовывали на стекле замысловатый узор.

с примесью элегии

– Север с его белёсыми песчаными косами, тёмными суровыми башнями воспитал во мне бюргера, но Юг, вольное брожение мысли… Я ощутил себя художником, глядя на пенистый поток Изара. Мы могли с вами встречаться на рождественском балу в Мюнхене? – всё ближе пододвигался Манн, – помню трио балерин… этажом выше, над бальным залом, висели полотна Климта, но русские балерины затмевали… Или встречались мы в Травемюнде, моей детской летней обители? Помните ли белый пылевидный песок, просвеченные солнцем жёлтые волны? Нет? – притормозив, Соснин слегка отодвинулся.

– Вспомнил!

– Вспомнил! – повторно воскликнул Манн, – Нидден тонул в густом тумане, ночью, утром тягуче-заунывно бил и бил на маяке колокол, а к вечеру – солнце! Мечтательно откинул голову. – Я жил в чудесных домах! Свой первый роман я посвятил родовому любекскому дому, его судьбе, выветриванию временем основ, опор. Из блестящего мюнхенского дома, воплощённого достоинства и утончённости, я отправился в изгнание…

– Какая тоска, не желаю выслушивать сказания от Адама, я не на уроке в воскресной школе! – отвернулся к окну Набоков.

– … а в Ниддене мы купили деревянный рыбацкий домик под соломенной крышей и развесистыми соснами на макушке дюны; песок был повсюду… После бессонной, с изнурительным набатом маяка, ночи мне весь день нездоровилось. Но солнечным тихим вечером я почувствовал себя лучше. Когда я и мой тесть герр Принцгейм беседовали в тени мускулистой сосны, неожиданно меня окликнула из спальни второго этажа Катя, я увидел вас… Вспомнились клавесинное музицирование при свечах, проход в растрёпанных после концерта чувствах вдоль разволновавшегося залива, подъём на дюну к музейному домику. Соснин отчётливо вспомнил, как наклонился над стеклянной витринкой, в которой покоились манновские тома и семейные фотографии, сквозь наплывы своего отражения увидел под сосной опиравшегося на трость старикашку с опушенным белым венчиком волос высоким лбом, круглолицую улыбчивую даму в окошке мансарды и крепкого, прямого Манна, тогда-то и встретились они взглядами. Запорхала тополиная пушинка, соскользнула с капота.

Манн вздохнул.

– Сейчас он перейдёт от сантиментов к кабаньей охоте, прочим тевтонским пошлостям, – предрёк Набоков, испытующе посмотрел на Соснина поверх очков и отрезал, – я не запоминаю случайных лиц.

в ответ на робкий вопрос

– Владимир Владимирович, вы помните концерт после выпускного акта в Тенишевском училище? – выдавил вдруг из себя Соснин.

– Учтите, вопросы я принимаю только в письменном виде, – строго оборвал Набоков и машинально выдвинул из приборной доски облицованный слоновой костью потайной ящичек, как если бы в нём ждали случая чернильница с гусиным пером, – учтите, я знаю больше, чем могу выразить словами. Я думаю, как гений, пишу, как выдающийся писатель, говорю, как ребёнок. Мои эканья, меканья, хмыканья заставляют возвращаться к каждому предложению для устных вычёркиваний и вставок. Даже сон, который я описываю жене за завтраком, – это лишь черновик. А в концерте том, – смилостивился, задвигая со щелчком ящичек, – не запомнил ничего примечательного: романсы и влажные переборы арф, декламация, в меру декадентский балетный номер. Я школьные футбольные баталии и те лучше помню.

снег прошлого не тает

– Разрозненные впечатления копятся в памяти – река под красным обрывом, запах смородинового листа в жаркий день; воображение, связывая по наитию избираемые картинки-детали в сюжет, созидает образ… образ жизни.

Соснин увернулся от троллейбуса, крутанув влево руль.

– Меня когда-то в «Руле» печатали, – улыбнулся Набоков.

Манн нажал клавишку, которая слегка выделялась оттенком слоновой кости на общей панели, и оснеженные джунгли вместе со стеклом поглотила пазуха дверцы, в кабину ворвались жаркие прямые лучи, тополиный пух.

– Снег летом? Какие мягкие, тёплые снежинки! – Манн, подставляя иссохшее лицо солнцу, сжал резиновую грушу, торчавшую у левой дверцы. За громким призывным кваканьем возник в балансирующей акробатической позе грум с бокалом золотистого вина и крахмальной салфеткой на плетёном подносике.

Наверное, мозельское, – позавидовал Соснин.

– Grand Kanale? – пригубил бокал Манн.

– Нет, Мойка, – лимузин въезжал на Зелёный мост.

Ветер тормошил клонившиеся к реке тополя; метались над крышей розоватого оплывшего елисеевского владения метельной тучей пушинки – кружились и оседали, кружились и оседали, припорашивали медлительную жирную воду. И ускорялось сердцебиение, едва дух речной сырости дурманно примешивался к разогретым асфальтово-бензинным парам, из-под пологой дуги моста выползали гранитный откос, чугунный узор… Трепет растрёпанных крон на фоне слитной разностильной стены, напротив – штукатурными нашлёпками по застыло-тёмной, как на масляном пейзаже, листве – провинциальная неказистость домишек за барочным изумрудно-зелёным строгановским дворцом, и натура ли, изображение её двоились, троились, плыли, словно смотрел сквозь навернувшуюся слезу? Во власти этого привычного, но всегда наново опьяняющего волнения, которое провоцировалось неизбывным волшебством пространств, дерзко прорезающих в обе стороны, налево-направо, Невский, глаз перемахивал по диагонали, от углового барочного дворца, на другой угол, к наивному нежному классицизму с мемориальным «Вольфом и Беранже», и – окунался в прихотливо выкроенный карнизами небесный клин, вспухал ли он облаками, разверзался бледной лазурью… и глаз скользил уже вдоль плавных изгибов гранитного русла и покорной им, изгибам этим, мощной декорации Росси, и будто б впервые видел! – Мойка колыхалась, отблескивала, а тягучее вкрадчивое развёртывание в собственной тени бело-жёлтой ампирной ткани вдруг обрывалось одновременно со сладким замиранием сердца, и слезу осушал солнечный тупичок плоского брюлловского портика, и чудилось, что там же, у Певческого моста, у края просторной площади, декоратор в минутной нерешительности унял свой пыл, осмотрелся, дабы оценить масштабы небывалой задачи, и затем, обретя в зрительном обрыве формы нежданно-острый поворотный шарнир, придал нарождавшейся наново, резво развёртывавшейся вспять и по обрамлявшей площадь дуге фасадной ткани симметричную имперскую завершённость.

– Подарок посмертной судьбы, – донеслось еле слышное грассирование справа.

монолог слева (начало)

– Мы всю жизнь тянемся к прошлому, пока сами не остаёмся в нём для других. Но проходит два-три поколения и кто о нас вспомнит? Мы будто не жили. Прошли, не оставив следов. Архитектура? – Манн допил вино, неторопливо вытер салфеткой рот со щёточкою усов, – но сегодня это здание чтут как памятник, завтра ломают, чтобы выстроить банк, гараж. Книги? – протянул поднос со смрадно дымившим окурком, мятой салфеткой и пустым бокалом в окно, где поднос, чудесно балансируя, подхватил грум, – сегодня их читают, завтра – кидают в костёр. Предметы, как и память, недолговечны.

Набоков позёвывал.

взор

В одном глазу его… ледяное равнодушие, в другом… – вспоминал Соснин, очутившись в высшей точке моста и начав тормозящий спуск, – в другом – любовь… Извертел на языке слова, которые столько раз читал сам или слышал в торопливой декламации Бухтина, но лишь теперь, казалось, постигал смысл.

Два глаза, взгляда.

Божественное и дьявольское. Взгляды-полюса, меняющиеся местами? А он – между ними? Столько раз всё это видел, валандаясь ли, одолевая путь на службу от Думы до Мойки за десять-пятнадцать неосознанно-счастливых минут, а нынче все силы отдал изводящему зрелищу, хотя внимание поглощали руль и дорога, – видимое уже не отмечалось краем глаза, не фиксировалось автоматически прозапас, на потребу памяти и будущим впечатлениям, но сразу, сейчас, наполняло, переполняло чем-то созидающим, в нём самом создающимся, создающим… Но чем, чем?

И что всё-таки фильтровало визуальный поток?

Два глаза, взгляда. А он – взор?! Взор, воспринимающий обратную связь времён? Прошлое-будущее смыкались и замыкались в нём, выясняли отношения сейчас, в этом пространстве.

– Я люблю ставить слова в дурацкое положение, – признался Набоков, тесня высоким, с залысиной, лбом колонны, сандрики, тяги… – вот, город…

– Экслибрис беса… крысиный шурк в книгохранилищах гранитных…

С растерянностью и благодарностью глянул поверх очков.

– Или иначе. Книга, раскрытая сразу на всех страницах, – вспомнил Соснин.

– Недурно.

монолог слева (продолжение) и невнятный вопрос с ответом, после которого уточняющие вопросы не просто было бы сформулировать

– Но помимо текущего, непрерывного исчезновения бывшего есть ещё и огромные по временной протяжённости циклы культурного забвения, – Манн сдул пушинку с рукава фрака, – происходит глобальная переориентация интересов, новая религия, новый и пока что расплывчатый, но всевластный бог поворачивают руль мирового корабля. И самое страшное – попасть в период этой переориентации, болезненной смены ценностей, когда рушатся не здания, гибнут не люди, книги, а незыблемые постулаты идеологии; он откинулся на спинку сидения.

– Что же останется нам поделывать в том безжалостном времени, обрушивающем постулаты, если интуиции и всех прошлых знаний уже не будет хватать, чтобы понять… – запутывался Соснин.

– У нас нет выбора. Поделывать нам, не способным перевести стрелки часов назад, останется то же, что и в любое время перемен, в любой миг жестокой ломки и пугающих внутренних противоречий: останется с пытливой надеждой всматриваться в узор ковра, сотканного для каждого из нас богом.

Набоков не возражал.

сомнение

– Или времени нет? – внезапно спросил он, не отводя взгляда от солнечного фасада, – всё есть некое настоящее, которое, как сияние, находится вне нашей слепоты?

прерывистый монолог справа

– Меня интересует сущность времени, а не его провалы, ведущие к выпадениям. Я хочу ласкать время. Иные – любовники пространства; возьмите скорость, свист рассекающего воздух клинка, радостный вой поворота. А можно быть любовником времени, эпикурейцем длительности. Я чувственно наслаждаюсь временем, падением его бесплотных складок, самой невозможностью потрогать кончиками пальцев его сероватую кисею, забыться в прохладе его континиума. Мне, прошедшему сквозь долгие анфилады сомнений, захотелось, наконец, нырнуть в иллюзию обладания.

Соснину повезло – купался в болтовне гения.

– Я знаю, все, кто пытался проникнуть в зачарованный замок, исчезали во мраке или проваливались в трясину пространства. Понимаю также, что время – жидковатая субстанция для культуры метафор… почему так унизительно-трудно внести время в фокус сознания, удержать его там для обследования?

Вспомнив об обязанностях гида, Соснин залепетал о патине, тщетных усилиях реставраторов. А пух летел, летел в ветровое стекло. Включились дворники.

– Не правда ли, щётки на стекле похожи на метроном? Время – это ритм. Шум волн, цикад в чёрной ночи… барабанщик в виске. Слишком быстрый ритм вытесняет время.

Медленный – растворяет. Хочу растворить время.

Его мысли и слова или – Ван Вина?

– Я ещё и сам этого не решил, – хитро усмехнулся Набоков. – И можно ли вообразить отбракованную эволюцией мутацию времени? Была ли когда-нибудь примитивная форма времени, где прошлое, скажем, ещё не отчленялось ясно от настоящего, прошлые тени просвечивали сквозь всё ещё мягкое, длинное, окукленное сейчас? Или эволюционируют лишь способы хранения времени – от песочных часов к атомным, от них – к портативному пульсару?

– Куда, в какую прореху утекает здесь историческое время? И почему никто не озаботился… – шевелил еле слышно губами Манн.

– Его бы молитвами! – с издёвкой вознёс длани к лайковому лимузинному потолку Набоков, – заждались правителя-шахматиста, готового пожертвовать пространством ради инициативы! И – тем самым – заставить Обломова вскочить с дивана!

Поток машин сгущался, но запросился под колёса свободный лоскут асфальта, Соснин отважно прибавил скорость.

– Моё время – неподвижное время: я избавился от текучего времени водяных часов и водяных клозетов, природа моего времени – чередование призрачных фаз. Да, мы не способны говорить о времени вне аналогии с физическим движением. Идея, что время течёт, столь же естественна, как падение яблока на садовый столик, она предполагает, что время течёт во что-то сквозь что-то другое. Хлопнул ладонью по приборной доске. – И почему мой сын, мой душеприказчик и переводчик, проморгал издание чудовищной молдавско-украинской версии? Или издатели не ведают об авторском праве? Воображаю как извратили мысли и переврали слова Ван Вина, сдобрив свою стряпню дивной коллекцией опечаток…

– Сколько же у него сыновей? – еле шевеля губами, подсчитывал Манн, – переводчик, душеприказчик, оперный бас…

– Да, мы готовы задеть пространство. Полость? Тусклый колодец, где оно прячется? И балаганный злодей возвращается через чёрный ход с маятником, которым он поигрывает, когда я пытаюсь ухватить значение времени.

– …автогонщик! – закончил мучительные подсчёты Манн.

А справа – тусклый вишнёвый блеск на складках пижамы, гордый профиль; бородавка у подбородка.

Плавящийся в ветровом стекле шпиль.

– Я отбрасываю концепцию запачканного пространством времени. Внешнее тело времени, его труп? Вся эта болтовня приятна, пока мы молоды. Но никто не заставит теперь меня поверить, что движение стрелки по циферблату идентично по природе течению времени. Самый точный спидометр не может нам представить дорогу, – щёлкнул пальцем по прозрачной крышке прибора. – Мы, бедные пространцы, лучше адаптированы к нашей трёхмерной юдоли скорби, лучше адаптированы к распространению, чем к продлению. Рысцой бежит секундная стрелка, дёргается от метки к метке, мы измеряем время в терминах пространства. Не зная природу ни того, ни другого. Вот почему моё чувство разумного оскорбляют прыжки технологической фантазии. То же, что космогонисты принимают за истину – не более, чем ворона в павлиньих перьях, разучивающая роль истины. Время-пространство – премерзкий гибрид на манер здешних вывесок, его дефисный облик фальшив, я могу ненавидеть пространство, но любить время… я вернулся в Петербург, в узнаваемое пространство, и – поплыл по времени.

Слепило солнце, Манн тихонечко насвистывал «Тёмную ночь».

Соснин опустил жёсткий кожаный козырёк.

– Прошлое – аккумулятор образов, – помолчав, добавил Набоков, – щедрый хаос, из которого гений воспоминаний волен выбирать всё, что заблагорассудится.

Соснин выровнял козырёк.

– Теряя память, теряешь бессмертие, – продекламировал Набоков и усмехнулся, – для меня чересчур красиво сказано, это – свидетельствую – слова Ван Вина.

И смотрел не на выраставший шпиль, смотрел в торчавшее из бока машины зеркальце, в котором…

Назад убегали знакомые фасады, вывески с рекламами, фонари, успевавшие склеиться у латунного обреза в серо-сизую зыбкую панораму.

Склеиться, чтобы – исчезнуть.

на самом краю пародии

– Частенько я возвращался в сумеречные блуждания отрочества. Разнообразные зодческие призраки плавали в лиловой слякоти…

– Ирония, тем паче пародия обесценивают творчество в глазах моралиста, но… это не насмешка над жизнью, нет, – Манн всматривался в силуэтно надвигавшуюся гранитную громадину дома Вавельберга и, чтобы получше рассмотреть её против солнца, ткнул в какую-то кнопку, включил фары, – пародийность здесь сквозит высоким безумием.

– Мало ему сумасшедших в своей семейке, так ещё…

– Формы, образы города, – пропустил мимо ушей злую реплику Манн, плеснул снова южной горячностью тёмных глаз, полыхнувших на бескровном лице, – формы, образы изумляют, пародийность, достигая меня откуда-то из глубины образа, внезапно вмешивается в устоявшиеся мысли, чувства – солнечная мощь Рима, пестрота и театрализованная лёгкость Венеции выворачиваются наизнанку! Разве новоявленный Дворец Дожей из дымчато-чёрных рваных гранитных глыб отдаёт подражанием? И стройная, но силуэтно-тёмная полукруглая колоннада, которую мы недавно проехали, разве не переигрывает на свой неповторимый лад берниниевскую тему?

– На сей раз герр-нобелевец не далёк от истины, зодческие петербургские призраки действительно осмелились потревожить вечный сон римских и венецианских банальностей. Почему банальностей? Да потому хотя бы, что века почтительного европейского подражательства, плодившие копии, превращали в банальности оригиналы, – Набоков со строгой насмешливостью поверх очков глянул на Соснина, – вы тоже, как и наш доблестный сентиментальный герр, дублёр Гёте, без ума от образцовых дворцов и церквей Италии? А для меня там чересчур много искусства, там я себе не нахожу места.

– По-отдельности всё серьёзно, значительно, даже многозначительно, но вкупе… не хитрая ли игривость высшего замысла пронизывает обманчиво-знакомые формы? Нечто подобное тому, что я вижу здесь, я замечательно описал применительно к роману, моё высказывание заслуживает точного воспроизведения, абсолютно точного! – нетерпеливо сжал сигнальную грушу, грум подал раскрытый на нужной странице том.

– Вот, пожалуйста: иные игровые пассажи могут производить впечатление фиглярства и озорства, но это и идёт от чувства раскованности, роман на своей вершине всё может.

перебранка в пробке, спасение

– И новой символикой пропитывается любой эпизод, любая деталь…

– Мне отвратительна символика с её спекулятивными толкованиями…

Лимузин увязал в потоке – зажатый с боков двумя автобусами, уткнувшийся носом в тупую корму троллейбуса. Сзади – так ощущают спиною сверлящий взгляд – сзади победно наседала асфальтово-серая «Волга».

Вдоль позвоночника заструился холодный пот.

И сделалось душно-душно, испугался – вот-вот стошнит. И вспомнил несчастного, задохнувшегося в метро; наваливался кошмар тесноты, закупоренности.

– …и что бы ни вытворяло искусство – самые серьёзные, самые страшные произведения поражал вирус игры как нервной системы творчества, которое норовило обратить сложности мира в забаву художника…

Соснину сделалось совсем худо, задыхаясь, с открытым ртом, машинально повернулся за сочувствием к Манну.

– Увы, дружочек, в художнике человеческое вторично…

– Великие гуманисты так скучны, скучны и подробны, ещё бы, – хмыкнул Набоков, – повторяясь-заговариваясь, они самовлюблённо излагают трюизмы.

– Не бойтесь запускать руки в чужие книги! Если одолевают свежие мысли, образы, а композиция оригинальна, я считаю своим писательским долгом вводить во вновь нарождающееся произведение уже вживлённые в сознание культурные возбудители.

– Презираю.

– Отвечу словами Гёте: «всё, что у меня – моё! А взял ли я это из жизни или из книги, безразлично. Вопрос лишь в том, хорошо ли у меня получилось».

– Да, все великие классики – мелкие плагиаторы. Удивительно ли, что наш блаженный человеколюбивый Манн, простите за неизбежную тавтологию, силясь перещеголять когорту своих вальяжно-важных учителей, возглавляемых Гёте, и вовсе полагает откровенный плагиат доблестью? Прикарманивает не только мысли, слова, но и…

– Голословное обвинение!

– Zum Baispiel? Из моего камерного – чёрного, тонкого – романа похищен был бедолага Кречмар, отнюдь не блестящий знаток живописи, отличавшийся заиканием, – спустя годы заика-Кречмар уже подвизался музыкальным лектором в монументальнейшей поделке маститого гуманиста.

– Всего лишь курьёзное совпадение! Не ожидал столь постыдной мелочности! Куда подевалась воспетая русскими классиками широта, душевная щедрость?!

Рубашка прилипала к спине… Лимузин всё ещё зажимали железными жёлтыми бортами автобусы, но один, тот, что справа, неожиданно подался вперёд, поехал быстрее, ещё быстрее, и Соснин, по наитию крутанувший руль вправо, резко бросил лимузин за ним в освободившийся правый ряд, и автобус рванул, и Соснин надавил педаль газа, рванул за ним, место лимузина слева, тоже рванув, заняла «Волга» преследователей, которая упёрлась в зад троллейбуса, и Соснин, чудесно покончивший с позывами тошноты, опрометчиво не побоявшийся опознания, разоблачения, лихо подмигнул перекошенному бессильной злобой штатскому коротышке-искусствоведу со смоляной бородкой и дегтярными глазками-капельками в тёмных кругах, который нервно теребил цепочку брелка, – ещё бы, прозевал манёвр, собственная торопливость загнала его в тупик. Соснин, ведомый автобусом, вопреки писаным дорожным приличиям заложил из крайнего правого ряда эффектный – раллисты-чемпионы, увидев, сдохли б от зависти – вираж налево, проскочил перед носом оцепенелого от невиданной наглости регулировщика с полосатой палкой, оставляя позади россиевскую арку, с возбуждающим шуршанием шин вылетел на…

И, вылетая, лихо выключил фары.

мимо дипломатического обеда

– Наконец-то, Большая Морская?!

– Нет, Герцена.

– Нежданное торжество прогресса, звонарь одолевает цареубийц…

Случайно глянув в перспективку Кирпичного переулка, Манн зашептал: в воображении не укладывается – у Дворца Дожей железная и ржавая крыша? И утомлённо замолк; скрестил руки на груди, опустил подрагивавшие веки.

– «Фрукты-овощи»! Какими же гибридами, выпестованными безвестным Мичуриным, лакомятся за этой невзрачной дверью?

– Гнилыми картошкой, капустой, консервированным компотом, – улизнув от погони, сбавлял скорость Соснин, и ба-а! – заметил в окне над вывеской, продублированной буквенной вязью из тонких стеклянных трубочек для неона… Окно было открыто, на подоконнике лежали, по пояса высунувшись наружу, маша руками, консул США по культуре, белобрысый, с острым восковым носиком под большими роговыми очками Джейк, его жена, розовощёкая веснущатая рыжеволосая толстушка-Норма: супружеская пара, рискуя вывалиться, в четыре руки выписывала приглашающие энергичные жесты, дабы заполучить к обеду редчайших гостей, попотчевать литературных знаменитостей первой величины, а вольнонаёмная кухарка Глаша в лейтенантских погонах и узорчато-крахмальном, как театральная снежинка, кокошнике, подкарауливала внизу, у парадного входа в выпиравший солнечно-теневым углом грязно-зелёный дом, рядышком с консульской машиной со звёздно-полосатым флажком; приторно улыбаясь свекольным ртом, покачиваясь на шпильках, Глаша держала-протягивала жостовский поднос с хлебом-солью – румяным караваем и полной берестяной солонкой на льняном полотенце.

– Не хватало ещё заклиниться здесь между фиалом и фолиантом, – размышлял вслух Набоков.

– Seer gut! Vielen Danke! – очнулся Манн, умилённый русским гостеприимством. И приветливо помахал сухой кистью, – как славно ощутить задушевную атмосферу…

– До чего вульгарны эти средние американцы со Среднего Запада, рекрутируемые Госдепом! Какой жуткий у них английский!

Проехали.

– Торгово-промышленный банк?

– «Главзапстрой».

– ???

– Непостижимо! И ренессанс, классицизм… в дымчатом гранитном модерне, – шептал не веривший глазам Манн.

– «Фаберже»?

– Нет, «Берёзка».

– Как поэтично выписывались пейзажи русскими классиками, пейзажи трогательные до слёз, щемяще-печальные…

– Петербургский пейзаж для меня начинался на этой улице, по ней потом я тосковал особенно остро. Ребёнком я ждал счастливого мига, когда заберусь, наконец, в пахнущий кожей, неправдоподобно-таинственный, но обжитой «Ролс-Ройс», и мы покатим к Невскому, останавливаясь у магазинов… что сталось с тем магазином, где мне купили фаберовский карандаш-великан?

монолог слева (окончание)

– Время, время – и мы, его дети! Мы увядали вместе с ним… а жизнь всегда была молода. Но случившееся давно минуло и рассказчику пристало бормотать свои заклинания над прошедшими временами… – чувствую, вы внимательно читали всё, что написано мной о времени, – улыбнулся Соснину, с потеплевшим взором проследил за проказами чёрного пуделя, выведенного на прогулку.

тоска по месту

Замелькали машины, пересекавшие Большую Морскую.

– Гороховая?

– Нет, Дзержинского. И Чека с памятной мраморной доской рядышком, за углом, – Соснин глянул вправо, на сверкнувший шпиль.

– Десять секунд пути упразднили наметившийся прогресс. «Императорское общество поощрения художеств»? – читал на другой стороне улицы еле различимую, смальтовую, по облезло-золотистому фризу, надпись.

– Нет, ЛОСХ, – Соснин приметил яркий плакатик у обшарпанной двери.

– ??? – Набоков, смеясь, поднял руки.

До Исаакиевской ехали молча. Во всю бездонную ширь засветился свод, справа сверкнул на бис шпиль, засиял купол над многоколонным великолепием, слева – острым чёрным силуэтом взмыл в зенит конь с царственным седоком… у измождённого впечатлениями Манна голова пошла кругом; тщета, хрупкость всего и… и как каменная разноликость соединялась, срасталась в цивилизационную грёзу? Или чудо пригрезилось творцу изначально? – снова зашептал он. Как, как… – На то и все стили в гости, на то и «Великая хартия архитектурных вольностей», – Соснина нагнала выспренная тирцевская тирада, оставалось объявить с подвывающей торжественностью конферансье. – Гранитная ода Беренса, бывшее германское посольство!

– Nein, nein! – замотал головою Манн. Ища компетентной поддержки, выбросил в окно руку, схватил «Бедекер». – Вот, вот, – тыкал он аккуратно закруглённым желтоватым ногтём в нагих, стыдливо прикрывающихся щитами воинов-нибелунгов, которые держали под узцы понурых коней; сравнивая, обиженно взирал на патриотично оголённый, насильственно лишённый возвышенного образчика нордической скуки, фасад.

– Время для него остановилось в августе четырнадцатого, когда герр гуманист услаждался милитаристским угаром, – бросил, напряжённо глядя в окно, Набоков; за розовогранитным посольским углом потемнело.

– Большая Морская, 47. Остановимся? – Соснин притормаживал у сероватого тёсаного фасада с мозаичным фризом, эркером, окунувшимся в липы, терракотовыми обкладками окон.

– Нет, нет! Я смертельно устал, я только хотел взглянуть; а потом – на Сергиевскую, Фурштатскую… И высунулся в окно. – На фризе, по-моему, цвели тюльпаны, лилии.

Опять засветилось небо – Большая Морская перетекала в речную набережную.

– Grand Kanale?!

– Нет, всё та же Мойка.

– Без лодок и вапоретто? Под хлопьями снега? Берег пустынных вод или волн? – не унимался Манн.

– Не смешите! Все волоски на душе становятся дыбом!

Да, опять зрение дарило неряшливый прижизненный рай, опять боязно было его терять; не случайно в долгом романе с городом извилистость Мойки выливалась едва ль не в главную из фабульных линий. В петляниях реки – у ослепительного её истока меж садовых кущ и мистического красного замка, в среднем течении, стеснённом стильным блеском дворцов и эклектической доходной безликостью, здесь, близ захолустного устья, где глаз, перекормленный великолепием, уже безотчётно жаждал диетической передышки, – память взлелеяла коллекцию точек зрения, отысканных издавна, но всякий раз освежаемых капризами чувств и неба.

Вот и сейчас накатывал прилив высокой тоски – впору было заранее глотать слёзы, ибо не верилось, что там дано будет, не торопясь, оплакать потерю.

До обидного невнятный, грузноватый дом Вяльцевой впритык к трогательному, со скруглённым фонариком, особнячку. Излом набережной, ещё излом и – развернётся полотнище Юсуповского дворца. Если сейчас – да, сейчас! – оглянуться…

И он оглядывался, вглядывался в редкостную развилку ландшафта – нелепый местоблюститель покойной кирхи, наждачный мыс-утёс, культурный оплот связистов, с одной стороны обтекала Большая Морская, в другую сторону, выгибаясь, поигрывая со свето-цветовой гаммой фасадов, заманивала в перспективу, против собственного течения, Мойка. И наш ловец озарений застывал, как охотник в засаде, – умри, замри, воскресни… ну точно, городской сумасшедший, прав Шанский – застывал в той единственной точке-позе, из которой глаз проникал в сокровеннейший пространственный закуток. Слева, над крышами, возносился в своей исполинской красе Исаакий, правее же, ещё правее, в сизой глубинной дали каньона, вылепленного разновысокими штукатурными берегами, угадывалась зеленоватая капелька меди – рёбристый куполок Казанского. А спереди горели завистью к гордой позлащённой главе Исаакия золотые шарики на чугунных опорах-мачтах висячего Почтамтского мостика.

лже-Ариадна усердствует

Сейчас, за рулём, оглядываться не смел; развёртывался Юсуповский.

Миновали посольство, ностальгический особняк, куда теперь?

И – зачем?

Соснин, придерживая сумку, изумился: негнущаяся, неестественно вытянутая нога Манна пробивала ступнёй отверстие под приборной доской из слоновой кости, уходила куда-то в чрево мотора. Над капотом в стайке тополиных пушинок мелькнула искристая нить, ещё… как солнечные осенние паутинки. И вновь Соснин ощутил радостную тревогу спутанности, опутанности, подвластности чьей-то игривой воле – он, томимый пока что неосознанным и аморфным, но упрямо распухающим замыслом, ощутил себя… его персонажем?

И вдруг озарило – увидел форму, точней – менявшийся образ формы, вообразил снимок, сделанный с долгой, протяжённостью в жизнь, выдержкой.

Представил, как будет колдовать, обхватив голову, над измаранным листом; задабривать фатум, распутывать с ним случившееся.

нет, ещё не соткалось

Колеблемый тёмным маслянистым блеском развернулся Юсуповский, навис над Поцелуевым мостом серо-сиреневый, с балконом на срезанном фаской углу дом, где когда-то жил дед; из балконной двери вылетала, трепеща, занавеска.

Сколько часов провёл на этом балконе! – внизу семенили укороченные фигурки, он целил спичечным коробком в крышу грохотавшего по мосту трамвая. – Что за дурацкое занятие? – напускался дед, намаявшийся с его причудами, и они отправлялись побродить по Коломне, после прогулки, на Поцелуевом, дед покрепче сжимал его ладонь и, потянув на трамвайные рельсы, показывал не перестававший удивлять фокус – сусальные позолоты Николы Морского накладывались на далёкую ультрамариновую выпуклость купола Троицкого собора, дед мечтательно произносил. – Золото на синем; и певуче зачитывал детский стишок, в памяти застряла концовка. – И соткалось полотно. Наверное, дед вспоминал ли, воображал волшебную ткань.

И там же, на рельсах, в восторг пропитанного солнцем зрелища врывались нежданные перебои ритма, гранит, вода, золото, цветистая штукатурка принимались передвигаться несогласованными толчками, но так же внезапно, с успокоением сердца, восхитительную мешанину замещал привычный пейзаж.

За съездом и поворотом с Поцелуева моста вправо потянулись разбитые замусоренные тротуары, ухабистая мостовая, заметённая пухом, напротив, на другом берегу, в тополиной метели тонула закопченная временем высокая красно-кирпичная стена с охраняемой тосканскими колоннами аркой. С давних коломенских прогулок, игр на дедовском балконе, от стены с аркой веяло угрюмой тайной.

у цели?

– Светло… но запылает закат над Новой Голландией – кровавый дымный закат, подобный тем закатам, что так поразили Блока.

– Тёмные кирпичные стены есть и в Гамбурге, Любеке, – сообщил в интересах объективности Манн.

Неужели он и фамилию для музыкального лектора слямзил, и заикание?! – Соснин едва подавил некстати его разобравший смех.

За Новой Голландией, за Адмиралтейским каналом и ветхой усадьбой Бобринских вот-вот должна была показаться над деревьями крыша жёлтого больничного дома, вот-вот влево ответвится Пряжка; лоснившуюся тёмно-коричневую Мойку уже хаотично обстраивали причальные стенки с расплющенными кругами шин, коробчатые задрипанные цеха с разбитыми световыми фонарями, столь же задрипанные, из силикатного кирпича, котельные, демаскируемые троицей чёрных железных труб.

Разочарованный протяжный вздох; Набоков резко обернулся. – Зелёный берег, канал, уходящий под арку, мне напомнили Кембридж. Там, плавая на лодке по каналам, проплывая под каменными мостами, я вспоминал Петербург.

Перед оградой запущенного курдонёра пышнейшего, с облетающей лепниной, великокняжеского дворца – великолепие тлена! – восхитился Манн, – мальчишки подожгли грязный пух, сметённый ветром к сточным желобам у тротуара; огонь змеисто бежал вдоль отбойного камня, добежал до угла.

– Английский проспект, – опередил вопрос Набокова Соснин; пушинки щекотали ноздри, глаза.

– Nein, Maklina, – поправил Манн, доказательно развернул предусмотрительно вложенную в «Бедекер» современную схему улиц с транспортными маршрутами.

Куда, куда же мы едем? – Соснин не мог избавиться от тягучей и влекущей муки зависимости; перед глазами с повторной назойливостью замельтешили чёрные точки.

И тотчас же Набокову вздумалось размять ноги.

– Здесь, кажется, – повёл плечами, – свивались тайные гнёздышки Великими Князьями, чтобы тешиться с балеринами. И, насколько помню, в этот коломенский уголок издавна тянулась художественная богема, не здесь ли где-то обитал Блок?

Соснин до упора нажал на тормоз. – Неподалёку… – неожиданно для себя добавил, – здесь же, у своего дома, на Банном мосту, Блок последний раз встречался с Дельмас.

– По-моему, не Дельмас, по-моему, Дантес, – зашептал Манн.

Грум забежал спереди, расстегнул лимузин, оглушительно хлопнул дверцами.

Манн вздрогнул, потихоньку, с осторожностью, чтобы не задеть головой распластанный, из матового стекла, плафон, вылезая, спросил. – Почему все русские так громко бросают двери?

Набоков тем временем с необъяснимой уверенностью зашагал к графитно-тёмному, грудастому дому-нуворишу, по одну сторону от тусклой витринки значилось «кофе-чай», по другую – «вино-пиво-воды-соки».

Часы над входом показывали пять с четвертью.

файф-о-клок для инородных тел

Пропуская гостей, Соснин не удержал дверь.

…наша первая встреча, яркая, тайная… С невозмутимостью завсегдатая Набоков шагнул в смешавшиеся с музыкой шумы общепита. Клацанье посуды, вой кофемолки. Соснин воодушевился: в прозрачном конусе оседали зёрна.

Вдоль кофейной машины важно прохаживалась в клубах пара златогривая львица прилавка. Но дверь выстрелила, львица одёрнула необъятную мохеровую кофту-беж с большими пуговицами из фальшивого перламутра, уставилась очами в густой тушевой обводке на невиданных посетителей; пялилась на фрак с пижамой и пигалица-посудомойка, покинувшая свой мокрый пост. Бессмертные важно уселись на круглых высоких стульчиках, ноги повисли.

– Замёрз, как студёной зимой в Сент-Морице! – потирал руки Манн, – мне глинтвейн погорячее, и, пожалуйста, распорядитесь разжечь камин.

– Камина с глинтвейном не бывает, – хрипло молвила львица.

– Будьте тогда любезны гренки под тёртым сыром и…

– Полоски с глазировкой, рогалики…

Из-за ворсистой спины рыкающей львицы высунулась худая рука с тряпкой, задевая грязные, не убранные с прилавка чашки, тряпка захлюпала в кофейных лужицах.

Вой смолк.

– И кофе нет, машина сломалась! – с хамоватым торжеством возвестила львица и подёргала для проформы никелированный рычажок; посудомойка прыснула, панически залепила короткопалой ладошкой рот, давясь, сиганула в струившуюся каморку.

– Почему такая духота, летом топят? Чтобы я повторно умер, на сей раз от жажды? – Набоков пожелал чёрносмородинового сока со льдом. Львица, вновь зашагавшая взад-вперёд, махнула дебелой рукою в кольцах. – Напитки там; от кофейной стойки отходила под прямым углом ещё одна стойка – барная.

– Я закажу, – кивнул Соснин, поставил сумку на пол и занял очередь. Манн между тем рассматривал пожухлый масляный лес: опушка с буреломом, медведи…

За барной стойкой возился стриженый под ёжик мордастый парень в белой нейлоновой рубашке с короткими, раздутыми на бицепсах, рукавами и лиловой кис-киской, казалось, пришпиленной к толстой борцовской шее; из-под мышек на рубашку выползали обильные пятна пота.

Завидев уморительно-странных гостей, бармен запустил кассетник навзрыд: не уходи, тебя я умоляю… слова любви…

Набоков раздражался; слез со стульчика, листал, не глядя, меню. Манн, поймав мотив, шевелил губами.

Очередь ползла медленно, Соснин скользил по пёстрому ансамблю анодированных жестянок на полках; забыв, что за рулём, выбирал пиво. Сбоку, в зеркальной, хитроумно подсвеченной горке, которую хилыми прядями оплетал аспарагус, заграничные бутылки со спиртными нектарами сверкали, будто выставка драгоценностей.

– Пива нет, – буркнул привычно бармен, проследил за взглядом Соснина и вполне приветливо пояснил. – Пустые, для украшения.

– Чинзано?

Бармен сочувственно мотнул головой.

Смородинового сока не было тоже.

Набоков довольствовался яблоком, Соснин – бурым коктейлем с белой виниловой соломинкой; бармен даже отвлёкся от смешения алкогольных ингридиентов, поднял на Соснина разбавленные глаза и, встретив потухший взор, сжалился, добавил в высокий стакан две вишенки из компота. А Манну подали блюдце с рогаликом, налили жиденький чай; нобелевец, однако, не пил, громко полоскал горло за реечной перегородкой у раковины для мытья рук, словно вокалист или оратор перед выступлением.

Снова влезли на высокие стульчики.

Набокову протянули нож.

Манну подлили чаю.

слишком крепкий коктейль

– Я не расспросил, ничего не узнал о вас, – залепетал Соснин.

– Не горюйте, я сам о себе, сколько ни пишу, мало что знаю, – утешил Набоков.

– Я, разумеется, в курсе вашей неприязни к психоанализу, ко всякого рода аналитическим вторжениям в интимный мир творчества, однако, – всё напористей лепетал Соснин, – однако относительно тайн двух главных ваших романов, русского и английского, у моего пытливого друга-филолога, между прочим, сына другого филолога, великого теоретика формализма, замученного в застенках…

Набоков занялся яблоком.

– … так вот, у моего друга-филолога, который давно мечтал об этой встрече, давно ждал её, относительно перекрёстных шифров ваших главных романов есть довольно-таки специфические вопросы…

– Только в письменном виде…

Глотнув на пробу убойно-крепкую горечь, Соснин услышал стук: щуплый, с испитым лицом мастеровой в застиранном синем комбинезоне, забравшись на лестницу-стремянку, обрамлял проём в соседнюю – три ступеньки вниз – зальцу; приколачивал – тук-тук, тук-тук – плотную тёмно-коричневую портьеру с фистончиками.

– Что тут готовится?

– Встреча с читателями, – львица выпятила могучий мохнатый бюст.

Глаза Манна вспыхнули; тронул галстук-бабочку, с готовностью приосанился.

У Набокова брезгливо дрогнули губы. – Сюда, надеюсь, не набегут газетчики?

– Надеюсь, мой сильный гибкий немецкий будет понятен!

– При вашем-то искусстве топить предмет в рассуждениях о нём…

– Но позвольте…

– Конечно, конечно, не поймут, так порекомендуете прочесть второй раз…

Тук-тук, тук-тук-тук…

Соснин машинально всосал огненную смесь, задохнулся.

оторопь

И задел краем глаза сценку…

Нет, нет, сам он сидел на сцене! И – само-собой – Манн с Набоковым тоже! А чуть пониже, за сценическим порталом, в который, благодаря приколоченному подобию театрального занавеса, превратился проём в стене, располагались зрители. Кафе-столовая с окном в захламленный двор, горшками увядшей герани на подоконнике, голубыми пластмассовыми столами на железных ножках – ломаным полукругом, как ряд амфитеатра, они обнимали декорированный драпировкой портал.

А за столами… глаза на лоб!

не-встреча

За крайним столом – Шиндин, Акмен, Соколов. Акмен вертел головой, мечтательно улыбался, Соколов намазывал хлеб горчицей, не дотерпел – нечёсаная, с выщипанными бровями официантка обносила глубокими тарелками с толстенными хлебными ломтями с кусками селёдки.

Шиндин, затравленно-бледный, нервно возил по столу солонку, многозначительный взор его шарил по начинённому микрофонами потолку.

У соседнего стола, чуть отодвинувшись, Люся Левина и – Бухтин! Валерка успел надрызгаться, скулы пылали; между шлёпанцами Люси и ботинками Бухтина взблескивала опорожнённая водочная бутылка. И Дин уже весёлости поднабрался, расхаживал по дуге перед столами, сунув руку в карман штанов, другой рукой подёргивая узелки седой спутантанной бороды; взвивался фалдами пиджачёк – Дин, сверкая очками, вдохновенно, развлекал-разогревал публику до начала главного представления – в портале, за стремянкой с медленно спускавшимся по ней комбинезоном, восседали на высоких круглых стульчиках… о, вот и прибавление хмелеющим слушателям Дина: с растроганными объятиями, Котя Лучанский – субтильный, светловолосый, импульсивный хохотун с точёным римским профилем и кривой трубочкой, дымившей в отведённой изящно ручке.

Соколов, запрокинув голову с бесформенной бородой, под которой обнажилась крупно-клетчатая ковбойка, смачно опорожнил стакан, закусывал… грохнулась прислонённая к столу палка.

Дин, не умолкая, подскочил, подхватил палку в затейливом па и вновь пустился вдоль изогнутого ряда столов своей танцевально-спотыкающейся походочкой.

Акмен энергично жевал, в жёлтых нездоровых складках век горели зрачки.

Ба-а, через пару пустых столов – Аксёнов.

Будучи на ножах с Бухтиным, Вася мужественно подавлял смущение от внезапной встречи с литературным врагом, как чужак, выпивал в гордом одиночестве на отшибе; перед Васей, вальяжно похлёстывавшим по столу перчаткой из тонкой кожи, красовались пачка «Мальборо», пузатая стограммовая рюмка с похожей на коньяк жидкостью.

Запарившаяся официантка на бегу бросила в тарелку Коте бутерброд с селёдкой, Котя церемонно наклонил голову, придавив подбородком тёмно-синий, в горошек, пышный бант.

Люся Левина раскрыла тетрадку, достала из сумочки авторучку.

Прочие – зачем, собственно, сломя головы, примчались? – самозабвенно выпивали-закусывали, сотрясались, заливисто смеясь, вскакивали и шумно пересаживались, вовлекая в своевольный пляс стулья; этого так долго дожидался Бухтин? Снова свалилась-покатилась соколовская палка, за ней, поскользнувшись, но устояв, снова скакнул Дин. Шиндин отпустил солонку, остерегающе тыча в потолок пальцем, что-то Акмену доказывал, на крик срывался – впадал по пустякам в ярость. И с идиотской заведённостью падала раз за разом палка, шум, гам, не у-у-ходи-и-у-моля-ю-ю, сладко жмурилась львица, Аксёнов пил маленькими глотками, как если бы смаковал «Мартель». Отгоняя кишение случайных деталей, Соснин усмехался: по-своему славный дымно-затхлый бедлам. Как славно им было вместе! Валерка звякал горлышком по стаканам, разливал под столом вторую бутылку; Акмен размахался ложкой – дирижировал магнитофоном.

И Аксёнов возбуждался, притопывал в такт импортным башмаком.

Ни словечка не расслышать, смотрел, как на пантомиму. И – кто на кого смотрел? Да, именно Соснин оказался зрителем! А на него, на бессмертных, которых он по милости Валерки сюда привёз, – ноль внимания. Хорош! – так долго ждал… оторвусь от хвоста, помогу… а кинулся с друзьями, созванными на встречу с бессмертными, в пьяный междусобойчик. Валерку не достигали и посильные Соснину телепатические сигналы – в портале экранировала невидимая преграда?

Глоток забористого зейля не избавил от скользкой и угодливой роли, ему навязанной; не пора ли выйти на авансцену, дать под аплодисменты слово… вот и Люся оточила красный карандаш, чтобы подчёркивать… и, подбадривая, тряхнула выжженной перекисью гривой львица, заколыхался мохеровый бюст. Валерка всё же почуял… Налив-выпив, приложил палец к губам, предостерегая, поднял на шиндинский манер глаза к потолку. Соснин был уязвлён молчанием-непониманием и вызывающим громкоголосием развязных весельчаков, невольно превратившихся в актёров-любителей… Невольно? – Н-е-ууууу-ходи-и-и, – срывался в истерику лирический тенор эстрады; всё больней колола бутафорски-сниженная, с достоевским душком, трактирность этой безвкусной, морочившей бессмертных трапезы… внутренний голос не унимался – недоразумение ли, подловато-ловкая режиссура? И, если режиссура, то – чья?

– О таких ли людях мечтали Толстой, Достоевский, Чехов? Я ждал встречи с незнакомым пытливым племенем…

– И чем плохи? Не рубят старух топорами, не нюхают кокаин, – Набоков, не отнимая ножа, виртуозно очищал яблоко; матово-глянцевая, бело-зелёная кожура, удлиняясь, свисала пружинистою спиралью.

– Но кто, кто после ухода великих, после святой великой литературы…

– Напомню, – ядовито улыбнулся Набоков, – я превосходно владею не только собой, но и слогом. Спираль на блюдце сплющилась в круг.

– Но почему же разливают шнапс под столом? – Манн характерным жестом пощёлкал себя по шее, – неужели налижутся, запоют?

– Кому-то задушевной атмосферы хотелось, – Набоков болтал ногой.

– На столе запрещено разливать, – вмешался Соснин, повторил. – Das ist ferboten!

– Das ist nicht moglich! – возмутился Манн, – они, эти выпивохи, просто-напросто не читали умных и добрых книг, они лишние… где лучшие русские люди, их авторитетные голоса, способные возвыситься, защитить гуманизм?

– Посадили на пароход, куда-подальше отправили…

– А почему не сделать так, чтобы…

– Что хорошо немцу, то…

исчезновение

Устав от недоумений, Манн торопливо допивал чай; Набоков вытащил из пижамного кармашка швейцарскую луковичку часов… дожевал яблоко. Их явно что-то спугнуло. Они синхронно нажали педальки, с помощью коих регулировалась высота стульчиков, нажали чересчур сильно, стульчики всё быстрее поднимались…

– Погостили, хватит, – потёр виски Манн, – правда, я ещё не видел Невы, хотя в интуристовском полисе… зато успею поздравить со столетием моего великого друга Германа…

– Да, пора на похороны, а то хватятся… меня готовятся сжечь…

– А на Фурштатскую, Сергиевскую? – напомнил Соснин.

– В другой раз, я вернусь…

Стульчики, ускоряясь, поднимались, поднимались на утончавшихся блестящих стержнях, и вот бесшумно пробит потолок первого этажа, второго, третьего – бессмертные катапультировались в небо. Посыпалась штукатурка, густо заклубилась пыль. Там и сям на потолке кляксовидными пятнами обнажилась клетчатка дранки. Рядом – тоже пятнистыми провалами на побелке – херувимы, драпировки старой мозаики.

Сцена обратилась в руину.

– Vielen Danke. Aufwiederseen! – донеслось из небесной дыры.

Набоков даже не успел попрощаться.

Или не захотел.

В глубокую голубизну меж рваными краями балок и плит заплывало облако. Терялась ориентация – где верх, низ? Зашатался. Когда искал сумку, оглянулся – за пластмассовыми столами никого не было; всё съели, выпили.

Только что жевали, галдели и – никого!

Поругиваясь, сметала в совок извёстку, куски штукатурки официантка в мятом переднике; попутно доставала из-под столов пустые водочные бутылки. Незлобиво матерясь, взбалтывал бурду бармен. Львица закашлялась; официантка с выщипанными бровями, хохоча, дубасила её по спине.

Пошатываясь, Соснин вышел.

было, не было? (рассеянные вопросы или кто кому показал язык)

По виду дома никак нельзя было догадаться о внутренних разрушениях.

Из двери, обнесённой накладным порталом с двумя лепными масками, выбралась посудомойка. Шмыгая носом, поволокла бумажный мешок, в другой руке – помойное ведро, полное штукатурных обломов; выкинет в мусорный бак и – шито-крыто? А дыру в потолке замажут.

Часы стояли: пять с четвертью.

Где лимузин, грум? И почему сюда, именно сюда они приезжали?

Смахнул с рукава обрывки блестящей нити, отряхнул сигарный пепел. Осмотрелся. Насмешка могущественного безличного шутника? – ничего, ну ничего не изменилось… За мрачно-серым домом-нуворишем – садик с хилыми берёзками у баскетбольной площадки, напротив – особнячок с рустованным бельэтажем, двумя скруглёнными фронтончиками, пузатенькими, стыдливо задрапированными – так ничего странного и не заметившими? – кариатидками; чуть левее – скучный красноватый фасад.

Пошёл к Мойке, на чёрные трубы.

Толкались в небе портовые краны. Швартовался буксирчик с лебёдочкой на плоской корме; в крохотной рубке рулевой бросил штурвал, чумазый моторист вылез из машины… На бетонной площадке у причала сварщик в железной маске поливал искрами гору двутавров… Двое мальчишек фехтовали на палках.

Притормозило такси, хлопнули дверцы – на Английский проспект рысцой выбежал Битов с двумя подарочными томиками собственных сочинений, за ним еле поспевал Кушнер, путаясь в расстёгнутом тяжёлом пальто.

Постоял на набережной, жадно глотая сырой, затворённый на смоге, воздух; вдали уже отблескивал, как металлическая линейка, Адмиралтейский канал. В окне первого этажа на подушках нежилась за компанию с мурлыкавшим транзистором аппетитнейшая толстушка; чёрные пластмассовые наушники, стеклянно-рубиновые подвески в мочках.

Уставился на неё, как на венецианское полотно.

Девица, приглушив внезапно грянувший «Марш Радецкого», показала язык.

По набережной Адмиралтейского канала торопливо приближался Товбин… и он туда же… понадеялся успеть хотя бы к шапочному разбору, – злорадно усмехнулся Соснин.

С визгом тормозов скатила с Храповицкого моста, пронеслась навстречу, с таким же визгом, уже за спиной свернула на Английский проспект асфальтово-серая «Волга».

Сдвоенным залпом бабахнули дверцы; топот, хлопок входной двери.

Дальнейшее было не интересно.

Эпизод 3

обратно, тем же маршрутом

Железно-каменно-штукатурный ландшафт изводил самую материю, обращаясь в призрак, световую проекцию.

Облупившиеся, усталые дома, зашипованные друг с другом, вросшие в узкие тротуары, подвальные окошки в шероховатых слоистых цоколях – шагал мимо облаков, проплывавших у подошв, задевая вспучившийся асфальт. Из Крюкова канала выползла, урча, остеклённая шаланда с экскурсией, кое-как, попятившись, развернулась; шёл за её удалявшимся крупно-чешуйчатым блеском.

Поцелуев мост, балкон с занавеской.

Перспективу с сусально-сверкающими главками на далёком синем купольном фоне грубо заслонил яично-жёлтый, сцепной – со сдвоенными кузовами – автобус; изогнулась чёрная резиновая гармошка, автобус мотнул задом, дыхнул жарким смрадом.

Солнце светило из-за спины, пропитывало многоплановую панораму. Как он сюда попал после того, как приплыла, наконец, яхта? Как? Будто во сне. Запомнился только какой-то странный толчок. Эффект Валеркиного внушения? Ну да, приехал с ними на лимузине; смотрел в медленно текущую Мойку.

Напротив Юсуповского дворца повисли на чугунной решётке мальчишки, плевали в воду.

Застыл у Почтамтского мостика, привычно подивился развилке – блещущий златой купол Исаакия слева, над ржавыми крышами; далеко-далеко – зеленоватый куполок Казанского в перспективе вильнувшего вправо русла; а спереди – золотые шарики.

Медленно пошёл по Большой Морской.

Мозаичный фриз. Да, тюльпаны, лилии.

рябь под мостом и солнце

На площади мелькнуло: каково экскурсантам в шаланде там, под асфальтом? Вспомнил упавшую тьму и гул металла, смазанные отблески, всплески, и – остановилось течение, желанный сегмент света казался недостижимым. Туннель? Пещера? Или небесный свод преисподней из клёпаного железа?

И – рябь на скруглённой границе света и тьмы, и сразу – плывучесть золотых клякс; средоточие торжественности, свободы.

Только что стоял у Почтамтского мостика, над крышами возносились ротонда, купол, и вот уже весь Исаакий – большой и ладный, и дома вокруг него, будто бы подросли, потянулись к солнцу.

Загорелись окна «Астории».

в новом свете

На плакате посмертной выставки Бочарникова у входа в ЛОСХ оттиснули декоративно-пёстрый натюрморт с петухами.

Едва войдя, взглядом упёрся в стены, тёмно-красные кирпичные стены у воды с окнами, забитыми облаками, те самые стены, которые утром не распознал на стоянке яхты. Как же так? – на его глазах Бочарников медленно откручивал колесо, вытаскивал литографию из станка.

Одиноко прохаживался по залу – пустовал даже стул смотрительницы.

Просеянные светом, свет излучавшие акварели сохранили сам миг творения. Облачка контражуром, с ослепительными кудряшками; золотые следы ехидного лучика, пробежавшегося по мягким складкам волн; расплывчатые клубления косогора, туманных крон; холодное дыхание бледно-лазоревых разрывов в седых космах.

Зернистость бумаги; скопище световых корпускул?

И – последние этюды, их прежде Соснин не видел. Испарились краски, остались оттенки; Бочарников писал едва подцвеченною водой.

Немощная зябкая прозрачность кустов, озноб безлистных деревьев, плоскостная, с синеватым отёком, новостроечная белёсость – «Дома в Ульянке»; да, писал воздух. Бесплотной делалась и земля, казалось, растворённая небом. С пугающей осязаемостью Бочарников писал печальную возгонку этого мира.

Трепетная ясность последнего взгляда. Или первого… Бочарников был уже на вечном пленере в небесном царстве?

потемнело в глазах (втягиваясь в переходное состояние)

Не заметил, как отшагал с половину Невского.

Который час? Только что светило солнце, был разгар летнего дня, но почему-то быстро стемнело. Начало июля, белые ночи, а… умопомрачение?

В чёрном небе слова начертаны.

Какое дерзкое щемящее «ч».

И висят над головой крупные, противно жужжащие буквы, выгнутые из нервно подрагивающих трубок.

Они пульсируют холодным пламенем, гаснут, опять загораются с тягостным ежевечерним однообразием, заливают багровой жидкостью тут же осушаемые гранит, мрамор, ноздреватую штукатурку. Голубь с раздутым зобом, с головкой, дёргающейся, как у припадочного, озабоченно дефилирует взад-вперёд по загаженному железу карнизной тяги.

Чуть ниже порхают в летней беспечности пёстрые зонтики, горят на изумрудном папье-маше карминные босоножки на пробке. Машинально поправив причёску, усталая женщина-декоратор смешивается с тёмной толпой в глубине магазина.

Три луны расплываются, блестят начищенные до рези в глазах пуговицы. В окно, за которым тает в холодильном прилавке горка синих цыплят, въезжают и, качнувшись, замирают – красный свет? – зеркальные стёкла интуристовского автобуса с двумя откинувшимися, точно в парикмахерской, на подзатылочные подушечки кресел окаменелыми профилями. У одного – намыленный бакенбард.

Световые взрывы терпеливо шлифуют гранитный цоколь. Вспыхивает ультрамариновый почтовый ящик. Давно уехал – на зелёный – автобус. В «Север», в подвальную кондитерскую, кишащую страждущими, продавщица в белом чепце, толкнув створку, выносит на поднятом над головой противне трубочки с кремом. Когда-то за качающимися створками стояли круглые столики, полукругом каждый столик охватывали тускло-зелёные плюшевые диванчики, к одному из них… нет, к другому, домашнему дивану, с разбросанными нотами, прислонился виолончельный футляр; а за качающимися створками, за круглым столиком, от волнения предательски крошился «Наполеон». И так же быстро, как пробудились и стёрлись спутанные воспоминания, в которых был хоть какой-то смысл, опять опустилась тьма, он стоит на тротуаре Невского, не понимая, что нового для себя сможет ещё увидеть. Кто-то, мучаясь духотой, отдёргивает штору в бельэтаже над чёрно-жёлтыми вывесками «сыр-маргарин», тянет за шнурок фрамугу, из бара выплескивается кошачий визг саксофона. Швейцар, сдерживавший очередь, поворачивает хромированную ручку, стеклянная дверь швыряет в толпу горсть бликов, стайка юных шлюшек – одна с мясистым лилово-красным тюльпаном – всасывается в тамбур с мраморными слякотными ступенями. Картонный подвесной потолок. Зеркало выкинули из сметы? Бордовые стены с бородавками кашпо в завивке стебельков и листочков. Огни, огни трассирующими пулями разбивают вдребезги горку бутылок у громоздкого объёмного слайда с белыми медведями среди торосов, сверкающих, как колотый сахар, и сине-зелёное, вспененное море, лижущее волосатые ножки пальм, тут же, на глянцевой открытке, прислонённой к уголку слайда. Брызнул свет из дырчатых металлических шлемов ламп, запрыгали в танце тени, способные отразить агрессию инопланетян. Но стоит шагнуть в подворотню с заплатками болотного кафеля на стене, как беснование бликов, теней останется за спиной, опять сдавит сырой вонью сумеречная теснота дворов с силуэтами крыш под луной и ледяным полыханием звёзд.

Что означает, что сулит это внезапное, солнечным днём настигшее помрачение? Куда несёт его?

В чёрном небе слова начертаны – бегут неудержимые строчки, но как же перевести в слова магниевые вспышки сознания, вырывающие у тьмы образ увиденного? И не комплекс ли неполноценности языка толкает сам язык обвинять сознание в хаотичности? Не бывает в сознании хаоса, дудки! Просто языку не поспеть, не слить воедино фрагментарность с тотальностью, не свернуть мир, сохраняя его широту, объёмность, не упорядочить без потерь. Только и остаётся как плоско пересказать, только…

Бежит световая газета, луна блещет поблизости, на расстоянии вытянутой руки, но шаг всего – и её не видно с запружённого людьми тротуара. Не видны и звёзды, их потушила тень города, брошенная на небо огнями?

Луна обнаруживается в витрине «Пассажа», отражающей шар-фонарь из матового стекла. А стоит шевельнуться – появятся целых три луны, одна под другой, и рядом ещё три, таких же: точь-в‑точь блестящие пуговицы на синем пиджаке выпятившего грудь манекена, у ног которого опять хлопочет женщина-декоратор с мёртвым, как у манекена, лицом.

Почему сжались, слиплись «Пассаж» и «Север»?

И как случилось, что «Пассаж» перешагнул Садовую?!

Справа от созвездия лун загораются по очереди красные, жёлтые, зелёные глаза светофора, лица манекена и женщины краснеют, желтеют, зеленеют. Чёрное, нахлобученное на карнизы небо рвут строчные газетные вспышки. Малиновой переливчатостью стекает по стёклам машин раскисшее акимовское «К», падающее поодаль на каждую машину с высоты своего гранитно-витражного пъедестала. Точечные и штриховые огни, тени ёрзают по рыхлой эклектической непрерывности фасадных рельефов; мнут формы, стирают, поглощают световой мимикрией.

Дверей, витрин когда-то касался хотя бы взглядом, теперь огнями и тенями стиралось его присутствие, его жизнь… Невский – свой, исхоженный, обжитой, напяливал маску равнодушия к былому знакомцу? Неодолимая сила, однако, тянула Соснина в пузырящуюся фонарями перспективу.

попытка ориентации

Неожиданно посветлело.

Но только на противоположной стороне, погружённой обычно в тень.

Закругление библиотеки залило предвечернее солнце. У Гостиного вылепились светотенью кубы лип. А здесь, на этой, обычно солнечной, стороне, сгущалась тьма. И текла, текла густая липкая, как вар, толпа.

Тротуар приплясывал, подражая палубе яхты.

Яхта, лимузин… – последовательность обрывалась… что – дальше?

И где верх, низ? Библиотека, теряя этажи, вдавливалась аттиком в небо, а Соснин, озадаченный световыми сюрпризами и трансформациями пространства, ещё и ощущал каким-то дополнительным, чудесно пробудившимся в нём органом чувств путаное изменение ритмов, внутренних, органичных ритмов, и внешних, пронизывавших весь мир, словно разные ритмы сбились, смешались, словно столкнулись массивы разного времени, его времени, и… толпа затягивала за собою в тёмный провал, подошвы скользили, трение ослабевало, вдруг сдавили, как на послевоенной толкучке у Обводного канала, крикливые тётки с бегавшими глазами, они торговали обвислыми платьями с серебряным шитьём, блёстками, яркими стёгаными одеялами, большими и маленькими пуховыми подушками, пушистыми рыженькими щенками… кривая цепь торговок упёрлась в газетно-журнальный развал на длинных низких, приставленных один к другому столах, вдруг из непривычной пестроты печатного изобилия ненароком высунулась жирная чёрная строка по верху лицевой полосы газеты: «Санкт-Петербургские ведомости», и, поскользнувшись, потеряв равновесие, он уже совсем не ощущал трения, падал ли, взлетал, беспомощно, словно в невесомости, плыл, лента бесконечных столов с газетами, журналами, как если бы кто-то потянул за неё, эту ленту, пожалев, что он нечто преждевременное увидел, всё быстрей понеслась вперёд, следом дёрнулся и исчез в темени галдевший торговый ряд, и Соснина понесло вдогонку и куда-то вверх, вверх, понесло мимо экзотического, неправдоподобной яркости, будто бы искусственного, цветочного базара, мимо духового оркестрика затрапезных старичков, вдохновенно дудевших в потёмках у грязной лужи «мне бесконечно жаль», на лету Соснин запоздало догадался, что «Пассаж» благополучно вернулся на своё место, что сам он спускался по пандусу подземного перехода, там, сбоку, над гранитным парапетом, ещё виднелись кубистические верхушки лип, библиотека с часами на закруглении, но – вздыбился, опрокидывая Екатерининский садик, Невский, с широченной асфальтовой полосы посыпались маленькие фигурки, заскользили вниз, вниз машины, автобусы, троллейбусы, и Соснин пытался уклониться, увернуться от них, отмечая при этом боковым зрением, что из Садовой выезжал, искря дугой и трезвоня, красный трамвай. И вновь – странный толчок ощутил он, толчок изнутри? Соснин сообразил, что заканчивался плавный спуск и сейчас его, беспомощно-лёгкого, всосёт пугающе-чёрный и манящий проём – всё ближе зиял прямоугольник тьмы, такой желанной, словно за нею ждало сияние, слепящее, бескрайнее, где не различить уже землю, море и небо… причём тут море? – успел он потерянно подумать и, приближаясь к прямоугольнику тьмы, сообразил вдруг, что его затягивает…

в картину?

Пропорции проёма…

Да! Прикинувшись абстрактною чернотой, картина всасывала композиционной воронкой, её ввинчивающим, как у водоворота, кручением.

Полно, бывает ли воронка прямоугольной?

Всё ближе удушье олифы, скипидара.

сквозь картину?

Пробил ацетоновые пары лаковой плёнки, углублялся в многокрасочные слои. Текли лиловые слёзы. Смертоносная свинцовая пыль белил оседала на лёгких. А он беспечно ощупывал плывучим взглядом едва уловимое взаимное смещение умбристого и окись-хромового мазков, умилялся случайному отпечатку пальца Художника на бледно-розовой майке бегущего мальчика, рыжеватому волоску кисти, замурованному в цементной штукатурке серой стены дворового флигеля, волоску, напоминавшему увязшую в смоле лапку доисторического комара. Сносило вдоль неблагодарного грунтовочного пласта, впитавшего боль, страхи, страдание и сострадание; цвета душевных тревог Художника смешивались, просвечивали один сквозь другой, ибо просвечивали один сквозь другой лессировочные слои, Соснина несло вдоль красочных прозрачных напластований и всё глубже, глубже засасывала-закручивала воронка, какой-то необозримый кратер, хотя казалось ему, что двигался он линейно. Миновал кобальтовый затёк под ликом распростёртого человека, точно лужицу голубой крови…

по ту сторону?

И тут с сухим треском разорвался холст, тут же, близко-близко – рукой подать – вытянулись по зелёной улочке с флоксами, георгинами безмятежные домики под черепицей, однако достаток и достоинство английской красной лишь на миг ослабили щемящую тоску стронциановой; куриная слепота цвела меж торчков обломанных, кое-где перекрытых железом и толем стен, над ними взлетал, загораясь на солнце, теннисный мячик.

сориентировался? (привыкая к переходному состоянию)

Перевернулся, не уловив миг переворота, повис. И…

И вспомнил, что уже шагал по млечному пути в тёмном замызганном коридоре, подумал, что теперь это не будет минутным касанием подошвами бездны.

И – почудилось – перевернулся мир, потянул его, внезапно лишённого центра тяжести, за собой, и он уже шёл по поверхности, с которой надёжно сцеплялись его подошвы, но поверхность, вполне твёрдая, гладкая, была сверху, над ним, он шёл по ней, как муха по потолку, а чужое небо вздувалось внизу, глубоко-глубоко под ним, он шёл по невообразимой изнанке реальности, тайную близость которой всегда ощущал, хотя не верил, что она, изнанка, достижима и постижима, и эта тайная изнаночная поверхность вела вдаль и уводила вглубь, и он, приноравливаясь к новым пространственным отношениям, упустил момент, когда небо плавно вывернулось из-под головы – он уже ступал по небу, погружаясь при каждом своём шаге в облако, проваливаясь в голубые просветы, и не понять уже было ему приливала ли к голове или, напротив, от головы отливала кровь. И он опять заскользил, заскользил в престранно выгнутой плоскости, опоясывавшей воронку, заскользил по другой её стороне.

И путаница, как показалось, кончилась.

Небо сияло над головой, он шёл по земле, остановился.

Оглянулся и – увидел руины.

развёртывалась композиция

Улочка с палисадниками, уютными домиками на стриженых лужайках стыдливо уползала вдаль и влево, пока не исчезла из поля зрения, на передний план не без сценического эффекта выдвигались многооконные остовы домов, рваные провалы в стенах, обнажавшие горы битого кирпича, искорёженного бетона, из которого, протыкая грозовую тучу, посетившую нежданно погожий день, торчали арматурные прутья.

За кучами строительного мусора пьяно качнулась многоэтажная башня, ещё одна – обе башни тяжело, будто устав, осели, взметнулась бурая пыль, встречный ветер бросил в Соснина клочья яркого целлофана, фантики, обрывок газеты.

Поймал на шелестевшем лету; читал, но ничего не понимал.

И – обрывок газеты был без даты, ни дня, ни года.

развёртывалось картинное время (вперёд, назад?)

Из-за скального остова с пустыми глазницами окон выехали на велосипеде двое мальчишек: один, сидя на багажнике, крутил педали, другой, на седле, рулил. Первый закрывал второму глаза ладонями, и они кружили, кружили, весело хохоча.

Машинально Соснин поднялся по трём ступеням, пересекавшим двор.

Слева, из подворотни, покатился волейбольный мяч, в просвете арки растерянно застыли загорелые волейболисты в плавках, купальниках.

Боялись запретного пространства? Или в…

Соснин ударил по мячу. Мяч не шелохнулся, нога отскочила.

Снова ударил по мячу, мяч медленно-медленно покатился в арку. И, чутко вздрогнув, взлетели обломки справа, наново склеились в стену, но контуры обломков обозначились трещинами.

А впереди, за опавшей грядой руин, за осевшей пылью, пусть и опасно покосившись, выросли башни.

Неуверенно – смогут ли продолжить прошлую жизнь? – постояли. Минутное каменное сомнение. У одной, словно в замедленной съёмке, начал отваливаться угол. И вот уже обе башни раскалывались, падали без надежд.

И упрямо надвигалась, фактурно замазывала небесный свод грозовая туча.

Темнело.

бенефис мертвеца

Замерцало телеэкранное окно в обломе стены, ещё одно, третье.

Полился Чайковский.

Сиреневатое дрожание укрупнилось – огромную сцену пересекал по диагонали фантастическими прыжками мускулисто-литой, затянутый в коричневое трико злодей. Соснин впервые видел Бакаева в свободной его стихии, на академической сцене, о, по эстрадке школьного актового зала Кирилл Игнатьевич, оказывается, вынужденно и стеснённо прыгал, как стреноженный конь, а здесь… упруго оттолкнувшись, он взлетал с остро вытянутой ногой и откинутой остро-профильной, устрашающе загримированной головой; чёрные изгибы бровей, режущий нос. Как неудержим, великолепен и лёгок был полёт зла! Волшебный взмах рукой, ноги растянулись в воздухе в идеальный шпагат, волшебник-Ротбарт, отринув силы тяготения, завис – гордо обозревал подвластный злу мир. И – мягко опустился в углу, у слюдяного озера, и с выверенным изяществом, но угрожающе-сильно, резко, рассек коричневой рукой зачарованную идиллию, а согнутая в колене нога скульптурно упёрлась в мшистый, из папье-маше, берег, брови съехали к переносице, Одиллия, склоняясь, оттопырила крахмальную пачку…

последний день Византии?

Музыка, пружинистые прыжки срезонировали с вибрациями стены? – отпрянул от окна, за которым светился телеэкран; на то место, где только что стоял, шумно упал балкон, поодаль снова грузно осела, погрузившись в пыль, панельная башня.

Из-за ближайшей, кое-как устоявшей стены накатывали волнами крики, уличный гул, гудки, Соснин торопливо взбежал по ступенькам, обогнул стену.

За стеной теснились люди, толкаясь, вытягивая шеи и поднимаясь на цыпочки… он снова очутился в толпе, только толпа эта…

Льцин, Льцин! – услышал, – Льцин! Соснин протиснулся, ничуть не удивившись тому, что очутился в Москве: сверху, от Центрального Телеграфа, схватив друг-друга крест-накрест за руки, спаявшись яростным возбуждением, растянутыми во всю ширину улицы Горького цепями спускались крепкие громкоголосые парни. Льцин, Льцин, Льцин! – скандировали, – фашизм не пройдёт! Льцин! Фашизм не пройдёт! Рядом с Сосниным разрыдалась интеллигентного вида седенькая старушка.

– Не хнычь, бабулька! – грянул крепыш в потёртой кожаной куртке, – сломаем хребет коммунофашизму.

– Долой путчистов! Долой! Долой!

– Что, собственно, стряслось?

– Как это что? Его насильно задерживают в Форосе!

– Где-где?

– На крымской госдаче, в Форосе.

– Кого – его?

– Вы что, издеваетесь?

– А кто такой Льцин?

– С луны свалились? Не Льцин, – Ельцин!

– Так кто он такой, кто?

– Смотрите, танки! – Соснина толкнули в плечо.

– Конец, конец! Едва родилась надежда, в перестройку поверили… – причитала старушка, тыча скомканным носовым платком в заплаканные глаза. Зеваки на тротуарах, парапетах, в окнах старого и нового «Националя» под ритмичные выклики – Ельцин! Ельцин! Ельцин! – всё ещё следили за энергичным шествием, но поперёк людским цепям выдвигалась из Охотного ряда со стороны Лубянки танковая колонна… шествие, обходившееся без вожаков, вдруг спонтанно развернулось навстречу замедлявшим ход танкам; людские цепи наползали одна на другую, смешивались. Толпа бросилась на головной танк, вмиг облепила, кто-то повис на пушке, смельчаков на наклонной броне, как мог поддерживал за ноги танкист, который высунул из люка башку в промасленном шлеме, похожем на сгнившую гроздь бананов.

Башни, пушки торчали из запрудившей уже и Манежную площадь толпы. Сверху же, от Белорусского вокзала, с грязными дымками сползала ещё одна – хвоста не было видно – танковая колонна.

– Долой! Долой!

– Что, что случилось?

– Понедельник, газеты не вышли. В Форосе арестовали, врут, что болен.

– А кто, кто послал танки? – вдруг вслух произнёс Соснин и втянул носом отравленный танковыми выхлопами воздух. – И скажите, кто такой Ельцин?

– С луны свалились? – повторно огрызнулась дряблая, измазанная помадой дама в больших зеркальных очках, явно не желавшая отвечать про Ельцина, ей было не до шуток. Дама строго повела выпуклыми глазами-очками, из коих на Соснина сдвоенно глянули его уродливо вытянутые физиономии. – Известно кто танки послал, они по трупам пойдут!

– Чего не хватало им?! – влезла костлявая карга, кивнула на кремлёвскую стену, – припеваючи, как у Христа за пазухой, жили, как сыр в масле…

– Будь проклят, век иллюзий, сколько можно безвинным кровью платить за них?

– Безвинным? В булочную ходили, молоко покупали, значит – причастны, ответственны. Искупать нам и искупать…

– Свободу провозгласили, юридическое отрицание коллективной вины…

– Военщина распоясалась, затопчет первые побеги свободы…

– Свобода самоценна, её…

– Только не у нас, не у нас, оболваненных…

– Подавят кучку недовольных, выкатят бочки, а, мертвецки упившись…

– Ничего себе кучка!

Толпу деловито взрезал медлительный грузовичок, из кузова росла в небо телескопическая опора с железной круглой платформой, на ней – две фигурки: мужская вела панорамную телесъёмку, женская, с растрёпанными ветром светлыми волосами, будто над всеми баррикадами вознёсшаяся Свобода, размахивала бело-красно-синим полотнищем.

– Против народа? Позор, позор! – срывался на крик, наседая на танк, измождённый, с лихорадочным блеском глаз, обмусоленной папироскою в углу рта серолицый мужичонка в стареньком и мятом костюме.

– У нас приказ, – виновато шевелил толстыми губами танкист, благодарно залезая грязными пальцами в початую пачку «Беломора» и косясь на развесёлых девах; повязав матрёшечные платочки, подбоченясь, они опоясали танк частушечным хороводом, устрашающе-бравый усатый майор в чёрном берете тут же разминал ноги, хмуро обозревал неуставную карусель и похрипывал в рацию. – Ждём приказа, ждём приказа, приём. На животе майора болтался коротенький автомат.

– Мало вас к стенке ставили, гадов, теперь не выкрутитесь, – цедил сквозь металлические зубы лысый плотный ветеран с орденскими колодками на поношенной груди, ухватив за лацканы народника с папироской, который на всякий случай опасливо замолчал; пытался высвободиться, пыхтел.

– Не связывайтесь с этим говнюком! – поймала народника за рукав дама в зеркалке, – палачи на пенсии истосковались по свежей крови, когда почуяли… упыри, упьются. Орденоносный ветеран с побелелыми от ярости рачьими глазками попятился.

– Долой!

– У них патроны кончились, – хихикнула, припомнив бородатый анекдотец, вертлявая раскрасневшаяся фоторепортёрша в голубой жилетке с бесчисленными кармашками и бесстрашно ослепила майора вспышкой.

– Сынки, я пирожков с капустой на Преображение напекла, горяченькие! – проталкивалась к танкистам с миской, накрытой платком, деревенского вида бабка.

Избавившийся от упыря-ветерана курильщик виновато зажал ноздрю, громко высморкался.

По крыше старого «Националя» расхаживали…

– Снайперы, снайперы! – зашептала дама, поводя зеркальными выпуклостями, и – отскочила; танк пукнул, жарко содрогаясь, задристал соляркой.

Фотокорка прицеливалась в обитателей крыши.

– Последний кадр свободы?! А завтра – шоры, кляп в рот…

– У снайперов патроны кончились, – развивала анекдот фотокорка, – а кляп…

– Х… им в жопу, цензорам…

– Расхрабрился, молокосос! В бараний рог согнут…

– Никакие это не снайперы, смотрите, там Вилен Фефилович, узник совести, мы с ним вместе десятку в Мордовии отмотали, потом в Пермской зоне голодовку держали! – хрипло демаскировался неприметный седоватый антисоветчик.

– Вот вам и перестройка. Всякая мразь воспрянет, а так надеялись, – с тихой плаксивостью, ничего не слыша, запричитала старушка, ища сочувствия Соснина. И вздохнула. – Теперь уже не распрямиться. И добавила. – Детей жалко.

– Х… им, пусть пососут! – грозил задиристым фальцетом баскетбольного роста мальчик, подкрепляя угрозу похабным жестом.

Снайперы-узники опасливо подошли к карнизу, на танки полетели листовки.

– Мы стали другими, мы больше не будем молчать, фашизм не пройдёт, – монотонно внушал микрофону, сжав поднятую ручку в кулачёк, бледный юноша в аккуратном синем костюме-тройке, при галстуке.

– Ешьте, горяченькие! На Преображение Господне испекла.

– Что, что всё-таки стряслось? – Соснин проталкивался в гомоне и треске моторов между тонувшими в выхлопах солярки танками и людьми, – осталась ли надежда на Ельцина? Если нет, то почему никого не хватают, по чёрным воронкам не рассовывают?

– Свихнулся?

– Но чего же они хотят? И армия…

– Спозаранку выболтали всё, что было на тощем уме, заткнулись.

– А потом?

– Потом – классический балет! С танцем маленьких лебедей.

– Нет, что потом будет?

– П….ц, п….ц будет коммунякам! – приседал на корточки и выставлял вперёд ногу в дырявой джинсовой штанине, радостно вопил волосатый прыщавый парень с гитарой. Вопил, вопил, по-юродски шлёпая себя по мокрому рту, – п….ц, п….ц! Словно обессиленный распиравшей его радостной вестью, которую отторгала недоверчивая, пуганая толпа, парень припадал к гусенице танка и бренчал, закусив губу, бренчал с дикой страстью, не боясь, что порвутся струны, и вопил, вопил. – П….ц, п….ц! И – счастливо взвизгивал. Волосатые его приятели-почитатели уже бесшабашно разливали по пластмассовым стопкам водку; к оптимистичной молодёжи потянулся старенький заморыш-пьянчужка со шляпою на затылке.

Девахи ай-лю-ли опять пошли хороводом.

Майорская рация хрипела, щелкала; затем матюгнулась.

Мотор отрыгивал зловонные клубы дыма.

Кренились над карнизом алебастровые мастеровой с молотком, колхозница с серпом и снопом колосьев.

– Алло? Редакция? – буднично осведомился увешанный космической техникой курносый веснущатый коротышка в красно-белой спортивной куртке, – записывайте…

Из окон гостиницы «Москва» вылетали листовки.

– По самым последним сведениям, полученным из компетентных источников, – диктовал коротышка, – Ельцин прибыл в Белый Дом, который, судя по обстановке, станет укреплённым центром организованного сопротивления путчистам.

– Сопротивление из Вашингтона? – непроизвольно спросил Соснин.

– Не с луны, с Марса свалился! – фыркнула очкастая дама.

– Мэр Собчак обманул засаду и сумел вылететь в… – листал блок-нот коротышка.

Листовки полетели и из окон обоих «Националей».

– Армия неоднородна, не буду называть фамилию полковника, героя Афганистана, который выразил готовность со взводом автоматчиков освободить форосского узника. Наш источник в окружении Ельцина подтвердил также, что генерал Лебедь, – коротышка повертел сферическую антенну, глянул в блок-нот, – генерал Лебедь…

– Кто в Форосе сидит? Кто такой Ельцин?

– С вами не соскучишься! – дама повертела у виска пальцем, обиженно отошла.

– Все к Белому Дому! Защитим свободу! Фашизм не пройдёт! – долдонил в микрофон бледный юноша в синем костюмчике, подняв над головой сжатую в кулак руку, – сегодня исторический день, сегодня мы сбросим коммунистический гнёт… толпа превратится в народ… Ельцин! Ельцин! Долой…

– Долой!

– Долой! Долой! Все – к Белому Дому! Все как один! Защитим свободу!

– Долой! Долой! Долой!

Толпа редела, оголялись грязно-зелёные бока танков.

Свобода в поднебесье устало помахивала древком, трёхцветное полотнище обвисало, подхваченное ветром, взвивалось.

Телеоператор, упираясь грудью в хлипкие перильца площадки, снимал круговыми обводами камеры тревожные колыханья людского моря, валящийся на головы символический алебастр.

Оседали клочья едкого голубоватого дыма.

Листовки, кружась, снижались.

в антураже преображения

Интуитивно снова отскочил от стены.

Услышал пальбу – тут, там с шорохом взмывали ракеты – изумрудно-зелёные, малиновые, жёлтые. Описав победные дуги, гасли.

Осела со звоном стёкол блочная стена, чуть дальше, за двумя могучими дубами, грохнулась крупнопанельная башня. Недавно о таком и помыслить было бы страшно, на остаточную прочность домов-угроз молились в ответственных кабинетах, а тут – дома, внешне вполне устойчивые, падали один за другим! Из падавших домов, за какой-то миг до их обрушения, выбегали, радостно крича и смеясь, чудесно спасшиеся жильцы. Многие, рискуя, успевали даже вытащить кое-какую мебель, телевизоры, весело расставляли в руинах стулья, накрывали столы… кто-то пел…

Рядом громко-громко запустили Высоцкого: если я чего решил, выпью обязательно… если я чего…

– Из окна своего кабинета на Старой площади выбросился управляющий делами ЦК… – знакомый голосок бойкого репортёра, – а ведь именно Кручина мог знать, где спрятано золото партии…

– Генерал армии Ахрамеев в генштабе повесился, слыхали?

– Вояка х….й, отвечать побоялся!

– Третий уже путчист-самоубийца! Другой-то генерал-армии, Пуго, милицейский министр, застрелился. Его брать с автоматчиками приехали, но он… кровищи натекло!.. И жену не пожалел, гад, прикончил…

– Ура, перестройка победила, ура-а!

У жарко запылавшего костра нетерпеливо толкались возбуждённые люди; дождались телевизионщиков, картинно принялись кидать в огонь какие-то книжечки в красном коленкоре. Из толчеи прытко выскочил на камеру чернобородый, губастый, в очках с красной книжечкою в руке, за ним – длинноносый, с язвительным ртом… и бледный человечек в круглых очочках тоже кинул свою книжечку в огонь, триумфально глянул в зрачки стрекотавших камер. Герберт Оскарович?!

– В огонь эти паршивые партбилеты, в огонь! Туды-растуды их! Торжественно, за райкомовскими столами, им билеты вручали, чтобы нами командовали, теперь в огонь их, в огонь! – приговаривал, прислонясь к стволу дуба, краснолицый белоусый старик в соломенной шляпе, – получали билеты, чтобы на виду и во главе быть, но партия нае… лась, они – опять впереди, герои х…ы!

– На волне Двадцатого съезда поднялись, поверили, что улучшат социализм.

– Вот-вот, им, мать их ети, волну вовремя подавай и веру, по-простому, без спущенной сверху волны и веры, они ни х… не могут.

Ветер прошумел в кронах двух красавцев-дубов… взлетели ракеты.

Ещё один дом, падая, утонул в пыли. Перестройка победила! Ура-а!

Дома-угрозы не дождались усиления по рецептам Романа Романовича? Их так и не успели спасти? Наперегонки валились… ура-а, ура-а-а!

Сколько радости, воодушевления! И чему радуются, лишаясь крова? Рушится всё, где жить будут, как?

Торопясь объяснить общий взрыв ликования, наперебой затараторили знакомыми голосами дикторы подрывных зарубежных радиостанций. Кто-то почему-то скомандовал отключить вой глушилок?

Всё, что понастроили, рушится, а погибших нет… – вдруг увидел за руинными нагромождениями фоновый высокий брандмауэр – сиреневато-серый, тронутый тёпло-розовой предвечерней подсветкой; брандмауэрная граница с небом заросла разновысокими, окантованными железом, печными трубами.

И снова что-то изнутри толкнуло, и глаза шире, чем обычно, открылись. Понял, что вернулся в картинный двор, пусть и изменившийся – двор, раздавшийся во все стороны, многолюдный, но – узнаваемый… арка подворотни, руинный провал.

Испытал внезапное облегчение.

Эпизод 4

вдоль неряшливых, хаотичных торговых рядов, к «Большому Ларьку»

На него смотрели полусонные мутно-фиолетовые глазки рыжего чао-чао.

– Недорого отдам в хорошие руки! – чернявая баба в накинутом на плечи цветастом платке с кистями, поцеловав, подняла щенка на руках.

Её рыхлая соседка постарше, матрона в болонье, присев, гладила двух асфальтово-блестевших дожат, которые спали в круглой плетёной корзине; у ног торговки, удостоверяя породу, гордо поводила слюнявой мордой догиня-мама с обвислыми розовыми сосцами.

Потянулась цепочка одинаковых, лузгавших семечки тёток с персидскими бледно-оранжевыми котятами, у одной, тоже в корзине, возились новорожденные голубовато-дымчатые сибиряки, у двух-трёх – сиамцы. – Сухие корма американские, сухие корма американские, – машинально бормотали торговки, едва Соснин замедлял шаги, принимались выкрикивать. – Как «Вискас» лопают, как лопают! Тут же, на занозистых, грубо сколоченных деревянных ящиках, в каких обычно гнила на овощных базах картошка, были выложены яблоки, луковицы. Над ящиками, с длиннющей верёвки свисали грозди бананов. У железной клети с арбузами на венском стуле дремал небритый кавказец.

Овощи-фрукты мирно соседствовали с мануфактурой, готовым платьем – узнал чёрное, с кривой полой и обильным серебряным шитьём платье; хватало и золотого шитья, разноразмерных блёсток, провинциальным шиком слепяще переливались жакеты, блузки. Образцы маек, трусиков придавливали на столиках, получившихся из ящиков, поставленных на попа, битые кирпичи, обломки бетона. Между ящиками теснились клетчатые, из клеёнки, сумки с товарами.

Толпа сгущалась.

Базарный гомон щемяще пронзала мелодия… мне бесконечно жаль моих не сбывшихся желаний… и только… воспоминаний… – долетало откуда-то из-за гомонящих фигур, из-за угла терявшегося вдали забора, к которому лепились наспех сколоченные из неструганых сырых досок и фанеры конурки; забор, кое-где и бока конурок, оклеивали листовки, шаржи, афишки, крохотные объявленьица; все бумажки прихватывались обрезками липкой ленты. А над конурками светились неоном буквы: построим «Большой Ларёк»!

«Петербург Бродского» – от неожиданности остолбенел Соснин – ведёт вечер Емельян Лейн, выступают: Айман, Головчинер, Уфлянд… стихи Бродского читает Григорий Козаковский… играет джаз, соло на саксофоне…

Чуть пониже – клуб «Тайная власть», снятие сглаза, хиромантия, астрологический календарь… «Секс по телефону», номера…

Ещё ниже: «Лечение грибковых заболеваний».

К помойке с переполненными бачками причалил неправдоподобно большой, сверкавший лаком и затемнёнными стёклами серебристый джип, помеченный на никелированном передке трилистником «Мерседеса». – Два рояля, – просунул деньги в окошко ближайшей конуры коренастый водитель в грубых ботинках, полосатых штанах в обтяжку и кожаном пиджаке. «Спирт «Роял», «Спирт «Роял» – разрешили недоумение Соснина самодельные надписи над окошками, на них он до сих пор не обращал внимания. – Пару «Сабонисов»! – потребовал очередной покупатель в коже и деловито запихнул в сумку две внушительные бутыли. – Мне «Распутина», чекушку, – прохрипел грязно одетый худощавый бродяга с распухшей рожей.

– Лицензионные сигареты, лицензионные сигареты… Разноцветные пачки, одна к другой, складывались в яркую, плоскую, затянутую целлофаном витринку, которая висела на шее низенькой пожилой, то ли переминавшейся с ноги на ногу, то ли приплясывавшей продавщицы. – Лицензионные, с фильтром…

– Турецкие или Египетские, мать? – наклонился гигант с квадратными плечами, облачённый в пиджак из изумрудно-зелёного сукна.

– Турецкие, сынок, турецкие.

Не нужен берег турецкий… – у Соснина перехватило дыхание: Клава, пионервожатая, торгует… Сколько морщин! Плохо припудренный посинелый носик, дряблые брыльца в прожилках.

«Евроремонт» – загоралась и гасла, загоралась и гасла неоновая реклама.

И аршинными буквами по шершавой, чудом устоявшей, растрескавшейся стене – «Кухни-Еврокомфорт».

на чужом пиру

За стеклом крохотного теремка неповоротливый усач водил ножом по сочившемуся жиром многослойному слепку бараньей туши, из оконца одуряюще пахнуло гнилыми помидорами, уксусом. Ну и вонь! Тошниловка! Гигант с квадратными зелёными плечами аппетитно перемалывал многослойный бутерброд могучими челюстями; под защитно-парусиновым, сшитым из армейских плащ-палаток, навесом, который натянули у горы искорёженного бетона, зелёноплечий гигант, не переставая жевать, загадочно бросил. – «Троечку»! Ему откупорили бутылку пива. В сварных решётках из арматурных прутьев, забранных изнутри фанерой или мятыми листами кровельной жести, зияли там и сям пробитые в фанере, жести, крохотные, как бойницы, окошки, в такие в тюрьмах арестантам подаются миски с баландой, тут, однако, наоборот, прохожие торопливо брали из окошек яркие банки, пакетики жвачки, шоколадки в глянцевых обёртках. Между самодельными неряшливыми киосками заблестел ресторан «Камелот», из-за витража поманили высоченные восково-стальные, до зубов вооружённые рыцари в латах, уютно затемнённые выгородки из брёвен и звериных шкур в виде украшенных орудиями пыток средневековых камер с приватными двухместными столами; на столешницах, исполненных из густо отлакированных срезов толстых стволов, горели алые свечи. За ближайшим к стеклу столом подняли рюмки щетинистый толстяк в обвислом свитере и тощий в эффектной, сшитой из разнооттеночных лоскутков, замшевой блузе; пока тощий пил маленькими глотками, толстяк уже прикладывал к тёмно-красным, как кровяная колбаса, губам белоснежную салфетку с рыцарским родовым гербом.

Давно не ел, однако не голоден, – удивился Соснин.

Вдали периодически раздавался грохот, словно взлетал реактивный самолёт, но это падал очередной дом, над бетонными обломками, над железными козырьками торговых конурок взметался пылевой смерч, который деловито разрушал ветер, только в пылу купли-продажи никто ничего не слышал, не видел.

«Петербург Довлатова», – уже не очень-то поражаясь, прочёл Соснин на афише, отклеившийся угол её шуршаще теребил ветерок – ведёт вечер… слово о Довлатове… Тропов, Уфлянд, Головчинер… поверх имён, фамилий – «Снятие половой апатии»… адрес… телефон… «Купим волосы», «Купим волосы». И – «Каббала как методика познания шестого чувства», а в холодном бледном небе, не дожидаясь темноты, задрожал неон: «Пузо от «Синебрюхофф», «Венская сдоба к кофе по-турецки», «Италия в вашей ванной. Посетите шоу-рум в керамическом раю, на проспекте Большевиков» – горевшие буквы плыли, ломались в слякоти.

Торговые ряды, обрываясь и склеиваясь, сворачивая, ответвляясь туда-сюда замусоренными аппендиксами, почти вплотную подступали к руинам; один дом свалился, так всё за ночь под водительством Филозова расчистили, а когда столько домов попадало… – присматривался к другому образу жизни Соснин. За остро-обломанной по верхнему контуру, скреплённой стальными накладками на болтах стеной, в случайно уцелевшем окне с чуть сдвинутой весёленькой ситцевой занавеской пировали, тучный бородатый тамада в жёлтой футболке бразильской сборной произносил тост. К подоконной части стены косо прилепилась рекламка с загадочным словом «евроремонт». По шероховатому цоколю, оставшемуся от многоэтажного дома, две девочки ловко рисовали цветными мелками; и кусок асфальта разрисовали на тему «пусть-всегда-будет-солнце»… из проёма в цоколе вышмыгнула крыса с кошачьими глазами. В соседнем проёме цоколя виднелся обтянутый испачканным кумачом гроб. И ещё гроб, подороже, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками и придавленной блоком ячеистого бетона полированной крышкой. А какое жалкое зрелище являли отдельные уцелевшие пока что дома! – будто сотни уродливых сарайчиков, неровно сросшихся вместе по длине, высоте; фасады, худо-бедно придуманные и расчерченные когда-то, неузнаваемо искажались самодеятельными наслоениями, на лоджиях, кое-как застеклённых, частично залепленных листами волнистого шифера, громоздились поломанные шкафы, старые матрасы, лыжи и санки… широченные кривые швы между панелями, сколы и дыры грубо замазывались жирной коричневой мастикой. Попадались и вовсе причудливые дома-калеки – у одного была отломана верхушка, кровлю заменял кусок дощатого забора, обклеенный рубероидом, у другого дома – напротив – был выбит низ, выщербленный, отважно зависший угол искусно подпирался заведённым под скреплённые железными накладками панели кривым бетонным пилоном, тоже выщербленным, изрядно потрескавшимся, хотя «Салон красоты» с керамическим вазоном восковых фиолетовых хризантем у стеклянной дверцы всем напастям назло прислонялся к сомнительной опоре. И тенистые сады вдруг буйно разрастались меж мёртвыми остовами прошлого, но стоило присмотреться, деревья с лужайками оказывались их, садов, искусными фрагментарными изображениями на заборе, бетонном, с вафельными рельефно-гранёнными квадратиками, так же, как и деревянный забор, хаотично заклеенном афишками и объявлениями, шелудивые бумажные пятна чередовались с садами; за забором поднимались до небес стройные, с длинными решётчатыми стрелами, башенные краны, почему-то бездействовавшие. Присмотрелся внимательней – и краны были нарисованы поверх облаков на высоченных, много выше руин, щитах. А рядом, удачно подменяя секции свалившегося забора, на специальном щите благоденствовал многоэтажный фасад-красавец, из распахнутых, увитых тропическими соцветьями окон с горшочками патриархальной герани на подоконниках выглядывали счастливцы с растянутыми до ушей белозубыми ртами и наполненными пивом литровыми кружками в руках; не удержался, заглянул за щит – загаженная земля, забросанные мусором, кирпичным боем и обломками панелей гробы. Чёрная горка битых патефонных пластинок. Старинный, с протёртой тут и там болотной плиткой, лестничный марш, обречённо торчавший в небо.

Как прекрасны античные руины и как уродливы… и что за город из ларьков и расписных щитов, без тёплого света в окнах, перепляса огней, уличной толпы, алчущей развлечений? – едва успел подумать Соснин, как на глаза ему попались рекламные объявления. «Приглашаем в объятия одноруких бандитов! Все – в казино-стриптиз-массаж «Благородные дела благородных тел», все – в клуб Дзержинского». «Ресторан-бильярд «Демократический выбор», Ленинский проспект, дом номер…». К сколоченному из старых досок киоску поманили глянцевые открытки.

«Артишок» – было намалёвано на ларьке, буква «и» – поменьше прочих; арт и шок, – сообразил, подходя, довольный собой Соснин.

На открытках-обещаниях изображалось близкое будущее. Как славно вкрапливались в пышные кроны черепичные крыши, и улочка с флоксами виднелась вдали, через взятую крупным планом обшарпанную подворотню, на впечатляющем фоне башенных кранов.

Та же улочка вечером: в домиках, на террасках и в палисадниках уютно горели жёлтые и оранжевые фонарики, прозрачные силуэты башенных кранов эффектно расчерчивали атласный закат.

И бушевал фейерверк – огненные гирлянды, букеты. Шеренга прожекторов, попарно скрещивая лучи, выписывала множеством римских десяток на ночном небе круглую какую-то дату – насчитал аж тридцать десяток; в кириллице анилинового неона снова различил и загадочное словечко «евроремонт».

За забором выросла вдруг колокольня Владимирского собора с золочёным крестом, и весь собор за ней, чистенький, жёлтенький. Соснин дёрнулся поскорей свернуть, побежать к собору, чтобы выбраться на Владимирскую площадь из гнусного ларькового лабиринта, но забор тянулся, тянулся и ни щёлочки, ни дыры, колокольня маячила, пока её не заслонил зубцами и пиками краснокирпичный замок, защищённый собственным краснокирпичным забором, который копировал кремлёвскую стену. Замок с окнами-бойницами изобиловал украшениями из кованого железа: в крутые скаты медных позеленелых крыш вцепились когтями стилизованные металлические павлины, чьи хвосты свисали на фасад, не смущались заслонять окна; на каминную трубу, сложенную из рваного карельского камня, уселся, забыв сложить крылья, металлический же орёл. Когда, наконец, миновал эти нагромождения чарующего абсурда, колокольня исчезла.

К козырьку стеклянного, пульсировавшего красными огоньками кафе крепился дырявый брезентовый тент походного госпиталя; из дырки капало в подставленное ведро… у прооперированного бедняги по краям раздутого разрезанного живота торчали резиновые сосцы. – Как свиноматка, – рассмеялся длинноволосый, строго одетый юноша, пропуская в дверь спутницу в кожаной распашонке и дырявых джинсах.

В кафе шампанское заедали колбасой, копчёной салакой.

Мелодия печального танго подплывала ближе, ближе.

чем только не торгуют, всё есть!

Мне бесконечно жаль… Маленький оркестрик, три старичка на раскладных стульчиках, в грязи – картонная обувная коробка для мелочи.

Барахолка с музыкой.

Чего им всем, снующим туда-сюда, бесконечно жаль?

– Главное, ребята, сердцем не стареть! – громогласно поделился секретом бодрости распухший бродяга, отбросил опустошённый шкалик «Распутина». – А на прицеп не хватило, – весело пожаловался Соснину, мотнул головой в сторону полотняной палатки, где торговали пивом.

Батон колбасы. Сколько стоит? А сырокопчёная? Бирюзовый бикини? Без химии? Сок натуральный? Только шёлк, хлопок, без синтетики… фиолетовые, белые, ярко-розовые мочалки, красная икра, чёрная, батарейки – толстые, потоньше, совсем тонюсенькие, фен, бактерицидное мыло, финское вологодское масло, апельсины, шампуни, кремы, вафельный торт, зеркальца, зеркала, мячи, плавленный сыр «Виола», лаковые итальянские туфли, турецко-американские джинсы, «Киндзмараули» в пластмассовых полуторалитровых бутылках, бело-синий фарфор, оренбургские платки, воланы для бадмингтона, филе судака, кальмара, датские креветки, тефлоновые сковородки, кожаные куртки, пиво, пиво, растворимый кофе, пиво, туалетная бумага, транзисторы, безразмерные колготки, луговое молоко, ряженка, голландский яичный ликёр, лук, лук-порей, редька, воронежский окорок, штепсельные розетки, шпроты, копчёный угорь, голубой унитаз, горные лыжи, водные лыжи, гвоздики, розы, ирисы, вишня с ликёром, курага, вяленый инжир, розовое масло, приём бутылок, лаваш грузинский, кольца с брильянтами, жемчуг, виноград чилийский, пиво, лаваш армянский, люстры, носки, вобла, «Мартини», пиво…

Рог изобилия.

И не было очередей.

Лишь толпились у шаткого пластмассового столика помятые пожилые люди, собирали подписи протеста, митинговали.

– Гайдара в отставку, долой! – выкрикивала активистка с самодельным плакатиком, на котором ненавистная фамилия была жирно перечёркнута.

– Правильно! Долой вместе с погаными торгашами, – поддерживала, поблескивая сигаретной витринкой, Клава.

– Давно пора в шею гнать!

– Сначала надо народ накормить, одеть, потом за реформы браться, долой!

– Долой! Долой! – охотно подхватывали покупатели.

всё ещё в сторону «Большого Ларька»

Остались позади митингующие, оркестрик; протесты и музыка затихали.

Посматривал поверх забора, увы, колокольня больше не появлялась, понятия не имел, куда шёл.

Шёл вдоль забора, только дощатого, старенького, покосившегося, кое-где, над пилообразными зубцами серых досок, оплетённого ещё ржавой колючей проволокой, но всё чаще проволочные пряди свисали, как безлистные плакучие ветви… ага, бетонными заборами ограждали лишь иллюзорные стройплощадки, деревянным… это был престранный забор, по сути не служивший преградой: отдельные доски – к ним вели узкие тропки – были прибиты к поперечной перекладине одним гвоздём, они сдвигались, в щели, воровато оглядываясь, словно контрабанду, быстро протаскивали поклажу, какие-то ящики, в прорехи деловито сигали туда-сюда люди, старикам и старушкам иные из них даже помогали переступать поставленную на ребро доску-порог, довольно высокий. Многие, переступая, крестились, как если бы проникали в иной мир, или – возвращались в него…

Из маленького грузовичка выгружали лёгкие металлические конструкции – тоненькие стойки, слоистые панельки. Каркасик монтировался на наклонно-вздыбленных обломах бетонных плит, служивших фундаментом, рабочие в чистых небесно-синих комбинезончиках подтаскивали прозрачный сводик, кран, укреплёный над кузовом, подхватывал игрушечный сводик, поднимал, махнув стрелой, монтаж получался быстрым, казалось, не требовавшим усилий.

Основание не удосужились выровнять… А если протечёт стеклянная крыша?

хоть умиляйся

Рядышком с монтажной площадкой, в руинах, штакетником кое-как огородили тощее растение, которое пробилось сквозь каменные завалы.

За растением ухаживала девчушка с лейкой.

глаза на лоб, и выше, в синее небо

Вдоль дощатого забора, заполняя интервалы меж подпорками-подкосами, которые не позволяли забору упасть, потянулись лотки и столы с прессой – глаза разбегались; оголённые красотки в сетчатых трусиках на броских обложках, откровенные кинокадры, ого!

Афиша звала на «Последнее танго в Париже», «Ночного портье». И – опять клубничка на лотках… и – какая! И свободно… мимо семенили дети с цветными рюкзачками за спинами.

Читал шапки: «Лесбиянка насилует голубых», «Тайное оружие маньяка – умерщвление оргазмом».

Ого, ого, вот оно! – из-под газет «Завтра» и «Послезавтра» выглядывали «Санкт-Петер-бургские Ведомости», невероятный – во всю ширь полосы! – жирный титул по верхней кромке. «Санкт-Петербургские…». На большом официальном фото – зал Таврического дворца, дубовый зиккурат президиума, на трибуне… несомненно, на трибуне был… Однако не прочёл подпись под фото, отвлёк вовсе невероятный анонс журнальной публикации Головчинера: «Бродский и Ходасевич, образы изгнания (математический анализ ритмов и рифм)». Анонс включал и врезку из текста: «Солнце Петербургской Поэзии закатилось, – брал с места в карьер Головчинер, – и теперь мы, благодарные современники безвременно ушедшего гения, с полным правом…». Что-о-о? Бродский умер? – Соснин опешил, захотел поскорей развернуть газету, так как головчинерская колонка переползала на другую страницу.

– Здесь не изба-читальня! – увядшая продавщица в пуховом берете и защитных очках навела их слепяще на Соснина. И поправила раскладку газет.

Протянул на ладони двадцать копеек.

Она снова навела выпуклые очки, молча повертела у виска пальцем, точь-в‑точь дама в толпе у танков.

Надумал сдвинуть газету, чтобы узнать хотя бы число, год, но продавщица пресекла его манёвр, бросив: все газеты сегодняшние!

И тут лохматая чёрно-белая собака с пышным, будто султан, хвостом подняла на Соснина преданные ореховые глаза, принялась лизать горячим шершавым языком ладонь, с любовью и недоумением, раздувая ноздри, лизала и с растерянностью посматривала на сутулого худощавого старика в обвислом светлом плаще и тёмной шерстяной шапочке, к руке которого тянулся поводок от ошейника, старик машинально покрикивал – Марфа, рядом, Марфа, рядом, и, не оборачиваясь, листал, листал какую-то книгу, а собака металась между ним, со спины неуловимо знакомым, и самим Сосниным, словно не могла выбрать подлинного хозяина, вдруг заметил, что и старик, приблизив к глазам книгу, которая, как свидетельствовала обложка, тоже принадлежала перу плодовитого Головчинера, украдкой следит за ним, вернее – за его отражением в витрине, да, он уже смотрел не в книгу, а на отражение Соснина, смотрел с удивлением и интересом, улыбаясь собственным мыслям… неужто Сашка? – мелькнула в дверях магазинчика стройная невысокая фигурка в коротких сапожках, коротком палевом пальто, золотистой косынке, блеснула глазами, зеленовато-серыми, и собака неохотно отстала, потянулась медленно за хозяевами; удаляясь, шли меж рядов, Марфа виновато оглядывалась…

У Соснина в который уж раз перехватило дыхание, смотрел им, уходящим, вслед, смотрел.

Пока не увидел новенькую, ещё сыроватую от клея афишу. Большими буквами: «Довлатовские чтения». И помельче: «ведёт мемориальный вечер…», и вовсе мелко: «Моховая, дом…»; мемориальный… неужто и Довлатов?!

– Ну и денёк! – вырвалось восхищённо-удивлённое восклицание из маленького транзистора, стоявшего на краю прилавка.

Сзади накатывал грохот, визг – бритоголовые подростки в коротких расстёгнутых кожаных куртках, узких чёрных штанах неслись на укреплённых на колёсиках досках, ловко надавливая большими тяжёлыми ботинками то на один, то на другой, скруглённый и чуть загнутый, как у широкой лыжи, конец доски, – доски, точно приклеенные к гофрированным подошвам, взлетали, одолевали преграды. Грохочущая орава свернула в ухабистую расщелину между руинными горами, ловко объехала похоронную процессию – гроб несли на руках к дыре в ломанно-бетонном, заросшем прутьями арматуры, склоне скорбной горы – орава на досках скрылась за грудами битых кирпичей и панелей, там и сям облицованных глазурованной плиткой-ириской, тускло отблескивавших наподобие ледяных торосов. На одной из уцелевших в вертикальном положении панелей сияла вывеска: «Студия красоты», на другой панели, наклонной – рекламировалась «Италия в вашей ванной»; буквы нервно мигали над выложенным разноцветной керамикой уголком Венеции в квадратном окне.

В руинную кручу был встроен и остеклённый с трёх сторон кубик, в нём, перед экранами белых телевизоров и плоскими пультами-клавиатурами сидели на вращающихся креслах аккуратно одетые и причёсанные юные боги.

Экраны ярко синели, будто южное небо.

Боги, бойко поигрывая пальцами, не отводили глаз от волшебной синевы, в которой рождались и умирали буквы, цифры.

как провожают самолёты

Девица в замшевой коричневой миниюбочке протянула бумажку; хороша! – чуть вьющиеся, с рыжеватым отливом, волосы, дивный разрез серых прозрачных глаз, красиво прорисованные полные губы… а какой длины ноги!

На бумажке – уменьшенная копия афиши: «Довлатовские чтения». Моховая… ведёт вечер… слово о Довлатове – Тропов; участвуют: А. Битов (Петербург-Москва), А. Генис (Нью-Йорк).

Да, похоже, и Довлатова нет уже.

Между витринами дробилось и разбегалось пространство, которое служило ко всему и комнатой смеха. Параллельно, передразнивая малейшее движение, заскользили справа и слева, быстро удаляясь или на миг застывая в изящных позах, готически-удлинённые, возвышенно-благородные двойники, их же, не отступая ни на шаг, сопровождали, пялясь по сторонам, притопывая раздутыми, как сардельки, ножками и загребая воздух уродливыми обрубками рук, приплюснутые кретинообразные карлики, укравшие у Соснина разгоравшиеся нездоровым любопытством глаза; наконец, выбрался из зеркального плена.

Побрёл по узкой, с выбоинами дорожке, по которой унеслась орава на досках.

Руины, расползаясь, превратили в тропинку некогда широкую улицу, возможно, шоссе. За остеклённым, сияющим изнутри синими экранами, кубиком виднелся ещё один, побольше, не кубик даже, куб – тоже прозрачный, сверкающий, с шикарным широким прилавком, который протыкали лебедиными шейками пивные насосики с эмалево-латунными ручками, и объёмной буквенной вязью во весь фасад: «пиво, сваренное для вас», чуть поодаль – тощие деревца и коробчатый параллелепипед, но ветхий какой-то, с застарело-грязными стёклами, из-за него тяжело взлетал толстый, с бело-сине-красной полосой и трёхцветным флажком на хвосте самолёт.

В глубине параллелепипеда, слева и справа фланкированного бугристыми, заросшими бурьяном руинами, обозначился пластиковый барьер, разделённый на отрезки весами для взвешивания багажа, к барьеру тянулась очередь, её огораживали бордовые бархатные канатики. У роскошных чемоданов из жёлтой кожи, в окружении щебетавших и оживлённо жестикулировавших дам со следами былой красоты на лицах стоял импозантный, в бежевом мохнатом пальто… несомненно, это был Шанский! Потяжелевший, обрюзгший, непривычно солидный, хотя молодые глаза искрили. Провожали его поблекшие, но узнаваемые всё-таки Милка, Людочка… о, – старая любовь не ржавела? – выцвела и располнела Зиночка, лаборантка кафедры. А почему я не провожаю Шанского? Он так быстро успел получить визу, собраться? Даже не выпили накануне отлёта, – поразился было Соснин, – и почему нет среди провожающих Бызова, Бухтина? Откуда у Шанского эти пижонские чемоданы, верблюжье пальто? Или… препротивный холодок пощекотал внутренности и угнездился где-то там, где должна была пребывать душа, сама душа ушла в пятки.

Или… Часы над дверью аэропорта стояли.

В дверях высился огромный небрежно одетый негр, сложил рупором ладони, звал кого-то из упавшей вдруг темноты. – Ива-а-н, Ива-а-а-н…

И сразу тьма рассеялась, пролился жиденький дневной свет.

– Сходите, вам будет интересно! – улыбнулась девица, похоже, та самая, длинноногая, в замшевой коротенькой юбочке… вертел в руке афишку «Довлатовских чтений».

Но смотрел-то Соснин на изумительно сработанную, подсвеченную изнутри, как объёмный слайд, стеклянную афишу с яркой диагональной надписью по белому, с позолотой и зеркалами, залу половцевского особняка: «Всемирный Клуб Петербуржцев представляет». И – ниже, по горизонтали – «Город как текст». Лектор А. Шанский (Париж).

– Постер устарел, лекция позавчера была, – объяснила стройная рыженькая девица с замшевым коричневым лоскутком на бёдрах. Будто бы одинаковые… или – в глазах двоится? Пока Соснин соображал – она вручила ему билетик-афишку. Или это была другая девица? – за немытым витражом не стало Шанского, провожавших. Исчезли и негр, девица… только что благоухала рядом.

От зеркалистой, собранной из листов идеального закалённого стекла автобусной остановки отваливал старенький чадящий автобус.

На обшарпанную дверь аэропорта служительница в лётном, в талию, синем кителе вешала амбарный замок.

круги перед глазами, перед недостроенным «Большим Ларьком», в нём и за ним

Из руин тут и там выросли уже рощицы тоненьких железных стоек, тут и там блестели стеклянные скаты крыш; складировались штабельками стеклянные сводики, разноразмерные арочки; в крайней секции, примыкавшей к свалке строительного мусора и пищевых отходов, открывался «Аппенинский кофейный домик» – как раз перерезалась лента.

«Шаверма-мебель-кожа-дублёнки-пиво-кофе» – полыхнул неон.

К вони со свалки примешались ароматы уксуса, бараньего жира; чистенькая буфетчица дёрнула рычажок…

А грузчики вносили затейливые диваны с бегемотоподобными подушками, скруглённый буфет с множеством арочных дверок, похожий на кусок Колизея.

Дразнящий аромат молотого кофе.

– Эспрессо? Двойной? – соблазняла буфетчица. Защекотало ноздри, но не просить же милостыню!

– Потом реформы, потом! Пусть сначала народ накормя-я-ят!

– Долой Гайдара, долой! – неистовствовали, идя по кругу, пикетчицы, – обобрал народ, долой!

За стеклом две одинаковые рыжеватые девицы – не те ли, что вручали ему афишки «Довлатовских чтений»? – жадно пожирали пирожные.

– Долой Гайдара, долой грабительские реформы! Нет капитализму! Долой!

– Егор Тимурович, здравствуйте! – улыбнулась красотка в сияюще-многоцветном телевизоре, висевшем над кофеваркой, – у наших зрителей скопилось немало вопросов и, надеюсь, вы проясните…

– Даёшь Са-а-авецкий Са-юз! Долой реформаторов-воров! Долой реформаторов-разрушителей!

– Конец, Света! – глянув на часики, торопливо вытерла бумажной салфеткой рот одна из девиц… забулькало рядом пиво…

Какого ляда они на часы смотрят? Или у них – идут? – Соснин давно заметил, что стрелки на круглом циферблате, вмонтированном в стену, свежеоклеенную обойной панорамой лесистых аппенинских хребтов, не двигались.

Из-под картонной, под дуб, перфорации по стене стекал на полированный прилавок люминесцентный свет.

Буфетчица щёлкнула кнопочкой на овальной ручной панельке и телекрасотку с плотным затылком её собеседника сглотнула тьма, из тьмы тотчас родились, чтобы прожить мгновение, юные, стриженые под «сессун» битлы в костюмчиках, с галстучками, битлов сменила привставшая в стременах эффектная амазонка, но её заволокли чернильные дымы, загрохотали батареи ударных, из дымов выпрыгнули чёрные извивавшиеся фигурки, они ломались в поясницах, дёргались, прижимая к животам электрические гитары, как тот прыщавый, в драных джинсах парнишка, который приваливался к танковой гусенице и бил, бил, содрогаясь, по струнам.

– Конец, конец, Алиса!

– Са-а-авецкий Саюз! Са-а-авецкий Саюз! – нараспев вопили пикетчицы. – Восстановить Са-а-вецкий Саюз!

рок (концерт на руинах)

Подсвеченные дымы поднимались из-за ларька, бах-бах-бах, – забабахали рядом совсем ударные, и щемяще проплыл блюзовый фортепианный пассаж, за которым пробно вступили с коллективной мощью струнные, много-много скрипок, виолончелей; на крыше ларька виднелся сильный динамик.

– Спонсор трансляции, – пискнул голосок из транзистора в руках детины, облачённого в военный камуфляж, – пивоваренная компания…

– Банду Ельцина под суд! Са-а-авецкий Саюз, Са-а-авецкий Саюз!… О, как она запевала когда-то – взвейтесь кострами синие ночи… опыт пионервожатой не пропал даром! Старенькая Клава возглавляла пикет.

Валя Мысовский щёточками шелестяще пощекотал тарелки, и, – тук-тук, – звеняще постучал палочками. Додик продул трубу.

Настроечная какофония музыкальных тем. И рассветная Москва-река, и ночь на Лысой горе; и бетховенская напористость рока.

Громовержец грудным голосом Эльвиры Трафовой взял несколько ля.

Или началось исполнение?

Трансляция шла по радио, телевидению, а концерт натурально бушевал на задах недостроенного пока, но уже частично, в отдельных секциях, функционировавшего «Большого Ларька». У торца разгрузочной рампы, к которой по пандусу тяжело подъезжали фуры с товарами, впритых к штабелю ящиков и в фокусе сильных софитов блестела поднятая крышка белого рояля, на руинах – на склоне, образованном обломками плит перекрытий и фасадных стен, меж вкривь и вкось торчавшими арматурными стержнями, прутьями – располагались изящные нотные пюпитры гигантского симфонического оркестра. Сбоку примостились балалаечники, квартет аккордеонистов, гусляры; испускали цветные дымы рок-группы; чуть выше симфонического оркестра восседал, сверкал золотом и серебром труб джаз-бенд в кремовых пиджаках.

Между музыкантами, взбираясь на кучи мусора, кирпичного боя, пропадая за осыпями расколовшихся панелей и опять возникая, извивалась сколоченная из досок дорожка-подиум. По подиуму…

– Продолжаем трансляцию концерта…

«Мясо-морепродукты» – подмигивала реклама.

– Банду Ельцина под суд! Гайдара на нары! Са-а-авецкий… – крики отрепетированно ли, импровизационно вливались в реквием Верди, который выпевал растянувшийся по неровному серпантину-подиуму взволнованный хор.

– Что за концерт? – спросил Соснин, стиснутый молодой толпой.

– «Поп-механика», – отхлебнула из бутылки пива длинноногая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке и кожаной распашонке.

– И кто дирижёр?

– Курёхин!

– А режиссёр?

– Курёхин!!!

– И пианист?

– Да! Да!

Отъехала порожняя фура, занялось зарево, на фоне его под барабанную канонаду силуэтно прогарцевали по руинным холмам амазонки с луками. Соснин увидел, как пианист, вылетевший из-за вертикального рояльного плавника, прыжками припустивший вдоль хора, замер в конце поющей цепи и по-дирижёрски энергично взмахнул руками, метнул миллион молний в помпезный разношёрстный ансамбль. Хор и музыка великого итальянца смолкли, джаз-бенд тихонько обронил фразу из «Каравана», и по подиуму, покачивая горбами, пошли верблюды, ветерок донёс жаркую колкость пустыни, пыль развалин, вонь мочи, пота, немытых тел – девица в распашонке опрыскала себе подмышки дезодорантом. Тут же сфальшивил пастуший рожок, и вразнобой захрюкал-замычал скотный двор, закукарекали петухи, гомоня, бросились на штурм руинного бугра бабы с клетчатыми клеёнчатыми баулами, пока пожарные в касках поливали зарево из бранспойтов… И дирижёр снова взмахнул руками, Додик Голощёкин отложил короткую мельхиоровую трубу и – под подбородок скрипку, и, как бандарильи в быка, вонзили смычки в небо спиваковские виртуозы, и все музыканты, все-все, с аккордеонистами, гуслярами, чудесно синтезировали звук лопнувшей где-то в глубинах вселенной струны, за ним – запоздалый взвизг, как если б испустился мировой дух, а за бездыханной паузой, из мига волшебной вдохновляющей тишины софиты извлекли полноватого блондина с косичкой, с ангельски-мелодичным: с ними золотой орёл небесный…

– А это кто?

– Гребенщиков! – удивлённо глянув, выдохнула рыжеватая девица.

«Копчёные мидии из Таиланда» – дрогнули буквы над новой секцией недостроенного ларька, когда Гребенщиков допел, а лучи, пошарив, нащупали в малиновом облаке дыма расхлябанного великана. Наскипидаренный неприкаянный шалопай дёргался, выбрасывал в разные стороны и вверх, и куда-то вниз, ниже помоста-подиума, руки, ноги, да так, что, казалось, по швам разлетятся необъятный желтоватый пиджак, узкие зелёные брюки-дудочки… Трагический шут-великан, неутомимый, дивно ритмичный, быстрый; звенели и грохали тарелки, саксофоны взвывали, плакали.

– Гаркуша! Гаркуша-а-а-а! – ревела толпа.

– С сердцем плохо, сердцем… запахло валокардином.

Тем временем на подиум, вытесняя хористов с верблюдами, под задорную музыку некогда модного чухонского танца выдвигалась цепочка драм-артистов. Ухватив друг дружку за талии, скакали Ванесса Редгрейв в красно-клетчатой, блоуаповского покроя, юбке, Пьер Ришар в разноцветных ботинках, Кирилл Лавров в ленинском гриме…

Последним в змеевидной цепи скакал пианист-дирижёр-режиссёр, скакал и оглядывался, скакал и оглядывался. Телевизор, висевший над кофеваркой, давал крупный план – капельки пота, весёлые удалые глаза, глумливая моцартовская ухмылка.

– Курё-ё-ёхин!!! – задыхалась толпа.

Скакал и оглядывался, скакал и оглядывался. Пока цепь не замкнулась в круг.

– Ура, Курёхин! Ур-р-р-а, Ку-р-р-рёхин! Ур-р-р-а!

Тускнели зарево, струи.

Гасли огни.

дымовая завеса опустилась как занавес

– Лучше не водой тушить, пеной, – доказывал приятелям подросток с бутылкой, – пеной было бы классно.

– А Трафова – под фанеру?

– Ты что?!

Из пикапчика выгружали пластмассовые ящики с пивом.

– Слышали про Довлатова? Знаете кто это? Сходите, не пожалеете, – поставила под куст пустую бутылку девица и вручила Соснину знакомую афишку. Она?

– Вы поклонница Довлатовской прозы?

– Нет, я менеджер по продажам.

Распухший небритый малый, с искусной деловитостью грибника обыскивавший кусты, подобрал бутылку. Осклабился. – Чекушку принял, на прицеп не хватает.

Медленно протрусила кобыла с мокрым крупом, усталая пропылённая амазонка в седле, задевая ветки, жадно пила из банки «Heiniken».

Шаверма тоже пользовалась успехом.

Собаки ловили объедки.

у рыбно-обувной секции «Большого Ларька»

Вздувались прозрачные сводики, блестели, слипались, будто бесцветные икринки; людские ручейки втекали под разновысокие арочки…

Дыры в деревянном заборе заделывались наглухо, кровельным железом или – напросвет – сварными решётками из арматурных стержней, железными лифтовыми сетками, в одном месте использовали даже изрядно проржавевший пружинистый кроватный матрац, там, сям поверх забора крепился козырёк из неструганых досок, который поддерживали подкосы-кронштейны; идя вдоль забора под козырьком, надо было ритмично наклонять голову, чтобы не набивать, задевая кронштейны, шишек… тут вертикальные доски раздвинулись, Соснина чуть не сбил с ног дюжий малый, тащивший тяжеленный ящик с консервированным шпротным паштетом, за ним пролез пьяненький бродяжка с бренчавшей авоськой пустых бутылок, за ним – ещё один грузчик с картонной коробкой копчёных мидий из Таиланда.

Подошёл к стеклу.

Сёмга, севрюга, форель, стерлядь, белужьи балыки, исландская сельдь в винном соусе, марокканские сардины, канадские лобстеры, тихоокеанский тунец в собственном соку, дамские туфли из крокодиловой кожи с отставленным каблуком из бивня моржа, лакированные лодочки, прошнурованные китовым усом, печень трески, акульи стейки, тигровые креветки, мокасины из тюленьей выворотки…

Туфли вращались на стеклянных горках среди аквариумов, бассейнов, где гоняли волны метровые осетры.

«Salamander» в «Океане» – загорались и гасли, загорались и гасли буквы над скруглённо-изогнутым козырьком, прозрачным, как рыбий пузырь.

– Спасибо, Егор Тимурович, за интересную беседу, до новых встреч, – попрощалась телекрасотка, и – брызнула в глаза восхитительная океанская бирюза, и уже манил белый пляж с гнувшимися на ветру пальмами, и падал кокос…

«Завтра», «Послезавтра», «Через неделю» – газеты протеста на брезентовой подстилке, жестянка для денег… что ещё?

– Будущее за нами! – агрессивно наседала голосистая старуха-пикетчица на остриженного под ноль юного плечистого волонтёра партии катастрофистов, тот молча, буря прохожих наркотическими зрачками, раздавал бесплатную газету «Завтра не наступит».

Послышался колокольный звон, мелькнула над забором непривычно чистенькая – бело-жёлтая, с крытым тёмно-коричневой медью куполом и золотым крестом – колокольня Владимирского собора, но вновь её заслонил краснокирпичный замок, на главной его башенке начали бить часы, задвигались металлические павлины – задёргали головками в такт ударам, зашелестели коваными хвостами. Соснин не догадался сосчитать удары; из строительного мусора и груды станин, ржавых кроватей, придавивших торс портновского манекена, торчала женская гипсовая рука, валялись крупные куски цементной штукатурки – угол карниза, расколотая надвое коринфская капитель.

Из руин ударил парящий гейзер, быстро разливалось окутанное густым клублением озеро, из клокотаний кипятка неслись крики.

– Трубу прорвало, трубу прорвало… – кипяток, бурля, прибывал.

Госпиталь заволокло паром, судя по суете силуэтов, начиналась эвакуация.

Опять ударили звонко и совсем близко колокола, многие на ходу крестились.

Зажав подмышкой плакатик с проклятьем Ельцину, истово, трижды, перекрестилась Клава.

Выстрелила дверца японского джипа, оставившего на газоне глубокий гофрированный след. Через парившую лужу сиганул водитель в небесно-голубом комбинезоне, с механической ловкостью расстегнул потайные замочки объёмного слайда «Всемирного Клуба Петербуржцев», вместо рекламы лекции Шанского… Соснин узнал гостиничного, сопровождавшего на запятках лимузин, синещёкого грума, сменившего работу и униформу. Засветилась надпись по диагонали: «К Довлатовским чтениям. Проект клуба «Устои» и издательства «Мостостроитель». И по горизонтали: «Города мира».

Бывший грум шлёпал по грязи к джипу, колёса уже лизал, паря, кипяток.

По голубой спине белыми буквами – «Служба Постеров».

Что за «Постеры», чёрт возьми?!

– Начинаем показ многосерийного документально-публицистического телефильма, посвящённого юбилею… – неслось с экрана, – спонсоры показа…

из истории одного города (вступление: тектонический сдвиг)

Чарующий осточертевший Чайковский, прыжки, шпагаты коричневого трико.

Титры по шеренге маленьких лебедей.

Благодарность спонсорам на фоне московской толпы, танков. Панорама с птичьего полёта – оба – старый и новый – «Националя», «Москва», стволы танковых пушек над головами; в кадр влезли железные прутики ограждения высотной круглой площадочки, русые пряди, которые перебирал ветер, полоскания трёхцветного флага.

Накренились над карнизом алебастровые фигуры рабочего и крестьянки.

– По информации наших источников мэр Собчак вернулся… в аэропорту «Пулково» его встретил с надёжной охраной… – спокойно сообщил репортёр, и, во весь экран, – Дворцовая площадь, ор тысяч и тысяч глоток: фашизм не пройдёт! Ельцин! Собчак! Фашизм не пройдёт! Ельцин! Собчак!! Собчак!!!

Откуда взялся этот Собчак? Мужчина в соку, оратор.

– Да, мы начнём свой рассказ с того драматичного августовского дня, когда… – на камеру с микрофоном в руке пошёл высокий мужчина лет тридцати с обиженным детским личиком и мелко-мелко завитыми длинными волосами, – когда, – плаксиво продолжал он, – внезапный поворот новейшей русской истории дал импульс возрождению, как думалось, навечно погребённому в культурном слое Петербургскому мифу.

Тут случилась перебивка, поспешно раздевалась ошалелая парочка, сладкий баритон, нахваливая немецкое качество презервативов со смазкой, взывал: поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

Затем с пальмы медленно, опровергая закон всемирного тяготения, падал кокос.

И, наконец, голос с экрана: вы смотрели анонс… показ первой серии…

нормальный обвал, не заметили, а Соснина ненароком заподозрили невесть в чём

С гулом осел, утонул в пепельно-жёлтом самуме дом.

Никто из прохожих не повернул головы.

И ни свистков-гудков, ни одной «Скорой помощи»! А, тарахтя и воняя, остановилась кавалькада никелево-лаковых мотоциклов с чёрными седоками, так лишь киношного вида, затянутая в кожу блондинка, вспорхнувшая с седла, чтобы купить в ларьке «Пепси», пожаловалась косматому, широко расставившему ножищи пузану за рогатым рулём. – Ну и пылища!

Руинные осыпи наступали, проезд сузился…

– Суки, когда дорогу поправят, кипятком размыта, обломками завалена, – незлобиво ругнулся мото-толстяк и устрашающая кавалькада тронулась в путь, огибая дубовые стволы, по разъезженной в грязь траве.

– Кто такие?

– Байкеры, у них слёт в Зеленогорске, – бросил рыхлый парень в спецовке, который перетаскивал со свалки тиски, проржавленную станину к новообразовавшейся после обвала нишке в руинах, над нишкой уже висела самодельная надпись по жести: «Ремонт валов, вулканизация», рядом валялась большущая шина.

Провожая мотоциклистов, из ларька понеслась вслед удалявшемуся тарахтению моторов песня: пива – море, водки – ураган!

– Что за байкеры?

– Они на мотоциклах живут, ездят и таким макаром живут, – отложил «Позавчера» краснолицый белоусый старикан в соломенной шляпе. И громко откашлялся в кулак. – Вот, пишут дом упал, а где, когда? Раньше писали про построенные дома… кому теперь верить?

– Я Лебедю верю, – признался парень, подкатил рулон резины и включил телевизор.

– Всё развалилось, трубы рвутся, но прёт и прёт, – вздохнул старик.

– Что прёт-то?

– Жизнь! – зло пробурчал старик. – И богатство прёт, как прёт…

– На хозяина-богатея, японский бог, не буду ишачить, замордует, три шкуры спустит, – мычал парень, передвигая волоком шину.

– Прёт и прёт, – повторил старик.

Ветер расшевелил кроны двух могучих дубов – расшумелись, затрепетали; высоко-высоко, в подвижных кружевных наслоениях радостно прыгали и кричали птицы. Сколько их, разных, больших и маленьких, сновало и счастливо пело в лиственных колыханиях, прокалываемых солнцем. Весёлым и свистяще-пронзительным голосам аккомпанировали шелест листьев, поскрипывания ветвей.

Ворона шумно взлетела с деревянного забора, скрылась в листве дуба. Забор закачался; ветхий, а не ломают… заклеивают афишами, объявлениями – «купим волосы», «купим волосы, цена договорная», «секс по телефону». И украшают – две прорехи в заборе были старательно забраны металлическими штангами с приваренными кузнечными произведениями – бутонами неведомых ботанике многолепестковых соцветий, третью прореху, чуть в стороне, за прохудившейся брезентовой заплатой, выполненной наспех, бригада рабочих в ярких касках заделывала железной решёткой в духе строгих петербургских мотивов.

– Берегись! – выкрикнула жёлтая каска, заискрила сварка.

Подальше – участок бетонного забора, коротенький, и щит с весёленьким фасадом за ним… из распахнутых, увитых вечнозелёными растениями и цветами окошек гордо высовывались счастливцы, держа в руках полные, с пенным верхом, кружки пива.

Соснин спросил. – Почему – рисуют, не строят?

– Юбилей скоро, готовятся, – отвечал старик, уткнувшись в газету.

Ветер, усиливаясь, срывал с дубов листья, они взвихрялись, планировали… хоть плети геральдические венки.

– Обзор свежего номера «Коммерсанта», – объявил теледиктор.

– Коммерсантов, пишут, скоро на Беломор-Канал повезут, – поделился газетной новостью старик, складывая аккуратно «Позавчера».

– Скорей бы! Нет мочи ворюг-кровопийц терпеть, зае…и! – шумно выдохнул, прислонясь к исполинскому дубовому стволу, парень, словно хотел подзарядиться природной силой, – мало было жировать гадам? Уже, и мясокомбинат «Самсон» прибрали к рукам.

– Там, слышал, скот дох, туши гнили.

– Нарочно всё разоряли и гноили, нарочно, чтобы за бесценок взять.

– Да, наши богатства, народные, заграбастали, а всё мало, – кивнул старик.

Узорчатая тень дубовой листвы, елозя, задевала газету.

Пыль, взметнувшаяся при падении дома, мало-помалу рассеивалась, за забором блеснула золотая иголка над Михайловским замком.

– Как добраться отсюда к Летнему саду? – спросил Соснин.

– Далеко-о-о! – мечтательно и безнадёжно старик махнул в противоположную от забора сторону.

– А до метро близко?

– Не-е-е, нет метро, плывун, – старик загадочно качал шляпой.

– Какой плывун? – насторожился Соснин.

– Какой, какой, дурачком прикинулся? Проваливай-ка, а то… – поигрывая гаечным ключом, прикрикнул автомеханик и – щёлк, переключил телевизор.

Золотая иголка блестела, казалось, рядом.

из истории одного города (серия первая: возвращение имени)

– Итак, открывалась новая глава Петербургского мифа, – плаксиво, будто жалуясь, говорил в микрофон завитой мужчина, – результаты общегородского референдума позволили Собчаку на гребне августовской волны, при поддержке…

– Надоело! – автомеханик снова щёлкнул, зашумел английский футбол.

И шпиль исчез.

бесконечно жаль

К трём духовым старичкам прибились пухлая скрипачка консерваторского уровня, бледный тонкошеий флейтист, два слепых баяниста в одинаковых куртках-хаки, певичка Валечка, блиставшая когда-то в «Европейской», на «Крыше»… – моих несбывшихся желаний… воспоминаний…

В картонную коробку от австрийских туфель щедро летели монеты: звяк, звяк. На столике рядом – кипы газет: «Вчера», «Позавчера», «Позапозавчера». Тут же продавали дочернее издание «Поза», и аналитические приложения к нему: «Поза-вчера» и «Поза позы»; вполне фривольные, с голыми телесами на броских обложках, хотя и не чуждые, как догадался Соснин, интеллектуальным запросам.

– Гоголь, пишут, каждую свою вещь переделывал восемь раз.

– Почему восемь-то?

– Не знаю. Но пишут, что восемь.

К кронштейнам заборного козырька привязывали разноцветные ленточки-талисманы; их теребил, дёргал, раскачивал ветер.

Била по глазам красная сенсационная шапка «Позы»: «Оральный секс стимулирует научные открытия».

Вместо «Знания-силы»?

… мне бесконечно жаль… – вышибала слезу Валечка.

если всё не так

Почему не подсмотрел число на газетах?

И что стоило у старика спросить? Свалял дурака… – Соснин зашагал вдоль забора, вдоль фруктовых лотков, над которыми желтели гирлянды бананов, выше – трепетала на ветру кумачовая растяжка с лозунгом: «Достойно встретим юбилей»!

Ещё выше – другая растяжка: «Италия для всех, керамика и фаянс»!

Совсем высоко: «Построим «Большой Ларёк»!

За забором еле заметно покачивались чёрные лошадиные головы… две головы на сильных шеях, гривы… и без цоканья копыт, ржанья… Соснин подумал, что это бронзовые украшения замка, но головы с равномерным урчанием плавно передвигались, будто б лошади, потихоньку отфыркиваясь, неторопливо плыли; сквозь дыру в заборе ошарашенный Соснин увидел автотрейлер, который бережно вёз сквозь руины на длиннющей низкой платформе двух вздыбленных клодтовских коней в сопровождении мускулистых юношей-укротителей.

– Зачем сняли с Аничкова моста? Куда их? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Соснин.

– Куда, куда, – добродушно огрызнулся из окошка ближайшего ларька толстощёкий усач в кожаной, надвинутой на угольно-жгучие брови кепочке, – цветной металл, в переплавку.

– Их четыре было, где ещё…

– Где, где, все там будем, – скалил жёлтые зубы ларёчник.

– Далеко ли до Фонтанки, пешком дойду?

– Далеко, – напряжённо подумав, сказал он и занялся покупателем.

– «Амаретто» и банку шпрот.

Трещала касса.

– Может быть, на метро?

– Метро нет, плывун…

Вновь играет радиола, снова солнце в зените… – тихонечко, из транзистора.

Лошадиные головы удалялись.

С воем сирены аварийный фургон подкатил к угрожающе накренившейся секции деревянного забора, жёлтая и красная каски, выскочив, умело подвели домкрат, быстренько подкрутили, оранжевая каска кусачками срезала колючую проволоку. С криками накинулись две старушки – проволока, защищая от демократических вандалов, опутывала мемориальные бюстики – Сталина и двух Дзержинских – свежевыкрашенные алюминиевой краской, прикреплённые к полочкам, заботливо накрытые от непогоды треугольными фронтончиками из жести, бюстики будто б обитали в скворечниках; оранжевая каска отругивалась от наседавших старушек, забор, поскрипывая, нехотя приподымался, наконец, под него подвели временную подпорку, потом сгнившую подпорку заменили на постоянную, хромированную. Наново всё обмотали колючей проволокой. Приблизился жидкобородый поп, побрызгал налево-направо святой водой.

– Помогите, помогите! – мороженщица в накинутом на плечи заношенном леопардовом жакете не могла сдвинуть тележку, к ней подползали парящие расплющенные языки кипятка, – помогите, товар растает…

Никто не кидался помогать, она, похоже, кричала, не рассчитывая на помощь.

С афиш, которыми был заклеен забор, с многотиражной укоризной смотрел Довлатов. «Петербург Довлатова», вечер ведёт…

– Куплю ваучеры, куплю ваучеры, – приговаривал, прохаживаясь, молодой человек с цепкими глазками.

…если всё иначе, если сердце плачет от невысказанной бо-о-оли, – долетал дребезжащий голосок Валечки, усиленный микрофоном, и поэтому, наверное, Соснин не отличил сухие звуки выстрелов от треска кассы, раздался, однако, звон стекла, окровавленный щекастый усач выпал из изрешечённого автоматной очередью ларька в грязь и битые стёкла, к нему откуда-то сбоку, резко оттолкнув Соснина, – так резко, что Соснин вмазался в забор и был отброшен его пружинистой мощью – метнулся неприметный малый, дважды выстрелил в голову усача, отбросил ненужный револьвер и побежал, быстро-быстро извилисто побежал, вскочил в тронувшуюся машину, за ним протиснулся автоматчик в натянутом на голову чёрном чулке и синих, с белыми полосками, штанах «Adidas». Визг поворота, женский визг, мат, свисток, гам опомнившейся толпы… если сердце плачет от…

В подвальном оконце бабахнуло, словно запоздалое эхо, – красно-оранжевое пламя ударило из линкора, он покорно перевернулся, кормой вверх ушёл на дно. «Игровые автоматы» – мигала вывеска над приямком с аккуратной лестницей и железной дверью.

Над соседним приямком с такой же железной дверью, но с ветхой, из неравных растрескавшихся ступенек, лестницей, горело – «Джазбенд-Танцпол».

Светилась ещё одна вывеска с крупной стрелкой, уводящей за угол: «Клуб эротической культуры». И – чернильным росчерком, расколовшим небо, – «Кабинет массажа и лазерной терапии, коррекция эрогенных зон».

– Куплю ваучеры, куплю ваучеры…

Стайка кришнаитов в розовых одеждах, с бубнами над головами, смещалась в сторону, будто бы сносимая ветром.

Слева, под навесом, подавали кислое вино с солёным арахисом.

Справа, сдвинув под тентом столики, подыхала со смеху большая компания; неутомимая толстуха-буфетчица качала и качала пивной насос.

Ещё правее, на лотках, прилепившихся к забору, красовались горки аппетитнейших абрикосов; будто всемирная выставка мичуринских достижений – белёсо-палевые, нежно-жёлтые с румяными щёчками, оранжевато-розовые, густо-оранжевые…

на все вкусы

Книги!

Разумеется, нельзя было не заметить солидное головчинеровское исследование в серии культурное наследие – «Бродский и Бобышев: две поэтики и одна муза»; подзаголовок, как водилось у Головчинера, указывал на выведение всего высокого из числа («соотношения ударных и безударных слогов»). Рядышком, в роскошном супере – дом Мурузи, вмонтированный в импрессионистскую пестроту Гринвичвилледжа, – издательство «Мостостроитель» предлагало подарочный фотоальбом «Бродский между Нью-Йорком и Петербургом». Другой альбом того же издательства слегка менял ракурс, сосредотачиваясь преимущественно на кулинарно-питейных приоритетах гения, – «Бродский между «Сайгоном» и «Самоваром»; этот альбом ослеплял не менее роскошным, чем у альбома предыдущего, супером: как должен был взволновать эмигрантское племя чуть скруглённый угол Владимирского и Невского с провалившейся, точно нос у сифилитика, дверью, перелетев к Центральному Парку?! Куда скромнее, в мягкой обложке, но с подкупающей искренностью, выпустил издательский дом «Друзья» труд Константина Кузьминского «Гениальные неудачи Бродского».

Рекламная квинтессенция-цитата: «Небрежное употребление предлогов «над» и «под» давно стало ахиллесовой пятой нобелевского лауреата, – брал быка за рога Кузьминский. – Согласись, Ося, «под мостом» сильнее, чем «над мостом», – безуспешно пытался я убедить зазнавшегося упрямца, когда прочитал его бессмертные стихи об умирании на Васильевском, однако…» Вот это да! Бродский – нобелевский лауреат…

– Опять в избу-читальню пожаловали? – зыркнула тётка в пуховом берете, откусила банан и натянула поаккуратней целлофановую плёнку, которая оберегала дорогие издания, – если каждый грязными руками будет листать…

Соснин неохотно положил Костину книжку.

И увидел: «Рая или горести воздержания» (перевод с молдавско-украинского), «Ада или радости страсти» (перевод с английского). Из-под небесных отблескиваний плёнки дразнил недоступный Битов в толстой телячьей, толще, чем у библии Гуттенберга, коже… а нёс-то дарить тонюсенькие книжечки в бумажных обложках! А-а-а, выводок ярких произведений Аксёнова, а уж Кушнера, Тропова, Еллера… Всех напечатали?! Из-под Еллера с нежданной серьёзностью выглянул и Валерий Соломонович Бухтин-Гаковский: «Загадки «Доктора Фаустуса». Убийство в мюнхенском трамвае как…»

Ого, шикарный многотомник Довлатова! И когда гуляка успел столько накатать?! Каждый том любовно опоясывала бумажная лента с рекламкой «… чтений»; напротив книжного развала светился изнутри, призывая на «Довлатовские чтения», объёмный слайд, тьфу ты чёрт, постер.

Соснин захотел взять довлатовский том, тот, где симпатично шаржированный великан потерянно брёл по глянцевому белому суперу меж шатавшихся спьяна небоскрёбов.

– Это – хороший подарок, но если немытыми руками листать… понравилась обложка, покупайте!

Какие-то листовки раздавал высокий отрок в чёрной рубашке, чёрных штанах, заправленных в грубые ботинки.

Тут опять Соснин заметил газеты, еженедельник «Версии» кричал чёрно-жёлтым анонсом: «Тайна тайного визита разгадана!», но Соснин потянулся к «Санкт-Петербургским Ведомостям», чтобы посмотреть дату.

– Все газеты свежие! – зло прикрикнула продавщица.

вскипел возмущённый разум

С грохотом два бульдозера расчищали завал – «Большой Ларёк» наступал, к сдаче готовилась очередная секция рекордно-большого, торгово-развлекательного, как оповещал информационный щит, центра; грузовики, проложив глубокую кривую колею в газонной грязи, подвозили сборные каркасики-сводики, кое-где прозрачные, из гнутого стеклопластика; сводики смыкались, образуя лоскуты бледного стеклянного неба. На плакатах, которые окружали стройку, красовалось готовое внушительное сооружение, взлетевшее над руинами, сверкавшее, как сверкал когда-то лондонский хрустальный дворец.

– Не позволим, долой, долой! – окружала бульдозеры толпа.

– Защитим нашу историю! Са-а-авецкий…

– Банду Ельцина под суд!

– Гайдара и Чубайса на нары!

Две старухи-активистки вытаскивали из кабины бульдозериста, третья, рыдавшая, обнимая обломки панелей, поранилась ржавой арматуриной. – Это наша история-я, история-я-я-я. Бульдозериста повалили в грязь, били, пинали; из руинных нор на подмогу тем, кто чинил расправу, вылезали недовольные, камнем разбили стекло бульдозера, свернули выхлопную трубу.

– На нары, на нары!

– Долой!

всё путём и (может быть) мимо времени

Широкоплечий, в ядовито-зелёном расстёгнутом пиджаке, с пегим боксёрским ёжиком на круглой башке.

Где видел его Соснин? А-а, у окошка с пахучею шавермой!

Любитель теста с пряной жирной баранинкой шагал по лужам к екатерининскому вельможе в завитом седом парике и белых чулках, вельможа покуривал у шикарной, на высоких рессорах, распряжённой кареты в компании двух придворных дам, они жеманно приподымали подолы серебристых платьев со стеклярусным шитьём и могучими кринолинами. Яркая троица простыла на ветру, гнавшем по мокрому асфальту пожухлые листья; вельможа и дамы с посинелыми носиками обречённо переминались с ноги на ногу, притопывали заляпанными грязью туфлями с большущими накладными пряжками, а тут… на удачу – клиент; магниевая вспышка, сразу же – готовая фотка.

Карета служила ещё и киоском, с другого бока из неё торговали пивом.

Соснин присел на выдавленном из земли фундаменте, снял с плеча тяжёлую сумку. Огляделся.

Через дорогу, в руинной впадинке, гроб забрасывали камнями. Блестели водочные бутылки на подпёртой кирпичами отсыревшей доске, которой суждено было превратиться в поминальный стол.

Ветер шумел в дубах, колыхались, трепетали мощные и густые кроны, над ними кружились птицы; слетали обожжённые листья…

На обломках панелей перекусывали, пережидая митинговый базар, строители в ярких пластмассовых касках; двое, те, что сидели поближе к Соснину, у рекламы круглого бассейна, керамические стенки которого воспроизводили в миниатюре фасады лукканской площади, отбивали о бетон воблу.

Приделывали к торчавшему, как острая скала, трёхэтажному околу панельного торца надпись «Италия в вашей ван…» и утомились? Три объёмных буквы – «н», «о», и «й» – валялись рядышком.

– Напольную плитку клали в «Большом Ларьке», за…сь!

– Небо-то повсюду голубое, клади и клади, но мало его, неба, зато домов…

– Крыш и куполов до х..!

– И башни… одна на х… падает.

– Когда купола кладёшь, плитка с закруглённых краёв фигурная, х… подгонишь.

– Чё-ё? Фигурная?

– Х… через плечо! И сосны ихние с краёв мохнатые.

– Горы ещё… синие.

– На х… горы-то?

– Так повсюду там горы! Повсюду! Крыши косые, красные, а горы на х… кривые и синие, вот и подгоняй.

– Фирмач-надсмотрщик ещё над душой с картинкой стоит, сверяет.

– По-русски ни х… а сверяет!

– Фирмач и есть фирмач.

– Он-то сверяет, ему всё по х… а ты всю смену внаклонку, внаклонку.

– Я, помню, на х… коленки стёр, бюллетень брал. И ни х… не выложить по линейке, всё изгибистое, кривое.

– Зато платят!

– Платят! Вон как всё дорожает, «семёрку» хотел взять, так уже ценник сменили.

– То «семёрка»! Если ты, б…ь, таким интеллигентом заделался, то плати, я «Степана» беру.

– Да, замудохались с их кривобокими городами, пока плитку к плитке прикладывали. На х… эти виды, на х… столько крыш, гор, чтобы колбасой торговать?

– Не, не одной колбасой, там фарш, пельмени, зразы, беляши будут.

– И телевизоры!

– Один х..! Купола-то, крыши зачем?

– Столько плитки из Италии везти, ох. ть!

– Не, нам из Гатчины подвозили.

– И в Тосно делают.

– И в Лодейном поле. До х… теперь итальянской плитки!

– Как пива… от пуза.

– От пуза? Раньше и «Жигулёвское» было, и потемнее, «Мартовское».

– Да не было ни х… не купить было, а что было, то, как моча… теперь про «Мартовское» забудь, захотел потемнее, бери «четвёрочку».

– Или «шестёрочку», совсем тёмную, чёрную.

– А «Рижское», – подсел третий, – есть?

– Ну, как отделились они, так и нет больше, х… тебе в рот взамен «Рижского», – поблескивали, разлетаясь, чешуйки воблы.

– «Рижское» и у нас варили, на «Красной Баварии».

– Не, не п…и, на «Красной Баварии» «Мартовское» варили, я там, помню, котёл чинил, угощался.

– Х… теперь при хозяевах угостишься!

– Хозяева и есть хозяева… «троечку» дай глотнуть, крепкая?

– Х… на!

– Жуй два!

– Три соси!

На уровне второго этажа торцевого панельного окола, сбоку от недоконченной рекламы, висели круглые часы, стрелки замерли.

– Сегодня, слыхал, Ашота убили азербайджаны, ну того, ларёчника.

– А-а-а, за что его?

– Он вроде армянин был, – сильные пальцы нежно разбирали по волокнам твёрдую маленькую рыбёшку.

– А-а-а, мне без разницы, чурка и есть чурка.

– Развелось черножопых.

– Их стреляют, стреляют, а нет прохода.

– Ну, чтобы всё путём, – допил из горлышка, пошёл к карете, доплатив, поменял бутылку на полную. – Ещё возьми «троечку», – крикнула красная каска. – А мне «Степана», – определилась оранжевая.

– Когда вон там блочный дом обвалился на х… – вытянулась рука, – Томку с любовником откопали, никого больше не завалило, успели выбежать, кто и мебель какую вынес, их одних завалило.

– Нагишом побоялись выбежать? – гоготнул крепыш в оранжевой каске.

– Всё едино, вытащили-то голыми, только, говорят, от срама в пластиковые мешки затолкали.

– Хрен разберёт, Пётр сказал, что хорошо хоть дом обвалился и задавил, а то бы Томка его обманывала, он ни х… не знал бы. Хотел застукать, хотел.

– Есть бог всё же.

– Я Томку, помню, дрючу, дрючу, ей всё мало.

– Додрючилась!

– Да, – кивала жёлтая каска, – б…ь и есть б…ь.

Серебряные чешуйки, подхваченные ветром, долетали до Соснина.

– При коммуняках раков подавали к пиву, живыми варили.

– И сейчас есть, видел.

– Не, мало где есть.

– Вон там, в подвале, вьетнамец королевских креветок по-русски варит.

– Мало чурок повсюду, вьетнамец ещё.

– Это как, – по-русски?

– С солью, перцем, лаврушкой.

– Чё-ё, с лаврушкой?

– Х… через плечо! Не нюхал?

– А-а-а, королевские – это какие?

– Самые большие, почти что раки, только морские, и тигровые ещё есть, полосатые такие, в «Саламандре» видел, когда там из бассейна на х… трубу прорвало.

– Их будут и здесь варить, достроят торгово-развлекательный центр и будут, – лениво махнула рукой с воблой красная каска.

– Когда достроят, ещё конь не валялся.

– На х… креветки те! Раки лучше, наловишь – в кипящее на костре ведро, живьём.

– Их и есть-то можно подолгу, из клешни, помню, сосёшь, сосёшь сладкий сок, вот как воблу, и запиваешь, а креветки развариваются на х… кашу ешь.

– Чем запиваешь-то? Пива, помню, хрен достанешь. Стоишь, мёрзнешь у ларька, пока подвезут, и то разбавленное, а теперь – залейся.

– Не, было, «Жигулёвское» было.

– Залейся, а дорожает, вот, «семёрка» разливная… а уж бочонки с крантиками… неделя пройдёт и дорожают, неделя пройдёт и…

– Зато воблы теперь от пуза.

– Где от пуза-то? Вон как подорожала… раньше наудишь подлещиков, просолишь, провялишь на солнышке…

– Не, подлещики костлявые, вот раки…

– И усы у раков… такие тоненькие, длинные… пока живой – шевелил, а тоже красные, когда сварятся.

– Долой разрушителей, долой, надо созидать! – доносились крики из-за кареты; в карете, в тёмной её глубине, на полке с разноцветными банками и бутылками, мерцал маленький телевизор.

– Это как стихия, это началось задолго до нас самих, словно гроза, словно зарницы на небе, – сказал Ремарк.

– Эрих, к чему же сопротивляться? – улыбаясь, тихо спросила Дитрих и тронула его висок рукою в длинной перчатке; она в шляпке, косо пришпиленной к белокурым локонам, с чернобурками на плечах.

– Их предвоенный роман получился бурным, страстным, но скоротечным, кончилось всё хлопаньем дверей, битьём посуды, – врезался восхищённый голос, – вскоре Марлен изменила ему с голливудским продюссером…, затем с актёром и музыкантом…, затем с выдающимся…, её любовники часто менялись, имена значения не имели, за исключением, конечно, и Жана Габена, и Мориса Шевалье, и Чарли Чаплина, и Гари Купера, и Эрнеста Хемингуэя, на свидания с которым она приходила в отель «Риц», но этим романам мы посвятим специальные фильмы. Специально мы рассмотрим и её пронзительные романы с женщинами, какими женщинами! – её любовницами были Грета Гарбо, Эдит Пиаф. О, Марлен, пела её героиня, вся была любовь, вся, от головы до пят. Марлен – на трапе самолёта, она в белом, съехавшем на ухо мягком берете, белом мужском костюме и чёрном галстуке. – Гитлер был от неё без ума, Риббентроп настойчиво приглашал вернуться… – Мне не к лицу коричневое, – отвечала Марлен; её любовником тогда стал… да, недаром после «Голубого ангела» её, явившуюся к нам в образе порочной певички, прозвали священным чудовищем, совсем недаром, однако она смотрела сверху вниз на мещанские предрассудки, – захлёбывался сладкой слюной, перемахивая с Курфюрстендам на бульвар Сансет, восторженный потрошитель, – безнадёжно влюблённый, страдающий, Ремарк женился на голливудской актрисе… но они встречались с Марлен, встречались, дружили, и хотя трогательные письма Марлен к Эриху уничтожала в гневе жена писателя, к нашему счастью сохранились его письма к Дитрих, опубликованные недавно. Как ненавидела она смерть, как хотела плюнуть в надвигавшуюся пустоту. В синеву помчались титры. – Вы смотрели… из цикла «В поисках утраченного»… На полке, рядышком с телевизором, Соснин различил часы, круглый допотопный будильник с чёрными неподвижными стрелками; телевизор уже зазывал в «Октябрь» на премьерный показ «Пурпурной розы Каира» – киноманка, проникнув из зрительного зала в экранное действие, изменяет решительно ход событий… Что за «Пурпурная роза…»?

– Тех тигровых креветок х… дождёшься, когда ещё откроют весь торгово-развлекательный центр, конь не валялся… а когда выловят тех креветок, по-русски сварят? – Зато до креветок будут колбасой торговать, с музыкой свой лабаз «Большой Ларёк» откроет и будут. Скоро уже откроет, вот-вот, мы за….сь там напольную плитку класть, подбирали одну к одной, перекладывали, фирмач велел, чтобы виды ихних городов похожими получались. Как точно подобрать-то? Церкви у них с круглыми куполами, колокольни – узкие-узкие, высокие, в небо залезают. Плитки-то фигурные, но х… подгонишь.

– На х… те колокольни? У нас в Волосове взорвали на х..

– И церковь?

– Церковь-то на х… взрывать? Там кино крутят.

– Фарш в новом лабазе будет, до х… фарша и всего будет.

– Я буду пельмени брать, беляши, а колбаса хреновая будет. Раньше докторскую возьмёшь, или украинскую…

– Всё, нет, как отделились, украинской. И сала…

– И докторской нашей колбасы ни х… не будет, только поддельная, без мяса, как заграничная из бумаги, вон и мясокомбинат наш «Самсон», Невзоров сказал, тю-тю.

– Как это – тю-тю?

– А так, разорили на х… одна вонища от дохлых свиней осталась.

– Не, «Самсона», я слыхал, когда разорился на х… богатей какой-то перекупил, с корейским банком снюхался и вместе перекупили.

– С корейским? На х… тем корейцам дохлые свиньи?

– А х… их, корейцев, знает. Когда итальянскую плитку клали, бригадир говорил, корейцы с «Большим Ларьком» заодно, чтобы телевизорами торговать.

У остановки притормозил двухэтажный, со стеклянным верхом, автобус «Вологда – Франкфурт», толкаясь, в автобус полезли парни в надутых куртках.

– Ездят и ездят, ездят и ездят, – проворчала, радуясь ли, негодуя, жёлтая каска.

– Кто ездит-то?

– Как кто, евреи. Вечно они туда-сюда.

– Почему евреи?

– У кого ещё деньги есть?

– Долой, долой! – доносились, слабея, охрипшие голоса.

Автобус заполнился, откатил.

– Возьмём по «троечке»?

– Не, мне «Степана».

– Ещё «Сабонис» в вагончике припасён, утром на ваучер обменял.

– Не, «Сабониса» я вечером с тестем раздавлю, у меня тесть пьющий. Где обменял? Раньше на поллитровки меняли, бумажка пустая, а литр уже дают.

Что за ваучеры ещё?

– Когда там больших креветок будут варить… почему медленно расчищают? – красная каска посмотрела по сторонам, – грязь, бурьян, ну упали дома, что кричать-то, расчистили бы, а то как свалка, не разобрать по кусочкам, как свинорой получается… так и к юбилею ни хрена не успеть…

– Свалка и есть свалка.

– Не, не расчистить… Потому и подрываются под свалку с торгово-развлекательным центром, что не расчистить, бригадир чертежи видел, говорит, центр большущий, до х… места надо, он и снизу и сверху будет, во всю длину будут шары гонять, да ещё с автостоянкой, гараж глубокий-глубокий, под него х… такую большую свалку расчистишь. И вывозить некуда.

– Как расчистишь? Там живут под камнями, часовни ставят.

– И хоронят, видишь сейчас? – поминки… Расчищать будешь, а там гробы. Где ещё хоронить-то? Вон, забор подступает.

– Забор надо на х… сломать, чинишь, подпираешь его…

– Ни х… его не починишь, доски пропеллером. Если какие приколотишь, так отрывают сразу и шастают туда-сюда, туда-сюда… сломать и всё…

– Ох. ли? Как сломать?

– Так, толкнуть бульдозером и… на х… этот гнилой забор?

– Не, нельзя без забора.

Из руин встал мохнатый столб пара.

– Рвёт и рвёт теплотрассу, вся в кружево проржавела.

– И вчера рвало, алкаш в кипяток угодил, как рак сварился.

– Положение было прочным, была страна-монолит, нас боялись, пока кучка предателей… а какой дерьмократические иуды на своём разрушительном политгешефте сорвали куш! – щетинистый красногубый толстяк в обвислом свитере, ковырявший зубочисткой во рту, пыхнул зажигалкой, поддел носком туфли банановую кожуру, – провернули ваучерную аферу, народ обобрали, всё евреям опять досталось.

– Просрали Россию, – злобно осмотрелся, прикурив, спутник толстяка в замшевой блузе; тощий, бледный, с ввалившимися щеками. А-а-а, отобедав в «Камелоте», куда-то опаздывали; замахали, закричали. – Сюда, сюда! По ухабам, объезжая мусор и обломы панелей, пропуская пьяненькие, повеселевшие под конец поминок фигуры, пробирался к нетерпеливым пассажирам жёлтый «Мерседес» с чёрными шашечками.

– Как расчистишь-то, там захоронения и люди повсюду, вилами с топорами встретят.

– И дорого расчищать, откуда денег-то столько взять?

– Деньги тю-тю! А всё гребут и гребут. Жируют и гребут.

– И отстроились, давеча халтурил у новой русской, такой дворец под «евроремонт» доделывал.

Рванул в небо ещё один столб пара, за ним – струйки потоньше.

Мимо промчался, скрылся в руинах низенький, в чёрной шляпе, пейсатый человечек с кислородной подушкой.

Поодаль пританцовывали, кружась, кришнаиты с бубнами.

Из-за большого холма, поросшего меж кучами панельного и кирпичного боя усохшей травой, грохоча, выкатили на досках дьяволята в расстёгнутых коротких кожанках. – Берегись, берегись, берегись, – кричали, грохоча, ловко управляясь с досками на извилисто-узкой, с рытвинами и камнями, дорожке.

Что ещё? Да, чуть повыше щербатого блока, на котором сидел Соснин, за витриной тканей, залитой холодным светом, за чёрным провалом в строительном мусоре, из которого выглядывал угол гроба, был бугорок, обвалованный погреб – или бункер – с большой, обитой жестью дверью в срезанном вертикально торце, жесть сморщилась, проржавела, кое-где поверх старой жести светлели заплатки новой. В дверь зачем-то, будто для обслуживания просителей-посетителей, врезали глухое оконце, тоже обитое, приладили и полочку, жестью же залицованную. Точь-в‑точь сухиновская спецчасть, – подумал Соснин и под выступом бетонного блока увидел чистенький, просто-таки сияющий, горизонтальный и узкий, как смотровая щёлка, застеклённый проёмчик. Из него, изнутри погреба-бункера, лился свет – синий, бирюзово-синий небесный свет экранов, с мельтешнёю таблиц, слов и формул на них ловко управлялись аккуратно одетые молодые люди; скольким богам, божкам отбили поклоны, какая собрана коллекция алтарей, но нашли новейшее многоликое божество, поделили на квадратики небо! Подфырчал малолитражный грузовичок; в дверь бункера заносили картонные кубы с телевизорами, дверь хлопала, певуче-жалобно повизгивали ржавые петли.

Чёрную, с позолоченными рельефными вензелями, карету вытаскивал из грязи за трос, выдыхая едкий голубой дым, грузовик «Камаз»… пиво закончилось?

Прошелестел тёплый дождик, зазеленела травка, дубовые кроны. Соснин обнаружил, что сидит впритык к открытой верандочке бистро, почти под вывеской «Корюшка – круглый год»; за ближайшим столиком шумно ворочался… тот самый? – могучая суконно-зелёная спина, жирный затылок, стрижка «под бокс». Чёрная кошка, направляясь к бистро, медленно пересекала разбитую, сдавленную руинными осыпями дорогу.

– Чего желаете к порционной корюшке?

– Солнышко, корюшки – большую сковороду, лады? И щи мясные в горшочке, картошечку с грибками, солёными огурчиками…

Ну и обжора, только-только шаверму слопал и уже…

– Что пить будем?

– Текила есть?

– Голд? Сильвер?

– Голд, голд! – поллитровку и лимон с солью. И, предвкушая, потянулся, привычно оглядел землисто-умбристые, припорошенные землёй горы обломков – над ними тут и там блестяще вздувались стеклянные сводики. Хлебнул из фляжки, которую, привстав, достал из заднего кармана штанов.

– А вот так и расчистишь, чего резину тянуть-то? – отставила бутылку жёлтая каска, – и гробы – на х… Там, в камнях, может, больше денег припрятано, чем надо, чтобы новые ларьки строить. Слыхали? Под той пятиэтажкой, что Томку с любовником завалила, старинный клад, когда их доставали, нашли. Порыли б получше, ещё бы на юбилей добавилось.

– Не, не клад – пачку долларов под книжным шкафом, новеньких.

– И золото партии можно найти!

– Ищи-свищи! То золото давно вывезли.

– Куда вывезли?

– Хоть в Израиль к себе! Вон сколько евреев ездит.

– Ездят и вывозят, ездят и вывозят. За один раз х… столько вывезешь.

– Мы, б…ь, уродуемся, они жируют и богатеют.

– С золотом навалом и документов секретных от коммуняк осталось!

– Находят, повсюду в мешках находят, «Совершенно секретно» за миллионы теперь печатает.

– Да, жили, копили, припрятывали, а ё…….ь всё на х… и всё – кишками наружу! – ласково обминала спинку воблы красная каска.

Официантка принесла поллитровку текилы и… ломтики лимона были густо посыпаны солью, выгибалась спиральками надрезанная, бледно-жёлтая кожура.

Справа от Соснина блеснуло стекло, заклеенное объявлениями: «Ищу мужчину со всеми удобствами и знакомствами, смотреть с 23 часов, Инна»; «Срочно женюсь на женщине, умеющей выводить клопов»; «Пухлый! Любимый мой! Куда ты пропал? Твой Толстый». Из-за стекла неслись взрывы, стрельба – в полутьме, на ярко вспыхивавших экранах гибли от прямых попаданий ракет космические корабли, рушились инопланетные небоскрёбы.

Соснин вздрогнул – заиграли-ударили куранты на колокольне Петропавловской крепости, загорелся ангел на фоне тучи; считал удары, но сбился.

С новой остротой ощутил себя ненужным, лишним, если его вдруг сейчас не станет, никто не заметит, что сгинул в развалинах случайный неприкаянный силуэт, меньше народу – больше кислороду.

Ангел с кончиком иглы растворились, Соснин, вставая, спросил, – Я так дойду до Питера? Мне бы на Петроградскую, – посмотрел в ту сторону, где исчез шпиль.

– Нет, – красная каска махнула рукою с воблой в другую сторону.

– Вот и нет, нет, туда надо, – поменяла направление жёлтая каска, помолчала и сочувственно добавила, – далеко-о-о будет.

– Я вот, помню, дамбу строил, смотрел, помню, на Питер, смотрел – вот он, думал, вот, а не подойти, вода.

– И я дамбу строил. Помню, до Разлива и Лисьего Носа близко, и до Ораниенбаума по другую сторону тоже близко, а до Питера далеко, хотя вот он, виден.

– И до Кронштадта близко, совсем близко, там, помню, шалманщица была…

– И я помню! Ещё та шалава, почище Томки…

– Да, помню её, получку просадил с ней. Только не п…и, что до Питера далеко, если виден, то близко, но х… подойдёшь, вода.

– А на метро можно?

– Ты что, отец, ох. л? На метро нельзя, плывун.

Тут грянул оркестр, по-хозяйски зашагали через грязь от чёрных машин крупные мужчины в расстёгнутых зелёных и малиновых пиджаках, и модельная блондинка с ножницами на серебряном блюде их радостно встречала у зеркального входа. Перерезали, точно перерезали пуповину, алую ленточку, зааплодировали, когда вспыхнули буквищи в ритме стеклянных сводиков: «Мясной фарш – Корейские телевизоры», выше – ещё крупнее – «Самсон»-«Самсунг», и – совсем крупно – «24».

– Круглосуточно будут торговать, без сна и отдыха, – пробежала мимо замешкавшегося Соснина толстая женщина с большой сумкой.

И Соснин заразился любопытством, свернул к толпе у прозрачных вращающихся дверей. Потолкался, с опаской протиснулся в бескрайние светящиеся пространства, пошёл, оскальзываясь, мимо многодельной декорации из кухонной утвари и сиявших сосудов с фаршем, который исторгала в наклонные распределительные желоба, исполненные из нержавейки, огромная, управляемая системой компьютеров мясорубка; шёл по отблескивавшей пульсацией слепящих ламп итальянской керамике с помпеянскими патио, райскими уголками Сорренто, Капри.

не угнаться за отражениями

Трёхэтажная ячеистая стена телевизоров тянулась напротив белоэмалевых холодильных ванн, накрытых прозрачными колпаками, непрерывные ячейки погасших экранов напоминали колумбарий. Бесконечный колумбарий, однако, вспыхивал там и сям дрожащим сиянием, вся-вся жизнь, непостижимо-многообразная и пёстрая спешила заявить о себе и отразиться в непрестанных мельканиях.

Телевизоры свисали и с потолка, словно модернистские люстры – сомкнутые в квартеты перфорированными задницами, вылупились прямоугольными глазищами во все четыре стороны…

Скользко, как скользко! Не керамика, зашлифованный лёд.

Соснин с предосторожностями, на негнувшихся ногах, обогнул выжженный жарким солнцем Неаполь, топтался у палево-зелёноватого подножья Везувия. Потухший кратер голубой исторической горы омывал молочный свет, и лучистая вибрация окутывала бесплотные стены, невесомые подвесные потолки, плавно изогнутые прилавки, прозрачно-блестящие трубопроводы из стекла и нержавеющей стали, мясистолистные искусственные растения в могучих мексиканских кадках из обожжённой глины. В плотном сплошном световом потоке все-все магазинные предметы дрожали, плыли, а руинные обломы за стеклом, снаружи, напротив, будто б наводились на резкость, но там же, чудилось, сгущались сумерки, хотя светило солнце.

Растерянно вертел головой.

Над трёхэтажным многоэкранным подобием колумбария, над непрестанно вспыхивавшими и гаснувшими экранными ячейками, вплоть до потолка, залицованного квадратными разноцветными зеркалами с накладными эмблемами в виде скрещённых ножей и вилок, анилиново-ярко мельтешили романтически-скотоводческие, с ковбоями, и промышленно-животноводческие кинорекламы: рождались телята, привставали на неокрепших ножках, пососав молочка, вместе с гладкими упитанными мамашами щипали травку. И угрожающе мотали рогами их тучные племенные папаши, и уже радостно доились в идеально-чистых хлевах подключённые к ветвистым стерильным трубкам, тянувшимся к кефирно-сметанно-творожно-сырным цехам, продуктивные волоокие красавицы, розовогубые, белые в чёрных пятнах, и опять умиляли телята, подросшие, вкрапленные в стада на фоне вечнозелёных сочных лугов, и мог вдруг засверкать рядами умных секир для конвейерной разделки повисших на крюках туш сплошь автоматизированный забойный цех, гордость «Самсон»-«Самсунга», а в сияющей благодати предгорных пастбищ с мягкими подвижными пятнами овечьих отар – пастбища и отары размещались в рекламном ряду под крупнорогатыми особями – уже смущённо озирались новорожденные, готовые к жертвенности бархатные ягнята, ещё ниже, в опрятных загончиках, визжали, толкаясь, развесёлые поросята. Пронзая подвижные умилительно-живые картинки, из бесконечности в бесконечность неугомонно бежали строки: говядина аргентинская, бекон венгерский, сосиски баварские… шашлыки бараньи, замаринованные… Хитро! Рекламные изображения-табло над ячеистой стеной, сложенной из телевизоров, не позволяли самым азартным телезрителям отвлечься от соблазнов мясного изобилия за их спинами, в магазине.

Впрочем, там тоже были телевизоры.

Большие, напольные, с плоскими удлинёнными по-горизонтали экранами, они стояли на ярчайших джутовых ковриках, разостланных поверх итальянских городов и пейзажей, или на газончиках с цветничками; маняще мерцал телевизор и в азиатском садике с бамбуковой рощицей и красно-жёлтой пагодкой, где угощали зелёным чаем.

– Раньше с высунутыми языками обегали пустые магазины…

– Есть всё, всё, что душе угодно…

– Не только говяжий фарш, есть индюшачий, куриный, – пояснял жене восторженно задравший голову мясоед, – под зеркально-стеклянным потолком на глазах изумлённых покупателей трудилась неутомимая прозрачная мясорубка.

– Хлеб добавляют?

– Как положено, по рецепту.

– Нагреют, ясное дело, за счёт мяса добавят.

– Нет, дозировка автоматическая.

– Не верю их компьютерам, всё равно мясо украдут.

– В отдел полуфабрикатов поступили замороженные зразы… в отдел полуфабрикатов…

– Ой, смотри, Пизанская башня, падает! Ой, вся Италия, вся-вся.

– Бог всё-таки благоволил к Италии, с какой любовью создавал, с какой…

– Какого ляда – с мясопродуктами, телевизорами такие полы? Зачем столько денег угрохали?

– Красиво! Хотя скользко.

– Не турфирмы ли раскошелились?

– Всё-таки, согласитесь, Бог к Италии благоволил, Бог!

– В отдел полуфабрикатов поступили замороженные зразы… в отдел…

– Наши камеры – в кулуарах ресторана «Серебряный Век»… гул голосов… здесь собралась художественная элита России, ожидающая… В гудящей толпе нетерпеливо прохаживались проголодавшиеся мастера культуры.

– Слышали, Гессе с Музилем пожаловали, не спросив визы?

– Тот, что от Гитлера в Англию на самолёте удрал? С Музилем?!

– Что-то путаете, тот Гесс, этот – Гессе.

– Умоляю вас, он не удрал, по заданию полетел.

– Нет же, нет, Манн с Музилем.

– Который Манн, Генрих?

– Какая разница… всё же молодцы в «Версиях», привыкли землю носами рыть, вот и нарыли.

– Побойтесь бога, эти молодцы допущены в закрытых архивах гебухи рыться! За сумасшедшие деньги слив публикуют! Свято свой интерес блюдут.

– Так какой же чин у него? Подполковник?! Всего-то подполковник?!!

Винтообразный, сверкающий, с радужным отливом, шнек в прозрачной мясорубке весело прокручивал-проталкивал мясо.

– Всё равно им не по зубам.

– Они из ФРГ без виз пожаловали?

– Ух, и помыслить раньше не мог такого!

– Икру, когда ринутся к столам, сметут за секунду.

– Зато выпивки вдоволь.

– Это правда? Они разве живы, чтобы визы запрашивать? Умоляю вас, в «Версиях» такие путаники… ради повышения тиража…

– Нет, на рекламную акцию-провокацию не похоже, чересчур заковыристо.

– В том и загвоздка, органы и их ставленник лопаются от злости.

– Он что, генерал ФСБ?

– Нет, подполковник.

– Что так?

– Скромничает!

– И что же, прикажете верить слухам?

– Нет, – громким шёпотом, – сохранилась плёнка! Фантастическая история!

– Бросьте, это что-то в духе наших постмодернистов.

– Они еле дышат, куда им! Только воздух портят.

– Знаете ли, и при издыхании можно…

– Были на лекции этого, ну-у, жидка из Парижа?

– А он?!

– Умоляю вас, как он смог бы иначе выехать? И потом сам на книгу жизни ссылался, откровенничал, что духовно близка ему.

– У него, разведка донесла, и отец тем ещё был пронырой, даже на фронте свою национальность скрывал, обманом до командира эскадрильи дослужился, звёздами и орденами обвешался.

– Так на какую книгу ссылался парижский лектор?

– Книгу евреев, Тору! Ну так как, были?

– К несчастью! Чуть не захрапел в почтенном собрании!

– Скука, повсюду скука, и с импортным лектором, и с надуманным доморощенным «Букером», всё, как всегда, предопределено.

– Беспардонная перечница Адель Григорьевна прёт и прёт, её не остановить.

– Ещё бы! Ей, гуторят, Марат Унгуров протежирует.

– Аденьке? Которая матом пишет?

– Нет же, Манн с Сириным без виз приезжали.

– Ху ис ху Сирин?

– Я же сказал, что не генерал ФСБ, подполковник.

– Я заглянул, когда приоткрылась дверь – осетры-красавцы! Ходынка б у стола не случилась!

– Кто осетров поставлял?

– Говорят, «Salamander» в «Океане»… втридорога взяли.

– Осетры разве в океане водятся?

– Ха-ха, не знаете, куда впадает теперь Каспийское море?

Загорелся крайний экран. – Засада у селения Чечен-аул, взорваны две бронемашины пехоты, есть убитые, раненые; демонстрируя устройство пультика, продавец с прилизанными волосами и именной биркой на лацкане нажал кнопку, щёлк.

– Летящий лом не остановить, но я попробую! – громогласно пообещал, как приказал, из кузова грузовика, превращённого в трибуну, плосколицый кряжистый… Щёлк.

– Верим Лебедю, верим… Щёлк.

Бог, несомненно, благоволил Италии! Но создавая её, компонуя её природные чудеса, прикидывая впрок её будущие рукотворные каменные ландшафты, Бог загодя потрафил и дизайнерам «Большого Ларька» – иначе как удалось бы им вписать Аппенинский полуостров в круглосуточный променад под стеклянным небом, уместив все пляжи, оливковые рощи, виноградники, горы и города между волнующе-прозрачными формами торгового оборудования и трёхэтажными вспышками многоэкранного телевизионного ряда? Вся-вся Италия! От Альп с романтическими бирюзовыми озёрами до… И смежные – в две-три синих плитки по ширине – моря, тик-в-тик уместились. С жёлто-зелёной Сицилией у круглого прилавка с висячими шкафчиками для сумок над Мессинским проливом, песочно-каменистой, с тёмными горными лесами Сардинией, служившей игровой детской площадкой, а как остроумно защемили коричневато-красный калабрийский каблук секция упаковки, где верховодил весёлый робот, и грудастая скульптура с железной ручкой, увековечившая допотопный кассовый аппарат! Вся Италия, с птичьего полёта… керамическая гармония крыш, склонов, долин. Избранные хребты, памятники неожиданно брались в увеличенном масштабе и – снизу, затейливо-аксонометрически, или в острых ракурсах перспективы.

Соснин, осматриваясь, заскользил по пепельно-голубому склону Везувия, не удержался на скалистом берегу, заскользил по волнам. Не хотелось покидать бело-сине-зелёной супрематики Капри, но заставил себя вновь перешагнуть море, медленно пошёл к Риму, прямиком к куполу Святого Петра.

– Петербург тоже город городов, однако умышленный Петербург суть палиндром Рима, это Рим, прочтённый наоборот, – не утруждаясь доказательствами, сразу из нескольких верхних телеэкранов объявил Шанский, камера зачарованно поплыла по бело-золотому, размноженному зеркалами великолепию зала в Половцевском особняке с профессором Нешердяевым по оси симметрии первого, почётного, ряда барочных стульев. Объектив задержался на столе президиума из карельской берёзы: в центре, у микрофона, восседал почётный председатель Всемирного Клуба Петербуржцев академик Владилен Филозов, по левую руку от него – рисовал чёртиков директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский, накинувший на шею и плечи длинный тёмносиний шерстяной шарф, по правую – улыбался ещё один профессор, университетский, Никита Толстой; граф был в грубом вязаном сером свитере и лиловом бархатном пиджачке.

– Бурное развитие лингвистики не обесценивает пространственный язык, на котором изъясняется архитектура, напротив, помогает выявлять культурные каннотации, специфику хранения, передачи и восприятия каменных текстов; Гюго, полагавший, что «это» убьёт «то», что с появлением печатной книги камни замолчат навсегда, к счастью, оказался неправ, – приоткрытые рты, сверкание люстр с хрустальными подвесками, – повторю, развитие вербальных языков-диалектов и наук о них не заставит онеметь камни, ибо архитектура воплощает вечную мечту о языке без слов.

– А музыка? – обиженно выкрикнул из зала бледный юноша, который сжимал в руках скрипичный футляр.

– О, звуковая ткань эфемерна, уже в силу этого музыка накоротке с духом, в своих высших проявлениях – с Богом, архитектура же, тяжеловесная, материальная, косным камнем выражает невыразимое.

Просто, славно, – восхитился Соснин, – Шанского не пронять!

– Не скрою, мне близко иудаистское восприятие мира как книги. И, несомненно, отношение к Петербургу-тексту коррелирует с таким восприятием.

Аплодисменты.

– Разве Париж не…

– Разумеется, современный Париж перенаселён литературными героями, мы смотрим на него глазами импрессионистов, Марке, но Париж родословную свою ведёт от Лютеции, он возник давным-давно, долго, вплоть до османовской хирургии, развивался вполне естественно, тогда как Петербург изначально слеплен не столько из камней, сколько из слов высокого замысла, точнее, слова служат раствором, скрепляющим его камни.

Аплодисменты.

– Да, Петербург – это мифологическое отражение Европы, пусть и утопающее в отечественной грязи.

Аплодисменты.

– Какой умысел вынашивался Провидением при создании Петербурга? О, умыслов было много, ну-у, хотя бы – подвигнуть Пушкина к написанию «Медного всадника»!

Бурные аплодисменты.

– Признаю ли я петербургскую инфернальность? Да. Признаю и признаюсь, что давно продал Петербургу свою зрячую душу.

Камера крупно взяла хитроватую улыбочку Нешердяева, сцепившего замком руки, поводившего из стороны в сторону орлиным носом.

– Увы, угодив между эпохами, мы оказываемся беззащитны.

– Вернувшись, ощутили ли вы духовную связь с собой, прошлым?

– Помните, старый Борхес встречает молодого Борхеса и им не о чем говорить?

Соснин догадался, что это были настриженные для теленовостей цитаты… но кто, кто такой Борхес?

– О, мой пример не непременно другим наука, – отпил из рубинового бокала Шанский, переодевшийся, усевшийся на зеленоватом диванчике с разноцветными плюшевыми подушками. Снова отпил. По кромке экрана побежал титр: «Бордо «Чёрный принц», дистстрибьютер… наш телефон, факс… – Мы, – пояснила задорная девушка с нежным овалом, – записали беседу со знаменитым искусствоведом, любезно посетившим студию «Наобум» после прочтения им своей культовой лекции и накануне его отлёта из Петербурга… Щёлк.

– Григорий Явлинский опроверг слухи о сотрудничестве с правительством… – я решительно отказываюсь… власть прежде должна осудить преступные реформы Гайдара-Чубайса… – мелькнул кудрявый мужчина с капризным ртом… Щёлк.

– В Петербурге, в торговой зоне, убит продавец ларька… правоохранительные органы отрицают, что убийство вызвано межнациональной рознью… погибший был связным мафиозных группировок… щёлк; потенциальные покупатели, не обращая внимания на Соснина, азартно учились переключать каналы.

– Наши камеры – в зале ресторана «Серебряный Век», здесь, за литературным обедом, на который приглашены звёзды отечественной словесности, театра и кинематографии, жюри объявит шорт-лист из шести претендентов… – Никита Сергеевич, ваш прогноз… – Победят сильнейшие! – усато гоготнул, проглотив кусок; к столу с осетрами и молочными поросятами приближался с серьёзными намерениями Лейн… стайку потягивавших аперитивы красоток покидал Тропов… – Спонсор премии и трансляции – «Самсон»-«Самсунг».

– У них даже начинка для зраз подаётся автоматически, – по стеклянным трубам над восхищённо задранными головами ползла розовато-серая масса.

– Молодцы корейцы!

– Нет, корейские – телевизоры.

Телекамера оценивала меню, сервировку литературного обеда… анонимная рука уже теребила вилкой заливную рыбу в нежном сладковатом желе… Щёлк…

из истории одного города (серия вторая: и эта блокада прорвана)

Другая телекамера опасливо ощупывала злую чёрную очередь, чудом приподнявшись, задевая шапки-ушанки, платки, протискивалась в тесноту тусклого магазина с пустыми полками, крупно – руки, руки, руки, тянувшиеся схватить треугольные раскисшие пакетики молока… и опять камера выбиралась на свежий воздух, опять на камеру, вдоль дома с пустыми глазницами, шёл, встряхивая завитыми длинными волосами.

– Табачные бунты, нехватка детского питания, таявшие на складах запасы мыла. Приближались зимние холода, всё отчётливее вспоминалась блокада, и мэр Собчак обратился за помощью к германскому канцлеру…

На соседнем экране весело пила-закусывала пляжная компания, гнулись под ветром пальмы. Забыв о законах тяготения, сонно падал кокос.

– В «Пулково» по специальному графику садились самолёты «Люфтваффе» с мукой, мясными консервами. Голод отступал.

щёлк

Цветущий кроваво-розовый рододендрон, тропическая сказка во весь экран.

– Ваше любимое блюдо? – опрашивала гостей литературного обеда разбитная яркогубая брюнетка, обтянутая зелёным платьем со смелым вырезом на груди.

– Зразы «Самсон»-«Самсунг», – отвечал Тропов.

– И в дни великого или рождественского поста?

– В пост тоже, я атеист, – Тропов был непоколебим.

– Ваше любимое блюдо?

– Зразы «Самсон-Самсунг» в соевом соусе, – признавался, дожевав осетрину, Лейн.

– В соевом? Пожалуйста, поконкретнее!

– В корейском, «Твой Сунг», – догадывался Лейн.

– А вы чем привыкли лакомиться?

– Котлетами, жена изумительные котлеты жарит из фарша «Самсон»-«Самсунг».

– Напоминаю, мы в ресторане «Серебряный Век», где с минуты на минуту ожидается решение жюри, гости возбуждены, из кругов, близких к жюри, просочилось, будто в шорт-лист не попадут… если подтвердится… мы станем свидетелями скандала…

– Слыхали? Хотите верьте, хотите… Гессе и Сирин, на пару… один в сотый день своего рождения, другой в день смерти…

– Вы шутите!

– У Аденьки серьёзные шансы, на этом бесцветном фоне.

Оркестр в тропических зарослях зимнего сада играл Вивальди.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– В рейтинге скандалов недели наши эксперты поставили на первое место… – воровато постреливал глазками обаятельный круглолицый наглец, – хотя неделя не кончилась, мне нашёптывают в наушники, на литературном обеде в ресторане «Серебряный Век» назревает сенсация… но не будем опережать события, пока главный скандал – протесты против расчистки советских руин для строительства «Большим Ларьком» крупнейшего в Европе торгово-развлекательного центра, протесты вынудили власти…

Синевато-лиловые, как бледные кровоподтёки, струи света, стеклянные розовые стены студии растворились – репортёры с камерами на плечах тяжело побежали по грязи и лужам; бьющаяся в истерике, пораненная арматурой престарелая… – Уважайте нашу историю, уважайте… Подъехала «Скорая помощь»…

«Уникальная керамика. Италия – в вашей ванной»! – загорелась реклама: солнечный угол палаццо Веккио, фонтан Нептуна.

– Не допустим, не позволим! Долой! – орал забулдыга с натянутыми на шее жилами, выхватывая из кучи обломков священный камень.

– Гады! Только наладились, заказы пошли! – автомеханик под вывеской «Ремонт валов, вулканизация», вооружённый инструментом, защищал нору-нишу, – гады, скорей бы Лебедь пришёл.

Мальчишка, сорви-голова, забрался на дуб, оседлал ветку… двое сидели на заборе, ёрзали, дёргались – забор ходуном ходил.

Репортёры, спотыкаясь, бежали мимо яркого объёмного слайда-постера, мимо последних, только-только принявших покупателей зеркалистых секций «Большого Ларька». – О, сенсация в «Серебряном Веке» действительно назревает! – кричал, пока они бежали, закадровый голос, – сенсация потянет на скандал месяца, если не года! – но тут репортёры подбежали к чёрному «Мерседесу», причалившему к слепяще-сияющей секции «Мясной фарш – Корейские телевизоры»; Соснин видел происходившее и в натуре, через стекло витрины, и на телеэкранах.

– Ваши комментарии… реально ли…

– Мы со всей серьёзностью… со всей… надеемся на здравый смысл… к сожалению, к большому сожалению, наши конкуренты недобросовестно…

– Срочно, срочно! – властно прервал чиновничье мычание закадровый баритон, – в Санкт-Петербурге убит президент фирмы «Salamander» в «Океане», блокирующий пакет акций которой оспаривается холдингом «Красный треугольник», монополистом на рынке модной резиновой обуви… контрольный выстрел в голову… пока эксперты меняют рейтинг скандалов, пока в криминальной милиции готовится фоторобот киллера, посмотрите на него во всей его показной красе, – у барочной чёрной кареты с золочёными накладками-вензелями возник плечистый амбал в ядовито-зелёном расстёгнутом пиджаке, он стоял, улыбаясь, за компанию с курносым екатерининским вельможей в парике и белых чулках, двумя придворными дамами в затянутых лифах и кринолинах, – убийца служил в частном охранном предприятии, аффилированном, как сообщил надёжный информационный источник, с «Красным треугольником», чья агрессивная бизнес-стратегия… Оставайтесь с нами, оставайтесь с нами…

Репортёры переместились к другой машине, тёмно-синей; из «Вольво» вылез Салзанов, с грузной солидностью приблизился к груде камней, панелей. Стоял, молчал.

– Что делать, что делать в острой…

– Будем решать.

– Кто виноват, что…

– Будем разбираться, надо внимательно, чтобы не наломать дров.

– Удастся ли продолжить строительство…

– Для нас важен рост налогооблагаемой базы.

– Но как его обеспечить, если…

Насупленно молчал.

– Как вы намерены сокращать издержки…

Молчал.

– Имеют ли на ваш взгляд историческую ценность…

– Мы… мы не Иваны, не помнящие родства. Не путайте нас с дерьмократами-разрушителями, мы – продолжатели, созидатели. Грузно шагал к машине.

Щёлк.

из истории одного города (серия третья: в бюрократической западне)

– Гуманитарная помощь, разворот Гайдаровских реформ позволили пережить зиму, но угроза кадрового голода вскоре затмила… щёлк.

вовремя оглянулся

Зелёный чай подавали в маленьких, неотличимых от фарфоровых, пластмассовых чашечках – одну уронили, не разбилась.

Близ Моста Ангелов заскользил, заехал ногою в Тибр, оглянулся непроизвольно – у пагоды, на удлинённом экране напольного телевизора промелькнула заставка, – «Лики культуры, компетентное мнение» – и опять вальяжно расселся Шанский; на сей раз его допрашивала другая девушка.

Так и не перешёл мост, свернул… в трёхэтажном телевизионном ряду Шанский расселся уже на… шести, нет – щёлк, щёлк – на семи экранах.

Эпизод 5

обмен любезностями

– В студии «Компетентного мнения» Иза Листовцева, в гостях у нас – искусствовед с мировым именем, друг Бродского и Довлатова, легенда питерского андеграунда, той духовно напряжённой, бросавшей вызов всевластию коммунистической идеологии художественной среды, которой мы обязаны… Спонсор передачи – ресторан тайской кухни… Добро пожаловать, Анатолий Львович.

– Иза, чудесное литературное имя.

– Я не бедная, – кокетливо хохотнула.

– О, не сомневаюсь, сентиментализм здесь вообще ни при чём, я отчётливо вижу черты тургеневской девушки.

– Спасибо! Что привело вас после столь долгого отсутствия в родной город?

– Как ни удивительно, этот естественный вопрос предполагает с моей стороны не один, а несколько, причём весьма пространных, ответов.

объяснения

– Пожалуйста!

– Иза, вы непреклонны?

Очаровательно улыбнулась, кивнула; карие узкие глаза, по-детски припухлые щёки, губы, чуть тронутые помадой.

– Тогда не сетуйте, что трачу драгоценное телевизионное время! Итак, я получил два приглашения. Одно – от Всемирного Клуба Петербуржцев – с просьбой порассуждать о Петербурге как постмодернистском тексте, в известном смысле повторив давнишнюю мою лекцию, которая дала повод органам изящно выпихнуть меня в эмиграцию. Минули годы, много невской воды утекло, дотошные архивисты что-то высчитали, сопоставили, а Клуб в рамках популярной своей программы «Былое и Думы» решил отметить юбилей той лекции прочтением её, так сказать, на бис, хотя и в обновлённой, неподцензурной версии, – Шанский с солидной медлительностью наливал в бокал минеральную воду; серый пиджак в мягкий рубчик, пристёгнутые пуговичками острые удлинённые уголки воротника голубой рубашки; воротник подпирал второй подбородок.

– Разве лекция была залитована? – Иза незаметно для Шанского глянула на ручные часики.

И Соснин глянул на часы, ловко вмонтированные в ленты со скотоводческими сюжетами, которые с неутомимой цветистостью разбегались влево и вправо от циферблата над ячеистыми рядами телеэкранов; часы стояли.

– Нет, конечно! Но я не был безоглядным борцом с застойно-тоталитарным режимом, через раз прислушивался к советам внутреннего цензора.

Шанский отпил воды, осторожно поставил бокал на столик. – Теперь о втором приглашении, которое я получил… угадайте от кого? Спорим на американку, не отгадаете, хотя, – хохотнул, качнув вторым подбородком, – от «Компетентного мнения» шажок всего до компетентных органов – второе приглашение я получил от Управления по связям с общественностью Федеральной Службы Безопасности, так-то, Изочка, приглашение прислал Большой Дом! Раньше мы находились, понятное дело, по разные стороны баррикад, но теперь я, старый дуралей, чуть было не прослезился. В Большом Доме с помпой готовилась презентация рассекреченных материалов наружного наблюдения и прослушивания, в залежах коих обнаружилась и та самая лекция, да не только её – ха-ха-ха! – открытая часть, прочитанная в Белом Зале Половцевского особняка, но и ресторанные дополнения к ней, выболтанные в застольном подпитии, когда и внутренний цензор потерял бдительность. Смешно! Я был простужен в тот вечер, для вечности сохранился мой хрюкающий, с противным прононсом, голос.

Иза всплеснула ладошками.

– Да, хитро всё сошлось! – приглашения я получил в один день. А вольные дополнения к лекции при прослушивании их оперативной записи мне показались, простите за нескромность, свежими и сегодня. Ко всему ресторан тайской кухни «Райская раковина», который у меня и коммерческого отдела публикаций Большого Дома выкупил авторские права на историческую кассету, изъявил желание издать лекцию в серии «Секреты секретных служб», в…

– В подсерии «Культурный ракурс и дискурс»! – ускорила темп Иза, не стесняясь, глянула на свои часики и объявила новости.

сегодня в полдень

– Громкое заказное убийство! И снова в Санкт-Петербурге! Крыло шикарной машины, грязь, в лужу крови уткнулся рыбьим лицом молодой человек в строгом тёмном костюме; фотовспышки, криминалисты, склонившиеся над трупом, милицейские чины – президент фирмы «Salamander» в «Океане» убит выстрелом в… по сообщению агентства журналистских расследований «Бандитский Петербург» на месте преступления найдены пистолет «ТТ» с глушителем, гильзы… пресс-секретарь холдинга «Красный треугольник», пытающегося завладеть контрольным пакетом акций… выразил искренние соболезнования и опроверг…

– Григорий Явлинский заявил, что не удивлён случившимся. Это, по мнению политика-отказника, – прямое следствие преступных реформ Гайдара-Чубайса… Яблоко протестует…

Как может протестовать яблоко?

– Наш корреспондент на Северном Кавказе… двое из раненых в Чечен-ауле скончались в госпитале… продолжается минная война, три бойца внутренних войск погибли на мине-растяжке…

– Сколько погибло?

– Не расслышала, там каждый день гибнут.

– На информационную ленту поступило открытое письмо заслуженных деятелей науки и культуры в защиту чести и достоинства русского изобретателя Романа Познанского, предложившего проект спасения Пизанской… мы, наследники… подковавшего блоху, протестуем против недобросовестных… среди подписавшихся: Павел Бухмейстер, Владилен Филозов… всего… подписей…

– Красотища! На полу-то что наворочено?!

– Италия!

– С ума сойти! Не поскупились, плитки-то, думаю, на вес золота.

– Турфирмы, слышала, скинулись.

– Что взяла, зразы?

– Соблазнилась, все писатели так нахваливают.

– С минуты на минуту ожидается вердикт жюри, заседающего в ресторане «Серебряный Век», напряжение за обеденным столом нарастает, но жаркие споры в жюри…

– Сегодня из Санкт-Петербурга вылетел в Париж почётный гость Всемирного Клуба Петербуржцев и Федеральной Службы Безопасности, искусствовед с мировым именем… Продолжение беседы с Анатолием Шанским, записанной накануне его отлёта, смотрите после выпуска новостей.

Замельтешила реклама.

Стволы, лианы… кувыркания обезьян в ветвях.

Полуголые охотники углубляются в джунгли, чтобы мы насладились плодом любви! Попробуйте плод любви!

И – попробуйте тайские лакомства из «Райской раковины»: папайя, фаршированная моллюсками, «Пассио» с улитками в банановом соусе, «Карамбола», суп «Том Ям» с креветками, листьями каффира и лимонной травой.

кое-что о постмодернизме, о Санкт-Петербурге как постмодернистском тексте, а также о смерти Бога, эволюции саморазрушения и (попутно) о симулякре

– Постмодернизм стал ругательным словом, – возобновила беседу Иза.

– Да, это самое неприличное из ругательств, которое я слышу в приличном обществе, едва услышу, хочу схватиться за пистолет, но, увы, – заулыбался Шанский, – я безоружен и потому вынужден терпеть… словечко это и раньше, до всемирного злоупотребления им, мне казалось противным, а уж до чего противны и занудны его фанатичные французские философы-толкователи! Однако помеченное этим словечком искусство, обрушившее прошлые ценностные иерархии, своевольно обживающее исторические пространства, худо-бедно собирает по осколочкам мир, который разломан в реальности.

– Поясните, ведь постмодернизм не способен одолевать хаос, он по сути своей вызывающе и раздражающе фрагментарен.

– Это, – улыбался Шанский, – как посмотреть! С одной стороны, постмодернизм фиксирует вмятины, разрывы, дыры в сознании, с другой, собирание, склеивание по новым правилам есть и сам творческий процесс, и его образ, скрытный стимул постмодернизма – борьба с идейной и образной фрагментарностью, с разрывами и специализациями.

– Как практически видится вам такая борьба?

– Между двумя разнородными фрагментами втискивается третий, в образовавшиеся промежутки четвёртый, пятый; размножаясь, фрагменты измельчаются, срастаются.

– При механическом-то соединении?

– Почему механическом? Не забывайте, художник – стихийный гармонизатор. Только художник-постмодернист не гнушается и фрагментов хаоса при компоновке своих гармоний.

– Толчея фрагментов… – задумчиво произнесла Иза.

– Порождающая толчею образов! – обнадёжил Шанский.

– Фрагметы измельчаются, а образы? – всё ещё сомневалась Иза.

– Изанька, здесь нет и быть не может прямой зависимости.

– Что в пределе измельчения?

– Если речь о литературе, то – слово! Получится внешне вполне традиционный, но внутренне – другой текст.

– Простите, Анатолий Львович, но сие – художественная утопия! И губу от смелости закусила.

– Конечно, хотя об утопии я бы предпочёл поразмышлять позже, в контексте особенностей петербургского текста.

– Согласна! Но пока – ключевая мысль из вашей лекции, цитирую по копирайту, распространённому информационно-издательской службой «Райской раковины». Скосилась в листок. – «Постмодернизм… оперирует знаками и массивами знаков, его поэтику творят касания культурных поверхностей, расшифровки следов, игры условностями художественных методов и приёмов, аллюзиями и раскавыченными цитатами». Иначе говоря – искусство, скользящее по плоскости ли, рельефам; модернизм, пусть болезненно, но углублялся в тайные изнанки и извилины психики, а постмодернизм, если верить манифесту одного из вдохновеннейших его теоретиков, – коварно улыбнулась, – глубину отвергает как ценностную категорию.

– Я, Изанька, не согласен! – ласково пискнул Шанский, – искусство временами пресыщается самим собой, тогда-то и меняются оценки и критерии глубины, в постмодернизме глубину задаёт композиционная структура ячеек текста, язык их сочетаний, но не содержательное их наполнение. Таков, кстати, Петербург – слепок цитат, разностильных, отнюдь, не первосортных поверхностей, а до чего глубок… и – оригинален! Чужие идеи, мысли, слова – дрожжи постмодернизма, заражающего культуру особым пониманием новизны и, стало быть, глубины. Шанский повторял известное Соснину, но прежде, в лекциях, в застольных спорах, он задиристо предполагал, ныне, в ранге искусствоведа с мировым именем, с благожелательно-вальяжной твёрдостью констатировал.

– Город-текст – намёк на священную книгу жизни? На её ежегодный круг чтения?

– После лекции мне задавали этот вопрос. Да, мне близок такой взгляд, ибо мир – чудо, и текст – чудо, мне близка вычитанная у иудаистских мудрецов метафора чудесного сотворения текста: стопку листков бумаги ворошил и перелистывал ветер, который, опрокинув ещё и склянку с чернилами, заполнял, пока не заполнил, буквами-кляксочками все-все страницы… И чтение Торы по кругу… разве это не намёк на кружения по открытому, незавершённому городу-тексту, кружения, которые обещают чудо?

Соснин не поверил ушам, глазам… как Шанский всё это разузнал? Он что, читал… как убедительно умел он сделать чужие слова своими! И провозгласить…

– Одиночное чудо?

– Всякий раз наново воспроизводимое, художник неусыпно ищет творческий ветер.

– Вы упомянули о дрожжах чужих идей, мыслей. А мне кажется, что творческие дрожжи уже вообще отсутствуют, искусство обречено на самоповторы, художникам, по-моему, досталось перебирать чужой бисер.

– Отчасти так.

– Почему отчасти?

– Потому хотя бы, что художники – разные, некоторые так бисер перебирают, что что-то новое неожиданно получается.

– То есть…

– О, я готов углубиться, – рассмеялся Шанский, – идёт? Но будет ли это кому-нибудь интересно? Не боитесь, что обвалятся на канале рейтинги?

– Анатолий Львович, смелее, у нас эфир для интеллектуалов! – очаровательно улыбнулась и объявила концертный анонс.

Как она звала, как она ждала, как она пила виски, леди Гамильтон, леди Гамильтон, ты была в моей жизни! – проорал лохматый малый в муаровом камзоле, осыпанном морскими звёздами, блёстками.

– Как уютно художнику в тисках стиля, как тягостно ему на перепутьях свободы; индивидуальную поэтику безнадёжно душат аллюзии? Святая правда – многие, перебирая по инерции чужой бисер, не чают чего-то необычного доискаться. Отупляющие безнадёжности такого рода издавна случались, свежих слов не хватало, образов. И вдруг появлялись и Санкт-Петербург, и «Евгений Онегин»… Если бы Шанский знал, что Соснин смотрит на него, слушает, он бы подавал знаки, подмигивал, как тогда, на впервые прочитанной лекции в половцевском особняке. Или всё-таки знал и говорил исключительно с учётом своего знания о присутствии Соснина перед экраном? Располнел, вздулся, будто зоб, второй подбородок, а глаза оставались молодыми, искристыми.

– Не чересчур ли много слов? Что прикажете делать, если изобильные словоизлияния нынешних постмодернистов не захотят читать?

– Ну, знаете ли, неожиданно могут потом прочесть и даже издать в «Литературных памятниках». Слова ведь помимо нашей воли способны впитывать и яды, и эликсиры, время, протекая, меняет художественные запросы, вкусы. Но, конечно, могут и не прочесть, творчество – риск, часто, смертельный риск.

– Рисковать ради новизны, зачем?

– Ну, знаете ли, – развёл руками, – такова природа искусства, так заведено от века и так до скончания искусств будет – нужны новые формы! Тот же роман – это нечто неизведанное уже по определению, «nouvel»… новелла, новость, причём не текущая новость, не событийная, произведение искусства – это большая новость, для читателя, для самого сочинителя. Большую новость не дано знать заранее, она тайно вынашивается временем и передаётся избранному сочинителю лишь в процессе письма; книги в фоновых солидных шкафах, обступавших студию, затянул бликующий блеск.

– И что же есть теперь новизна?

– Н-ну-у… банальность, обращённая в откровение.

– Для кого обращённая? Творчество не для других, для себя?

– Творческие акты, адресованные многим, напротив, откровения обращают в банальности, телевизионщики, не в обиду вам замечу, знают это лучше других; доверительно глянул в камеру, – разве «Война и мир», которую замусолили в средней школе, изначально не писалась для одиночек?

– Вы хотите сказать, что…

– Конечно! Роман, несущий миру большую новость, настолько большую, что её поначалу не способно вместить и оценить торопливое сознание современников, рождается в катакомбах быта и духа, его сердцевинная, внутренне-противоречивая болевая суть, если перейти на философский язык, зашифрована в споре метафизики с диалектикой, а это, Изочка, вечный спор, так-так, о чём мы? Увлекаясь, я заговариваюсь, не стесняйтесь меня одёргивать… Телевидение же, неосторожно мною задетое, в силу своей специфики большую новость обязательно разменивает на мелкие, низводит её до суммы сиюминутных событий, опошляет любой высокий сюжет, заодно – делает смешным и глупым любого, кто осмелится пораспинаться о большом и высоком с телеэкрана. Распинаются тысячи новоявленных пророков, и я, один из них, чувствую как сейчас смешон, глуп, плюнуть хочется во все многомиллионные копии моей физиономии, засветившиеся на необозримых просторах, на бессчётных…

– Что вы, что вы, Анатолий Львович, вы несправедливы к себе, – вежливо запротестовала Иза, – катакомбы быта и духа… Вы такие красивые формулы предлагаете.

– Возражая, выгляжу ещё глупее, а до чего смешон…

– Но почему…

– Да потому, что когда-то двух-трёх пророков хватало на тысячелетие, теперь каждый болван, дорвавшись до экрана, пророчествует. Повторяю, человек с телеэкрана вынужденно обращается сразу ко всем, хотя он не Господь Бог, даже не скороспелый речистый вождь, покоряющий и подавляющий толпу гипнотизмом, но простой смертный… не по Сеньке получается шапка… что? У нас, конечно, низкое качество пророков на час и условно-одинаковых всех, рассевшихся перед экранами, исторически усугубилось. У нас ведь Великая Октябрьская, как бы это нам не было скучно слушать, загодя резко снизила культурный и образовательный уровень, писателей-философов убивали, высылали куда подальше, малограмотность сделалась свидетельством политической благонадёжности, ну а потом, едва учиться в средние школы в обязательном порядке пошли, едва естественно потянулись ввысь, всемирное восстание масс окончательно победило, захватило ящики с телепультами… что? Нет, телевидение вовсе не обязательно по злому умыслу поголовно оболванивает доверчивых, угождает пошлякам и невеждам, зато и самых высокообразованных и утончённых умников заставляет ощутить себя пошляками, невеждами.

Щёлк.

Шанский себе противоречит, – успел подумать Соснин, побежав к светившемуся у Перуджи экрану; бежал по крышам Ассизи, натыкаясь на покупателей с яркими целлофановыми пакетами, бежал по прямым, взрезавшим холм улицам с портиками и колокольнями, по сине-зелёным долинам Умбрии… – Шанский нарушает основной закон телевидения, – думал на бегу, – вовсе не к миллионам, а к кому-то одному обращается… возможно, что ко мне одному…

– Как же полнее, чем на телевидении, отражать жизнь?

– Телевидение не только оболванивает, опошляет, оглупляет, телевидение нахраписто вытесняет из жизни жизнь, затмевая её обманно-динамичной, угодливо, с учётом подсознательно-тайных желаний, сформатированной и непременно глянцевой при этом картинкой… такова новая жизнь без жизни. Скоро и романы, думаю, глядя в телевизор, будут писаться.

– Катакомбы подключат к спутниковому телевидению? Представляю себе эти романы, – хихикнула Иза.

– Не представляете! – строго сказал Шанский, – этого пока никто не может себе представить.

– И вы, Анатолий Львович, не можете?

– Я сказал – никто. Мы с вами на глазах миллионов разочарованно зевающих зрителей блуждаем в потёмках, луна не взошла… всё смутно, расплывчато, мы в ожидании.

– Но…

Щёлк… мёртвая пустота. Назад, назад. Вновь заскользив по склонам, по крышам Ассизи, рискуя растянуться, Соснин припустил к другому экрану.

– Да, все большие романы поначалу обвинялись в графоманстве. И обоснованно – они были аморфны, слов было слишком много, а глубинный – именно глубинный – смысл их сочетаний, всё чаще диктуемый скрытыми мотивами композиционного построения, доходил не сразу.

– Но всё-таки доходил.

– Язык замкнут на себя… мир для нас существует только в меняющихся образах языка, мир иначе не воспринять. Более того – язык и есть содержание! Вот почему художнику, постигающему и творящему новый язык, ныне всё скучнее среди состарившихся жизнеподобных образов, на глазах у нас отжила толстовско-диккенсовская повествовательность, плавно развёртывавшая во времени события и характеры. Что взамен? Искусство раздваивается на авторское и массовое. Аритмия и фантастичность перемен толкает автора к поиску индивидуальных композиционных структур и кодов, тогда как читатель, массовизируясь и обуржуазиваясь, требовательно ждёт скоротечных удовольствий, которые даёт лишь эротический детектив. Недаром занимательные повестушки, заполняющие прилавки, нынче называют романами.

– Позвольте, не одни эротические детективы у нас в ходу.

– Однако любые сколько-нибудь занимательные сюжеты оказались под вездесущими, отглянцованными, как телеэкран, обложками.

– Искусство – и авторское, катакомбное, и массовое – расстаётся с социальными и воспитательными претензиями?

– Расстаётся – со смехом! Слыхали, что ответил Толстой на своей последней станции, когда дежурный, который в колокол бьёт, отправляя поезд, спросил его, почему он ушёл из дома? – назидательно улыбался Шанский, – если верить анекдоту, Толстой ответил, что устал от срывания всех и всяческих масок.

– О чём же будут писать романы? О чём будут писать катакомбные романы с помощью антенн-тарелок?

– Думаю, о том же, о чём писали всегда: о времени, о себе. Куда важнее – что будут письмом охватывать, как…

– Послушать вас, при всех межжанровых блужданиях, при всех переменах, помимо нас и поверх наших устаревших запросов вынашиваемых в катакомбах духа авторами-инкогнито, по сути ничего не меняется. Но почему, как бы ни писали теперь, побеждает скука? Разве самому жанру не брошен вызов? – любовь уходит из серьёзных романов.

– Вот-вот! А куда уходит? Завязки любовной игры, вздохи на скамейке, эротика пугливых касаний, слёзы и сцены ревности, увядшие розы… вся эта атрибутика перекочевала в дамские сочинения, – Шанский скорчил скорбную мину, пропел, имитируя глухие помехи старой пластинки, – увя-я-ли розы, умча-а-ались грёзы.

– И искренность чувств уходит?

– Безвозвратно! В чтиве, том, что выжимает слезу, ищите… между прочим, новые художественные формы, едва они нарождались, всегда обвинялись в том, что нет в них для любви места.

– Во что же вырождается серьёзный роман, без сожалений отдавая всё, что традиционно влечёт читателя, карманным изданиям, глянцу? Во что, если не остаётся в нём любви, женских образов?

– Как поступает убийца, желая избавиться от трупа? – дурачась, сделал страшные глаза Шанский, – убийца труп расчленяет, в ванне с серной кислотой растворяет. Образы любви не обязательно персонифицировать, как мы, развращённые реализмом, к тому привыкли, – любовь может растворяться в прозе, сгущая внутренний, невидимый драматизм, заполняя собой пробелы между всеми буквами, словами, фразами… вспомните Чехова.

– И во что же вырождается всё-таки искусство, когда избавляются от лиц, глаз?

– В театр, где погас свет! Если угодно – драматический, абсурдистский… хоть и анатомический…Щёлк.

Треплев: в самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

Щёлк.

– Допустим! Сантименты, психология… по боку! – Иза задорно вскинула голову, голосок взволнованно зазвенел, – допустим, занавес взвился, свет погас, – осеклась, – всё другим стало, да? Жизнь без внутреннего света, внутреннего горения… жизнь, хотя темп и бывает взвинчен, какая-то стала инерционная и пустая. Почему?

– Бог умер, – вздохнул Шанский.

– Нет, правда.

– Именно так, Бог умер, лишилось духовного центра тяжести мироздание, а люди – возвышающе-возвышенных притяжений и притязаний. Надломились каркасы христианской морали, европейской философии. Распадающийся на наших равнодушных глазах мир кажется уже отталкивающе-чужим и – одновременно – простым, как дважды два, и неимоверно сложным, безликим и многоликим; все частицы распадающегося мира одновременно и отражают, и отражаются…

– И будто бы опереться не на что, и дышать нечем. Не могу не напомнить ваши, Анатолий Львович, слова, цитирую по пресс-релизу «Райской раковины». – «Привычные для эстетических теорий оппозиции жизни и искусства, реального и иллюзорного потеряли смысл. Скажем, ещё недавно реальностью стуктуралистов оставалась вроде бы внятная им и их послушникам совокупность означаемых, а искусством – параллельная реальности система зеркал, опять-таки внятных отражателей-выразителей, сотворяющих означающие. Однако – в постмодернистском дискурсе – уже и сами означаемые вытесняются означающими, выбежавшими гурьбой в реальность из чудесно размножившихся зеркал. Обогнав самые смелые фантазии, настало тесное и бескрайнее, пугающе-невнятное для всех нас, многопустотное будущее! Мы очутились в тотальном мельтешении знаков, надувающихся и лопающихся, как пузыри».

Шанский, удостоверяя точность цитаты, надул щёки и шумно выпустил воздух.

Иза жеманно передёрнулась, переформулировала вопрос. – Итак, с чего распад мира и наших представлений о нём начинался, во что вырождается?

– Если от Адама… О крушении синкретизма? Вспомните, жил-был собор, его разукрашивали рельефами-скульптурами, фресками, витражами, потом, заглядевшись вдруг на античность, выделили из храмовой архитектуры и сделали самоценными искусствами скульптуру, станковую живопись, тут и книгопечатание подоспело, а уж когда, к примеру, появились искусствоведы, – Шанский с гордой весёлостью глянул в камеру и характерным жестом лихо подкрутил воображаемый ус, – если пропустить для краткости несколько промежуточных звеньев угрожающей отчуждённой дробностью всего и вся эволюции, скажу сразу о роли интерпретаций произведений искусства. Нынче – утверждаю со знанием дела – интерпретации уже отлично обходятся вообще без предметов, питавших их прежде, фактически – без произведений. Однако не пора ли нам вернуться к своим постмодернистским баранам, то бишь – к безутешности постмодернистского дискурса, безутешности жизни, отторгнутой от себя самой, отлично без себя обходящейся?

– Пора, пора, – взбодрилась засыпавшая Иза.

– Препарируя закамуфлированную и замещённую чёрт-те какими эфемерностями реальность, вопреки напору пустяков и колебаниям настроений инерционно веря, что реальность всё ещё существует, что до сердцевины её можно на пределе творческого напряжения добраться, романист, – условимся для упрощения, прочих художников не желая обидеть, что именно романист на время нашей беседы объявляется сверххудожником – так вот, романист, если повезёт, смотря на то, с чем свыкся давно, с чем вынужденно свыкается, неожиданно для себя прозревает. Однако прозрение, как бы поначалу не возбуждало и не вдохновляло ожидание его – суть личное итоговое поражение автора, ведь только слепота обещает иллюзию победы, иллюзию счастья… О чём он? – Шанского упрямо повело в сторону. – Что тут непонятного? Да, Изочка, романное прозрение – суть ещё один, сугубо индивидуальный, авторский взгляд на жизнь, кончающуюся, как водится, у разбитого корыта, увы. Удивительно ли, что серьёзный роман испытывает умы и сердца немногих, не боящихся увидеть тьму?

– И вы можете сослаться на конкретный, серьёзный…

– Это идеальная схема, для меня идеальная. Но я упрямо жду рождения прозревающего романа, – вскинул голову, весело посмотрел в глаза Соснину; тот отпрянул, ибо до сих пор, скользя от экрана к экрану, чувствовал себя защищённым, благодаря затерянности меж прилавками и телевизорами «Большого Ларька», благодаря собственной неопознанности… интуитивно опасался, что Шанский, выглянув из телеэкрана, как из окна, мог его увидеть, окликнуть, и вот выглянул, застиг врасплох – странную униженность ощущал Соснин; провокатор-Шанский вёл какую-то зигзагообразную, доставлявшую ему острое удовольствие игру; угадывал, кто его главный зритель и слушатель? Угадывал или – догадался уже и…

– Жаль, куриные пупки кончились, пальчики оближешь, если с лучком поджарить, – пропел за спиною Соснина женский голос.

– А я свиные ножки взяла для студня, – хрипуче-прокуренно отозвалась матрона с розовой пластиковой кошёлкой, украшенной выводком танцующих мики маусов.

– Раньше студень продавали готовый, дешёвый, ешь – не хочу.

– Зато фарш, полуфабрикаты теперь в какой упаковке, и телевизоры.

– Телевизоры только зомбируют двадцать пятым кадром!

– Что такое симулякр? – выпалила вдруг Иза.

– О, симулякр – это прелестное, я бы сказал, шулерское словечко! – отшатнулся, затрясся с шутовским испугом Шанский, радуясь новому зигзагу мысли, который ему посулила Иза своим вопросом, – словечко, охватывающее зыбкие содержания, независимые от мышления, от его дисциплины, даже от его изобильнейшей шелухи. После изнурительных бесед с высоколобо-твёрдолобыми, до идиотизма упрямыми французскими отцами-интерпретаторами, после пространных диалогов со своим просвещённым одноклассником-филологом, которого я почитал как эксперта во всякого рода прячущих смысл заумностях, я понял, что симулякр, запущенный в околонаучный обиход Бодрийяром, есть всё то, что мы и сейчас беспечно ли, с недоумением обсуждаем, видим. Это – визуально-словесная мешанина, всё-всё вместе взятое, всё, почему-то нас ласкающее, задевающее и занимающее, всё неустранимое и необязательное, как надувающиеся и лопающиеся пузыри-знаки, бесплотная взвесь всего того, что увязает в глазах, зубах, но улетучивается, вытесняясь такой же массовидной непрочной беспричинной белибердой, хотя – ежемоментно возводится в ранг наивысшей подлинности.

– Кем возводится? Кем или чем?

– Кем-то или чем-то, вкрадчивым, ужасным и равнодушным, тотально воспользовавшимся кончиной Бога.

– Это слишком просто и неопределённо, уходите от вопроса. Анатолий Львович, неужели опять вам надо начинать от Адама?

– Тогда уж, простите, от Эпикура, за ним и Лукреция, первыми подметившими замену реальности знаками реальности.

– Не ввергает ли нас такая замена в бессмыслицу?

– Ввергает! Я вам об этом своими словами рассказать попытался, теперь чужими попробую – именно многозначную бессмыслицу, порождающую гиперреальность, Бодрийяр посчитал очарованием, соблазном, если не совращением, то бишь всем тем, чему человек-чувствующий и даже человек-думающий не способны сопротивляться… эра тотальной симуляции всех нас, чуравшихся ли всякой новизны, беззаветно её ждавших, желавших, накрыла соблазнительно сверкающей теменью; сколь бы ни гордились мы своим прошлым культурным статусом, сколь высокомерно не смотрели бы по сторонам, все мы, утратившие живые языковые контакты с избыточной реальностью знаков, непрестанно, самочинно и неузнаваемо преображаемой симулякром, становимся побирушками гиперреальности.

– Мы сами-то при этом меняемся?

– Ещё как! Неожиданно, но кардинально! Недавно нам, гордецам, хотелось быть, а не казаться, сейчас же, казаться для нас, смирившихся с неизбежным, – значит быть!

– Что несут, ну, что, что несут? И что смотреть заставляют?

– Абракадабра какая-то!

– Почему говорящим головам не затыкают рты? Говорят, что вздумается, языки в своё удовольствие чешут.

– Свобода!

– И для посвящённых, как вы, не Бодрийяр, написали, – напомнила Иза, – «внезапно настало будущее»? Неужели и вас, Анатолий Львович, неожиданно накрыла…

– Нет, знаковое столпотворение, отупляющее знаковое нашествие ожидались и горячо, хватаясь за грудки, обсуждались ещё в застойные годы, однако мы рубахи и глотки рвали, а Бодрийяр, как и подобало французу-соблазнителю, подкупающе-изящно многословные бедствия назвал: симулякр, гиперреальность… не правда ли, имена тотального новоявленного кошмара хочется мечтательно повторять?

– Но…

Щёлк, щёлк… когда у Художника азартно судили-рядили об угрозах знакового нашествия, были, получается, застойные годы? А ныне… Иза смотрела Шанскому в рот, не мудрено. Фразы Шанского, слетавшие со златых уст, подхватывали и развивали, конечно, издавна занимавшие его темы, знакомые его мысли, хотя лишались прошлого, заряжавшего их волнения. Будучи уже отменно отделанными, закругленными, они сразу же, при произнесении, превращались в готовый идеальный продукт; мотали головами, пережёвывая траву, холёные чёрно-белые коровы голландской породы, электронные часы стояли. Щёлк. Всего несколько шагов в сторону Квиринальского холма.

– Во всяком случае, симулякр – эдакая мутная этикетка всепоглощающего явления – в приложении к искусству символизирует симуляцию подлинности под напором знаковых соблазнов и совращений, при поглощении художественными текстами документов, биографий, конкретных имён, а также чужих мыслей, радийной разноголосицы, газетных строк, всё-всё всасывается, как…

– Как пылесосом? – подкалывала Иза.

– Вроде того! – радостно соглашался Шанский, – так вот, это не только симуляция подлинности, но и…

– И глубины? – не без ехидства вставила, войдя во вкус дискуссии, Иза.

– Конечно. И вот вам свидетельство в пользу сомнительного соображения, – Шанский поудобней уселся в кресле, закинул ногу на ногу, – привычные представления о глубине обесценились? Это, заметил прозорливый философ, одно из следствий травмы человека, всё больше отстающего от человечества, которое наращивает объём знаний, умений, разветвляет и уплотняет систему массовых коммуникаций. И искусство, постмодернизм, если угодно, обращаясь к отставшему культурному человеку, с помощью композиционных кодов, то распыляющих, то сгущающих образность, помогает если не освоить, то…

– А это уже слишком сложно, – улыбнулась Иза. И сказала, задумавшись, – постмодернизм так эклектичен.

– Время – самый гениальный, хотя неторопливый, постмодернист, – пришпорил любимую клячу Шанский, – так уж повелось, время сшивало воедино всё то контрастно-разное, что в разные эпохи было для этих эпох ценным в искусстве, однако в культуре периодически вызревал протест против всесилия времени, художественным инструментом такого протеста, причём инструментом быстрого реагирования, становилась эклектика… так и сейчас…

– Новая эклектика?

– Точнее, новый, подчас радикальный, полифонизм, – мягко поправил Шанский.

Вопросительное молчание.

– Ещё точнее, – хохотнул Шанский, всосал слюну, – Новый Большой Стиль, который, не чураясь хаоса и абсурда, выпячивает случайные мелочи жизни, чтобы…

– Наш анонс! – решительно оборвала Иза.

Леди Гамильтон, леди Гамильтон, я твой адмирал Нельсон! – заорал, подвывая, прыгая и покачиваясь, блестяще-сверкающий, осыпанный фальшивыми брильянтами, взлохмаченный малый с томными глазами и мелкими чёрточками лица; за ним клубились багровые дымы, метались прожектора, изображая гибель эскадры; бегущая строка зазывала в концертный зал «Россия».

– Мы вынужденно отвлеклись, – извинилась Иза, сжала виски ладошками, – и впрямь напор пустоты, невыносимые для сознания перегрузки.

– Нет, поп-культура обращается исключительно к подсознанию, возбуждает коллективное бессознательное!

– А как быть с Курёхинской «Поп-механикой»? Видели последнее представление за недостроенным «Большим Ларьком»?

– О, вот вам и неподдельно-новая радикальная полифония в осмыслении и исполнении гения. Меня захватил артистизмом умопомрачительный гибрид высокого с низким, я ведь до этого безуспешно гонялся по белу свету за «Поп-механикой». В Токио и за хвост не удалось ухватить, маршировавшие трубачи и клоуны в дырявых тельняшках навыпуск, показав мне носы, скрылись за воротами императорского дворца. Из римской версии увидел лишь сценку с заблудившимся страусом – под какофонию клаксонов огромная испуганная птица с головкою под крылом металась между форумом Юлия и рынком Траяна, будто и впрямь заблудилась в руинах Истории. В стокгольмском пригороде, в шхерах, успел к концовке – стадо боевых индийских слонов, на спинах которых играли и пританцовывали знаменитые рок-группы, затаптывало симфонический оркестр из Филадельфии. И, наконец-то, – буйное представление за «Большим Ларьком». Гротескная гармония органична для Петербурга, ничего ярче мне не доводилось видеть: «Поп-механика» – животрепещущая импровизация на темы высокой игры, Курёхин – современный её магистр! И разве уникальное сращивание им жанров и видов искусства, погружение эзотерии в разухабистый, но волшебный по своим темпоритмам хеппенинг не возвращает нас к содержательной глубине новых композиционных кодов?

Как, как, он же улетал до музыкальных буйств за «Большим Ларьком», – беспомощно подумал Соснин… посмотрел на остановившиеся часы…

– Возвращает, Анатолий Львович, возвращает, и я, – кокетливо поправила волосы, – вместе с заранее благодарными телезрителями с нетерпением жду продолжения; исподтишка снова скосилась на часы, – но сначала попрошу вас собрать главные стилевые признаки постмодернизма, а то – каждый несёт, кто во что горазд, и получается…

– Постмодернизм без берегов!

– Да, каждый вкладывает в расплывчатое понятие всё, что заблагорассудится… многие вообще полагают, что постмодернизм мёртв.

– О покойниках – ничего или хорошо!

– Идёт, идёт – хорошо!

За спиной Изы блеснула большая круглая линза.

Шанский начинает собирать собирательный образ

За спиной Изы, образуя культурный фон студии, темнели застеклённые книжные шкафы с разноразмерными разноцветными томами, на переднем плане был лёгкий столик с двумя вращающимися креслами, в коих, вращаясь, эффектно меняя ракурсы, точно все мизансцены были отрепетированы, беседовали Иза и Шанский, а вот между столиком и книжными шкафами располагалась линза – большущий слегка выпуклый круг таинственно поблескивал, когда источник света сдвигался ли, колебался, стекло сверкало, за ним, то замутнялись, уходя из фокуса, то увеличивались резко и ярко литеры, загорались тиснения и суперобложки, как если бы на шкафы солидной библиотеки пытливый великан-невидимка наводил лупу.

– О, у постмодернизма, – торжественно возвестил Шанский, – грандиозная разрушительно-созидательная миссия, он призван актуализировать неподъёмное культурное наследие в специфических, оснащённых новейшими учениями о знаках художественных формах. И недаром литературный постмодернизм, ломая межжанровые и внутрижанровые перегородки, которые позволяли писателям-реалистам забиваться в нишки «деревенских», «городских» и прочих локально-химерических «проз», чтобы и дальше писать по-старому, присвоил себе всё культурное пространство-время, всё-всё-всё, поднялся над всеми стилями-эпохами прошлого, подключившись к их бесценным знаковым достояниям; глобализация мира спровоцировала бессознательно-смелых бумагомарак на всеохватность, на создание метатекстов, возведя их смутные экспансионистские позывы в ранг осмысляемой творческой сверхзадачи. И не только в литературе так. Постмодернистский текст в любом из видов искусства есть почти всегда текст о тексте, даже о текстах, в том же примерно смысле, в каком Петербург – город, рассказывающий нам о других городах, которым он наглядно и истово подражает, мечтая, однако, всё чужое, порой чуждое ему, сложить-переложить по-своему и превзойти, – Шанский загнул первый палец.

– И кто же родоначальник…

– В литературе, я полагаю, Борхес. Для него культура, как библия… Ага, опять Борхес! Вот оно что – для него культура, как…

– А вершина?

– Наверное, «Ада».

– Как? – удивилась Иза, – Набокову ведь не о чем было писать, он намеренно отворачивался от жизни.

– Вот так номер! – в свою очередь, удивился Шанский, – о чём же следовало ему писать? О революционных матросах и комиссарах, о конноармейцах, о железных потоках и производителях цемента?

Иза смутилась.

Шанский вздохнул. – Искусство рассказывает о самом искусстве, о его зарождении, рождении – не о жизни как о внешней реальности, а о себе, хотя и с помощью того, что видит, слышит художник, то бишь с помощью самой жизненной материи, превращённой восприятием в нечто летучее, неуловимое. И так во всех жанрах искусства, разве импрессионисты, к примеру, изображали своими мазками и наслоениями красок воду или деревья?

– Вернёмся к «Аде»? – предложила перемирие Иза.

– Уже «Дар» был романом о романах, конечно, но «Ада» – это игровая энциклопедия литературных искусов, мотивов, сюжетов, фабульных схем, стилевых фигур. В высшей степени, я вам доложу, антинародное произведение, если хотите, – феерический симулякр! После «Ады» и началось осознание эпохи постмодернизма, когда никак не отделаться от ощущения, что все тексты написаны, все слова произнесены.

Дался им постмодернизм… – досадовал и тут же восхищался Соснин. Издавна Шанский окормлял своих слушателей столь же напористыми, но аморфными какими-то идеями-рассуждениями, а теперь-то чеканил мысли; щёки, лоб залоснились, Шанский купался в жарких лучах.

И паслись на сочных пастбищах продуктивные породистые коровы, возились поросята, поблескивали разделочные ножи.

И свет, белый яркий свет лился сверху, слепяще отражался стёклами, металлом, эмалью, керамическими крышами и куполами Рима, отблескивал Тибр… свет бил отовсюду, всё казалось настолько гладким, зашлифованным, что трение заведомо изгонялось; чтобы не задержать, не дай бог, скольжение вездесущих лучей, предметы и изображения их вовсе не лепились, послушно распластывались, всякая тень воспринималась как недосмотр осветителя. Не конец ли это, не тот ли свет льётся? – кольнуло Соснина, – а если тот, то откуда взялась вполне рациональная мысль?

На экране справа зажигали ханукальные свечи, левее, в телевизионном ряду повыше, застыл сразу на двух экранах фатоватый юноша с гладко причёсанными на пробор редкими волосами, усиками на болезненно-припухлом лице. – С мучительным восторгом всматривался он в свой внутренний мир, сквозь внутреннюю призму смотрел на мир внешний, глубоко переживал свой аристократизм, своё еврейство, аномальность своих половых влечений, – вещал взволнованный популяризатор, – он, баловень Света, страдал неизлечимым недугом, проводил дни в обитой пробкой, наглухо зашторенной комнате, где писал свою субъективную эпопею, поэтизируя, эстетизируя запавшие в душу жесты, лица, слова, всё, что видел и помнил… лишь по ночам, как охотник за впечатлениями, он…

– Окончательный разрыв с традицией?

– Ничуть! Культурная традиция глубока и многолика, в традиции все самые смелые, пусть и эпатажные, жесты укоренены, все художественные ходы просчитаны, мы только об этом не догадываемся.

– Но раньше душа, психика художника преображали…

– И сейчас преображают, только иначе…

– Но как же… как иначе…

– А так…

– А что такое деконструкция?

– Мало вам симулякра?! – панически вскинув вверх руки, со счастливой веселостью воскликнул Шанский, – деконструкция заведёт нас далеко-далеко в безответственные структуры ищущей мысли и пресыщенной привычной гармонией композиции, я несколько месяцев из-под собственной палки посещал семинар несгибаемого Дерриды и готов, если прикажете, подступаясь к затемнённому термину, наделять магией простенькие слова: «развитие», «голос», «след»… но сии изнурительные садистические радения не для телеэкрана, возможно потому ещё, что я плохой просветитель…

– И всё же, если без предисловий, упрощённо, но образно…

– Помилуйте, была бы охота слушать! – радостно покорился Шанский, промокнул платком расплавившийся на щеке грим, – почему бы, к примеру, рождение барокко упрощённо не представить как эпохальный акт деконструкции? Допустим, вмиг взорвались все античные и ренессансные памятники, некий художник с вулканическим темпераментом принялся, не доверяясь памяти, шпаргалкам увражей, заново и свободно компоновать разлетевшиеся обломки, на ходу изобретая для себя неписанные правила компоновки. Разумеется, речь не о реальном взрыве, перед вторым римским барокко, превзошедшим смелостью и восторгом первое, и вовсе вроде бы тишь да гладь воцарялись – взорвалось творческое сознание.

– Но ведь новая гармония родилась из этого взрыва.

– Увы, последняя. Последняя божественная гармония! Бог уже был смертельно болен, хотя сам о том и не подозревал.

– Последняя?

– Да, гармония та лишь болезненно-прекрасным скоротечным отражением отозвалась поздней в модерне; бельгийском ли, скандинавском, русском.

– Получается, что деконструктивизм…

– Порождает дьявольскую гармонию. Гармонию ада.

– Вы серьёзно?

– Вполне. Из нас, смертных, эгоистичных, уверовавших, что смерть красна на миру, рвутся наружу мстительные, злобно-разрушительные инстинкты, мы, мстящие за свои страхи, разве не хотим уничтожить, пусть и ценою своих жизней, всю эту всемирную пустопорожнюю мерзость? – Шанский позволил себе неопределённо-широкий жест. – Вот мы и навязываем сами себе динамичный образ ускоряющейся работы времени: взламывание привычного, устоявшегося, распадения и разлёты, и – раз за разом – собирание-сложение осколков наново и иначе, опять неминучее взламывание. Это образ работы всё более темпераментной, экзальтированной, не чуждой мрачного эстетизма, и, как ни крути, ведущей в жутковатое будущее, где разрушительные деформации, разрывы, зияния ткут специфическую созидательную материю.

Угас бледный, болезненно-припухлый лик с пробором, усиками. Помчались ввысь, в безоблачное сине-лиловое небо, белые титры; вы смотрели… из цикла «В поисках утраченного»… ведущий… Щёлк, угас экран.

Образное созидание катастрофы? Соснин оступился в лигурийский прибой, вернулся обратно, в аксонометрически-перспективный Рим.

Как Гулливер, перешагнул остров Тиберина. Тем временем Шанский пожевал язык, загнул второй палец. – Постмодернизм препарирует реальность, условную уже, напомню, разъедаемую всемогущими иллюзорностями, как то – бессчётные, претендующие на безусловность летучие отражения останков реальности в массмедиа, произведениях искусства: предметы и поступки, их отражения, мифы, ими рождённые, имена, лица, манеры, стили одежды, смешиваясь в гиперреальности, где нет этики и никаких иерархий, нет хорошего и плохого, злого и доброго, где нет идейно-смысловых скреп, для художника делаются вполне равноправными; добавьте принципиальное снятие постмодернистским дискурсом противоречия между высоким и низким… вольно ли, невольно изгоняются и характеры, психологизм в его привычно-реалистических проявлениях…

– Качественная проза не бывает без характеров!

– Бывает! И сверхкачественная тем более – у Кафки нет характеров, одни состояния. И без напряжённого сквозного сюжета отличная проза бывает, правда? Как у Джойса, Пруста. И даже, – посмотрел в глаза Соснину, – без внятной композиции бывает, как у Музиля. Но мы отвлеклись.

– Подождите, а…

– Инерция русской классики столь сильна, что до сих пор кажется, будто… Щёлк.

Щёлк. – Подождите, подождите… Щёлк…

– Каких вам не хватает характеров? Вечных? Опять вы о своём, о нравственных устоях, душевных муках, о всегда и навсегда достойных подражаний страстях, геройствах? Забыли, что умер Бог? Духовные ценности Возрождения-Просвещения давненько рухнули, распались на частицы и разлетелись, гуманистические заклинания после двух мировых войн и гулагов-освенцимов пролетают мимо ушей. Распрощайтесь с устаревшими мечтами. Разве могут быть твёрдыми, несгибаемыми, в духе недавних книжных идеалов, характеры, когда образы святости испарились, когда в симулякре растворились понятия греха, праведности, когда добро и зло стыдятся своей недавней непримиримости, а чувство вины мы способны испытывать не дольше, чем секунду-другую, ибо безостановочно гоняемся за раздробленными эфемерными ценностями? Качнулся в кресле. – В мои школьные годы промокали чернила мягкими розовыми бумажками. Мы теперь – промокашки торопливого времени, наши характеры отличаются лишь степенью пассивной восприимчивости к беглым его касаниям, способностью впитывать, распознавать и вычитывать затем в самих себе прерывисто-расплывчатые следы-знаки. Чем больше отпечатков времени, чем они разнообразнее – тем нынче богаче, ярче так называемый характер.

– Поэзия должна быть глуповата, а – проза?

– Прозе, если не хватает ума, пристало хотя бы притворяться умной.

– Ну да… Не поэтому ли ещё роман, и вообще искусство, иссушаются, охлаждаются? – сожалея, Иза одёрнула свитерок с треугольным вырезом у ключиц и основания стройной шейки.

Шанский отреагировал, вклинил новости теории остранения в собирательный образ

– Да, жизненная энергия иссякает, а голова пока варит! Щёлк.

Треплев: становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

Яков: точно так.

Треплев: спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой… – Заречной, – вы волнуетесь?

Щёлк.

– Да, искусство снижает температуру, постомодернистское искусство – особенно, из-за тотального воздействия остранённости. Постмодернистское произведение творит уже не толстовских запросов автор, не осветитель и моральный надзиратель в одном лице, незримо присутствующий повсюду, – в любой точке произведения, в любом персонаже – но автор, вокруг которого всё быстрей вращается теряющий определённость и устойчивость мир. Такой автор то и дело свой аморфный текст покидает, зорко посматривает на пузырящийся разными разностями текст извне, охлаждает его скептическим прищуром, высушивает, ибо всё активнее оперирует обретшими суверенность знаками, то бишь – означающими, забывшими о своей зависимости от означаемых. Вам ли, телевизионщикам, надо объяснять, как, почему признаки жизни из наших жизней выдуваются виртуальщиной? Да, постмодернистское высказывание отличается… прохладным пафосом. Но это вовсе не привилегия искусства последних лет. Традиция пришла, пожалуй, с европейского севера, возьмите великих немцев с их умозрительными романами. И разве пафос Петербурга не охлаждает? И даже – пафос «Евгения Онегина», а?

Щёлк.

Треплев, холодно: не знаю, не читал.

Заречная: в вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

Мимо палаццо Барберини, фонтана с тритоном… блеск струящейся воды.

Заречная: …мало действия… и в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

Скользко, но скорее, скорее.

В линзе, сверкнув, расплылись в лимонно-голубое пятно обложки.

– Но жизнь, жизнь-то по-прежнему горяча, – не успокаивалась Иза, – люди любят, рождаются и умирают в невыносимо-жарких мучениях…

– Однако индивидуальное счастье, индивидуальный ужас всё реже дают поводы для опосредованных серьёзным искусством переживаний; тексты организуются сюжетами-симуляторами, это, как в компьютерных играх, когда нет надобности входить в роли и психологию мелькающих силуэтов… режет ухо? Терпите, нам, выкормышам классики, многое ещё достанется вытерпеть. Вспомните «Конец романа», героев, лишившихся биографий, заодно с биографиями – характеров. А сколько миленьких человечьих чёрточек из литературных героев успело выветриться на сквозняках новейшего времени. К тому же жизни с её кровью, потом и спермой нынче противостоят цивилизационные фетиши, жизнь ведь штука отнюдь не политкорректная, с ней столько неудобств, неприятностей и неопрятностей, она, чреватая мерзопакостями, дурно пахнет. Натуральная жизнь заслуживает стольких попрёков! Вот она, компенсируясь, и выплескивает лошадиными, если не слоновьими дозами кровь со спермою под массовые обложки карманных книжек, на массовые экраны, а сама, словно смущённая низкопробным собственным естеством, прячется, как улитка в ракушку, выставляет напоказ свою отверделую прохладную маску. И ещё внутренняя жизнь индивида вынуждена защищаться, потому что внешние контексты непрестанно меняются…

– То есть?

произвольная склейка как нормативное знамение времени

– Вот вы сняли сцену, беседу… вот сейчас мы беседуем, а потом кому-то взбредёт на ум взять из архива плёнку и, не спросив моего согласия, вклеить любой отрывок в какой-то другой контекст, и я – живой ли, мёртвый – беззащитен, не так ли? Когда-то верхом смелости в искусстве было помещение предмета в чуждый ему контекст. Лошадь на балконе! Автомобиль в будуаре! – художественные критики ахают. Нынче же люди, живые и мёртвые, их давние и недавние слова, жесты, сохранённые плёнкой, могут очутиться в самых невероятных, елейных ли, оскорбительных, но угодных массмедиа контекстах; благодаря сумасшедшему темпу, с которым меняются…

– А-а-а…

один из способов перехитрить жизнь

Шанский резко повернулся вместе с креслом к фоновой декорации. – На жизнь мы теперь сквозь преграду смотрим, словно сквозь бликующее увеличительное стекло на эти книги, но не потому, что придумали хитрый приём смотрения, – сама жизнь защищается, только оболочка ли, маска её заманивает художника кажущейся прозрачностью. Ну и художник, конечно, не лыком шит, тоже идёт на хитрости, когда наталкивается на искажения, преломления – вместо жизненных судеб, коли свёртываются, не даются, выскальзывают, исследует, к примеру, их траектории…

– Подведём в очередной раз предварительные итоги. Серьёзный роман теперь обречён чураться жизненных мерзопакостей, бояться правды? И как – отворачиваясь от правды – достичь прозрения?

– О, итоги так итоги – не забывайте, мы незаметно для себя переросли реализм! Художник исследует и воспроизводит в своём искусстве уже не натуральную жизнь, но её знаковые эквиваленты… а у этой узорчатой материи…

– А-а-а… – выдохнула повторно Иза.

Или подавила зевок?

собирание продолжилось

Шанский помолчал, пожевал язык; что ещё загнуть заблагорассудится? Загнул третий палец. – С исчезновением характеров, исчезают натуральные, из мяса и костей, носители мысли, что же в остатке? – мысли как продукты индивидуального мышления отторгаются персонажами-знаками, персонажами-тенями, а собственно процессы мышления всё заметнее вытесняются наборами мнений, противоречивых, затейливо скомпонованных…

– Постмодернизм отменяет сам поиск истины?

– Искать истину можно и опосредованно, копаясь в поисковых блоках культуры – в написанных романах, философских трактатах. Мнения – на поверхности. Но постмодернизм складывает многослойные орнаменты и из найденных истин тоже, вглядывается и нас провоцирует вглядываться в них, в эти прихотливые, бывает, назойливые, хотя сулящие неожиданности орнаменты… они, как извилины мирового мозга…

– А метод, метод… это…

– Если хотите, это художественная компиляция, – ничуть не боясь унизить постмодернизм, предложил название метода Шанский.

Иза, машинально кивнув, поникла, впору было взмолиться уже о помощи; Соснин на её бы месте давно взмолился.

– Теперь, – загнул четвёртый палец, – теперь… Композиционный каркас зачастую мы лишь угадываем и пытаемся удержать в уме, а упиваемся текучестью, порой откровенной аморфностью фрагментарных, как говорилось, непрестанно одолевающих собственную фрагментарность массивов текста, где главное сплошь и рядом неотличимо от второстепенного, передний план может свободно меняться местами с фоном и ничто из постулируемого автором не отвердевает, не успевает отвердеть в противоречивых позывах замысла, боящегося конца, и аритмичных разновременных сюжетных перипетиях, – Шанский хотел было углубиться в дебри, но, глянув на Изу, сжалился, закруглился, – короче, – сказал он, выбросив из тёмных зрачков снопы искр, – постмодернистский текст порывает с нормами добропорядочного повествования, которые прежде задавались последовательно-плавным развёртыванием «интересных» текстов-историй…

Что ещё? Напомню: все содержания сводятся к языку, то бишь форме. Однако постмодернизм, который этот ясный принцип провозгласил и при всей своей стилевой разбросанности-расплывчатости твёрдо его придерживается, отнюдь не возгордился своими достижениями, не застыл! Ирония и самоирония, пародия, сарказм… все усмешки, ухмылки и экивоки, зашифрованные ссылки на авторитетов и занудные комментарии, коими начинён всякий истинно-постмодернистский текст, помогают вытащить на свет божий внутренний механизм искусства. Это как если бы в театре софит осветил захламленную кулису, где, волнуясь, топчутся перед выходом исполнители…

И, конечно, – смысл покидает слова, отрывается от символа… элементы текста уже живут по отдельности, встречаются изредка, неожиданно… – автору, подстраивающему такие встречи, не возбраняется завлекать заскучавшего читателя в разнообразнейшие ловушки – сюжетные, композиционные…

– Мышеловки с бесплатным сыром?

– Приманка куда соблазнительней – с дырками от сыра.

– Х-ха, – выдавила смешочек Иза, – но… но как всё-всё организовать, упорядочить? Такому разжижению-сгущению мотивов, приёмов нужны рамки…

– Это одна из попутных забот художника, он справится! – успокаивал язвительный умник, – что же до геометрических рамок, то любые страсти фильма ли, станковой картины всё равно загоняются в прямоугольник, а текста – в книжный параллелепипед.

В ячеистой структуре телеэкранов, там и сям, вспыхнули знакомые титры.

из истории одного города (серия четвёртая: контркультура обживает культуру)

– Не пора ли отвлечься от бюрократических интриг, покинуть затхлые коридоры Смольного и выйти на свежий воздух? – вопрошал юный муж с пышной, тронутой ветром завивкой; бодро – мимо мусорных баков, оскальзываясь на наледях, – шёл через двор-колодец; у ног копошились голуби, камера косо уводила серые стены в небо, – мы в эпицентре петербургского авангарда, здесь, в двух шагах от Невского, на Пушкинской, подпольное искусство поднялось…

Я тебя слепила из того, что было, – пела на соседнем экране, подрыгивая сильными ножками, статная молодуха в цветастой, с бахромой, шали.

кое-что ещё, высказанное и невысказанное

– И, – загибал последний палец Шанский, – постмодернист, автор во всех мыслимых его ипостасях, словно творит произведение у нас на глазах, с назойливой щедростью делится своими сомнениями, мучениями-ощущениями, художественными приёмами. А ещё, – растерянно заморгал, – увы, я не Шива, пальцев на двух моих руках не хватает…

в лоб

– Анатолий Львович, что потом будет, после постмодернизма? И – губу закусила.

Затрясся, смеясь, глянул на Соснина, словно ни секунды не сомневался в постоянстве его присутствия перед экраном. – Потом будет суп с котом! И сказал серьёзно. – Когда-то один из моих, как выяснилось, прозорливых приятелей пообещал, что после постмодернизма наступит смерть; скрестив руки на груди, втянув поблескивающие гримом щёки, вновь радостно заулыбался – изобразил череп с костями.

слово за слово

– Нельзя так: художники всё о себе, о себе, без их терзаний и душевных передряг тошно бывает, нужна какая-то надежда, точка опоры, сил нет.

И опять губу закусила.

Шанский на помощь призвал Ходасевича: содержания искусства горестны, а воздействие – утешительно; что же переводит горести в утешение? – единственное, созерцание творческого процесса. И понёсся. – Да, постмодернизм – словечко противное, никудышное, но я-то ценю другое искусство, которое понимаю как постмоднернизм минус успех, минус литавры славы, мифы популярности и прочую отвлекающе-шумную чепуху, всё-то, что даруется, увы, облегчением текстов вкупе с соблазнительными для читательских масс червоточинками-изюминками в авторских биографиях, которые выбрасываются на продажу. Что же до автора, любезного мне, то под его условной маской я вижу отнюдь не телелюбимца публики, не раскланивающегося, раздающего направо-налево автографы шоумена, к автору я, Изочка, жесток, возможно, несправедливо жесток – пусть сочиняет, мучается, но не рвётся к быстрой коммерческой удаче, славе, пусть, в конце концов, затеряется в писчебумажных осыпях… – Бог терпел и ему велел, коли дерзнул посягнуть, превысить, превзойти своё человечье назначение, бросив вызов Творцу и самостоятельно испытав прозрение; не даром ведь для людей глубоко набожных писательство ли, живопись, всякое рукотворное искусство – независимо от душевных побуждений художников – есть кощунство, выпад против абсолюта, воплощаемого Создателем.

– Как же воздействуют новые коды? – прервав, напомнила Иза.

– По принципу огнива, – мгновенно переключился Шанский, – при столкновении фрагментов текста высекаются искры, может и полыхнуть. Для иллюстрации приведу два примера, предельно контрастных, – покачивал ногой Шанский. Пример первый, сугубо частный. Иза, вы бывали в Иерусалиме?

– Да, дважды, – с паломниками РПЦ, потом – в свите Его Святейшества, на Пасху, сопровождала из Иерусалима благодатный огонь; выпятила грудку с блеснувшим в вырезе пуловера крестиком.

– Отлично, легко вспомните пыльный скверик перед универмагом «Машбир», где под чахлыми акациями иерусалимцы назначают свидания; там, на бойком месте, моё внимание привлекла сморщенная, как испечёное яблоко, коричневая от загара старушка, торговавшая русскоязычными газетами. Вытянув иссохшие ноги, она сидела на низеньком полотняном стульчике, какими пользуются на этюдах художники – на ней был белый пикейный картузик с нашивкой «Санкт-Петербург» и гербом, со скрещёнными тощими якорями, над козырьком. – «Позавчера», «Поза», – по-волжски окая, выкрикивала она. Собственно, её оканье и заставило меня присмотреться. Это, – мельком глянул на Соснина, – была Нонна Андреевна, школьная учительница математики. И – полыхнуло! Ибо – в отличие от психологических коллизий, протекающих внутри хронотопа, – столкнулись не автобиографические картинки из разных лет, не воспоминания чувств, но массивы Большого времени.

– Эффект монтажа?

– Нет, Эйзенштейн – Дос Пасос, играя склейками, играли ассоциациям…

– Невероятно, однако у нас есть возможность проиллюстрировать… – полыхнуло оранжевое пламя, тяжёлый, крытый брезентом армейский грузовик, взревев, протаранил витраж вестибюля; ярче взметнулось пламя, и – согбенная перебежка с гранатомётом, густой мат, прошитый автоматными очередями, следы трассирующих пуль в чёрном небе, – той ночью в Останкино натерпелись страхов, утром… По пышному белому, с многоэтажным пятном копоти, фасаду, чувственно содрогаясь, палил из пушки танк. Вокруг танка толпились зеваки, дети ели мороженое.

Шанский дивился: полыхающая метафора воплощалась буквально. И до чего же красиво полыхало и стреляло ночное зло! Дьявол заботился о композиции и колорите телевизионной картинки? Наутро дьявол отступил, стало скучно до зевоты?

– Ужасно, ужасно, – вздыхала Иза, – именем демократии расстрелять Парламент…

– Холостыми снарядами! И не парламент, Верховный Совет с фашизоидной требухой, которая, если бы победила, думаю, помешала бы не только нашей с вами беседе, – Шанский улыбнулся. – Никому из так называемых парламентариев, если не ошибаюсь, и царапиной не удалось похвастать.

– Всё равно ужасно… где ещё…

– В Греции всё есть, в России – всё может быть.

– Невиновных покосили шальные пули, а у народных избранничков, заваривших кровавую кашу, ни царапинки.

– Историю не устыдить, не схватить за фалды. После августовской гибели имперского коммунизма назрела вторая фаза революции – советская власть погибла, испустив вонючий дух, на глазах машинально жующей публики.

– Человечество не меняется? Хлеба и зрелищ?

– Заботами «Самсон»-«Самсунга» меняется – хлеба с колбасой и зрелищ.

– Высший класс! Вы, Анатолий Львович, неожиданно умеете повернуть. А второй пример? – после очередного концертного анонса с леди Гамильтон просимулировала нетерпение Иза.

– Второй пример, в отличие от первого, частного, более, чем масштабный, он возвращает нас к плодотворной мысли относительно отставания человека от человечества. Не резонно ли уподобить русское общество накануне петровских преобразований условному индивиду, отставшему от европейского культурного мира? И был ли лучший способ концентрированного, но подробного донесения до Руси картины чужого мира, чем наглядно-образное воплощение её, картины той, в Петербурге? Это был первый крупномасштабный опыт эффективного визуального внушения, камни и пространства оказывались куда доходчивей слов. Причём, заметьте, при неосознанном, хотя фантастически опередившем своё время использовании тех самых постмодернистских кодов, о которых я утомительно, путанно… мне жаль драгоценное телевизионное время, но… Задвигались челюсти, Шанский вдумчиво и неторопливо пожёвывал язык. И в кресле обмяк, ослаб.

– Что вы, что вы, Анатолий Львович, меня и, уверена, наших телезрителей увлёк, посильнее, чем детектив какой-нибудь, ваш рассказ, время словно остановилось!

– Остановилось? Время?! Следовательно, – a propos, – понизив голос, вытаращив глаза, качнулся к Изе, – мы вступили в пространство мифа! Опять зажевал язык.

То, что было, то и полюбила, – допевала молодуха, раскрывая объятия, как если бы заключить в них хотела многомиллионную аудиторию соотечественников.

По блестящим стеклянным трубам над головой Соснина, пульсируя, подавались в отдел расфасовки фарш, начинка для зраз. – Попробуете – полюбите! – обещало магазинное радио.

– И всё-таки, что не говорите, реальность утонула именно в постмодернистских мнимостях.

– Это как если бы Петербург утонул в своих отражениях! А он в них как раз воплотился. И перевоплощается непрестанно, с Петербурга не только новая русская литература пошла, он ведь квинтессенция всех искусств, – вдохновился, дожевав язык, Шанский, – а, поколесив по миру, я понял сколь полно именно Петербург воплотил римский образ города городов: Париж вспоминаешь за Троицким мостом, на Каменноостровском, Вену – на Пушкинской, по Коломне гуляешь, как по Венеции, пусть и преувеличенной; вдруг тоскливо-стылая гладь устья Фонтанки сливается с тёмным блеском Темзы, забредаешь в доки… наши ли, лондонские? И тут, там вдруг оживает Рим – серый, запылённо-охристый, тускло-терракотовый, коричневато-зеленоватый, правда, небо другое… Шанский посмотрел в глаза Соснину, улыбнулся. – Утешение для невыездного, которое можно оценить, лишь став выездным. Мы бродим в средовом синтезе дифференцированных языков; читаем город, не зная отдельных кодов, как всё более сложный текст, даже текст текстов, ибо городская среда парадоксально накапливает и взаимно исключающие значения, и не забудем – Петербург, повторюсь в сотый, наверное, раз, создавался не в естественном непроизвольном потоке жизни, суммирующей разнонаправленные усилия, а в оглядке на европейские прототипы с тайным намерением их превзойти. Комично и трогательно теперь это собрание серьёзных нонсенсов, щемящих душу. И ещё немаловажное – поэтика границ внутри целостности, называемой Петербургом.

В линзе резкими разноцветными штрихами засветились корешки книг.

– Кажется, мы сможем проиллюстрировать, недавно мы сняли…

Бритый наголо пластичный мим в белых одеждах осторожно шёл по срединной известковой разделительной полосе Невского, как по канату над пропастью.

Шёл, опасливо выставляя босую ногу вперёд, балансируя, подтягивая ногу…

Соснин соскользнул на другой экран.

из истории одного города (серия пятая: культурные феномены Петербурга сегодня)

– Вписываются ли такие новые имена как Герман и Сокуров, Курёхин и Гребенщиков, Адасинский и Полунин в Петербургский контекст?

теперь об утопии (глотая со слюною слова)

– Петербург как истинно постмодернистское произведение – текст-утопия, ибо описанные жанры для него узки, – не мог остановиться Шанский, – Петербургу изначально нужно было всё сразу, а всеохватная цель сама по себе утопична. Но порождает её в Петербурге и мельчайшая клетка городского пространства…

– Спасибо…

– Да, я понял после долгой разлуки – это интровертный город-утопия! Он был утопичен в замыслах, чертежах, а, реализовываясь, вопреки всем напастям, ему выпадавшим, не становился антиутопией, скорее – сверхутопией, метаутопией…

– Спасибо, спасибо, – торопила Иза, – истекает время передачи, завершит её традиционный блиц.

Шанский с готовностью повернулся в кресле.

– Что победит – содержание или форма?

– Форма! Уже победила.

– В каком смысле?

– Во всех!

– Что первично – судьба или стихи?

– Стихи!

– Спрошу иначе – Поэзия или правда?

– Поэзия!

– Искусство познаваемо? Да или нет?

– Нет!!!

– Ваш образ прошлого?

– Сон! Золотой и свинцовый одновременно.

– Идеал женской красоты? Он для вас растворён или кристаллизован?

– И растворён, и кристаллизован. В крупных планах бергмановских актрис!

– Чему навсегда сохраните верность?

– Водке!

– Ваша любимая кухня?

– Тайская!

– Блюдо?

– Суп «Том Ям»!

– Ещё раз спасибо, у нас в гостях был…

прямое включение! прямое включение! прямое включение!

– В эфире «Серебряный Век»! – срывалась на крик красногубая брюнетка в зелёном, – из-за плотно закрытых дверей, за которыми заседает жюри, просочилась подлинная сенсация! В шорт-лист могут не попасть Сорокин, Пелевин, наверняка попадают лишь крепкие традиционалисты… Ваше мнение, Никита Сергеевич…

– Отсев, произведённый жюри, обнадёживает, постмодернистский нигилизм мёртв, искусство тогда искусство, когда возвышает… нам нужны, нужны возвышающие обманы, особенно в годы смуты, народ доведён до… – Никита Сергеевич, наклоняясь всё ниже, щекотал усами соблазнительно вздымавшуюся в вырезе зелёного платья грудь.

– Какого девиза вы бы держались, если б возглавляли жюри?

– Душечка, девиз мой не нов. – Православие, Самодержавие и Народность, – выпрямился и уставился в камеру, щёлкнув каблуками; оркестрик ненавязчиво грянул: шмель-на-душистый-хмель-цапля-серая-в-камыши.

– Спасибо за постоянство, Никита Сергеевич, спасибо!

Щёлк, – шаг в сторону.

Дорн: не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошёл с ума, но… щёлк, щёлк… – Когда показались красные глаза дьявола у меня от волнения дрожали руки.

Щёлк, два шага в обратную сторону, фу ты… щёлк… все реплики Соснин помнил к удивлению своему едва ли не наизусть.

Дорн: только то прекрасно, что серьёзно. Как вы бледны!

Треплев: так вы говорите – продолжать?

Дорн: Да… Но изображайте только важное и вечное.

Щёлк.

Дорн: и вот ещё что. В произведении должна быть ясная, определённая мысль.

Щёлк, щёлк.

– Хоть бы тот искусствовед с мировым именем дожевывал скорее язык, боюсь, вконец прогорим, если со жвачкою «Наобум» запустим, тоска смертная, – неожиданно громко сказал закадровый голос.

– Почему не вырезали? Он жуёт, время тикает.

– Прозевали в нашем бардаке, поздно.

Синатра запел о путниках в ночи, на мелодию накладывался нервный призыв: испытайте на прочность свою кровать! Поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

технические характеристики нового поколения

– Заинтересовались? В кредит или за наличные возьмёте? – вполголоса спросил Соснина прилизанный продавец-консультант с крупной именной биркой и, не дожидаясь ответа, с плавной вкрадчивостью заговорил, – я давно наблюдаю за вами, видно, что вы вдумчивый и требовательный покупатель, рекомендую цифровую многофункциональную модель «Мой ненаглядный “Самсунг”», по сути – это телекомбайн, подключаются спутниковый телефон, компьютер с выходом в скоростной интернет, диагональ экрана…

Яркость, резкость действительно поражали.

Гнулись пальмы, падал кокос.

Замигали буквы, слились в огненную надпись «Колбасы – Видеокассеты». Загорелась эмблема: племенной бык, бодающий телевизор.

– И с этим образцом ознакомьтесь… чуть подороже, но принимает и показывает цифровые фотографии, выводит в высокоскоростной широкополосный интернет… и гарантируется влагоустойчивость, можно смотреть и работать в ванной, в джакузи, не прерывая гидромассажа…

Узкая булыжная мостовая меж каменных оград с узорчатыми металлическими калитками, арка с двумя главками-башенками, крепостные ворота, белая церковь… зелёный холм, кипарисы. Когда-то видел? Опасливо ступил на Аппиеву дорогу.

За стеклом скользили по неровному асфальту жёлтые листья… ветер сдувал листья с крыши сарая, приткнувшегося к забору.

От пагоды с самоварчиком отделилась пригожая голенастая девица с игрушечной чашечкой на пластмассовом подносике. – Не желаете ли ароматизированного зелёного чаю? Есть с жасмином, клубникой.

А продавец нажал наманикюренным пальцем клавишку на ручном пульте, экран ненаглядного телекомбайна превратился в полиэкран. – Масштаб одного экрана, того, который вы выбрали, можно увеличивать за счёт остальных, – показал как.

На всех уменьшенных экранах, словно в движение пришли одинаковые, собранные в блок почтовые марки, воспроизвёлся анонс: как она звала, как она ждала, как она пила виски, – в один голос заорали неотличимые друг от друга лохматые испитые солисты в блестящих камзолах, заорали, приседая на коротких, с сильнющими икрами, ногах, – леди Гамильтон, леди Гамильтон, ты была в моей жизни.

Тут-то и большой экран взорвался овациями, сквозь жующую-пьющую толчею пробивались к пучку микрофонов пятеро смущённых мужчин и – с победительным видом – выцветшая носатая дама в норковой пелеринке.

«Серебряный Век» в эфире

Свежевызолоченные крылышки, кудельки лепнины на стенах и потолке. Обтянутая зелёным платьем брюнетка с прыгучей грудью, из экрана в экран бегущая вдоль стола с объедками. Хвосты, спинные гребешки осетров, поросячьи рыльца с растущими из дырочек кудрявыми веточками петрушки. Посинелые с краёв винные озерца на скатерти. Лейн с полным ртом. Лоснящийся Тропов, эскорт журнальных красоток.

– И всё-таки сенсация, подлинная сенсация, в шорт-листе, среди добропорядочных традиционалистов – Адель Аркова!

– Слишком пресно получалось, приперчили.

– Аденьку за сексуальные откровения в шестёрку засунули?

– За что ещё? Её до неприличия глянцевая «Поза» лоббировала.

– А кто за «Позой» стоит? Марат Унгуров!

– И «Поза Позы», которую он вот-вот перекупит, от неё без ума! Аденьку подают как фанатичную фаллократку, авось, феминистки скандал поднимут.

– Фаллократок полным-полно, только скрытных, ущемлённых, а она…

– Товар лицом! Мат-перемат, бешенство правды-матки, что ли? Ха-ха-ха. И на кого так рассержена?

– Умоляю вас, с неё и взятки гладки! Наши рассерженные лишены утончённости… – стряхивая пепел в кадку с рододендроном.

– Она и немолодая.

– Черепаха-долгожительница, а уж похотливая! – ещё в цековских пансионатах папенькиных сынков лишала девственности.

– Да, пахнет жареным! Кстати, Никита Сергеевич, как вам премиальный обед?

– По усам текло, в рот не попало.

– Андрон Сергеевич, прошу прощения, Андрон Сергеевич, минуточку! – ведущая премиальной церемонии, угрожающе вытянув в руке микрофон, догоняла старшего брата.

– Не смотря на столь плачевное положение… – шумно дышал толстый, круглоголовый, обнесённый шетиною губошлёп с расстёгнутым на короткой шее воротом белой рубахи, вылезшей из-под обвислого свитера.

– Слово «плачевное» из печальной памяти словаря лакировщиков, – налегал на малосольную лососину облачённый в эффектную палевую блузу, сшитую из разнооттеночных замшевых лоскутков, и узкие чёрные штаны желчный тощий господин с округлой пшеничной бородкой, костистыми скулами и глубоко провалившимися огненными очами, – положение у нас аховое, точнее – катастрофическое.

– Всё прочно было, устойчиво, уверенно в будущее смотрели.

Они, они, – Соснин узнал едоков из «Камелота», садившихся в руинах в такси.

– Просрали Россию! Правящий режим до ручки довёл грабительскими реформами, народ обобрали и обесчестили, свободы последние отняли, мы вступили в эпоху дерьмократического террора, – соглашался… в глазах горела неутолимая жажда.

– Главное, соборность прикончили, свободы нужны лишь жидовне русскоязычной для разрушительных забав…

– Не желаете ли? – сунулся лакей с подносом, бутылками на салфетке.

– Что у вас? – брезгливо сморщился тощий.

– «Шато Бордиар».

Тощий с толстяком нехотя согласились.

– Андрон Сергеевич обещал дать интервью чуть позже, пока – сюрприз, на связи университетский пригород Мюнхена, в прямом эфире филолог с мировым именем, профессор Бухтин-Гаковский, ранее со скандалом покинувший председательский пост в жюри, ваше мнение о шорт-листе, Валерий Соломонович… вы по-прежнему не согласны с принципами отбора?

На фоне сказочных фахверковых домишек с острыми красными крышами появился Бухтин. Поседел, углубились морщины; всё больше походил на отца.

– Минувшее десятилетие проветрило и перетряхнуло романный жанр. Исключение же из конкурса Сорокина, Пелевина обесценило… реализм умер, но у нас поклоняются трупу, надеются оживить…

– Простите, профессор, именно Сорокина обвиняют в некрофильстве…

– Сорокин скорее паталогоанатом, он препарирует советскую литературу, её умершие мифы, мотивы, штампы, он – потрошитель мифов.

– И искусствовед, тот, с мировым именем, из Парижа, говорил про анатомический театр, про погасший в анатомическом театре свет… спелись?

– Одна шайка-лейка, эти русскоязычные, плюнуть и растереть.

– У них два своих языка есть, иврит и идиш, а ещё русский портят, – у тощего дрожал подбородок.

– Позвольте, Валерий Соломонович, шокирующее творчество отталкивает…

– Его творчество в целом я бы сравнил с громоздким пышным надгробием на могиле советской литературы, оно, пожалуй, даже значительнее – это надгробие над реализмом – и критическим, и социалистическим.

– Зарапортовался профессор… паталогоанатом, надгробие.

– Не рано ли нас хоронит? Постмодернизм скорей умрёт.

– Уже умер!

– Формалист-папенька русскую литературу терзал, пока по рукам не дали, теперь сынок из германского далёка хоронит… плюнуть и растереть.

– Мало, что горький пьяница, его с наркотиками застукивали, – поднял на миг горящий взор от бокала тощий, – за наркотики ему и давали срок; нетерпеливо расстегнул молнию на лоскутной блузе, нервно отпил вина.

– Да, от Сорокина презрительно отворачивается литературный истеблишмент, но и круговая оборона реаниматоров реализма обречена, – с хорошо знакомой Соснину мальчишеской прытью разгонялся Бухтин, – и разве не бросает им, тупым охранителям, остроумный вызов последний роман Пелевина, который…

– О Пелевине в другой раз, о нём и помимо нас говорят без меры, как о литературном мессии, спасибо, спасибо, что любезно согласились… вот и Андрон Сергеевич… два слова перед отлётом… Слышали радикальное мнение профессора из Баварии?

– Всем, – пожал плечами Андрон Сергеевич, – не угодишь, я причуды жюри даже на кинофестивалях не комментирую. Снова с обезоруживающей искренностью пожал плечами. – И чем советская литература плоха? Неотразимый, у кадки с развесистым цветущим рододендроном.

– В вашем наигранном недоумении сквозит семейственность! – отважно выкрикнул аноним-правдолюбец из-за стола, из-за спин.

Лейн клонился над тарелкой, дожёвывал. Тропов смешил расфуфыренных накрашенных птичек; до колик.

Андрон Сергеевич высокомерным молчанием игнорировал анонима.

– Ответьте «Скандалам Недели», почему, когда случился путч с танками, вы в тот же день за границу смылись?

– Струсил! – очаровательно улыбался, скрестив руки на груди, статный и сухощавый Андрон.

– Вас не смущало, что у других, не имевших открытой визы, шансов на спасение от мести коммунофашистов не было?

– У каждого свой путь, своя судьба, – развёл руками улыбавшийся, пластичный и стройный Андрон.

– Чего вы ни в коем случае не боитесь?

– Низких истин.

– Циничная маска плейбоя не надоела? Продолжите свой дон-жуанский список публиковать?

– Это вы, журналисты, нацепили на меня плейбойскую маску! У каждого из вас, если посчитаете, в прошлом осталось не меньше женщин, только вы стыдитесь своей любви, а я о своей рассказываю.

– За что, интересно, вы так себя любите? – неожиданно выскочил упитанный и гладкий котяра, с рыжими шёлковыми усищами, увешанный кофрами и фотокамерами.

– Ну, я такой один у себя!

– Спасибо, Андрон Сергеевич, за откровенность, спасибо! Удачных вам съёмок в Греции… и удачных переговоров в Голливуде во благо отечественного…

Глаз отдыхал: мягкий свет из высоких арочных окон, мягкие складки тёмно-зелёного, в тон платья ведущей, бархата.

Тут тухлое яйцо полетело в Лейна, гнилые помидоры – в Тропова и заливавшихся смехом красоток, массивный Тропов, дёрнувшись, как марионетка, ловко увернулся, присел; помидоры, шмякаясь, расплываясь кровавыми пятнами, ранили крылатую вызолоченную лепнину в простенках, на потолке.

– Предали русскую литературу, продались соросовским жидам за севрюгу с хреном! – прорывались в центр кадра, смахивая серебряные ведёрца с шампанским, норовя стащить скатерть, двое низкорослых бритоголовых в чёрных рубашках, а Никита Сергеевич цепко их обнимал за плечи, увещевал, оттеснял…

– Остановите, задержите, куда власти смотрят?

– Позор!

– Позор властям!

– Какой-то триумф безволия!

– Кто за это ответит? Кто ответит?

– Умоляю вас, что я говорил? Чекисты фашистской шпане развязали руки!

– Просим прощения, в прямом эфире возможно всякое, – из гула, криков выпорхнул голосок брюнетки в зелёном.

– Наш Никита Сергеевич подрядился в вышибалы интеллектуального кабака, гибельного для русской самобытности гадюшника разномыслия, – заклокотал, брызжа слюной, толстяк.

– А Андрон – звезда-стриптизёр паскудного заведения, – процедил тощий, торопливо допив, – пока он, русский дворянин, на потребу разжиревшей жидовне раздевается, святую тысячелетнюю культуру постмодернисты насилуют, понаехали гастролёры-мародёры. Шанский, спонсируемый «Райской раковиной», такое нёс, тьфу.

– Бог умер, Бог умер, – зарапортовался.

– Соломку, гад, себе подстилает для вседозволенности.

– Плюнуть и растереть.

– Язык без костей, ещё повторно прокручивают его апломбы.

– Им, безбожникам, всё дозволено. Однако кончается дьявольская комедия, кабак вот-вот разорится.

– Уже в тартары валится! Вкупе с «Дем-Россией»! – радостно осклабился тощий, нетерпеливо протянув бокал лакею, чтобы долил; дали неожиданно крупный план – у тощего дёргалась щека. – Не туда, не туда камеру, мудила! Извините за накладки в прямом эфире! Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк. Рядышком – когорта коротких лауреатов, украшенная носатой уродицей в норке, которую галантно пропустили чуть-чуть вперёд, задувала шесть витых розовых свечей на огромном торте.

Щёлк, щёлк в микрофон.

Битов привлёк-таки щелчками внимание дам-господ, глухо прожевал затейливый спич.

За ним – Аксёнов, в разгар церемонии прибывший из Вашингтона, едва успевший допить коньяк.

– До скорой встречи на нашем канале, но уже в «Золотом Веке», мы первыми узнаем имя единственного лауреата… до скорой… подробный отчёт о сегодняшней церемонии на нашем сайте в интернете, – прощалась теле-брюнетка, вздымалась в смелом декольте зелёного платья грудь, – до встречи-и-и в «Золото-о-ом Веке»!

Бык упёрся рогами в экран телевизора.

– Мясо и электроника, «Самсон» и «Самсунг» Россию накормят, Россию спасут! – задекламировали стишок питомцы подшефного детского сада, экран уменьшился, а тот экран, что был поодаль, внезапно вырос.

– В телевизор вмонтирован сенсорный блок, стоило вам скосить глаза, как приоритетное изображение поменялось, – объяснил продавец.

злоба дня (страсти вокруг «Большого Ларька» не утихают)

– Итоги внеочередного собрания акционеров «Большого Ларька», созванного в связи с протестами трудящихся… подвёл на пресс-конференции… камеры центральных телеканалов и золотые перья печатных… – читал диктор.

– Господин Салзанов, вопрос к вам как главе банкирского дома, – зашепелявила девица с коротким вздёрнутым носиком и непропорционально крупными раздувавшимися ноздрями, – не затормозят ли прискорбные события, свидетелями которых мы все оказались, динамичное развитие «Большого Ларька», предусмотренное принятым на прошлом собрании бизнес-планом?

– Акционеры единогласно за неукоснительное выполнение…

– У меня вопрос к господину Салзанову как вице-губернатору, ответственному за социально-экономическую… – не поднимал пегого чубчика от блок-нота губастый, с густым пушком над губой, небрежно одетый мальчик; дочитав вопрос, шмыгнул носом.

– Новые секции «Большого Ларька» обеспечат рабочими местами, ускорят наполнение бюджета… – пыхтел вице-губернатор, дрожали жирные щёки.

– «Большой Ларёк» профинансировал съёмки биографического фильма «Судьба гения» о трагическом танцовщике-фавне. Почему акционеры всего холдинга, или, в частности, акционеры скотобойни, терпят непрофильные расходы?

– Кто-то же должен спасать искусство!

– Но отвлекаются большие финансовые ресурсы.

– Почему ресурсы отвлекаются, почему расходы непрофильные? Картина про пастуха, он скот пас.

– Товарищ Салзанов, вопрос газеты «Позавчера». Вы, как известно, почётный председатель объединённого совета блокадников, ветеранов войны и старых большевиков, борющихся за сохранение… историческая ценность для всех мыслящих, переживших… – шпарила, потряхивая сиреневатыми кудельками, языкастая беззубая карга в гимнастёрке с бренчавшими медалями и орденскими колодками.

– Для нас, патриотов, эти камни священны, – бубнил Салзанов, сановито-грузно ворочаясь в кресле, зло взблескивая заплывшими глазками, – хватит разрушать, разбрасывать, как делали по заказу Запада преступные шокотерапевты, не помнившие родства, пора созидать… в Академии Художеств и Архитектуры произведены расчёты…

– После пресс-конференции состоялся совместный выезд… – включился диктор.

И вскарабкивалась по руинам кричавшая что-то толпа, её вёл за собой… Филозов?!

Да! Располнел, а темперамент… академик будто бы на штурм вёл, чтобы водрузить на куче обломков знамя.

Озвучили мимику.

– Глубоко внизу, под обломками, – будет многоэтажный паркинг, без него не сможет функционировать торгово-развлекательный центр. Однако главное – возвести надёжную крышу! Академией найдено оптимальное решение сложнейшей задачи. Обломки домов-угроз, в которых прошли жизни нескольких поколений советских…, будут сохранены для истории внутри атриумов торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», по масштабам своим превосходящего… их перекроют большепролётные пространственные конструкции, технические детали будут окончательно уточнены в Венеции, куда мы… – к Влади тянулись микрофоны, как головки из клубка змей; корреспонденты оступались и спотыкались, камни катились, били по ногам, но толпа напирала.

– Это как же? Не верю! – пролез к микрофонам перемазанный автомеханик, – как перекроете? Какой крышей? Для вулканизации, ремонта валов подъезжают…

– Предусмотрена ниша по ширине машины, чтобы клиент за рулём мог удобно… – успокаивал Влади.

– Хоть тресни, не верю, – ворчал, отходя, автомеханик, – парят простых людей.

– Проект согласован, изменения запрещены.

– А как управитесь с вентиляцией жилых помещений, если крыша над объединёнными ларьками появится? – недоумевал серьёзный седовласый очкарик.

– Закупаются импортные гибкие шланги, они в межферменных пазухах подсоединятся к воздуховодам.

– Ох, не верю, напарят.

– Темно будет под вашей крышей, умрём без солнца.

– Закупаются зенитные фонари, они пропускают ультрафиолетовые лучи.

– В долг «евроремонт» сделали, итальянской плиткой ванну облицевали, всё прахом… – голосила у лаза в осыпавшуюся расщелину модная холёная дамочка в шляпке с волнистою вуалеткой.

– Нами запатентованы щадящие технологии, для блокадников, ветеранов войны и старых большевиков, если успели сделать «евроремонт», выделены дотации.

– Господин Филозов, – раздувала ноздри корреспондентка, – кто оплатит дополнительные и немалые, как я понимаю, расходы? И пересмотрят ли показатели прибыли в бизнес-плане?

– Оригинальные пространственные решения привлекут новых покупателей, прибыль вырастет, – пояснял Филозов, – первичные же расходы на уникальную крышу возьмёт на себя банкирский дом. Идеей заинтересовался также «Европейский банк реконструкции и развития», в Лондоне проведены предварительные, но весьма нас обнадёжившие переговоры о льготном кредитовании.

Шеренга одинаковых дев в купальниках вскинула руки, обнажились идеально выбритые подмышки, началось прысканье.

заминка у пагоды с самоваром

– Чай на натуральных лепестках, нет, не эссенция, попробуйте…

В саду камней вновь распускаются розы… – ангельски-чисто запел полноватый гладко зачёсанный блондин с косичкой, – на глазах у древних богов при взгляде на нас выступают слёзы…

– Гребенщиков! – узнал, обрадовавшись, Соснин.

– Да, Борис! – улыбнулась длинноногая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке и вручила рекламку «Довлатовских чтений», – или я приглашала уже? Придёте? Вспомнили меня? Да, меня зовут Света, не путайте с Алисой, моей сестрой, а это Тима, мой… он акционер «Большого Ларька», свидания обычно назначает в «Самсон»-«Самсунге», вокруг грязь непролазная, панели-камни поломанные, тут уютно, – к ним направлялся рослый розовощёкий юноша в модной потёртой коже, на ходу откусывавший банан.

Как развязать моё кимоно… жаль… – пел Гребенщиков, – мы будем пить то, что есть, пока несут саке, пока несут саке…

– Зелёный чай бесплатно дают, для почек полезен, промывает.

Надо было время спросить – с досадою посмотрел на неподвижные стрелки. Бегущая строка на соседнем экране, который вырос, едва на него перевёл взгляд Соснин, призывала пить вино «Чёрный принц».

Шанский пьющий, плюющий

– Удивительно, очутившись в Петербурге, я, любитель горькой, пью бордосские вина, причём чаще, чем в Париже.

– Чем ещё вас удивил Петербург? – лучезарно улыбалась Ика, – остроглазая, коротко, под мальчика, остриженая ведущая с нежным овалом, затянутая в чёрную шерстяную кофточку; титры сообщали, что в подсерии «Лики и Блики» повторяется запись беседы «Наобум» с участием телезрителей, состоявшейся… Шанский с Икой сидели на угловом бледно-зелёном диване с красиво разбросанными жёлто-коричневыми плюшевыми подушками, слева и справа от дивана – стеклянные щиты-экраны, которые, хитровато подмигивая названию подсерии, ловили свет и отбрасывали блики на круглый стеклянный столик, слепящий, как зеркало, поймавшее зайчика.

– Многим, признаюсь, многим. Прежде всего – свободой! Все в стихийной свободе очутились внезапно, словно не убоялись фантастического трюка над пропастью – двойного кульбита без страховочной лонжи – и… приземлились в иной реальности.

Зайчик, выпрыгнув, ослепил Соснина.

– Откуда такая смелость?

– От неведения, как всегда. Мало кто и сейчас понимает, что все-все очутились на краю пропасти и чудесно спаслись. Я тоже заподозрить не мог такого.

– Почему кульбит двойной?

– Ну-у, советская цивилизация рухнула, привычно-тупая твердь ушла из-под ног, и все, зажмурившись, одномоментно кувыркнулись и в дикий капитализм, и в эру электронного глобализма. А свобода и там, и там. Да, потом, после двойного спонтанного кувырка началось приспособление к двум, сливавшимся в одну, незнакомым реальностям. Да, социальные советские навыки надо было поскорее позабыть в интересах собственного спасения, а… Что? Я не склонен абсолютизировать роль технических новшеств, но когда за мрачными десятилетиями идеологического подавления вмиг доступными сделались персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны, когда добывавшиеся долгими упорными трудами знания вмиг обесценились, заместившись информацией, добываемой нажатием кнопки, многолетние культурные традиции и жизненные привычки заместились фантомными болями, да, настало невероятное время свободы, как сон, как обморок, – Шанский в рельефном пуловере, белой рубашке с расстёгнутым под вторым подбородком воротом, излучал свежесть, уверенность; лукаво улыбнулся ошарашенному Соснину, не успевавшему понять и переварить услышанное, улыбнулся, словно спрашивал. – Ну как, согласен?

Зайчик запрыгал между стеклянными щитами-экранами.

– Неужели? – Ика кокетливо стрельнула подведёнными глазками, – у нас принято ругать авторитаризм, полицейский режим. Разве свобода – это не кегебешная спецоперация, призванная обмануть доверчивых иностранцев, здесь – выпустить пар?

– О, одного недоумка-иностранца точно обманули. Самоуничижение, успел заметить, стало хорошим тоном, но ведь в России не принято жить-поживать, добра наживать, в России вечно идеального хочется, а мечтать, как известно, не запретишь, сие – хроническая болезнь не в меру прогрессивной русской интеллигенции; пора бы разрешиться ей смертельным исходом.

– На крышке гроба собрались поплясать?

– Я не злопамятный… и вообще пышных похорон не будет, хлипкая самонадеянная прослойка пламенных борцов за абстрактный всенародный идеал угаснет тихо. Отомрёт традиционный российский придаток власти, а уж подхалимничали ли, славили власть или дрожали от страха, искренне и беззаветно боролись, изобличали – не будет иметь значения. Вся эта совестливо-бессовестная реликтовщина отомрёт за ненадобностью. Ика, как вам удалось втравить меня в политическую дискуссию?

– Минуточку, у нас звонок… пожалуйста, вы в прямом эфире.

– «Наобум»? Ваш гость, что, бога за бороду ухватил, всё ему ясно?

– Увы, далеко не всё, но многое со стороны виднее.

– Зачем интеллигенцию оскорблять? Приехали погостить, сразу в русскую душу плюнули!

– В вашу кристально-чистую индивидуальную душу я не плевал, а вот в болотную метафизику коллективной, трусливо-бунтарской русской души, самозабвенно и гибельно алчущей невозможного, давно пора… гудки, гудки.

– Обидно, звонок сорвался.

Шанский не без удовольствия отпил вина.

– Примем ещё звонок… Пожалуйста!

– Откуда вдруг взялось столько ненависти? От свободы? Злоба разлита в воздухе, дышать нечем, – пожаловался женский интеллигентный голос, – и власть безжалостная, за наш счёт набивает свои карманы.

– Рабы, отпущенные на свободу, дорываются ли они до власти, остаются внизу, такие злые, завистливые, – округлив глаза, скроив идиотскую рожу, сочувственно вздохнул Шанский; Ика вздохнула тоже.

– Люди душевности, сердечности ждут.

– От власти?! Патология.

– Несколько слов о вашем пути.

– Мне не довелось сосчитать ступеньки служебной лестницы.

– Сразу наверх взлетели?

– Нет, о первую ступеньку споткнулся, я не был усидчивым Акакием Акакиевичем, даже до шинели не дослужился.

– Вы слышали про его труды? – спросила Света и одёрнула юбочку. Пока Соснин соображал какие-такие труды сверх неустанного устного творчества могли быть у лентяя-Шанского, Тима дожевал банан и сказал. – Весёлый дядечка, меня с ним познакомил отец на лекции, которую «Большой Ларёк» в партнёрстве с ФСБ и «Райской раковиной» для Всемирного Клуба Петербуржцев спонсировал, – так всё в лекции раздраконил, класс.

Шанский о голых символах (вскользь)

– Действительно, сильнейшее впечатление, – сказал с восторженно обводящим телевизионную вселенную взглядом, – крах, абсолютный крах рабской, византийско-ордынско-советской метафизики, исконно питаемой несвободой, крах свершившийся, но – неосознанный, даже незамеченный. И ведь собирались века под коммунистическим зверем жить, мечтали только б притупить ему зубы, надзор ослабить, а он возьми да издохни. Всё – сбылось. Всё, о чём и помыслить не осмеливались, накрывшись с головой одеялом, но изменений будто не видят.

– И чем грозит инерционная интеллигентская слепота?

– Торжеством исторической безответственности, маскируемой стенаниями, грёзами о достойном их самих, просвещённом, совестливом правителе.

За витриной прошествовали две пикетчицы с самодельными картонными плакатиками: «Чубайса – на нары!», «Банду Ельцина под суд!».

– У нас звонок, пожалуйста.

– Интеллигенция, что, не должна бороться за идеалы?

– Увы, сие уже не борьба, а истерика депрессантов, возводящих непримиримые риторические бастионы тогда, когда никто их им не мешает строить; главная и заведомо благородная интеллигентская идея – непрестанная окопная война с властью, булавочные уколы под видом штыковых атак против ненавистных манекенов-символов, но окопная война знает лишь окопную правду! Догадываетесь, чего всегда жаждет левая интеллигенция, хотя в этом сжигающем её желании чаще всего вслух не признаётся?

– Чего же?

– Она жаждет власти для себя, власти жестокой и безраздельной, с замахом на галактические масштабы. Помните, что случилось, едва фанатичный симбирский интеллигент её-таки захватил? Сказка про белого бычка… Вот почему теперь, после августовского перелома, тихие, терпеливо делающие своё дело оппортунисты мне милее беззаветных борцов, подхвативших уценённые, но всё ещё пьянящие нищих лозунги. Страстные призывы к свободе при безбрежных свободах, ныне всех захлестнувших, и вовсе превращают громогласную борьбу за очередное светлое будущее в фарс, саму мысль о новой, но на сей раз справедливой революции толкают на очередной и – уж точно – фарсовый круг. Пора бы успокоиться, научиться говорить, когда тебе не затыкают рот. Впрочем, процитирую мудреца: высшая свобода – это выбрать рабство по своему вкусу.

Банду Ельцина под суд… под суд… – за витриною сгущалась толпа.

– Разве августовский путч не был фарсом?

– Лишь по жанру! – «Лебединое озеро», баррикады из рухляди, никчемные танковые армады. И прежде в революционные дни символы наряжались в фарсовые одежды, путали современников – угодив в историческую турбулентность, никто никогда не понимал, что творилось в действительности: жалкие инвалиды маршировали перед пустой Бастилией, пьяные братки-матросы после холостого залпа декоративного крейсера штурмовали безоружный Зимний. Так и в августе – в фарсовом обличье свершалась Великая бескровная революция.

– Ну уж, Великая! Кто же от неё выиграл? – искренне удивлялась Ика, – вы, Анатолий Львович, с такой патетикой её защищаете.

– И продолжу с патетикой – выиграли страна, мир и, конечно, мы с вами.

– Откуда уверенность? Что вас убеждает? – Ика искренне недоумевала.

– Убеждает то, что я вижу.

Шевчук пел: чёрный пёс Петербург, есть хоть что-то живое в этом царстве обглоданных временем стен?!

обнажённая метафизика заодно с пёстрыми соображениями, вполне назидательными

– И что вы видите?

– Если обобщить – вижу разлагающегося коммуно-имперского мамонта. Мерзлота казалась вечной, ан нет, резко потеплел климат… и гнусная гниющая туша, испуская удушающую вонь, прорастает молодыми побегами.

– Минуточку, звонок.

– Вы не любите нашу многострадальную родину, не любите-е-е!

– Люблю! Но – странною любовью.

– Ещё звонок… да, студия «Наобум»! Мы вас слушаем, мы вас слушаем.

– Кто мог выиграть, когда в грязь и нищету ухнули, преступно обрушили, до обломков разрушили могучее государство?!

– Могучее? Почему же оно позволило кучке безоружных бунтарей, укорявших танки демократическими флажками-лозунгами, себя разрушить? Напомню банальность, – Шанский игриво загнусавил с учительской интонацией, – новая жизнь зарождается на обломках старой.

– Как после гибели Рима?

– Так, да не так, – обидчиво нахмурился Шанский, – мраморные руины античности и панельно-кирпичный бой, присыпанный трухою советчины, навряд ли по культурной значимости вообще сравнимы, но главное для нас отличие, если не отклоняться, заключается в том, что христианство столетие за столетием осваивало и присваивало символические камни язычников, ныне время не нуждается в заимствованиях, скорее – отталкивается от безутешно прожитых лет; их созидательная символика мертва, энергетика советского прошлого благополучно растрачена в энтузиазме репрессий и пятилеток, а время не ждёт, взят сумасшедший темп… Соснин скосил глаза – часы стояли; за двумя тёмными экранами, на третьем, – играл «Зенит», ни одного знакомого игрока.

– Обломки ли, гниющий мамонт, – продолжал Шанский, – это метафоры. Важно, что старый мир изношенно-развитого социализма больше не вернётся. Хотя привычная картина его, обманчиво приукрашиваясь, притягивает. Кто бы мог подумать, что многие возмечтают о покое-застое казённых советских мерзостей? Массовые припадки извращённого пассеизма.

– Но надо прислушаться…

– К чему? Ни одной внятной мысли, каша в головах – любимое национальное блюдо. Коли рухнула и впрямь уникальная, ибо тупиковая, советская цивилизация, добро бы призывать к дотошному анализу её текстов, музеефикации мало-помалу исчезающих историко-культурных предметов, так нет же, послушать болезненных мечтателей, они настолько оскорблены дикой новой реальностью, что не прочь променять свободу…

В стеклянные сосуды вползал из распределительного бункера фарш.

– Жить сейчас хочется.

– Ой, хочется! – хохотнул Шанский, – как сказал маленький мальчик – надо поскорее прибавить всем зарплату, а цены снизить. К этому призывают перед выборами и взрослые дяди, светлая мечта о дармовых благах продолжает развращать, никак не уразуметь, что манны с неба не будет. И пора бы забыть о революционных геройствах, революция кончилась, а качество доставшейся ненароком свободы улучшается медленно, нужны десятилетия.

– Но противны, сил нет, нувориши с золотыми цепями, кирпичные замки с башенками… и заказные убийства, убийства… и поток роскошных, больших, как лакированные танки, машин, улицу не перейти, за рулём – бандиты.

– Опять двадцать пять! Перечитайте Бальзака, сердце успокоится. И пересмотрите американские фильмы про гангстеров и крёстных отцов.

– И всё у нас будет хорошо?

– Не ручаюсь!

– А интеллигентам что пока делать?

– Расставаться с жалкими обманными и самообманными ролями народных спасителей, превращаться в интеллектуалов-профессионалов, не алчущих перестраивать, вгоняя в идеал, мироздание. Куда как лучше – каждому – тихонько и по-одиночке катить в гору свой философский камень.

– Набраться терпения, когда такое творится?

– Что творится-то?

Ту-ту-ту-ту…

– Скажите, господин искусствовед! К какому можно призывать терпению, если докатились унитаз вместо скульптуры в музее выставить? Все унитазы теперь – произведения искусства?

– Не все унитазы, только сакрализованный, тот, который в музее выставлен.

Ту-ту-ту…

– Повсюду безнравственная абстракция!

– Вы считаете, что может быть нравственной или безнравственной сама форма наложенных на холст мазков?

Ту-ту-ту…

– Что всё-таки творится, а? – Ика постреливала подведёнными глазками.

– Как что? – в метро проносятся поезда, заводы, захваченные частными собственниками, дымят, магазины бойко торгуют. И кино снимается, книги издаются. Без помощи цензуры, заметьте. Но как увидеть всё это, глаза на затылках… А самопровозглашённой совести нации неймётся не только снова и снова выкрикнуть «не могу молчать» – языки и руки по-прежнему чешутся кроить по идеальным лекалам жизнь, которая неизмеримо сложнее, чем представления о ней, – Шанский с шипящим свистом сглотнул слюну, – эпохи внезапного освобождения во многом подобны, и хотя всякая последующая смахивает на гротескный парафраз предыдущей, победоносное восхождение гротеска по спирали свободы на её нынешнем, российском витке, не может не впечатлять. В смысле накала гротеска – тоже! Щёлк.

Соснин пытался разобраться в услышанном, Шанский говорил быстро… Слепяще прыгали между стеклянными щитами-экранами зайчики. Щёлк, щёлк, – метался, оскальзываясь, – Шанский с Икой тут и там исчезали, возвращались… часы стояли; «Зенит» проигрывал.

С голубого безоблачного неба спустился на палево-охристые тосканские холмы, постоял у солнечной грани баптистерия, бросил восхищённый взгляд на Санта-Марию, облачённую в мраморный бело-розово-зелёный наряд, на красный купол, всплывавший за фронтоном лицевого фасада собора и кампанилой над синевою гор, и в несколько шагов пересёк с востока на запад Флоренцию; за последними виллами Ольтрарно опять потянулись холмы с оливковыми рощицами, виноградниками, за ними блестело затекавшее под холодильные ванны море – шёл по яркому глазурованному ландшафту к светившемуся одиноко экрану. А-а-а, что-то знакомое! – вспыхнул ещё один экран по пути – чёрно-белые Грегори Пек и Одри Хепбурн усаживались в кафе перед портиком Пантеона.

– Удастся ли психике нормального человека все перегрузки вынести? Столько уродливого, страшного появилось.

– Такова жизнь. И усмехнулся. – В переводе с французского. И уточнил. – Не появилось, а проявилось.

– Как бы вы кратко то, что творится, определили?

– Как оптимистическую эсхатологию. И город великий распался… Повторяю, на обломках советской цивилизации упрямо зарождается новая цивилизация, время торопит. Подспудно идут фантастические процессы смешения, брожения… что получится? Поживём – увидим.

– Но тяжко, тягостно… и – беспросветно от возбудившей вас, судя по «Компетентному мнению», толчеи разномастных образов. Тяжко, будто в постмодернистский роман насильственно затолкали.

– Да, творческие вихри истории закручивают, несут. Мелькания событий и их отражений, которые мы в их непредсказуемом и неуловимом, подвижном единстве называем действительностью, укрупняясь и ускоряясь, азартно заимствуют у продвинутых искусств художественные новации, вокруг нас развёртываются гигантские хеппенинги, гигантские инсталляции, всё же вместе… – нравится это кому-то, не нравится, а новая русская жизнь изъясняется на языке тотального постмодерна.

– Но воруют…

– Всегда воровали! Красную воровскую рожу Алексашки Меньшикова в пудреном парике позабыли? Или позабыли героев бессмертной гоголевской комедии? Сейчас-то как не ловить удачу? – огромную страну надобно побыстрее рассовать по карманам. И чем проворнее рассуют, тем всему населению будет лучше.

– Подъезды загажены, из дворов несёт вонью.

– Это мамонт смердит, когда ещё догниёт… – снова хохотнул Шанский и спросил серьёзно, – Ика, вы бывали в Венеции?

– Нет, однако собираюсь, на карнавал.

– Считайте, что пока вы тренируете обоняние.

– Вас, Анатолий Львович, послушать, так Золотой Век грядёт!

– Нет, я ещё не рехнулся! При том, что здесь одновременно с обругиванием всех и вся, словно вечно непутёвая Россия в чёрную дыру оступилась и спасения нет, популярны завышенные самооценки! – весело отбивался Шанский, подливая себе вина, – полуфинал букеровской премии с аппетитом отобедает в «Серебряном Веке», финалисты с приближёнными – уже в «Золотом Веке» предвкушают лукуллов пир. Нет, с золотом, даже с серебром, господа хорошие, перебрали. Но стоит иными телегероями залюбоваться, их осанкою, позами, здоровым не по сезону цветом лиц, как спрашиваешь себя – не настаёт ли Бронзовый Век?

– Что ни век, то век железный, – напомнил с соседнего экрана, вдохновенно печалясь, Кушнер.

За ним напевно зарокотал небритый Кибиров. – Шварценеггер выйдет нам навстречу, и мы застынем, холодея, что наши выспренние речи, пред этим торсом, этой шеей…

Чернобородые, в зелёных косынках и камуфляже моджахеды картинно, как на манёврах, расстреливали в ущелье под Аргуном танковую колонну, один танк вспыхивал, другой… метавшихся солдат добивали из ближних зарослей автоматчики.

– Они вообще-то пацифисты, но с огнемётами в руках, – объяснял поэт, читавший вслед за Кибировым.

– Вас и в искусстве безобразное не смущает?

– Красота в глазах смотрящего, – смиренно потупив очи, сослался на Оскара Уайльда Шанский, повторил, – нас обволакивает исторически закономерная, хотя уже не фельетонная, как когда-то, а полижанровая, при том – нежданно-гротескная эпоха, всё, что творится вокруг – в жизни ли, растлеваемой вульгарными образами, в так называемых авторских и массовидных искусствах и, разумеется, в его величестве телекадре – всё отпугивает какой-то вызывающе-странной художественностью, или, если угодно, антихудожественностью, но пока надобно не суетиться с пеною на губах, а присматриваться и – стараться увидеть.

– Мы худо-бедно обживаемся в постмодернистском романе, да?

– Ой! – сделал страшные глазищи Шанский, приложил согнутую ладошку к губам, громко зашептал, таращась в камеру, – опять вы… вчера битый час, рискуя своей безупречной репутацией, в постмодернизме по настоянию Изы копался, сегодня вы повторно произносите… не провоцируете? Слышал, постмодернизм стал в благоверном нашем отечестве ругательным словом.

– Я не слышала, извините, – с ехидцею отвечала Ика. – И – пока будете переводить дух перед новой порцией ругательных слов, извините за хождение по кругу – что ещё, кроме болезненного властолюбия, если серьёзно, отражает негодная интеллигентская суета?

Шанский в стране детей (по кругу, держась за красную нить)

– Начнём сначала, идёт? – Шанский, глядя в глаза человечеству, раскрыл ласковые объятия, – станцуем от печки? Приятно удивила свобода, свобода слова – несут, кто во что горазд… но – по кругу, так по кругу – куда сильней, причём, мягко говоря, неприятно, удивили отношения со свободой, недавние борцы за неё чудесно помолодели, причём, само собой, не физически – вот было бы воистину чудо! – а умственно и, я бы сказал, психологически; то самое прошлое, от коего, когда оно было на всех кухнях проклинаемым настоящим, мечтали избавиться, вдруг становится потерянным раем. Коллективная Вера Павловна спала себе, сладко спала и вдруг проснулась, скривилась, – опять об извращениях пассеизма, догадывался Соснин. – Страшно поверить, что семидесятилетний морок канул в небытие, о, это подлинный страх свободы тех, кто привык мечтать и не желает иметь, свобода ими воспринимается как обуза, ещё бы! – реальность груба, царит купля-продажа, повсюду грязные деньги, кровь, бр-р-р, – изобразил рычание и козу Шанский, словно игриво пугал ребёнка, – реальность издевается над мечтой; как пережить обман завышенных ожиданий? Смахивает на комплекс эмигранта, только изводит комплекс иноземной неприкаянности у себя дома, всё вокруг моё, как поётся, при этом – чужое, чуждое.

– Да, да, разве не обидно?

– Именно! – кивал Шанский, – страна мечтателей и героев, воспетая дунаевскими-кумачами, породнившая тюрьму с детским садом, наново впала в детство. Как обидчиво – впору размазывать кулачками слёзы! – корят нынешние седенькие ли, полысевшие детки, к тому же уязвлённые климактерической маятой, грязную, несправедливую жизнь, как капризно они, глаголящие вразнобой избитые истины, топают на жизнь ножками – стань такой, как я хочу… всё им не так, словно в медали обе стороны оборотные…

– В Явлинского метите?

– Не только, – отвечал, потянувшись к бокалу, парижский гость, – хотя он набивается на роль партийного предводителя самых плаксивых плакс. За него ведь голосуют растерянные шестидесятники с глазами на мокром месте.

– Бедные плаксы-шестидесятники! Хотят как лучше… в чём они виноваты?

– Ну-у, зачем всех одной краской мазать, я, сам по возрасту и группе крови шестидесятник, до сих пор иных из оттепельных мечтателей, тех, кто, тихо торя свой путь, не клевал на приманки времени, нежно люблю. Но теперь-то о чём мечтать? Смех и грех, иные из недавних борцов с советской властью, едва она рухнула, кинулись искать в советской жизни мифологические опоры, сверять рахитичную, отягощённую авторитарными наследственными хворями демократию с ложным коммунистическим идеалом, по определению недостижимым! О, беда новых-старых оголтелых мечтателей, преимущественно этаких попов-растриг, картинно расставшихся с партбилетами, в том, что по внутренней сути они не изменились и измениться уже не смогут. Случилась буржуазная революция, осваиваются на ходу, с неизбежностью через пень колоду, политические и экономические механизмы свободы, опять наши борцы за светлый идеал не у дел. Опискины расплодились, им всеобщую нравственность подавай и тогда… только тогда… о, они отлично знают как не надо делать, и именно за это отрицательное знание снова готовы на вечный словесный бой, а вот как надо… так-так, про окопную войну за мгновенное возрождение попранных неправедной властью и жадной буржуазией моральных ценностей, про вселенский плач, обиду на всех и вся, про неуёмную жажду власти мы уже говорили?

– Где-то, когда-то уже костили шестидесятников.

– Да, в «Бесах».

В стеклянных щитах-экранах, смутно отражавших Шанского с Икой, заведённо прыгали зайчики.

Ухоженные девушки в купальниках вскидывали руки, демонстрировали идеально выбритые подмышки, прыскали в подмышки дезодорантом.

спектакль в кулисе, люди из подполья на авансцене (с насущными отвлечениями, уводящими в разные стороны)

– Политический театр набрал гениальную труппу. Однако ярчайшим типажам по сути негде играть – сцену, даже авансцену, захватили самозванные властители дум подполья, непрошенные учителя жизни, кинувшиеся отыгрываться за глухие годы молчания. На фоне хора плакальщиков и заклинателей – наглость, глупость… да, собственно реальность, реальная политика в том числе, вытеснены в кулису. О, понял, понял, то, что творится здесь, – Шанский затрясся в счастливом беззвучном смехе, – суть не романный даже, как вы подумали, но внежанровый тотальный постмодернизм, поглотивший самую жизнь не «будто», на самом деле – все её коллизии разыгрываются в кулисе, залитой светом, все внутренние механизмы игры, обнажаясь, оказываются на виду, снаружи… но новообретённой сцене, образованной из кулисы, нужна своя авансцена, своя кулиска… иерархия светлого и затемнённого немедленно восстанавливается… как просто! Хотя до такого и Его Величество Деррида не смог догадаться!

– Пробовала его читать, не поняла ничего.

– О, Деррида с налёту воспринимается как главный высоколобый зануда-путаник, эдакий Генеральный Секретарь Всемирной Партии Путаников.

– Чересчур умён…

– Осточертели говорящие головы! Щёлк!

Запела чувственно Карева: туманным утром уйду далё-ё-ёко, а ночью вспыхнут огни костров… Молниеносно перескочил к другому экрану, но – щёлк, щёлк; припустил, не заметил, как вернулся в Рим, переступил Фламиниевые ворота, несколько шагов сделал по улице Бабуино, вот и площадь Испании. Щёлк, – и метнулся в сторону. В ресторанчике-поплавке на Тибре, почти под стенами замка Святого Ангела, похожего на старую шляпную коробку, закипала весёлая чёрно-белая кинодрака, Одри Хепбурн попадала в очередной переплёт, но Соснин-то спешил к другому экрану, быстро миновал Рим, резко сместился к югу, угодил ногою в мёртвый кратер Везувия.

– Рассуждения об искусстве могут заменить самое искусство?

Шанский дёрнулся. – Какой хороший вопрос, какой своевременный… от рассуждений, конечно, ни тепло, ни холодно, ибо чаще всего в них ищут отдушину честолюбивые неудачники… хотя и не всё, не всё приелось… но это… материя куда как тоньше, хотя скучнее… это будет кому-нибудь интересно?

– Не стесняйтесь, Анатолий Львович, у нас интеллектуальный канал!

– Скоро парного мяса не будет.

– Почему?

– Выгоднее у англичан и бельгийцев мороженое покупать по дешёвке.

– Почему по дешёвке?

– Скот заражён ящуром, хотят побыстрее забить, сбыть.

Карева допевала с грудною грустью: меня не греет шаль… зачем разлука нам суждена? Откликался, выскакивая из багровых дымов, верзила в дырявых джинсах – между нами километры обжигающей тоски… поверх фоновых рекламных пасторалей над телевизорами нёсся многократно размноженный крупный план: телёнок, сосущий вымя.

– Заменить искусство рассуждения о нём не могут, но, войдя в его плоть… – Шанский шпарил скороговоркой.

– А контроль на нашей границе?

– За взятки всё пропустят, не только больное мясо.

– Но как определить, что искусство, что…

– Это проще простого, – законы устного жанра подсказывали, что пора пошутить, законопослушный Шанский скорчил смешную гримасу, – чем больше метафор, оксюморонов, аллегорий, аллитераций, контаминаций на условную единицу текста, тем вероятнее, что текст высокохудожественный.

– Нет, правда…

– Индикатор, и правда, прост: если остаётся тайна, сколько ни рассуждай, объясняй, значит – искусство!

– Вы о последней книге Бухтина-Гаковского? Читала, не отрываясь. Научная книга, а всё опоэтизировано. И в этом она при всей своей новизне – традиционна.

– Да, Россия перенаселена дохлыми поэтическими химерами, но они чудесно ожили в компьютере Бухтина, – соглашался Шанский, – да, «Роман как тайна» – фундаментальная монография, она фактически писалась всю жизнь, в неё органично вмонтировались статьи, печатавшиеся в самиздате. Многое в тех статьях казалось заумью, теперь, когда всё собрано вместе, читается на одном дыхании.

– Восемьсот страниц одних рассуждений и объяснений! Вы, если не ошибаюсь, с детских лет Бухтина-Гаковского знаете?

– Копались в одной песочнице… щёлк, опять на север, на север, к Ферраре… щёлк… – расследования мотивов и поводов к совпадению одной фамилии у персонажей двух разномасштабных романов Манна и Набокова, даже тогда, когда приподымается завеса над тайной, сами по себе набухают таинственностью внероманной интриги, – потянулся к бокалу Шанский, – а собирание подробностей в назойливо повторяющихся поездках мюнхенским трамваем в Швабинг, а этимология имени-фамилии главного героя в «Докторе Фаустусе»?

– Но почему всё-таки «Адриенна Лекуврер»?

– Опера с двойным дном! Театр в театре, страсти и злодейства шаржированы, серьёзность музыкальных перипетий перемежается с балаганом; получилась опера про оперу, её закулисную механику. И намёк Манна, который эту оперу не мог не видеть в Италии, и уж точно – в Мюнхене, где, как справедливо замечает Бухтин-Гаковский, её премьера прошла с триумфом. Так вот, намёк Манна вполне прозрачен и – в его духе! – ироничен: он ведь, посмеиваясь в стриженые усы над жанровыми клише, с множеством присущих старому-доброму роману подробностей пишет в «… Фаустусе» о внутренних пружинах искусства.

Ика испуганно глянула на часы.

– Никак не решитесь спросить меня, наконец, есть ли жизнь на Марсе? – пошутил Шанский.

Соснин сжался: только бы не сменили тему!

– Не липните к экрану, вредно для глаз, – на бегу тронул за плечо продавец. Носился вдоль телевизионного ряда, как угорелый; почему у него ноги не разъезжались на скользких плитках?

Ика, подбирая слова, растерянно улыбалась.

– Не волнуйтесь, Ика, мы, дав кругаля, вернулись в закулисье с готовностью выскочить на авансцену!

– Чубайса на нары, долой, долой… банду Ельцина под суд… под суд… долой, – устало голосила за витриной редевшая на глазах толпа, среди передовых пикетчиц промелькнула старенькая пионервожатая-Клава; за униженными крикунами темнел забор.

– Тогда поясните-ка, Анатолий Львович! Восторгаясь нашим политическим театром, вы имеете ввиду типажей-политиков или тех, кто делает миллионы из воздуха?

– И те, и другие великолепны, но разве стоит сегодня отделять Чичикова-бизнесмена от Ноздрёва-политика? А Манилов, выслужившийся в генералы, – разве не именины сердца? Это ансамбль. И кровеносная, нервная системы общие, не говоря о финансовой. Но я не о них, внезапных героях буйного времени, калифах на час, которым так удобно, так уютно отыгрывать свои корыстные ролишки в иллюзорной кулисной темени; как славно распорядились они наследством театральных условностей! – им мнится, что они в темноте, им плевать на то, что мы все их подтасовки и комбинации отлично видим. Но я сейчас, – безостановочно сыпал Шанский, – о банкротах мысли. Набирали во рты воды, держали языки за зубами, молчали в тряпочку, теперь прорвало – фонтанируют-витийствуют в лучах софитов. Им недавно поэт советовал от души: раз не дано предугадать, как ваше слово отзовётся, то пусть оно пока заткнётся и в этом будет благодать… однако разболтавшимся гневливцам обычно не дано слушать, тем паче – поэтов. Ярчайшее проявление одновременного краха и торжества мифологического сознания! Обличают государство и – взывают к нему; политическое оперение разное, но все – типичные леваки-социалисты, а левой интеллигенции частенько выпадает в истории провокативная роль, алча абстрактного совершенства, не в меру активные идеалисты загоняют реальность в трагические ловушки – кто в Европе, обругивая капитализм, славил Сталина, кто обличениями веймарских гримас фактически прокладывал Гитлеру дорогу к власти? Нынешнее фрондёрство обиженной левой интеллигенции отвращает, – пожёвывая язык, Шанский подыскивал не самое обидное слово, – отвращает не столько исторической слепотой, сколько какой-то затхлой провинциальностью: неймётся выцветшие знамёна поскорее поднять… я говорил об этом уже? Да, перемены-то дух захватывают, свершилась невиданная мирная революция, началась поразительная трансформация, а её творцов оболгали, прокляли…

– Кто эти творцы-трансформаторы, они, надеюсь, не левые? – задиристо вскинула головку с мальчишеской стрижкой.

– Ну, хотя бы ставшие пугалами Гайдар, Чубайс.

– Как… как вы можете, Анатолий Львович, – у Ики дрожали губы, – обокрали стариков, разрушили экономику, что осталось – ворам отдали, не на откуп, даром, за эти бумажки-ваучеры… вам, что, стариков не жаль? Им-то как согреть души?

– Жаль, бесконечно жаль, им дурят головы, обещая вернуть жизнь на круги собеса… от этого психическая травма только усугубляется.

– Но гнусные типы народную собственность захватили!

– Вы опять о своём, не хотите перечитывать Бальзака? Ха-ха-ха, в приватизации ангелы не участвуют.

– Но они ведь так грубо всё извратили, Сахаровскую идею конвергенции заменили номенклатурной приватизацией… социализм должен был плавно сближаться с капитализмом…

– Ха-ха-ха, человеческое лицо социализма мирно сближается со звериным оскалом капитализма, ха-ха, умиляюсь грядущему поцелую – Гайдар с Чубайсом, заметьте, на благо нам, простым смертным, идеальной, заводящей в очередной светлый тупик, идее, предпочли идею реалистическую, практическую…

– Мастера искусства, культуры разве не обнищали?

– Ой-ё-ёй, сейчас из жалости разрыдаюсь! Моцарт, между прочим, меньше зальцбургского палача зарабатывал.

– Вы бы, Анатолий Львович, за что боролись?

– Я?! Ну-у-у, я бы не боролся, быть может, голосовал за низкие налоги, за ужесточение контроля над государственными расходами.

– Как приземлённо!

– За высокое и глупо, и опасно бороться, на низость напорешься.

– Но можно ли всё-таки прожить без идеала, без утешения? Гайдар с Чубайсом так резко привычный уклад сломали… недаром и народ, и культурная элита рыночные реформы не приняли!

– Ещё как приняли, никто голодовок не объявлял! Все в магазины, как на праздник, ходят, всё без талонов и очередей покупают, – со всхлипом сглотнул слюну. – О, всякая демократия – это лишь лицемерно облагороженная охлократия, – снова сглотнул слюну, – это штука консервативная, лишь способная удерживать баланс, разделяй-не-разделяй власти, большинство всегда за стабильность, всегда против резких перемен, толчки развитию, то бишь – пинки под неподъёмные зады, дают кризисы, революции, ну, а ярость благородная от имени народного, – сглотнул, захлёбываясь, слюну, – в нашем с вами случае и политически, и психологически легко объяснима, – пришли умные, дельные, что и само-то по себе подозрительно, пришли и смело обнажили простенькую истину: всех ограбили коммунисты – казна пуста, и пусто не только на прилавках, – в кладовых хоть шары катай… и обнажили гласно, мирно.

– Как… как… – вдобавок к губам у Ики задрожал подбородок, – такое насилие и…

– О, в вас затрепетала Россия, её женская, если вспомнить Бердяева, природа! Проявление мужественного и, стало быть, ответственного начала искренне воспринимается как насилие. Ха-ха-ха, – затрясся Шанский, – всё по заведённой у нас исторической схеме: добро должно быть наказано, ха-ха, вспомните-ка, что делают в России с царём-освободителем? Правильно, – убивают!

– А как же реальный протест, реальное народное недовольство?

– Ну да, нам-то достались и вовсе славненькие «насильники», белые и пушистые, спасли от экономической катастрофы, до которой было полшага, гражданскую войну пресекли, но кровь, как слабаки последние, не пролили, можно безбоязненно пенять, пинать – преступники, случайные завлабы-неучи у государственного руля, министры-капиталисты в розовых штанишках, ну да, скучноватое какое-то насилие получилось, ну да, ну да, без крови-то какое революционное величие, какая романтика?! Это как если бы у нас революционный порядок без Чека, одними уговорами, наводился! Или – у них – Робеспьер и К. сделали то, что сделали, никого при этом не отправив на гильотину!

– Но страна распалась, семьи разделились границами.

– Славянская вы душа! Желаете, чтобы империя, коли суждено распадаться, распадалась бы по совести, идеально! Ха-ха-ха, выбор между плохим и хорошим в сказке бывает, в политике надо выбирать между плохим и ужасным! – утешьтесь, Икочка, тем, что могло быть хуже.

– Как, как хуже?

– Как в Югославии, только ещё и с ракетно-ядерными нюансами! – хохотнул Шанский и сглотнул слюну, его явно забавлял поворот беседы. Усевшись поудобнее, он расплылся в улыбке, словно предался воспоминаниям. – Распад нашей империи исторически уникален: рухнула вооружённая до зубов наследница Византии, причём рухнула эффектно, бескровно!

Как, как в Югославии? – терялся в догадках Соснин; вряд ли кто слушал Шанского внимательнее, чем он, однако, будучи не в состоянии понять сути экранного спора, не представляя себе тех обстоятельств и людей, о которых спорили Шанский с Икой, терзался собственной никчемностью в этом чужом и возбуждающем мире мельканий, говорящем по-русски. Знал слова, все-все слова, но не понимал смыслов. Как старец, переживший свой век, ошарашенный новым временем? Анна Витольдовна, вспомнил, ощущала себя пережитком, но он-то молод. Валерка в самиздатовской статье «Контекст как текст» когда-то рассуждал о контексте, который задаёт время, непрестанно исторгая из себя, сталкивая, изменяя смысловые частицы. Муторно оттого, что оступился в чуждый контекст? Прислушивался, сомневаясь, что окончательно не запутается, не заплутает.

Шанский улыбался в ответ на его сомнения.

хвост фразы, вряд ли добавлявшей к сказанному что-либо новое

– … барахтаясь в застарелых сомнениях, не умея строить и обустраивать свои жизни в изменившихся условиях, не понимая ключевую связь свободы с собственностью, и, следовательно, не понимая, чего реально можно достичь после того, как буржуазная революция сверху свершилась, они тем не менее с полными ртами советов поучают других, требуют, как тот мальчик, зарплату повысить, цены снизить, и фанатично атакуют авторитарность режима – подай им сразу вежливенькую парламентскую республику, ещё одну безответственную, псевдо-многопартийную арену для болтунов; ещё бы, ещё бы – ждали, что наутро после неожиданной победы свобода радостно встретит их в образе умытого и послушного ребетёнка на побегушках, а вылезло коллективное мурло партноменклатурщика и братка, дурно загримированное под народного депутата… Да уж, вдохновенно и классно разжёвывал, так сказать, вводил в курс, даже Соснин начинал кое-что понимать, но Шанский остановиться не мог! Неужто и впрямь так подробно специально для него распинался? Соснин вспомнил о тавтологичности языка, Шанский помолчал, посмотрел ему в глаза, задумчиво повторил. – Кто же они, самые речистые из новых обличителей, если их поскрести?

– Имеются языки говяжьи, печень и белое мясо индейки, прессованное, в брикетах, – включилось магазинное радио.

Из-за рамки кадра высунулась рука с бутылкой вина, Шанский без промедления пододвинул пустой бокал… ожила бегущая строка: дистрибьютер…

– Гляди-ка, ещё болтает! Я уже у пагоды чайком с женьшенем побаловался.

– А я с корнем Сурабу пью, стимулирует.

– Сейчас пол-аптеки стимулирует, только успевай пробовать.

выявление и обличение обличителей

– Кто же они, самые речистые… Минуточку, у нас звонок…

– Гамлет? – угадывал телезритель.

– Нет, не Гамлет, – смеялся Шанский, – хотя тепло, почти горячо: это те, кто делают невротика-Гамлета героем на все обстоятельства и все времена…

– Кто же, кто же? – нагнетала нетерпение Ика.

– Во главе – отрицание отрицания? – духовные дети пламенных большевиков, пусть и репрессированных их усатым кумиром. Они – повторяясь, попробую отточить-укоротить формулу – они, послевоенные мечтатели-утописты, были подавлены школой, идеологией, загнаны системой в духовное подполье, в котором взрослели, старились, и вдруг – безответственно-сладкая отдушина для излияния комплексов! – кинулись, очертя головы, в отважную самореабилитацию – что ни брякни, не посадят. И знаете ли, Ика, если закруглять неприглядный групповой портрет, какую диссертацию надо было бы теперь защищать новому Николаю Гавриловичу, не приведи Господь, явится? – «Советский человек на rendezvous со свободой», вот она, тема тем.

– Вот вы, Анатолий Львович, и защитите, перевоплотившись, опередив события! А то вдруг не явится? А, если явится, будет, чем встретить!

– Ох, не собраться с духом, ко всему я лишь случайный гость в этой кипучей буче. Впрочем, я вам на целый автореферат с довесками наболтал уже!

– Когда кипеть кончим? Не подарок – в эпоху перемен жить.

– Я не оракул, скажу лишь, вторя мудрецам, что жажда равновесия вечна, само же равновесие – мимолётно.

– Чувствуется, волнуетесь, когда обличаете.

– Ещё бы! – отпил вина Шанский, – на кону истории, Икочка, искажённый образ моего поколения.

– Чем искажённый?

– Тем хотя бы, что от имени поколения подрядились выступать левые. Они, бывшие коммунисты ли, беспартийные, все-все бесхребетно-гибкие борцы за социализм с человеческим лицом, обанкротились, но теперь компрометируют само понятие демократии, захватив трибуну дискуссии. Дожили! – самих себя назначили от лица прогрессивного человечества её, демократии, единственными защитниками и толкователями… И почему Тольку всё это так задело, почему он прокручивает без конца одну и ту же простую мысль, словно пластинку заело? Зациклился на заплаканно-агрессивных социалистах, топающих ножками на нежданно и грубо закружившую всех и вся капиталистическую стихию. Или, – снова кольнуло, – Шанский наплевал на телезрителей, назойливо повторялся, чтобы хоть как-то ввести в курс политических перемен, хоть что-то объяснить и втолковать ему одному, заблудившемуся в чужом контексте? Не много ли я беру на себя? – засомневался Соснин, – Илья Маркович когда-то писал для него одного свой итальянский дневник, теперь Шанский, плавясь в лучах софитов, захлёбываясь слюной… Да! Уникальная телекоммуникация для одного! Миллионы телезрителей – побоку! Толька говорил, доверительно посматривая ему в глаза, говорил для него.

– Анатолий Львович! Почему старящиеся гуманисты с левацкими уклонами так задевают вас? У вас что-то личное? – Ика поправила волосы. – Почему вас, к примеру, национал-патриоты не бесят? Даже не раздражают?

– Национал-патриоты, самые махровые, самые фашизоидные, и бесить, и раздражать могут, но они мне, как исторически-неизбежная данность, не интересны, иной коленкор – старящиеся гуманисты с левацкими уклонами, уникумы, внезапно воспрявшие в интерьерах полузабытых кухонь, ха-ха-ха, обличают мракобесов, искренне уверовав, что сами они, светобесы, лучше. Я ведь тоже таким непримиримым, таким увлечённо-ущербным был, пока не услышал здорового зова консерватизма. Когда-то мнилось, что у всех нас, бескорыстных вольнодумцев, жаждущих перемен, одна группа крови, что мир разделён на нас и их, упырей, мы благодушно выпивали за то, чтобы они сдохли, спорили на отвлечённые темы, строили наивные планы, а жизнь, навязанная нам блоком коммунистов и беспартийных, тем временем сама-собой изнутри крошилась, в один прекрасный момент, без наших видимых усилий… выяснилось, что мы – разные… Да, пластинку заело, – Соснин, застоявшийся было перед фасадом Орвиетского храма, медленно побрёл по холмам к Флоренции, затем вдоль Арно добрёл до Пизы, вернулся, а Шанский расхохотался, сглотнул слюну, снова захохотал. – Ха-ха-ха, разве и бесчувственного не заденет такое? Ньюсмейкерами внезапной буржуазно-демократической революции заделались случайные авторитеты советского прошлого, ха-ха-ха, высоколобые выкормыши-изгои застойно-развитого социализма… – опять то же самое, никак на что-нибудь поинтереснее не переключится, никак. Заскучавший Соснин вытаптывал сады Боболи, потом следил за чёткими и экономными, твёрдо усвоенными движениями робота-упаковщика. – Липовые свободолюбцы, рьяно поучают мучительно обновляющуюся страну, будущее которой проморгали, им исправно повышают за их призывы к справедливости и никчемные поучения политическую зарплату! Между тем, когда ракетно-ядерная коммунистическая империя разом грохнулась, а все целёхонькими остались, когда либеральная экономика вопреки мрачным обещаниям газетных оракулов и упомянутых авторитетов прошлого пошла в рост, сие историческое чудо заставило меня призадуматься – не хватит ли разбрызгивать народнический и разночинный яд, столько русских поколений отравивший уже? Спору нет – власть вороватая, подловатая, унаследовавшая пороки советской номенклатуры и бюрократии, но ведь сама по себе власть не изменится, нам долго-долго меняться надо, – на миг Шанский смолк, с удовольствием, как что-то вкусное, проглотил слюну; его искренность, взволнованность передались Соснину, поверилось вдруг, что не попусту транжирилось на досадные для редакторского уха смысловые повторы телевизионное время, ощутил, сердца заколотились в унисон. Шанский с трогательным смущением глянул ему в глаза. – Я, невротик, гамлетизму не чуждый, с собой боролся, излечивался от детской левизны, теперь вот размахался кулачками в эфире.

– Политологи верят, что жизнь, качнувшись вправо, качнётся влево.

– Избави бог! – картинно перекрестился Шанский.

– Задайте свой вопрос, слушаем.

– У нас был ошибочный идейнно-исторический путь?

– Ну да, мы шли и шли от Третьего Рима к Третьему Интернационалу, от победы к победе, а когда к пропасти подошли…

– С чем, если кратко, советскую власть и её социализм можно сравнить?

– Сравнивал уже – с гибридом тюрьмы и детского сада, где всем, кто себя хорошо ведёт, обещают счастье… счастье на века.

– И что же такое настоящее счастье?

– Отложенное несчастье!

Ту-ту-ту… – примем ещё звонок.

– В Париже тоже под мостами ютятся…

– Ха-ха-ха, в огороде бузина… В Париже я и под мостами не встречал клошаров-интеллигентов, злобно-одержимых светлыми идеалами, зато здесь их повсюду полным-полно и всем-всем подавай трибуну на авансцене…

– Вы говорите: самая демократическая страна…

– Нет, нет, на столь грубую лесть я не способен – самая свободная! Это не одно и то же, демократией не пахнет пока, до работающей демократии далеко…

– Вы в Париже слово «совок» слыхали? Вы о совках?

– Слыхал, презрительным словцом этим, как понимаю, перво-наперво отрыжка советской власти, её долгое гнусное послевкусие в нас самих припечатываются. Ёмкое словцо, для ущемлённых эмигрантских самолюбий приятное, но я-то не о вульгарных совках, которых неутомимо отштамповывало наше славное прошлое, устремляясь в светлое будущее, – заразительно засмеялся Шанский, снова страстно ударил в давно им, как казалось, расколошмаченную мишень, – я о социалистах-идеалистах-шестидесятниках, их, последних утопистов нового времени, лопнувших мифах. Заодно – о самой передовой и прогрессивной когорте, которая в догматичном воспевании абстрактной свободы для всех и вся и в обличениях злых намерений любой власти вырождается в тоталитарную секту. Многие эмигрировали с идеей, что здесь всё и навсегда – мрак и грязь, там, на Западе – вечный свет. Удивительно ли, что меня многие парижские эмигранты-борцы, те, кто из несгибаемых, объявили отступником, поскольку меня воодушевила августовская революция; для одних эмигрантов она – суть хитрая операция КГБ, другие раздосадованы, что обошлись без их советов, меняя политическую систему, третьих буржуазный нагар шокировал. Вот, посетил недавно Петербург один из непримиримых, с ядовитой пеною на губах, идеалистов, ранее научный коммунизм преподававших, а ныне прохлаждающихся в тени мирового капиталистического зла: брезгливо глянул на Невский, увешанный и за-лепленный пёстренькими рекламками, поклялся – больше ни за что не приеду, всё, как всюду, становится. Борца-идеалиста испугало и самое робкое продвижение от казённой советской аскезы, от бытовых ухваток лагерной зоны к вульгарненькой буржуазной норме. И какой у закордонных критиков наших извечных несовершеств комплекс учительства, какие риторы… – Шанский имел, что ответить клеветникам России.

– Но совок душит, душит и душит, как с ним справляться? – требовательно вопрошала трубка.

– По капле выдавливать, как ещё…

– Вы безжалостны, они хотели пользы стране, а…

– Я никого не обижаю, я сожалею, что индивидуальная рефлексия заменилась слезливым публичным воспеванием собственных травм, выставлением неоплаченных счетов; сожалею, что политические психоаналитики не удосужились вникнуть в историю болезни своей эпохи…

– Столько горя выпало, и диссиденты…

– Завидую личной смелости диссидентов, хотя и жалею тех из них, кому и на нарах человеческое лицо у социализма пригрезилось, всем – спасибо, я лишь о том, что бурливые шестидесятые обернулись идейным пшиком, внештатным властителям прогрессивных дум, приросшим нынче к утыканным микрофонами фуршетным столам, давно пора властвовать в дворовых Гайд-парках.

– Вот балаболка! Щёлк.

концовка новостей или какого цвета пот у бегемота

– В берлинском зоопарке внезапно порозовел бегемот. В бассейне меняли воду, бегемоту на берегу стало жарко, он вспотел…

Шанский и Ика виднелись далеко-далеко, почти у Сицилии.

щёлк, щёлк, щёлк

Кино завершалось пресс-конференцией. Грегори Пек-журналист, Одри Хепбурн-принцесса прощались взглядами… Щёлк!

от разоблачений к саморазоблачению, запитому французским вином

– А вы-то сами, Анатолий Львович… – не без смущения царапнула Ика.

– И я, и я, конечно, – охотно закивал Шанский, смешно надул щёки и гордо посмотрел в камеру, – конечно, и за мной, как за каким-нибудь идеалистичным говорливым борцом-обличителем, гаденький словесный шлейф волочится! И у меня булькает и подгорает каша в башке – всё хочется сказать сразу, от подобных сверхжеланий, между прочим, и русские романы такие аморфные. И у меня, конечно же, комплексы, и меня вытащили на авансцену поболтать языком, и я, гордый новоиспечённый трибун, до тошноты поучаю, хотя в человеческое лицо у социализма и прочие идейные благоглупости никогда не верил… и презирал, и до сих пор презираю замкнутые политические игры на чёрно-белой клавиатуре… наши против не наших… щёлк.

Метнулся вправо.

– Нельзя одной краской мазать…

– Я и не мажу, я лишь объясниться стараюсь…

Щёлк, щёлк.

– Говоря о патриотическом фланге, вы ни слова не сказали о евразийцах…

– Что в лоб, что по лбу… щёлк, прыжок в сторону.

– Но был же и реальный протест, – зарделась, глазки блестели; вопросы и возражения утомительно повторялись.

– О, рок-музыканты дивно протест взвихрили – помните изящного корейца с отточенно-острой, как в восточных единоборствах, жестикуляцией? – мы хотим перемен…

– Имеются языки говяжьи, печень и белое мясо индейки, прессованное…

– Я не о том, у нас были великие борцы…

– Трубки надёжные, корейские. От «Самсунга»…

– Имеются языки говяжьи, печень и…

Шанский отпил вина.

почти объяснился

Поставив бокал на изящный стеклянный столик, Шанский одарил зрителей своим обводящим широким жестом, как если бы на сей раз, после всех вариативных повторов и разворотов темы, так его взволновавшей, надумал перейти к обобщениям. – Разве внезапное до невероятности обрушение идейных и идеологических каркасов могучего, – с удовольствием нажал, – государства, обрушение, которое мы, разинув рты, наблюдали, – глянул в камеру, словно просил поддержки, – не пошатнуло веру в привычный мыслительно-понятийный аппарат прогрессивной интеллигенции, ориентированной на абстрактный идеал и обязательное противостояние любой власти? Надеюсь, пошатнуло, не жалко. Но, что же мы действительно получили? – спросил сам себя тихо-тихо, со скорбной миной, – кто не согласится, что оригинальные смыслы у нас вообще давненько не продуцируются, что всемирно-исторический феномен русской религиозной философии, выпестованный в начале прошлого века, за редкими исключениями, актуальными и сегодня – вспомним «веховцев», Ильина с Федотовым – лежит в руинах? А из свежезамусоренных советских руин попрежнему торчат лишь опорные протестные символы – два восхитительных, героических, но, увы, уже не несущих новых содержаний столпа. Контрастные течения русской мысли последних десятилетий, ими символизируемые, – сахаровское и солженицынское – не совладали с динамичным противоречивым богатством жизни, упёрлись с общей закономерностью в тупики отрицающего гнусную постсоветскую реальность непонимания. У Сахарова и Солженицына свои ясные императивы, у одного – либерально-демократический, у другого – почвенно-демократический, однако, вынужден вновь и вновь повторяться, в основе разных, едва ли не враждующих политикокультурных устремлений – морально-нравственный идеал, хотя история морали не признаёт, Клио – аморальная дамочка…

– Минуточку, мы вас слушаем…

– В еженедельнике «Поза» пишут, что оральный секс научные открытия стимулирует, скажите, фундаментальные или прикладные?

– Вы ошиблись номером, ток-шоу «Позы» в соседней студии.

– На зажим свободы жалуются ещё! – трясся от смеха Шанский, – до чего народ любознательный.

Шанский вовсе не агент вражеского влияния

– Пожалуйста, говорите.

– Я учительница русской истории, мне больно, что вы, будто агент влияния, ихнюю аморальность славите. Разве на вашем хвалёном Западе не… ту-ту-ту…

– О, на Западе я ваш рьяный защитник! Самое гнусное там, как и здесь, впрочем, это левая и, стало быть, самая передовая, фанатично поклоняющаяся высоким отвлечённым началам интеллигенция, по-ихнему – левые интеллектуалы, к счастью для своих стран не имеющие шансов придти к власти, засевшие в университетских гетто. Но почитайте-ка самую заносчивую парижскую газетку «Liberassion»! Из своего прекрасного, свободного и комфортного далёка с тремястами сортами сыра её писаки-правдолюбцы, прямые наследники всбесившейся сытой интеллектуальной швали, перегородившей в шестьдесят восьмом году Париж потешными баррикадами из собственных перевёрнутых автомобилей, без устали пеняют нам предательство социализма – не могут простить его позорное поражение! При этом едва ли не все они, фанатичные благополучные социалисты, пеняющие и поучающие, уверовали, что обрели духовного вождя-учителя в Достоевском, он их последняя надежда, опора в поисках для России им угодного будущего, о, им вовсе нет нужды терзаться – Христа ли предпочесть, истину, нет, для них Достоевский прежде всего и не Христос, и не истина, и не провидец даже – их возбуждает мутная взвесь из идейных национальных мук и посконной душевности; упиваясь Достоевским, они свято верят в то, что русским от века и навечно вменено страдать. Только мрачной бытовой экзотикой и гибельным духовным страданием во имя всемирной справедливости мы им интересны, если не страдаем – значит, не существуем; на лбу Шанского блестел, плавясь, грим.

– Вы? Опять дозвонились?! Пожалуйста.

– Я учительница русской истории, а вы социализм последними словами клянёте, всё наше охаиваете, но я-то знаю, у нас – свой путь, свой единственный верный путь.

– А если снова приведёт к пропасти?

– Всё равно не свернём.

– Вам – исключительно вам! – счастливого пути… ту-ту-ту.

– Нам и своих резонёров хватает, работать некому!

– Согласен, согласен, – с дурашливой гримаской закивал телефонному критикану Шанский, – резонёров более, чем достаточно, только я-то теперь, согласитесь тоже, в другую сторону резонирую… в Европе… Прозрачные фоновые щиты-экраны, в которых резвились зайчики, передёрнула зелёная судорога.

– Только и слышишь – в Европе, в чистенькой цивилизованной Европе. Где она, та подлинная Европа?

– Границы, от географии отвлекаясь, провести трудно, всем европейским городам сделали стандартные пластические операции: подтянули морщинки на фасадах, питательные маски прикладывают. Повсюду – любо-дорого. А если по сути… по духовной и культурно-исторической сути… кто-то из умных французов считал, что Европа кончается там, где стоит последний готический собор.

– Выходит, раз нет у нас готических соборов, то мы не в Европе обитаем, а в…

– Спасибо за оригинально срифмованный силлогизм! Только не забывайте, у нас есть Санкт-Петербург. Сей град, поверьте…

Ика отключила телефон.

– И каково вам, Анатолий Львович, по ту сторону границы, среди готических соборов, не тужится?

– Вино и страсть терзают жизнь мою, ха-ха, страсть к зелёному вонючему сыру. Только учтите – мой пример не непременно другим наука… да, мне комфортно, я тоже, каюсь, сыр к вину подбирать люблю, но за благоденствие платить надо, а европейское благоденствие уже двумя мировыми войнами сполна оплачено, что дальше? Постепенно изводит упорядоченность унылого процветания, в шаловливой Франции ещё полбеды, зато где-нибудь в Германии, Дании меня частенько и всерьёз терзают навязчивые анархические идеи.

– ? – удивлённый взгляд.

– Ну-у-у… – тянет зайти в рыбный ресторан и заказать бифштекс с кровью.

– Ого, покушение на устои! – заулыбалась Ика.

– Да, стыдно признаться, там, под напором фальшивых улыбок, частенько чувствую, что левею. И будто какого-то взрыва жду, как спасения.

– Правда ли, что там уже нельзя курить в ресторанах?

– Правда! Скоро есть и пить запретят! И – пикнуть боязно из-за густопсового террора политкорректности.

– Оптимистично! А каково вам…

– Да, войнами и революциями у нас за сто лет благоденствия вперёд заплачено, а его, благоденствия, пока нет и нет.

– Так каково же вам на перевёрнутой вверх дном исторической родине?

– Это – поверите ли? – экзистенциальное приключение!

Шанский афористичен

– Писательство – призвание одинокое, тихое. Как и чтение. Всё, что между этими зеркальными процессами – маркетинг.

«Скандалы Недели» (экстренный выпуск! экстренный выпуск! экстренный выпуск!)

– Погром в «Серебряном Веке», погром… – задыхался от счастья плут, играя негодование, – бритоголовые национал-большевики ворвались в зал ресторана, когда… только у нас есть эксклюзивные съёмки… вы увидите эти кадры первыми… первыми…

Опять вдоль столов заведённо побежали молодые чёрнорубашечники, опять полетели в Лейна тухлые яйца, гнилые помидоры – шмяк, шмяк, шмяк – в позолоченную лепнину, на бис увернулся от помидора Тропов.

– Мы связались со скандально-известным писателем Лимоновым, фюрер национал-большевиков открестился от руководства акцией, он отрицал, что отдавал приказ громить «Серебряный Век», он лишь не смог удержать соратников от спонтанных вспышек справедливого гнева… отметим – книга самого Лимонова в шорт-лист не попала…

Ведёрца с шампанским – на пол, потащили со стола скатерть… телекартинкой завладел спаситель торжества Никита Сергеевич…

– Как удалось найти с погромщиками общий язык?

– На заблудших молокососов стоило цыкнуть, хвосты поджали.

Блеснули-брызнули рекламные флаконы крепкого мужского одеколона, красотка в воздушном платье принюхивалась к надушеным усам Никиты Сергеевича.

ух ты!

– Кто автор? Вот он, вопрос вопросов! – Шанский взлетел над креслом, – Иван Петрович Сидоров, обозначенный на обложке, – это всего лишь конкретный человек, холостой или семейный, здоровый или болезненный… а автор – фантом.

Вот-вот, – обрадовался, поскользнувшись, еле устояв, Соснин, – фантом.

– То есть?

– История с Шекспиром – потрясающая метафора бесплотности автора.

Шанский о главном разочаровании (если бы да кабы)

– Итак, священная жертва приносится в тишине?

– Конечно, жертву, к которой взывает Аполлон, принято приносить не на людях, в одиночестве, хотя ныне всё охотнее жертвователи оголяются на виду у всех, чтобы и до написания громогласно обещанного шедевра искупаться в эфирной славе, подороже продать интимные секреты творения, чтобы потом, развивая успех… всё больше у нас писателей-шоуменов, дуэлянтов у псевдополитических барьеров, даже гладиаторов на телеаренах. И, само собой, ныне в художественную тишину врываются непрошенно, бесцеремонно…

Щёлк.

Треплев, распахивает окно, прислушивается: как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

Аркадина: Костя, закрой окно, а то дует.

– Языки говяжьи, отечественные… – назвал по радио номер секции вдохновенный девичий голос.

– Парную говядину брала, вырезку… сегодня – мороженая, бельгийская.

Треплев: я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине.

Щёлк.

– В тишине, в долгой тишине творящего одиночества, писателю за каждое своё слово бывает стыдно.

– Чего же стыдится он?

– Того, что не нашёл других слов, лучших.

Щёлк… сдвинулся.

– Кроме идейных плакс-воителей на авансцене, кроме саморазоблачительных шумовых эффектов писателей-шоуменов, всё славно? – не находя новых вопросов, забуксовала Ика, – каковы ваши впечатления от…

– Удручающие, – вздохнул Шанский, – новая архитектура глубоко провинциальна, робость и безволие выдаются за верность историческому наследию. В правах уравняли подлинные памятники и очевидную рухлядь, которой легче и удобнее подражать: лопаточки, подхватывающие ритмику соседних фасадов, накладные карнизы, башенки на углах. Мутная традиция законсервирована во благо посредственностей, посконных посредственностей – подражают вроде бы европейцам, а получается какая-то азиатчина. Увы, бездарная архитектура клеймит инерционную творческую эпоху… так бывает – время бурное, вкусы – старые.

– Баранинку взял, замаринованную, для шашлычка.

– Лучше самим мариновать, они уксуса перекладывают… и перца… Кому «Зенит»-то продул?

– Разочарования горчайшие, – продолжал Шанский, – ладно, бог с ней, с архитектурой, там не только соображать, камни ворочать надо! Оказалось, однако, что и писательские столы пусты, хотя пора бы о прожитых советско-антисоветских жизнях эпосом отчитаться. Довлатов? Тропов? Хороши, слов нет, у них получалась в отчётный период не лишённая блеска-бурлеска проза, но я-то не об искромётных рассказчиках, я, Икочка, заждался крупной формы, романа, мне «Божественную комедию» в прозе из стола вынь да положь, на меньшее не согласен.

– Можно ли «Божественную комедию» в стол писать? Или – «Войну и мир»?

– Можно! Только так и можно! Писание в стол – это спасительное удаление в катакомбы, издательский договор – не помощник сочинению великих романов… Опять катакомбы, опять пластинку заело; мотали головами коровы, пережёвывая луговую траву… – Можно и нужно было ловить момент – не будет лучше времени для… К упаковщику-роботу выстроилась очередь, дети корчили роботу весёлые рожицы, пока тот механически-ловко укладывал покупки в пластмассовые сумки, яркие коробки с фаршем, замороженными зразами перевязывал разноцветными лентами.

– Найдутся желающие новые великие романы читать?

Телевизор справа расхохотался. В трёх… нет, четырёх телевизорах слева утирали умильно слёзы. Ещё в одном, за хохотавшим, криминалисты колдовали над трупом.

Щёлк.

Треплев: лунная ночь… у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звёзд, и далёкие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

Щёлк, опять хохот.

– Раздумья об ублажении вероятных читателей граничили бы с творческой трусостью, – Шанский был невозмутим, – найдутся ли, не найдутся желающие читать – узнаем, если романы появятся. Но их нет! Всё смазалось… непризнанные, утеснённые советской властью гении, они же кочегары и плотники, терпеливо писали, терзались-писали, думал я, ан нет, Софья Власьевна приказала долго жить и ясно стало, что лучшие годы растворились в сорокоградусной, впрочем, как и у меня, грешного.

– Языки говяжьи, отечественные…

– Не кокетничаете? У вас скоро большая книга о «Петербурге-тексте» выходит.

– Ну да, спасибо партии родной с её верной, учинившей тотальную прослушку, госбезопасностью, – пожевал язык, – звуковая книга у меня получилась, этакий запретный плод устного творчества… ха-ха, в качестве десерта для тайской кухни.

– Следите за модной литературной порослью? Захлёбываясь, хвалят Пелевина.

– Остроумие и – пустота!

– Браво! А Сорокин…

– Талант… Талант, у многих вызывающий рвоту… вызывающий желудочные реакции на скрупулёзные исследования рухнувшей цивилизации, её мифов и штампов, бытовых и идейных отходов. Сорокин заставляет выблёвывать мерзости, которыми нас, не к ночи вспомнить, Советская Власть и её подсобная литература перекормили. Но…

– Валерий Соломонович Бухтин-Гаковский сравнивает Сорокина с паталогоанатомом, он копается в трупе советской литературы?

– Можно и так сказать, можно. Провокатор-Сорокин каждому из нас помогает уточнять меру своей испорченности.

Шанский медленно пил, поглядывая поверх бокала в камеру.

– Пелевин с Сорокиным – это, Икочка, имена, рождённые внезапной свободой. А я всё о своём, наболевшем. Наше самовлюблённое потёртое поколение бездарно упустило уникальный исторический шанс, данный прозе застойным временем. Вообразите-ка, заявляется в издательство никому неведомый Лев Николаевич и выкладывает рукописи, полное собрание сочинений. Заглянули и – батюшки! – за головы похватались: не прибавить ничего, не убавить! В чудо не верится? Вообразите тогда, что какой-то неизвестный в литературных кругах безнадёжно-больной сварливый старик-бородач, какой-то там яснополянский граф-затворник, уйдя из родового дома умирать, притащил из последних силёнок на платформу богом забытого полустанка неподъёмную котомку аккуратно перебелённых Софьей Андреевной…

– Ну-у, так не бывает, – Ика блеснула вороньим крылом причёски.

чуть-чуть в сторону

Шанский напомнил лотмановскую гипотезу культурного взрыва, мол, всё великое в истории ли, искусстве случается внезапно, как катастрофа. И посыпались горохом слова, слова…

– Почему – катастрофа?

– Потому что внезапные исторические сдвиги – войны, революции – заодно с укладом жизни ломают и свод мировоззренческих представлений, обломки валятся на…

– Как яблоко на макушку Ньютона? Катастрофа – двигатель прогресса?

– Вроде того… хотя понятие прогресса вряд ли уместно…

– Но почему и великое в искусстве зависит от… и что с нами будет, если катастрофы…

– Если бы знать, – пластично развёл руками Шанский и, глядя в глаза Соснину, улыбнулся.

– Это цитата? – насторожилась Ика.

– Чеховский рефрен, – вздохнул Шанский, – на все времена.

– Что с нами было бы, если б знали?

– Мы бы не смогли жить.

– Языки говяжьи заканчиваются… Приглашаем в кулинарный отдел «Самсон»-«Самсунга», попробуйте фирменные зразы… попробуете – полюбите…

– Великое искусство рождается внезапно, в силу катастрофической нежданности обновления. Возьмите рождение готики, ренессанса или барокко… и опять слова запрыгали, покатились, – а обрушение Большого Стиля? Только-только слепили сталинские высотки, вдруг хрущёвский отлуп излишествам, – улыбался Шанский, шумно всасывая слюну, – но в одном вы, Икочка, несомненно правы, всё не бывает сразу, спасибо истории за августовскую революцию, если бы ещё в столах дожидались готовенькими гениальные рукописи, это было бы слишком…

Шанский ошарашивает простым ответом

…да, в беспомощной старческой ярости Толстой готов был уничтожить искусство, как безделушку.

– Зачем вообще…

– Зачем искусство? – переспросил, отпил вина и блаженно улыбнулся Соснину, как если бы приглашал его в свидетели откровения, – этого, Ика, поверьте, никто, кроме меня, на земле не знает, вам одной скажу по секрету – человек ищет иррациональную отдушину. Повседневность требует от нас толстокожести, чтобы нам самим было полегче выжить, но нам внезапно хочется бессмыслицы, не отсутствия смысла – сверхсмысла; хочется достичь до-сознания, прикоснуться к бытийной первооснове и её изнанкам, чтобы хотя бы иллюзорно унизить смерть.

– Нет, это не ответ, поточней и без увёрток скажите – зачем нужно человеку искусство, какой высокий смысл оно несёт?

– А зачем вы живёте, Ика? Какой божественный смысл у жизни, вы знаете? – заискрил глазами, всё ещё улыбаясь Соснину, безжалостный Шанский, – согласно одной обидной гипотезе способность человека мыслить вообще является побочным продуктом эволюции, или, если с антинаучной стороны посмотреть, неким случайным излишеством второпях сотворённого на небесах кумира природы. Утешимся пониманием того, что смысл жизни – жизнь, смысл искусства – искусство, смысл романа – сам роман.

Ика растерянно заморгала. – Как, искусство не объясняет мир?

– Объясняет. При этом, – заразительно засмеялся, – всё явное становится тайным.

Шанский о классическом

– Классика – самое содержательное и самое понятное, ясное из того, что создано искусством? Почему Бродский…

– Классическое восходит к античному идеалу, это – высший, устоявшийся образец, а не верховный, поднятый над другими, стиль, классическое для Бродского было синонимом высокого в искусстве, того, до чего трудно дотянуться. И сказывалась, конечно, акмеистская закваска, на которой и он, благословлённый Анной Андреевной, поднимался. Именно в таком смысле его поэзию можно считать классической. Пожевав язык, Шанский вспомнил. – Бродский как-то назвал Петербург классическим городом, мы вечер проспорили, разводя классическое и классицистское, город-то полистильный, классицизм в него локально вкраплен Кваренги, Стасовым, а цельные и масштабные ансамбли Росси – лишь величественное исключение из правил высокой, заданной фактически свободной структурой, полистилистики: трезубец – барочный, кривизна непрерывных фасадных стен, развёртывающихся вдоль каналов, роднит с городскими образами средневековья…

Шанский о барокко

– Но есть что-то главное, ведущее…

– Петербург, как известно, родился в эпоху барокко и несколько раз им заново вдохновлялся.

– В барокко какой признак можно посчитать главным?

– О, барокко – это скорее порывистая возвышенность творческих настроений и состояний, чем стиль, у барокко, у его дух захватывающих форм-пространств, есть лишь излюбленные символы бесконечности – свет, вода, обелиски.

мгновенный Рим, голоса

За почти бесшумно скользившим пылесосом тянулся свеже-блестевший след – бело-розово-зелёная чересполосица Форума Романо, три золотисто-светлых дворца на Капитолийском холме. Будто б солнце обрызгало… Пылесос, задев блеском театр Марцела, свернул влево, к Тибру.

– Денег куры не клюют? Столько на итальянскую плитку выкинули.

– Сколько ещё «Большой Ларёк» отстегнёт за новую крышу!

на экране справа: герои бронзового века репетируют античный эпос (рабочий момент)

Бездонно-синее небо, синее сияние моря… пышная растительность греческих островов, силуэты которых наслаиваются друг на друга нежной голубизною гор; на переднем плане – живописные вкрапления бело-розовых домишек в вечнозелёный склон. Чуть слева – бухточка с яхтами, глиссерами.

В полотняном креслице – режиссёр, бронзово-загорелый, неотразимо-демократичный: в красной футболке, шортах, сандалиях на босу ногу.

Андрон Сергеевич, испив минералки, даёт последние чёткие указания бронзово-загорелому Одиссею с орлиным взором и приклеенной мочалистой бородой, тот, в тяжёлых боевых доспехах, понимающе мычит по-английски, приседает, так и сяк поднимает меч.

За лепкой образа ревниво следит бронзово-загорелая белокурая и ясноглазая Пенелопа в милом, сплетённом из разноцветных кожаных шнурков, платьице.

Асистент режиссёра, дождавшись знака мэтра, орёт в мегафон, созывает из-под теневого навеса осоловелую массовку: засверкали на солнце рельефные щиты, мечи… море заштриховали пики…

Шанский (отметая небылицы) о великих друзьях-товарищах, о том, как становиться коммивояжёром своего творчества и о почётных посмертных надругательствах, которыми чревата мирская слава

– В преддверии «Довлатовских чтений», открытия которых с нетерпением… – Ика, опомнившись, потянула за нить беседы.

Щёлк. – Опять эта говорящая голова!

Заречная: в последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь всё непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ…

Треплев: это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса…

– Трубка «Самсунга» сверхнадёжная, вибрация изображения исключена, – сказал вполголоса продавец.

Треплев: о, что тут понимать? Пьеса не понравилась, вы презираете моё вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много…

– А абсолютная чёткость изображения гарантируется международным стандартом, – не отставал продавец, – только чересчур не надо приближаться к экрану.

Треплев: у меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосёт мою кровь, сосёт, как змея…

Щёлк.

– Безбоязненно повторюсь, писательство – одинокое прибежище тишины. И чтение – тоже. Писательство – особая сфера творчества, где писатель и читатель общаются напрямую, исключительно один на один, книгу не читают коллективно. Поэтому-то за искусы публичности именно писателей и ждёт расплата, мне страшно за хороших писателей, когда они, дабы умножить свою популярность и, стало быть, тиражи, вещают с телеэкранов в многомиллионную пустоту. Шанский медленно пил вино, пил, пока по нижнему краю экрана бежали буковки: Бордо, «Чёрный принц», дистрибьютер… телефон… факс… – Само собой, – поставив бокал, когда строка убежала, оживился Шанский, – между рукописью и читателем книги распухает ухватистая служба распространения, которая озабочена массовизацией штучного творческого продукта, продажей. Однако и одинокий человек-пишущий, как и всякий человек, частенько бывает слаб, он тихо алчет публичной славы, хотя для того, чтобы прославиться, таланта, даже гениальности мало – судьба должна исподволь вживить в талант маркетинговый механизм. Напористый идеализм художника словно угадывает будущий спрос, тащит к славе и коммерческому успеху поверх препятствий, хотя успехом этим ему, смертному художнику, чаще всего не дано воспользоваться. Такому художнику, пусть и исподволь, пристало участвовать в саморекламных, вовсе не современникам своим, а будущему адресованных акциях. Если сам себя не возвеличишь, если близкие люди и обстоятельства не помогут убедить мир в твоей гениальности, кто же тебе отведёт пьедестал в истории?

– Есть примеры?

– Лучший пример, правда, из живописи – Сальвадор Дали. Он, угадывая-формируя будущий спрос, даже, казалось, перестарался, его тараканьи усы были какое-то время куда завлекательней шоковых сюжетов картин. Впрочем, перестарался ли? – усы до гламура дотянулись.

– Поясните.

– Провидец-Дали сделался первым художником гламура.

– Допустим. А если нет усов? – как у Бродского.

– Позарез нужна биография: легион друзей-мифотворцев, воюющих с разрозненными мифотворцами-врагами. Но сперва – истинные жизненные передряги, заторы на творческом пути, свинцовые мерзости власти и пр. И тогда пронзительный, но нудноватый сказ о высоком, каким сделалась в Америке предсмертная поэзия Бродского, получает – параллельно – героико-детективный сюжет.

– И – роковую канву любовной драмы? Бобышев хвастает направо-налево, что Бродский пытался себе перерезать вены, остались следы.

– Я тех следов не видел, – пресёк Шанский.

– Каким был Бродский в молодости?

– Озарённым будущей славой!

– Бродский мечтал о славе?

– А как вы думаете? Если поэт картавит, но пишет – «красное дерево частной квартиры в Риме»… р-р-р – в каждом слове… вернее, было в каждом, потом он всё же «старую» на «частную» заменил. Каково фонетическое самомнение, какова заносчивость, а? Или это фонетическая оговорка по-Фрейду?

– Нет, серьёзно…

– Если серьёзно, то поэзия искрит именно фрейдистскими оговорками. Во всяком случае, Бродский никогда не сомневался в своём величии. Как-то на вечеринке, где он, юный – зардевшийся и огненновласый – выдул гранёный стакан водки и принялся услаждать нас вдохновенными картавыми завываниями, по-моему, читал навзрыд «Стрельнинскую элегию», помните? – цветник кирпичных роз, зимой расцветших… какой прекрасный свист из лет прошедших… помните? – он читал, а я имел неосторожность колоть орехи и получил от юного гения по полной программе. Незадолго до смерти Иосифа мы выпивали с ним в «Самоваре», так он, нобелевец, мне обидно-громкие орехи припомнил; Рэм Каплун, который и те непочтительные орехи грыз, и нам же наливал в «Самоваре», не даст соврать.

– У вас проскользнула неприязнь в иронии.

– Всё просто, мне дорог большой поэт, но поэт в тоге гражданских обязанностей – увольте! Да и самого-то поэта, едва он тогу примерит и залюбуется собой в зеркале, едва задекламирует напоказ и сморозит что-то шибко умное в телекамеру, потом же, заставляя повторяться, словно попку-дурака, склеивая и переклеивая, используют в хвост и гриву: гения нынче выгоднее приватизировать, чем нефтяную скважину! А уж мёртвого, по проторенной Чичиковым дорожке… манипуляции посмертной судьбой гения приносят такую прибыль, им торгуют напропалую.

Ика слушала, затаив дыхание; Соснин – так же.

– Всё по нотам, – того и гляди надумают сляпать памятник.

– Будто намечают, в Москве.

– Москва! – затрясся, едва не расплескав вино, Шанский, – как много в этом слове для Бродского. Вернулся из ссылки, троица сердобольных московских литературных дам подралась за право пожарить ему яичницу… вы бы знали, Икочка, как я жалею гениев, когда смотрю на их памятники.

Ика вздохнула. – Гений беззащитен?

– Увы, после смерти гения его именем и образом, volens-nolens, распоряжаются произвольно, если не беспардонно: языки и руки развязаны, от переполненности любовью гения выставляют на поругание.

– Что делать? Протестовать, брюзжать?

– Смириться. Разве благодарность и безмерная гордыня флорентийцев не сотворили из Данте мраморного истукана в белоскладчатом одеянии? Что же до посмертной судьбы Бродского… Ему, так желтизны боявшемуся, отольётся киноленточка с гондолой, на съёмки которой Иосиф, лишившись чувства самосохранения, неожиданно согласился, а в ближайшем будущем его ещё и увековечит какая-нибудь безобразная бронза. Завершается канонизация: «последний поэт высокого стиля». Всё правильно, однако канонизация, что живодёрство, особенно, если её поспешают начать заранее, пока объект канонизации дышит.

– Разве та киноленточка жёлтая? По-моему, вполне безобидная.

– Сама по себе, согласен, безобидная, даже милая, а пожелтеет она от будущего контекста.

Что за киноленточка? С гондолой? Шанский неистощим, – не без зависти подумал Соснин, – чем Толька склеивает слова, слюной? Соснин интуитивно фиксировал смысловые разрывы, которыми не успевала овладевать логика, но смотрел, смотрел, как если бы силился проникнуть внутрь изображения.

– Нельзя близко стоять к экрану, глаза испортите, – пробегая, вновь предупредил продавец.

Щёлк.

У меня такой характер, ты со мною не шути… – Опять советское кино крутят, сколько можно совковую лабуду терпеть? Одно и то же по всем каналам! Щёлк.

Заречная: простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

Тригорин: каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу…

– Опять Чехов? Щёлк.

– Нудноватый сказ о высоком, – задумчиво повторила Ика, – так на Бродского динамичная Америка повлияла?

– Заплатил дань метафизике. Шанский тихо прочёл. – Когда-нибудь всем, что видишь, растопят печь… Ика опечалилась. – Сухо и холодно, страшно, и будто бы першит в горле; помолчала.

– Что вас больше всего удивляло в Бродском?

– Ум! Он и в юности был поразительно умён, совсем уж поразительное усиление его ума чуть ли не помешало стихам в последние годы жизни, они, как вы только что убедились, высушивались, охлаждались…

– Как вам его эссеистика?

– Изумительная! «Набережная Неисцелимых», к примеру, одарила меня абсолютным счастьем.

– И это было – отложенное несчастье?

– Увы, кого-то приходится читать и после Бродского.

– Не поглядывал ли он свысока…

– Случалось, случалось… но не на тех, кому издавна симпатизировал. Вообще-то Бродский не знал раздвоенности на поэта и зека, на поэта и приятеля-собутыльника, на поэта и человека в конце концов, он развивался строго, по вертикали – естественно рос из себя и перерастал себя, пола его нобелевского фрака вполне органично легла на джинсовую штанину, но всё же и Иосиф, когда его увенчали лаврами, к восторгу иных подпевал не брезговал на Олимпе монументальной гражданской позой, как поэтический генералиссимус даже порывался направлять литературный процесс: воздавал добру, карал зло, одних литераторов, например, Васю Аксёнова, казнил бог знает за какие прегрешения хитрым наветом, других миловал, приближал, перед ними тотчас распахивались двери американских издательств.

– «В багрец и золото одетая лиса» – ваша примочка?

Шанский скромно потупил очи.

Побежали титры: смотрите «Судьбу гения», фильм о…

– А Довлатов?

– На фоне относительных издательских успехов Кушнера, Битова, Тропова комплексовал, считал себя неудачником: мечтал печататься, извёл всех своей мечтой… бредил славой… и вот, сполна получил.

– Минуточку, звонок.

– За Довлатова, я слышал, когда его запои сваливали, жёны писали… иначе, как можно объяснить…

– Чушь! Ну и чушь, – развёл руками Шанский и схватился за голову, – разве довлатовская проза смахивает на дамскую?

– На что, на что смахивает? – встрепенулась Ика.

– Нда, хотел сказать – ни на что! Но это был бы чрезмерный комплимент. Хотя Довлатову… да и Тропову, кстати, трудно подобрать рубрику. Кто-то, не вспомню кто, склероз, определял их как нордических одесситов с прививкой Хармса.

– Ещё звонок.

– Довлатова коммунисты не судили, не ссылали, что ему-то помогло с биографией?

– Преждевременная смерть на чужбине совпала с разгулом здешних свобод, печатать стали. От этого издательского залпа вдруг ярко высветился и укрупнился образ. Да ещё редкостная фактурность, закомплексованность, вздорный характер, столь желанные для мемуаристов: хорошо подвешенные язвительные языки собутыльников сотворили торопливое чудо.

– Многие чересчур зло и обидно о Довлатове вспоминают, чего-то простить не могут, словно хотят сделать мертвецу больно.

– Тропов, по-моему, остроумно заметил, что сор постфактум ссорится со стихами… к тому же сор нынче, напомню, гораздо прибыльнее стихов. Чего только не понаписали, эгоистично транслируя не довлатовские вовсе, а свои боли.

– Почему Бродский не вернулся?..

– Куда было возвращаться? В камни? Как говорится, милости просим, но это – всего лишь фигура поэтической речи. Умный и расчётливый Иосиф, оставаясь вдали и вне Петербурга, умело нагнетал напряжение. К тому же был чересчур чувствителен к пошлости, которая бы хлынула из всех пор исторической родины, надумай он приземлиться в Пулкове. Его передёргивало от мысли о пошлейших телевизионных оранжировках… Зато блажной Сергей так простодушно мечтал о славе, что, – засмеялся Шанский, – примчался бы, радостно плюхнулся в водочно-пивной фестиваль нон-стоп, снимаемый во всех подробностях для прямого эфира и экранных повторов, лишь потом бы долго шумно отплёвывался, но… сберёг лицо, не успел.

– Тропов любит повторять, что Сергей бы утонул в пивной луже.

– Похоже, очень похоже… но ему повезло.

– В чём же?

– Умер во-время, о нём даже короткий фильм не успели снять!

– Бывают ли гении, лишённые маркетинговых, как вы выразились, механизмов?

– Конечно, только гений без гена славы вряд ли гением признаётся, – Шанский задумчиво, как если бы вспоминал что-то, посмотрел в глаза Соснину, тот почувствовал, что сейчас Шанский заговорит его словами. – У кого повернётся язык сказать, – грустно улыбнулся, – что Лёня Аронзон или Алик Мандельштам, уступали в одарённости Бродскому, но не сложилось, погибая молодыми, чуяли, что их не ждали в поэтическом Пантеоне. Но бывает, вроде бы и сложилось, почитывают, даже читают, хотя… вот хотя бы нескончаемый романист Музиль, оглушительно-тишайший австриец, превыше всего ценивший процесс письма. У нас? У нас – Иннокентий Анненский, всем поэтам поэт, но без романтической биографии. Таких гениев признают гениями посмертно.

– А Набоков?

– Он жаждал славы, сполна славою насладился, но сам для себя её никогда не добывал публично, – непревзойдённый оригинал-одиночка, гордец, он перепоручил роль маркетингового механизма «Лолите».

– Странно всё-таки он прославился. С какой стати? Ему ведь не о чем было писать, он демонстративно отворачивался от жизни.

Шанский вздохнул, но разубеждать Ику не захотел.

– Набоков ценил Бродского?

– На высокие литературные оценки Набоков скупился, жутким был скрягой, другое дело, гуманитарная помощь, – засмеялся Шанский, – Владимир Владимирович дал своим издателям, супругам Проферам, денег, когда они отправлялись в Ленинград, они купили и отвезли Бродскому джинсы; потом и другим бесштанным гениям привозили…

Побежали титры: смотрите фильм о великом танцовщике, чью судьбу исковеркали… смотрите «Судьбу гения», производство «Самсон»-«Самсунг», премьера, приуроченная… состоится…

Шанский о близких перспективах: радужных и не очень

– Чем-нибудь ограничится в дальнейшем маркетинговая экспансия?

– Ничем, вскоре вообще может отпасть живая потребность, как в писании, так и чтении…

– Это серьёзно?

– Вполне. Всё то, что мы с вами обсуждаем, возможно, уже относится лишь к прошлому искусства…

– Как же, есть книги…

– Ну да, и картины висят в музеях, коробки с киноплёнкой спят в фильмофонде. Также и ренессансные полотна хранятся, античные вазы, а ныне культура даже не рушится, нет, будто бы испаряется… мы и не ощущаем, как в нас взрываются вакуумные бомбы огромной мощности…

– Не могу вообразить Россию без великой литературы, без…

– Знаете ли, Ика, почему мы преуспевали в духовных сферах?

– Почему же? – молитвенно сложила руки, слегка наклонила головку.

– У нас – такова историческая генетика – мала была цена индивидуальной жизни, вот её, дешёвую, почти дармовую, и тратили направо-налево, с особым упоением растрачивали в искусстве, название-то какое: «Моя жизнь – поставим тире! – в искусстве». Если же цена человеческой жизни начнёт расти, что вероятно, ибо грядёт демографический кризис, то самой жизни светит… ту-ту-у… чего об искусстве нельзя сказать… ту-ту…

– Скажите, правда ли, что вы не еврей?

– Какая деликатная и прекрасная неожиданность! – «не», отрицание, в самом проклятом русском вопросе, – затрясся Шанский, – это, это… как радугу, пережидая грозу, увидеть!

– Ну-у, мы выпиваем, поспорили.

– Вы выступите на «Довлатовских чтениях»? – отключила телефон Ика.

– Если «чтения» не совпадут по времени с Франкфуртской ярмаркой; запланирована презентация моей, переводимой сейчас на европейские языки книги о «Петербурге-тексте»…

Шанского позабавил рецидив насильственной карнавализации

– У нас есть любопытный видеосюжет, посмотрим вместе.

Невский у «Колизея», жидкая, стекавшая с тротуара на проезжую часть молодая толпа с откупоренным пивом, остановленные троллейбусы.

Из окна четвёртого этажа выталкивали и вытолкнули гипсовую статую Ленина – с привычно вытянутой рукой вождь полетел в толпу: вопли, гогот, все врассыпную… но статуя оказалась резиновой куклой, упруго отпрыгнувшей от тротура. Её подхватил кто-то из вожаков… Соснин увидел Дина, Старовойтову, чуть сбоку, тяжело опираясь на короткую палку, хромал отпустивший патриаршую бороду Кривулин… тут же ряженые в камзолах, кринолинах с надувными петербургскими куполами, колоннадами и аркадами над головами, ветеран-афганец в инвалидной коляске, примкнувшие бомжи с кошёлками для пустых бутылок, стайка крикливых юношей в чёрных хасидских шляпах.

– Карнавал в Санкт-Петербурге становится ежегодным! – подстёгнутая восторгом диктора, разношёрстная толпишка зашумела, двинулась к шпилю с корабликом, над колыханьями воспарил миловидный ангел, словно сошедший с Александрийского столпа, но почему-то в белых одеждах, с искушающим яблоком взамен креста; камера отловила и телегеничного демократа, друга чеченов, в зелёной исламской косынке. На шествие злобно взирали пассажиры, замурованные в неподвижных троллейбусах.

– Забавно, забавно! – не переставал трястись Шанский, – будто сверху установку веселиться спустили.

Прогарцевали уланы, низкорослая кляча не постеснялась навалить кучу.

– А в комнатах наших сидят комиссары и девочек наших ведут в кабинет, – грянули разом все репродукторы. Поручик Голицын доставал патроны… а уж вино все, кому не лень, разливали.

– Карнавал по традиции петровских ассамблей завершится фейерверками на Биржевой площади и у Медного Всадника! – обещал закадровый сладкопевец.

Эпизод 6

из истории одного города (серия шестая: направленный взрыв чиновного недовольства)

– Приверженность либеральным европейским ценностям, усилия по возрождению Петербурга как культурной… накануне выборов не могли не вызвать ответной реакции… нехватка компетентных молодых кадров в окружении Собчака привела к консолидации старой номенклатуры… множились акции, в режиссуре которых легко угадывалась рука Москвы… балаганные протесты, однако, становились лишь фоном изощрённой, по мере приближения дня голосования, ужесточавшейся кампании против…

– Долой Собчака, долой Собчака! – дурными голосами орали бабки с бумажными плакатиками, сгрудившиеся на Мойке, у Певческого моста, а автор-ведущий, потряхивая длинными вьющимися волосами, со снисходительно-жалобным гневом углублялся в суть предвыборных провокаций. – Депутат Беляев, ссылаясь на информацию, якобы полученную в секретных службах, обвинил Собчака в краже миллиона долларов, сообщил о его задержании в лондонском аэропорту Хитроу с чемоданом, набитым незаконно вывезенной валютой…

– Собчака под суд, Собчака под суд! Вор должен сидеть в тюрьме! – орали бабки, сменив плакатики.

Смотрите фильм о великом танцовщике… производство – «Самсон»-«Самсунг»…

– Не рекомендуется так приближаться к экрану, вредно глазам, – остановился продавец-консультант, – и учтите, с подключением компьютера и выходом во всемирную паутину можно оперативно следить за…

срочное сообщение

– Авианесущий крейсер «Варяг», проданный китайскому бизнесмену из Гонконга для переоснащения в плавучее казино, терпит бедствие в Эгейском море и угрожает безопасному судоходству в проливе между островами Эвбея и Скирос… сильный шторм оборвал буксировочный трос… на крейсере, который не имеет двигателя и рулей, остаётся швартовочная команда матросов-филиппинцев, но их безуспешные попытки…

горячие плодотворные дискуссии на съезде евразийцев

– Концертный зал «Россия» полон, прибыли гости со всех концов необъятной страны и из-за рубежа; на подходах к залу – несколько безликих пикетчиков. Кремлёвские башни, крики – долой преступный жидо-масонский режим, выгоним из Кремля прислужников еврейского капитала… Сохраним, защитим свой путь… Снова зал, президиум: академики, деятели культуры, троица попов в клобуках, муллы в зелёных халатах, белых, как зефиры, чалмах. Собравшихся покорила яркая речь Роханова-Ужинова, почётного председателя… бессменного…

– Мы – континентальная цивилизация! – внушал тощий вещун в лоскутном замшевом балахоне; Соснин узнал жёлчного едока, того, что пил-жевал сначала за стеклом «Камелота», а затем на литературном обеде. – Спасение наше исключительно в геополитической хирургии, которая потребует недюженной патриотической смелости. Нам ли цепляться за вредоносные заразные океанские побережья? Признаем ошибку своего воистину великого предка Ивана Васильевича Грозного, пролившего бесценную русскую кровушку за выходы к морю, осудим преступные деяния Петра-душегубца, по недоразумению Великим названного, – пауза, всё громче заполняемая аплодисментами, крупным планом – разгорячённый оратор, медленно пьющий воду; допил, наотмашь вмазал. – Отрежем и гордо выбросим на свалку истории – пусть подавятся псы-атлантисты – болотисто-тощие западные побережья вкупе с гнилым и никчемным петровским градом. Скормим тихоокеанским тиграм – пусть лопнут – безлюдные восточные берега. Долой глобалистские мифы! Защитимся от политико-экономического спида, переносимого океанскими ветрами! Нас спасут покой, сосредоточенность, воля внутри прочных, надёжно защищённых сухопутных границ, мы – континент духовности, мы – победим!

Овация, евразийцы встают.

– Пусть подавятся, пусть лопнут!

– Наш патриотизм, как наше государство, как наш народ, никогда не был и не будет малым! Отбросим побережья, прирастём континентальными землями, воссоединимся с малороссией, казахским подбрюшьем…

– Да, мы – великороссы, мы – великодержавный народ! Воссоединимся…

– Само собой! Либо России великой быть, либо никакой!

– А никакой – не будем, не будем…

– Мы, титульная нация, мы, великороссы, и наши братья-мусульмане, сокрушим вместе демократическую диктатуру жидо-масонов!

– Сокрушим! Сокрушим! Нет больше мочи либеральный террор терпеть.

– Братский привет народу Палестины, борющемуся против сионистских захватчиков!

И в унисон – громко и складно, взволнованно – Радугин, видный бородач с детскими глубоко посаженными глазами:

– Для величия нам надобно вобрать в себя ток истории, необязательно как дорогое наследство, но и как грех. На нас и грех, и сладость, и кровь, и нежность Руси. И такой наш патриотизм. Бескрайний и безудержный. Просвещённый, но не лампами европейских реклам, а светом невечерним, который с Востока. Который с Востока…

Воодушевляясь, завопили, попы с муллами зааплодировали.

– Путь России – духовный путь!

– Да, духовное тело мира – славянское тело! Мы с братьями-сербами, с братьями-мусульманами…

– Что бывает с телом, когда душа из него уходит?

– Не уйдёт! Умрём, а не дадим уйти!

На двух экранах – слева и справа – рекламировались презервативы; цветные, ароматизированные, со смазкой… «Durex» всегда с тобой, «Durex» всегда с тобой…

И, затаив дыхание, слушали делегаты и гости приветствие от Союза Театральных Деятелей; отирая платком вспотевшую лысину, горячо, страстно рвал голосовые связки народный артист Гульянов, похожий на Колобка:

– В наше трудное время, когда власть подло отвернулась от заслуженных деятелей культуры, когда лютая боль пронзает сердца, ибо в вертепе коммерции погибает искусство, мы призываем всех честных евразийцев откликнуться… и посадить… превратить нашу великую державу в бескрайний вишнёвый сад… пусть повсюду на неприступном континенте духовности зацветут вишни!

вокруг трибуны, репортажи специальных корреспондентов

– Полные тексты выступлений делегатов и гостей вывешены во всемирной паутине по адресу… в кулуарах съезда мы спросили Никиту Сергеевича о его отношении…

– Да, с резкой оценкой Петра, баламута, гонителя святого русского духа, трудно не согласиться…

– Ваш идеал Правителя?

– Александр 111, величайший монарх-миротворец.

– Значит ли, что вы призываете вернуть на прежнее место в Петербурге конную статую работы Трубецкого, разумеется, если Санкт-Петербург, историческую обузу континентальной державы, не отдадут-таки атлантистам.

– Нет, не значит, оскорбительную статую ваял именно атлантист.

– Разве он не отпрыск знатного русского рода?

– Вот именно, отпрыск… Паоло! Итальяшка-католик… Правда искусства чахнет без почвенно-русского, глубокого чувства… мы ведь дерево, дерево, нам бы к истокам припадать, питающим корни, а не подстригать по европейским фасонам крону… я играл монарха-миротворца, я выстрадал… под локти подвели Сергея Владимировича в звёздах и орденах, заикаясь, он прочёл басню против атлантистов из архива холодных войн.

– Мы гимны прежние поём, – хохотнул на соседнем экране Шанский.

Взорвались аплодисменты, приветствуя придворного баснописца, грохнул туш оркестр. И – бах-бах-бах, – в барабан, – бах-бах.

– Что за шум, а драки нет? Так и мёртвых разбудят, начнут преждевременно Страшный Суд, – удивлялся хохотун-Шанский.

– Анатолий Львович, Анатолий Львович, приветствуем вас в прямом эфире! В студии «Культурного ракурса и дискурса» Иза Листовцева, спонсор спутниковой трансляции ресторан тайской… нам посчастливилось застать в Париже искусствоведа с мировым именем… – Анатолий Львович, не успели вы в Париж из Петербурга вернуться, как у нас… Что бы вы выделили в первую очередь?

– О, у вас каждый день что-нибудь… Но прежде всего выделю смелость, ясность, я бы сказал, геоконструктивность Роханова-Ужинова, готового по живому резать, и, само собой, поэтичность содокладчика Радугина, его верность крови, сладости, свету с Востока. Как прочувствованно – свет невечерний.

– В курсе ли вы светлой идеи Гульянова о…

– Разумеется, Изочка, я трепетно следил за его выступлением по интернету.

– Боюсь, вы усмотрели сходство с хрущёвским насаждением кукурузы.

– Напрасные страхи! Кукурузу надлежало обращать в силос, чтобы скот кормить, а светлая, как вы справедиво заметили, идея Гульянова не запачкана прагматизмом, бескрайний вишнёвый сад – долгожданный катализатор и охранитель духовности.

– Реально ли осуществить столь масштабную акцию?

– Я, Изочка, оптимист. Но идею стоило бы додумать, довести до логического конца, дабы дух захватила подлинная масштабность… когда-то романтики впустую о городах-садах мечтали, тут же…

– То есть?

– Ну, хотя бы… сначала стоило бы заколотить неопрятное народонаселение в курных избах и блочных пятиэтажках, чтобы никто не посмел марать духовное благолепие, а продажное племя лопахиных, само собою, надо было бы под корень вырезать. Пусть только раневские приезжают в страну-сад из парижей, кутаются в шали, вздыхают…

– Спасибо, спасибо, уходит спутник.

Шанский размазался, растворился, из наплывов возникли хитросплетения транспортных развязок и эстакад.

– Лос-Анджелес, ответьте Москве! Как долетели? Какая погода в Голливуде? – сорвав голос, кричала яркогубая, роскошногрудая хозяйка премиальной церемонии в «Серебряном Веке».

– Всё отлично! – с готовностью кадрировался средь солнечных пальм и кактусов Андрон Сергеевич.

– Итак, на связи, благодаря неусыпным заботам «Самсон»-«Самсунг», кинорежиссёр с мировым именем… Андрон Сергеевич, ваше экспресс-мнение об идее посадить повсюду на бескрайних российских просторах вишнёвый сад и всем миром потом не допускать вырубку.

– Идея как идея, пусть сажают.

– Из Парижа уже поиронизировали, мол, сначала народонаселение надо бы заколотить в избах и пятиэтажках.

– Население давно забыто и заколочено в своих холодных домах, ему без денег податься некуда.

– Неужели вы бы смирились, будучи хотя бы на день в даче на Николиной Горе заколоченным?

– Я-то при чём? Мне платят. И у меня повсюду друзья, дела, я вот прилетел контракт на продолжение «Курочки Рябы» подписывать.

– Ловлю на слове! Расскажете обо всём подробно по возвращении?

– Я из своих успехов тайны не делаю. Вот управлюсь с досъёмками и монтажом «Одиссеи», запущусь, даст бог, с «Курочкой…».

– Спасибо! А в целом как вы оцениваете съезд евразийцев, который столь горячо приветствовали ваш отец, брат?

– Разве мы не континент? У нас и климат континентальный.

– Спасибо за остроумные ответы, новых успехов вам.

судьба гения (хореографическая фантазия)

Памяти великого танцовщика, пятидесятилетие со дня смерти которого… спонсор постановки и кинопоказа, увенчавшего съезд евразийцев, «Самсон»-«Самсунг».

Мясисто-красный, нежно подсвеченный снизу занавес.

Ожидание.

И – голос с небес. – Нижинский.

Занавес вздёрнулся, на сцену, будто вытолкнули, грузно выскочила и пустилась вприсядку, выделывая напоминавшие гопак па, полногрудая, задастая, в просторных запорожских шальварах жена-Ромола. Из другой кулисы тут же вышмыгнул неправдоподобно худой Дягилев в острых лаковых штиблетах и полосатых штанах вобтяжечку, напрочь лишённый дородности и барственного обаяния прототипа. Низменно-земная мегера и возвышенный вдохновитель-искуситель затевают отдалённо схожую с танцем суетливую потасовку, каждый бьётся за своё право угробить гения.

А вот и он.

Лепной, облитый белым трико Вацлав – юный, светловолосый, с простым открытым лицом, сказочно-красивыми ногами – лёгким прыжком настигает дерущихся и начинает извиваться меж ними, как глист, томительно вспоминает фавна и призрак розы, на миг освобождается от влекущих в разные стороны, но равно враждебных сил, однако натуралистическая борьба жены-истерички и искусителя-декадента не оставляют гению выбора, под аплодисменты зала гением безраздельно овладевает безумие.

– Почему не «Судьба русского гения»? – беседовали, расходясь, неведомые широкой публике евразийцы в чёрных рубашках.

– Он будто б поляком был.

– Этот Дягилев тоже не русский?

– Кажется, русский, но…

ночные новости

– Съезд евразийцев завершился многолюдным митингом… ответственность за будущее огромной страны… – диктор искал бумажку.

– Не хотим в Европу, долой разрушителей, – маршировали с плакатиками у покосившегося забора старушки, усатые стеклянноглазые казаки в синих галифе с новенькими георгиевскими крестами; на обломанных панелях, образовавших бугристый бетонно-земляной, с пучками бурьяна и арматуры, склон, наскоро соорудили помост, ораторы толкались у микрофона. – Паневропейцы и глобалисты всех мастей задумали разрушить континентальное отечество, обратить в руины тысячелетнюю цивилизацию… наш девиз – духовность, наши друзья – на Востоке! На земле есть единственный евразийский народ – русский, ибо как гербовый орёл, смотрит и в Европу, и в Азию…

– Это диагноз? Общенародная шизофрения, что ли?

– К счастью, народ и в Америку ещё смотрит, ох как смотрит, глаз отвести не может! – весело сказал рослый, с широкой бородой, парень в штормовке.

– Третью голову орлу присобачить? – с игривой серьёзностью спросила румяная девушка в берете и надутой куртке, укладывая покупки.

– Идея! – смеясь, отозвался парень.

– Индейку прессованную не забыл взять? Там брикеты в целлофане лежали.

Меж облаками блеснуло солнце, лучи пробили витрину, смешиваясь с дневным светом ламп, размазались по Неаполю.

– Шторм в Эгейском море ослабевает, авианесущий крейсер «Варяг» удалось… и продолжить буксировку в Гонконг…

– Произошёл разрыв магистральной теплотрассы, в кипятке утонули… в министерстве чрезвычайных ситуаций… начался сбор средств семьям погибших…

– Лютеранский храм на Невском проспекте возвращается верующим! Плавательный бассейн, который размещался в храме, закрыт. Особую сложность вызывает демонтаж вышки для прыжков в воду, проект демонтажа вышки и воссоздания алтаря разработан под руководством академика Филозова, только благодаря его энергии удалось…

– Митинг в поддержку евразийства завершился под колокольный звон, это глубоко символично, не правда ли? – спрашивал аккуратно-безликий диктор приглашённого в студию почётного председателя, – а вызов, который брошен современным лопахиным?

– Как всякое рубежное явление, наш съезд, его духоподъёмная атмосфера могут быть рассмотрены и в ретроспективе, и в перспективе одновременно, – важно итожил, дёргая веком, тощий Роханов-Ужинов, – однако и самый углублённый анализ не отменит первого, всех нас вдохновившего впечатления: великий континент просыпается… мы посадим бескрайний вишнёвый сад…

– Многие наблюдатели опасаются, что своим выступлением на съезде вы подтолкнёте петербуржцев к сепаратизму…

– Я бы погрешил против истины, если бы не сказал без обиняков, что евразийство тогда только победит, когда от континента отпадёт болезненный и чужеродный невский аппендикс…

Запустили блок новостных сюжетов.

– Продолжено проектирование торгово-офисно-развлекательного центра «Большого Ларька», в состав которого с учётом пожеланий трудящихся включат исторически ценные… технические трудности, как доказали успешные испытания под нагрузкой модели крыши, преодолены, – заверил действительный член академии…

– В Шали прогремел взрыв, радиоуправляемый фугас был заложен… два солдата погибли на месте, четверо ранены… После взрыва боевики обстреляли из миномётов позиции наших войск.

– Фирма «Salamander» в Океане», – замелькали кадры с вооружёнными амбалами в чёрных масках, они шумно взламывали железную дверь, – после смены собственника расширит ассортимент товаров и услуг, а также сотрудничество с другими фирмами… помимо увеличения поставок стерляди, намечена выставка-продажа модной резиновой обуви «Красного треугольника» – сапоги-ботфорты для VIP-рыбаков, галоши разнообразных фасонов для франтов… аудит фирмы выявил…

– Ой, Вань, смотри какие карлики, – захрипел справа Высоцкий.

– К «Довлатовским чтениям», как и к недавним «Бродским чтениям», петербургское издательство… выпустит очередные тома серии…

– Известный российский изобретатель Роман Познанский подал иск в суд Милана в связи с нарушением его авторских прав при отборе проектных предложений по спасению Пизанской башни; инженерная идея Познанского, запатентованная им много лет назад, недобросовестно использована победителем последнего тура конкурса… Слушания в миланском суде состоятся…

– Дополнительные сведения из Шали – за первым взрывом вскоре прозвучал второй, большей мощности, уничтожена машина пехоты… смертельные ранения получили водитель, двое бойцов, находившихся на броне…

– В Лондоне небывалый успех сопутствовал концерту Бориса Гребенщикова… в саду камней вновь распускаются розы… чопорные англичане рукоплескали… полковник Васин ушёл на войну… аплодисменты…

– В Китае свиньи начали болеть птичьим гриппом, эпидемия охватила…

Выросла пальма над белым, как соль нулевого помола, песком, засинел и заблестел океан, с пальмы нехотя упал кокос.

– Трагическая новость, которую только что нам принесли в студию: на… году жизни… скончался выдающийся учёный-ракетчик, один из вдохновителей мирного космоса и основоположников ракетно-космических войск стратегического назначения… дважды герой… академик… щёлк, щёлк, щёлк.

Сразу из нескольких экранов синхронно полилась печальная просветляющая мелодия.

посиделки в «Старой Квартире»

Мне бесконечно жаль… несбывшихся… – знакомые престарелые оркестранты, певица Валечка, приодевшись, пересели с замусоренного асфальта у лужи на сценку, задрапированную бордовым плюшем.

– Друзья, мы снова все вместе в «Старой Квартире», наш коллективный спонсор, газеты «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», – развязно зашепелявил, путаясь в микрофонных проводах, обрюзглый усач, пока по ступенькам легко взбегал на сценку, усаживался за обшарпанный стол под монументальным, на проволочном каркасе, оранжевым абажурищем постоянный консультант в доисторической курточке – смешливый мокрогубый старичок с гнилыми зубами, прославившийся своей стиляжьей юностью. Оркестрик с развесёлым свинговым хулиганством наиграл «старушка-не-спеша-дорожку-перешла», осчастливленный зал загудел, зааплодировал, кто-то стал подпевать… Соснин увидел беззубую старуху с редкими седыми волосами, с печатью неожиданного блаженства на измождённом лице… неужели Дуся?

– За музыкальным сюрпризом – сюрприз программный! – сочно воскликнул усач и заглянул в бумажку, извлечённую из переливчатых брюк, – от «Старой Квартиры» вскоре отпочкуются приложения в тематической рубрике «помнишь ли ты»: нас ждут встречи со старыми предметами, наполнявшими коммунальный быт, мы вспомним добрыми словами традиции, которые сплачивали поколения советских людей, споём хором…

Заблестели коллективные слёзы, оркестрик привычно пропиликал мне-бесконечно-жаль и ловко подцепил к светлой грусти славу-боевую-над-вольной-Невой, после чего писатель Гранин посетовал на трудное для культуры время, поблагодарил пивоваренную компанию… передал тёплый привет от жильцов коммуналок из города с областной судьбой, а старичок-консультант повыкрикивал детские считалки – к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт – и! – фальшиво, дирижируя сам себе, запел, – зашёл-я-в-чудный-кабачок-кабачок, – мало что, допев, долго трясся от смеха сам, так ещё и провоцировал взрывы хохота, восхваляя давние подвиги, свои собственные и незабвенных друзей-стиляг с Невского: меня повалили, били, а Валя Тихоненко под градусом полез драться с дружинниками и – протезом их, протезом…

из истории одного города (серия седьмая: опустошение на фоне потерь)

– Лишённый поддержки Кремля, по сути преданный своим традиционным электоратом, петербургской интеллигенцией, которая в день решающего голосования предпочла укатить на дачи, Собчак проиграл выборы Яковлеву, ставленнику запасных эшелонов бывшей партийно-хозяйственной номенклатуры, фигуре тусклой, по мнению оправлявшихся от шока питерских авгуров, не достойной высокой роли, не способной… Некогда блистательному городу-европейцу, только-только начинавшему избавляться от комплекса второсортности, грозил новый застой, мыслящих петербуржцев, не желавших возвращаться в дремотную Азию, охватывали сепаратистские настроения… вкус петербуржцев был оскорблён, – изливался рослый пышноволосый плакальщик, позировавший на фоне кадров, которые как нельзя лучше иллюстрировали горечь потерь.

Открывался памятник Петру Великому в крепости… маленькая головка императора, бронзовое кресло… Шемякин в фуражке, высоченных грубых сапогах. Тут же Собчак, Лихачёв, Гранин.

Причаливала к Английской набережной королевская яхта, Елизавета 11 в голубой шляпке пожимала Собчаку руку.

Сдёргивалась простынка, обнажался мемориальный мрамор с бронзово-медальным профилем Бродского. У дома Мурузи толпились, в пол-уха внимая выступлениям… неужели Гарик Элинсон? Вернулся?!

Соснин вновь прилип к телевизору – не веря глазам, узнал ещё и Товбина, Шиндина.

А пока Курёхин обрывал полифоническую мощь поп-механического ансамбля, в тишине, с деланной ребяческой робостью – одним пальцем – выбивал из клавишей чижика-пыжика, на Пантелеймоновском мосту впечатляюще выстраивались в шеренгу Битов, Габриадзе, Ахмадулина в чёрном, накрытая шикарной широкополой шляпой. Небритый Битов непослушным языком восславил улыбку свободы и весёлые брызги бронзы, выжидающе глянул в серебром струившуюся из-под моста Фонтанку, – как по заказу, из пучины вынырнул оранжевый водолаз, победно вздымая над прозрачным сферическим шлемом бутылку водки; водолаз достиг гранитной стенки реки у еле заметной полочки с нахохленной бронзовой пичужкой, подбадриваемый мастерами культуры, лихо откинул шлем и – по грудь в воде – пил, пил из горлышка. Из-под моста, фырча, выплывала шаланда с изумлёнными интуристами…

«Старый Пароход» (помнишь ли ты?)

– Как-провожают-пароходы-совсем-не-так-как-поезда…

– Вода, вода, – отзывался восторгом зал.

– И вспомните, как использовались ветхие колёсные пароходы, непригодные для пассажирских рейсов? – интриговал, расхаживая по сцене, усач, – правильно! Правильно! – использовались исключительно для производственных экскурсий! Или – проведения «дней здоровья»! Какой-нибудь НИИ арендовал пароход, загружались сотрудники с бутылками в портфелях, сотрудницы с закускою в сумках и – отваливали под музыку…

– Вода-вода, – подыграл оркестрик.

– Посмотрим сюжет, – взмахнул переливчатым рукавом усач, – гасим свет!

На сереньком экранчике вздулись небо, залив, замелькали некрасивые беспричинно-весёлые люди, заблестели оркестровые трубы, зазвенели стаканы, с опьяневшей палубы понеслось: жила-бы-страна-родная-и-нету-других-забот… и-свежий-ветер… а внизу, под высоким белым бортом моталась, как щепка на волнах, яхта, в фигурке на корме, скорченной, вцепившейся в поручень, Соснин узнал…

– С помощью любительской плёнки мы отыскали и героя нашей передачи, капитана той самой яхты, – прохаживался с микрофоном в руке усач, – итак, мы приглашаем на сцену члена наблюдательного совета банкирского дома «Самсон»-«Самсунг», председателя совета директоров объединённой строительной корпорации… действительного члена академии архитектуры и… председателя федерации парусного спорта… неоднократного победителя международных регат… почётного члена Лондонского и Багамского яхт-клубов… – музыка, туш!

По проходу приближался к сцене погрузневший Филозов в капитанской фуражке, его сопровождали громовые аплодисменты.

– Вода, вода… И титры: «Самсон»-«Самсунг» предлагает окорока воронежские, варёные и копчёные, сосиски для гриля, говяжий, куриный и индюшачий фарш, начинку для знаменитых зраз, телевизоры шестого поколения с сенсорным блоком, диагональю экрана… цифровым качеством изображения… Заказ можно сделать по интернету… наш адрес во всемирной паутине…

обзор газет

Лысый, с узкими брезгливыми губами, в искристом костюме, пёстром шёлковом галстуке с широким узлом… будто не в зрачёк камеры смотрел, а в зеркало, смотрел и оценивал себя, смотрел и высоко-высоко оценивал, цедя сквозь зубы: трудно не согласиться с обозревателем «Послезавтра», нас действительно ждёт… у нас, конечно, найдётся, симметричный ответ, но и асимметрия не исключена… нам пора… особенно, если не забывать, как справедливо замечает «Вчера», уроков, которые преподал жизненный и научный путь безвременно ушедшего…

Лысый павлин шуршаще развернул газету с портретом в чёрной рамке, симулируя благоговение, смолк; зазвучал траурный марш.

похороны академика Олега Никитича Доброчестнова

Марш Шопена лился из экрана, который, разрастаясь, поглощал на глазах экраны соседние; сникая, Филозов с усачём из «Старого Парохода», самодовольный газетный обозреватель исчезающе уменьшались, уступали место славянской вязи поверх скорбной картинки: канал «Московия» вёл прямую трансляцию – шикарный гроб на пушечном лафете, до блеска надраенные солдатские сапоги чеканили шаг.

За бессчётными подушечками с орденами вышагивали волосатенький попик в рясе, заслуженные, способные ещё самостоятельно передвигаться учёные старцы, по обе стороны от процессии, на бугристых, осыпавшихся обломках панельных домов и кучах битого кирпича толпились, держась друг за друга, чтобы устоять на ногах, угрюмые люди, женщины плакали.

– Незабвенный Олег Никитич создал ракетно-ядерный щит, надёжно защитивший нашу великую Родину от Атлантического агрессора, – грохотал поверх печальной мелодии диктор, – он воплощал честь и добро, личность его облагораживала наше трудное время, когда всё святое поругано преступным режимом, который даже не объявил общенациональный траур, измывается над народом, его культурой, православной традицией…

И Краснознамённый хор грянул: будет людям счастье, счастье на века, у советской власти сила велика-а-а…

на экране слева

Бои без правил! Россия против всего мира! Все – в ледовый дворец, посетите фестиваль боевых искусств «Свободная Россия»!

на экране, расположенном ещё левее и ниже

– Вы смотрели «Старый Пароход», спонсор цикла… А теперь по многочисленным просьбам мы возвращаемся к трагедии русского фавна, к судьбе гения, который…

С колосников – голос с придыханием. – Нижинский.

И – выскочила Ромола.

поглядывая на экран справа

– Порнография или эротика? – зашелестела обёрткой на вафельной трубочке с фруктовым мороженым длинноногая девица в короткой замшевой юбочке.

Света, Алиса? Света…

– Эротический триллер, – дожёвывал банан кавалер.

Они всё ещё здесь, сколько же прошло времени? – недоумевал Соснин, подхватывая сползавшую с плеча сумку.

В кадре прыгала, будто заводная, голая задница – крупный план, ещё крупнее, курчаво-рыжие волоски меж округлостей, а вот и тонкая согнутая в колене шоколадная ножка на смятой густо-синей, в розочках, простыне. Дрогнув, описала круг камера: хитро! – ритмичную задницу отражало потолочное – фигурное, как расплющенный экзотический цветок, – зеркало, несовершеннолетние лепные амуры, порхавшие вдоль контура зеркальных изгибов, не отводили выпученных белых глазёнок от творившегося внизу, не видели, что рядышком с ними зловеще раздвигались, раскалывая допрыгавшуюся задницу, лекальные лепестки зеркала, в щель просовывалось чёрное дуло карабина, но выстрел оттягивался, дожидался кульминации страсти; тем временем неутомимые тайские охотники, снаряжённые «Райской раковиной», углублялись в джунгли, искали плод любви Пассио, и Карамболу, и…

Опасный промысел тайских охотников сопровождали призывы поверить в латекс, почувствовать разницу… «Durex» всегда с тобой, «Durex» всегда с тобой…

Выстрел грянул, когда его перестали ждать. Да не один – крупнокалиберный карабин-скорострел не жалел патронов.

Кровь, кровь.

Красное на синем.

Вламываются сообщники стрелявшего, тут и он сваливается с потолка, вмиг бандиты перерывают вверх дном гостиничный номер, находят в выдвижном ящике… и ловко эвакуируются по припасённой верёвочной лестнице через окно, не заметив, что мулатка, защищённая телом возлюбленного, ещё дышит. Во весь кадр – прошитый пулями отёчно-белый рыжеволосый мертвец с веснушками на плечах, а шоколадной бедняжке повезло – она дышит, дышит и, даст бог, к следующей серии оживёт.

«Durex» всегда с тобой, «Durex» всегда с тобой…

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Похищена крупная партия брильянтов и драгоценностей! К похищению причастны заместитель министра финансов и глава «Госхрана», по сведениям из неофициальных источников чиновники не препятствовали переводу на счета фиктивной фирмы, незаконно зарегистрированной торговой палатой Сан-Франциско…

Подробности, комментарии – во всемирной паутине по адресу…

«Старый Телевизор» (помнишь ли ты?)

Обрюзглый усач выпытывал у морщинистой беззубой корреспондентки «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», защитницы советских руин и старых большевиков. – Мы, конечно, знаем от родителей о маленьких чёрно-белых телевизорах, линзах перед экранчиками, но как вы жили всего-то с двумя каналами, без прямых эфиров?

– Хорошо, счастливо жили! И – без вранья! А какие смотрели спектакли, концерты! – карга, качнувшись, звякнула орденами.

– Однообразие кинопоказа не смущало?

– Шли наши чудесные музыкальные фильмы!

– Но, простите, разве вас не держали на голодном информационном пайке?! Не подменялись ли новости идеологической жвачкой?

– Что вы! Мне так не хватает программы «Время», так хочется правды!

– Ну-у-у, лучше один раз увидеть… гасим свет, смотрим.

последние известия

– Вся страна, весь многонациональный народ простились с верным сыном, выдающимся учёным, академиком Олегом Никитичем… в почётном карауле на панихиде в Колонном… венки, море живых цветов, честь и добро, ясный ум, железная воля… орудийный лафет с гробом, глянцевые голенища сапог, похороны… духовник академика митрополит Никодим прочёл молитву за упокой, воины-артиллеристы ракетного стратегического дивизиона имени академика дали прощальный салют… залпов… уходит эпоха, но… И вступил опять хор – будет людям счастье, будет…

К другим новостям:

– Пресс-секретарь правительства опроверг сообщения оппозиционных СМИ о причастности госчиновников к краже крупной партии брильянтов и…

– Мощные буксиры завершили сложнейшую операцию по проводке авианесущего крейсера «Варяг» через Суэцкий канал.

– Взвод десантников попал в засаду в лесистом горном массиве близ Ведено, раненных боевики добивали ножами… для отчёта перед спонсорами всю операцию боевики фиксировали на видеоплёнке, которую наши разведчики нашли в пещере… только нашему каналу удалось… вот эти страшные эксклюзивные кадры: рука с большим ножом, лезвие сноровисто перерезающее горло, хрип…

– Призыв съезда евразийцев услышан! – на фоне заслуженных деятелей искусств с лопатами, – в день открытия театральной олимпиады заложен экспериментальный гектар вишнёвого сада… саженцы из питомника «Омега-банка»… зарубежные гости праздника Мельпомены с энтузиазмом участвовали в посадке символа…

– Сегодня, в десятую годовщину гибели круизного парохода «Адмирал Нахимов», родственники погибших сбросили венки из живых цветов в волны Новороссийской бухты, где навечно погребён…

Огромный «Адмирал Нахимов» утонул в бухте? – Соснин метнулся к экрану, но катер с родственниками, исполнившими печальный долг, уже причаливал к морскому вокзалу; вспомнилось, что и сам когда-то видел этот вокзал с борта «Адмирала Нахимова» – знакомая картинка сейчас была куда ярче, чётче, чем прежде, в натуре. Толку-то, – Соснин по-прежнему мало что мог понять… щёлк.

Обратно, обратно, вверх по течению Арно.

– Накануне «Довлатовских чтений» в Петербурге торжественно вручили премии имени Довлатова… Премию за лучшую повесть высокое жюри присудило… Тропов протянул какую-то папку, потряс руку Битову, обнял… за лучший рассказ… – Битов обнимал Тропова, тряс руку; аплодировали Кушнер, Уфлянд…

– Проверяется информация о резком падении рейтингов третьего канала после эфира с искусствоведом с мировым именем…

– Получил развитие скандал вокруг иска в Миланский суд, поданного выдающимся инженером-изобретателем Романом Познанским, чьи авторские права были нарушены… адвокат коллективного ответчика, которым выступил консорциум «Пиза», на предварительных слушаниях отрицал очевидные факты… на связи в прямом эфире собственный корреспондент в северной Италии… щёлк.

Соснин вновь зашагал вдоль Арно к Пизе, свернул вправо, ступил на изумрудно-зелёный газон… массивный белый баптистерий, белый собор; подошёл к опасно наклонившейся башне.

– Иначе складывается на Западе судьба научного открытия другого нашего соотечественника, правда, бывшего, вынужденного из-за непонимания и травли академическими коллегами покинуть… Поначалу встреченная в штыки и иностранными физиками, сумасшедшая гипотеза Феликса Гаккеля, описавшего мировой эфир как кодирующее все бывшие и будущие человеческие жизни информационное поле, по свидетельству недавних оппонентов Гаккеля получила солидную доказательно-расчётную базу и имеет шансы перейти в ранг теории, недаром секретарь Нобелевского Комитета господин Ульман обратил внимание на… Возник полысевший, с глазками-пуговками, Феликс у грифельной доски, густо исписанной формулами. – Эйнштейн признавался, что нет у него ни одной физической идеи, в которой он был уверен. Не удивительно! Все идеи его выстраивались на зыбком основании отсутствия эфира… Затем Феликс что-то объяснял в мельканиях компъютера, вновь касался щекотливой темы эйнштейновских ошибок; показали демонстрацию шутников-студентов, которые приветствовали Феликса на границе университетского кампуса, подняв над головами фото по-хулигански высунувшего язык Эйнштейна. Сюжет завершался сетованиями на обидную потерю для национального научного сообщества, тем паче – для национальной безопасности, так как в пылу полемики академиками не был замечен важнейший, оборонный аспект гаккелевских идей…

«Совершенно Секретно» (из цикла: неразгаданные тайны в сейфах спецслужб)

– В студии «Совершенно Секретно» Родион Белогриб, – объявил упругий плотный моложавый мужчина, остроносый и толстощёкий, с чёрными, озорно заблестевшими глазами, – у нас в гостях бывший начальник службы наружного наблюдения Управления Культуры Комитета Госбезопасности, почётный председатель попечительского совета Международного Фонда Защиты Гласности и Свободного Обращения Культурных Ценностей, изъятых в своё время госбезопасностью, президент Ассоциации Ветеранов Спецслужб, основатель Академии Бесцензурной Прессы, главный консультант отдела демократических спецпроектов холдинга «Трамплин-медиа», бессменный председатель дискуссионного клуба «Устои», директор издательства «Мостостроитель», которое опубликовало уникальные воспоминания о Бродском и Довлатове с приложением документов под грифом… Итак, прошу любить и жаловать, у нас в гостях Саул Ефимович Ойсман… Ого!!! И почему никак не мог припомнить его фамилию? Действительно, Ойсман! Тот самый. Но – располневший. Смугловатые скулы раздулись, будто их накачали воздухом, смоляная бородка обильно проросла сединой, и закустились сединой брови, и поседели густые волнистые волосы, а вот тёмно-карие зрачки ничуть не замутились, оставались колючими, пронзительными.

– Саул Ефимович, вас справедливо называют человеком-легендой, чей вклад в наши духовные богатства неоценим. Скажите, когда вы ощутили призвание культуртрегера?

– Давно, с детства любил литературу, живопись.

– Как оцениваете свою долголетнюю службу в Комитете Государственной Безопасности?

– Не сочтите нескромностью – как исключительно плодотворную! Ибо верой служил и правдой!

– Хотя и не могли не ловить на себе косых взглядов?

– Меня не покидало ощущение внутренней правоты. Тем более, что я, влюблённый в искусство, имел счастье первым знакомиться с неординарными, но преждевременными мыслями и произведениями, которые были для других недоступны; Ойсман важно откинулся широкими оплывшими плечами на спинку синекожего кресла. – Поэты, художники – публика неорганизованная, многие их творения всё равно бы пропали, а благодаря чувству времени, которым обладали Органы…

– Вы намекаете, что предвидели… и помогали сохранить… – Белогриб постукивал карандашом по столу.

– Скажем точнее. Я честно работал, и следовательно – работал на перспективу, теперь мне бывшие поднадзорные подносят книжки с автографами; важно повёл тяжёлыми плечами, завертел головой, вросшей в коричневый воротник пиджака, – вздумал проверить её подвижность?

– Э-э, простите за некорректный выпад, но я покривил бы душой, если бы не спросил… если верить злым языкам, ваши отличные на первый взгляд отношения с деятелями искусств объясняются обилием компромата на них…

– Без комментариев.

– И всё же, Саул Ефимович, разве отношения с деятелями искусства у вас не потеплели как раз после скандального обнародования аудио-визуальных подробностей первого свидания Рия Рифонова с последней женой?

Ойсман, помолчав с чувством абсолютного превосходства. – Я ответил на клевету, в Краснопресненский суд подан иск по защите чести и достоинства.

– И всё же, всё же, если позволите вновь задеть запретную струну, я продолжу, – Белогриб заглянул в шпаргалку, – ваши недоброжелатели рассуждают примерно так: распалась коммуносоветская бюрократическая империя, власть имущие или близкие к ним приватизировали её самые лакомые куски, а в секретных архивных бункерах и сейфах рухнувшего колосса разве не золотые россыпи?

– Без комментариев.

– Правда ли, что в похвальных культурных начинаниях вам покровительствует влиятельный питерский юрист, глава процветающей консалтинговой компании, которому в информированных кругах столицы уже вторую неделю прочат министерский портфель?

Ойсман, загадочно улыбаясь, безмолвствовал.

– На пейджер пришло замечание от телезрителя: хватит намёков, хотим знать правду! Итак, я по сути переадресовываю вам лобовой вопрос тех, кто нас смотрит. Правда ли, что вы из команды Остапа Степановича Стороженко?

На дутой физиономии Ойсмана не дрогнул ни один мускул.

– Отлично, что в лоб, что по лбу! Разминка позади? Вы классно, как Кассиус Клей, хуки и апперкоты держите, сто очков вперёд могли бы дать новейшим хлюпикам-полемистам, – склонился над шпаргалками Белогриб, – Саул Ефимович, вы, тонкий публикатор закрытых архивных документов, энергично участвуете и в подготовке «Довлатовских чтений», они уже на носу, но, как говорится, будет день – будет пища, то бишь – пища духовная, книги, которые мы с нетерпением ждём, пока – приведите, если можно, пример завершённой акции.

– Пожалуйста, в сотрудничестве с фондом Сороса и Всемирным Клубом Петербуржцев мы пригласили из Парижа искусствоведа с мировым именем… его лекция «Город как текст» была единодушно встречена… У Ойсмана из больших ноздрей торчали длиннные седые волосы.

– Импровизированная телеверсия лекции и комментарии к ней, я слышал, пользовалась у массовой аудитории куда меньшим успехом; рейтинги ещё не вывешены в сети, но…

– Откуда сведения о низких рейтингах, не из Одессы ли, с Малой Арнаутской? – Ойсман по-бойцовски наклонил голову, мотнул ею, как если бы разминка продолжилась и он ушёл нырком от удара; блеснули мокрые ноздри.

– Да хоть и с Малой Арнаутской, если там расквартирована служба Гэллапа!

– Там способны лишь приколотить поддельную вывеску!

– Допустим, допустим, подождём официальных цифр, – отступил на запасную позицию Белогриб, – лекцию, кажется, удалось дополнить?

– Да, – скромно кивнул Ойсман, – сохранилась плёнка с любопытными застольными рассуждениями и вскоре при содействии «Райской раковины», – ловко прошмыгул раскосый повар-таец, на блюде, кверху культяпками, цыплёнок, пропитанный красным перцем, – лекцию опубликуют полностью, без купюр, презентация, если не ошибаюсь, состоится…

– На Франкфуртской книжной ярмарке, – подсказал Белогриб.

– Да. У нашего издательства на ярмарке будет свой стенд, – снова, на сей раз не скрывая гордости, кивнул Ойсман, – мы представим во Франкфурте сигнальные экземпляры из богато иллюстрированной серии «Города мира». Материалы для неё в органах копились годами, если не десятилетиями…

– Очередной проект с «Райской раковиной»? Или речь идёт об учреждении совместного предприятия? Многие обратили внимание на ваш ознакомительный блиц-визит в Бангкок, начались пересуды о подготовке – без промедления – повторной поездки; я отвергаю домыслы о поиске экзотической прачечной для отмывания, если не грязных, то серых денег финансового спрута, в которого превратилась Служба Безопасности, однако, право же, серьёзные наблюдатели не без оснований усомнились, что одним только секс-туризмом вас так соблазнил Таиланд… К тому же «Райскую раковину» пикетировали правозащитники…

– Мы всегда инвестировали в культуру, всегда были сторонниками гибких форм сотрудничества, – уклончиво улыбался Ойсман, явно польщённый шуткой относительно секс-туризма, – что же до пикета пикейных жилетов, то на посещаемости «Райской раковины» эта сомнительная политическая акция не отразилась, ресторан славится своей кухней.

– Правда ли, что в светофоре на углу Невского и Владимирского проспектов была упрятана фотокамера, которая снимала всех посетителей «Сайгона»?

– Без комментариев.

– Нда-а, миллионы, выброшенные на подслушивающие и подсматривающие устройста, теперь, дабы высветлить имидж Органов, проходят по статье реинвестиций в культуру?

– Без комментариев.

– Н-да-а, разминка вовсе не окончена? Вы попрежнему немногословны, а нам пора бы взять темп, – Белогриб машинально постукивал карандашом по столу. – И всё-таки не могу не повторить, слегка перефразируя, свой вопрос: правда ли, что оперативный архив Отдела Культуры Службы Безопасности, по сути, становится архивом внетекстовых связей, неуловимо повлиявших на связи текстовые? Другими словами, архив, который вы собрали, – кладезь для литературоведов! Когда откроют его для исследователей?

– Когда будет политическое решение! – Ойсмана распирала гордость.

– Книги из серии «Города мира» – это глянцевые путеводители?

– Не совсем, – загадочно усмехался в бородку Ойсман.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Обвал рейтингов! Обвал рейтингов на третьем канале… К нам попали эксклюзивные сведения об обвале… после двух телевыступлений парижского искусствоведа с мировым именем в популярных интеллектуальных программах…

Белогриб выразительно повернулся к Ойсману.

Саул Ефимович оставался невозмутимым.

«Совершенно Секретно» и Белогриб замахиваются, наконец, на главный секрет

– Что же, до Франкфурта с «Городами мира» ещё далеко, а я не имею права лишать вас заранее коммерческого права на ярмарочный сюрприз, однако, коли мы с вами касались активизации международных контактов в культурной сфере, хочу спросить о крайне противоречивой, если не фантастичной информации, вернее – о слухах, которые уже взбудоражили не только культурную столицу, но и первопрестольную…

– Догадываюсь, догадываюсь.

– Столько лет минуло и вдруг… – намеренная утечка?

Многозначительное молчание.

– Итак, престранный визит случился, если случился, чёрт-те когда, при Генсеке-Горохе, хотя возбуждение в кулуарах недавней полуфинальной букеровской церемонии в «Серебряном Веке» было таким, будто он и среди нас сегодня. Многие из скорых на расправу обозревателей и те опустили, теряясь в догадках, руки с заострёнными, но пока что, увы, никчемно-бесполезными перьями, лишь наша телепрограмма, не дожидаясь, пока всё расставит по своим местам время, решила положить конец кривотолкам. Саул Ефимович, как на духу, мы добьёмся ясности?

Почему чёрт-те когда, почему?.. – часы стояли… Соснин чуть ли не влез в экран – сейчас, сейчас он узнает что-то, без чего никак нельзя прояснить… не слышал уже объявлений магазинного радио, голосов покупателей; странно, их ничуть не занимало существо происходившего на экранах – только яркость, чёткость изображений, до чего же заинтересованно они выспрашивали про кнопочки, рычажки, дабы овладеть искусством управления яркостью и чёткостью! Да, пока Соснин цепенел, безуспешно, надо сказать, постигая смыслы увиденного, услышанного, жизнь в «Самсон»-«Самсунге» вовсе не сбавляла оборотов. На ярко светившихся табло с ценниками самодовольно мычали коровы, беззаботно блеяли овцы, весело хрюкали и визжали свиньи. И, конечно, забегался, ничуть не боясь поскользнуться на скатах крыш и склонах гор, телепродавец: расхваливал превосходную корейскую электронику, гарантировал сияние подчинённых кнопкам картинок, с чувством торжества выписывал и отрывал чеки. Шнек заведённо проталкивал в стеклянные трубы, повисшие над головами, фарш, начинку для зраз.

А Соснин даже забыл о раздражении, которое у него вызывали до сих пор остановленные часы!

– Допустим, выкинули фортель и – концы в воду! Но ведь пятно на мундире! Или мундир сей безнадёжно уже отстирывать?

Ойсман слушал Белогриба, почтительно склонив голову.

– Так-так, скажу для наших телезрителей, – подавшись вперёд, хитро прищуривал чёрные глаза Родион Белогриб, – художественные круги взбудоражены слухами о тайном визите в Санкт-Петербург, тогда ещё – Ленинград… двух великих писателей, в известном смысле, творческих антиподов. Дела давно минувших дней, однако, действительно была ли тогда на замке граница? И не пытаетесь ли вы теперь обелять органы задним числом? Или Отделом Культуры затевалась… э-э-э, побоюсь сказать, провокация, но – специальная операция, которая провалилась? Во всяком случае к такому выводу подводит свежая «новомирская» публикация профессора Головчинера: «Посткриптум к двум контрастным поэтикам, дополненный посткриптумом к спорам о датировке и мотивах тайного пребывания в…»

– Я высоко ценю исследовательский дар Даниила Бенедиктовича, но упомянутая публикация – это мифотворчество под педантично-научной маской.

– Позвольте, факты упрямы.

– Мы не опровергаем и не подтверждаем оперативную информацию.

– А срок давности?

– Оперативные сведения и разработки срока давности не имеют, – надувался лживой учтивостью Саул Ефимович, – хотя без ущерба для текущей безопасности уже и не грех признать, что мы действительно получили в своё время странный настораживавший сигнал и, проверяя его, преследовали по Невскому проспекту подозрительную машину неизвестной нам марки, но она ускользнула.

– И экстрасенсы экстренно не помогли в поисках? По словам сведущих людей штатное расписание Гебухи буквально трещало от экстрасенсов, так?

– Увы, я не принадлежу к сведущим людям, – издевательски улыбался Ойсман.

– Что же в осадке у компетентных органов?

– Немногое. Случайные телекадры наружного наблюдения, отрывочная звукозапись голосов, один говорил по-немецки… я запомнил какую-то абракадабру: скоро романом будут полагать всё, что угодно, только не сам роман…

– Вы гнались за ними чуть ли не до сумасшедшего дома…

– О, понимаю, программе с таким названием, как у вашей, требуется адреналин, и всё же, гнались… – морщился Ойсман, – погони только в бездарных детективах бывают, а сумасшедший дом нужен вам для красного словца, что ли? Или для напоминания о психрепрессиях? – до Пряжки, то бишь до больницы Святого Николая Чудотворца, мы не доехали, в столовой на проспекте Маклина, где мы рассчитывали настигнуть аномальных – с того света? – пришельцев, мы застали лишь двух смущённых литераторов, чьи имена по этическим соображениям называть не буду, они широко известны. Да, осадок остался: питерские литературные кумиры в столовке… – Ойсман снова брезгливо поморщился, потянул носом, – заведеньице, знаете ли, так себе, типа «пахнет щами, грязненько, но душевно». Добавлю, что водитель той таинственной машины не был опознан, – Соснин отпрянул, – ибо тот, кого заподозрили поначалу, не имел водительских прав, затем – он проходил по другому уголовному делу – подтвердилось его алиби, служащий же гостиницы, который якобы ту машину сопровождал, сразу после инцидента уволился и не был найден.

Соснин приблизился к экрану.

– И это всё?

– Всё!

запланированная неожиданность

– К счастью, не всё! – торжествующе воскликнул Родион Белогриб, задрал острый нос и подпрыгнул в кресле, – я приглашаю в студию ещё одного компетентного собеседника, генерального директора «Центра эффективных политических технологий», члена президиума «Исламского Комитета России», шеф-редактора многотиражного еженедельника «Версии» Устама Султановича Мухаммедханова.

Из-за рамки кадра важно выплыл, неторопливо уселся напротив Ойсмана вальяжный черноволосый, с эффектной проседью, смуглец в шикарной кремовой тройке.

– Господин Мухаммедханов, у вас, кажется, есть весьма оригинальная версия аномального явления, к обсуждению которого мы пытались здесь подступиться, а также убедительные аудиовизуальные материалы, надеюсь, – подлинные. Так?

– Безусловно, – белозубо улыбнулся, фатовато пригладил волосы.

– И как эта журналистская сенсация была добыта?

– Мы не выдаём свои источники информации.

– Аплодируем исследовательской доблести! И с нетерпением…

Вот они. В пижаме, во фраке… Хотя и мутно-расплывчатые. И снующие тени в цилиндрах, а… у лимузина…

Соснин опять отпрянул от телеэкрана.

– Haltung, noch mal haltung, – пробормотал под нос, как молитву, Манн.

– Сначала мы проверяли слухи о том, что туманные кадры с немецкой речью – суть актёрские пробы к новому фильму режиссёра Сокурова, сюжет которого держался, как всегда, в тайне, – приоткрыл дверь поисковой лаборатории Мухаммедханов, – но от интервью Сокуров по своему обыкновению уклонялся даже на условиях конфиденциальности, эксперты-киноведы расходились в идентификации стиля. Когда же мы прослушали плёнки, сомнения в подлинности и документальности отпали.

Зазвучала плохая запись. Сквозь уличный шум, помехи донеслась немецкая фраза, затем поплыли грассирующие признания по-русски: я творец-заговорщик, и все фигуры на доске, разыгрывая в лицах мою мысль, стоят тут конспираторами и колдунами. И опять шум, гудки, и – я здесь, но никто не знает, кто я, разве что несколько читателей и составляют здесь мою персональную шпионскую сеть.

– Невероятно! Услышав такое, органы не могли не пуститься в погоню, – Белогриб снова подпрыгнул в кресле.

Лучезарный Мухаммедханов плавился от удовольствия.

– Саул Ефимович, это те самые, случайные, после странного сигнала полученные свидетельства, которые корпоративно-этический кодекс бойца невидимого фронта запрещает вам подтверждать или опровергать? – допытывался Белогриб.

Ойсман многозначительно молчал.

– Устам Султанович, вы-то что теперь скажете? Не могу не переформулировать слегка свой вопрос, – съехидничал Белогриб, – на какую же цену эта сенсация потянула?

– Коммерческая тайна! – благодушно темнил Мухаммедханов, Ойсман удовлетворённо кивал, – хотя, не скрою, у нас партнёрско-дружеские отношения с ассоциацией ветеранов спецслужб, учредившей фонд «Духовное Сопротивление»; учитывая наше архитрудное время, «Версии» ежегодно, ко дню чекиста, награждают заслуженных ветеранов ценными подарками.

– Как, однако, глубоко зарыта собака, – иронизировал Белогриб.

За витриной притормозил знакомый пикапчик с надписью «Служба Постеров» на борту. Сейчас выйдет неуловимый синещёкий грум, который осрамил Органы, как священный институт власти, до чего беспомощные, не смогли отыскать, – злорадствовал Соснин, о, он тоже знал нечто важное, знал то, чего не знали они!

Из пикапчика вылез лысоватый румяный толстяк. Хотя и в таком же, как у бывшего грума, фирменном комбинезоне. Так же ловко расстегнул постер.

По рукам Белогриба, перебиравшим бумаги, побежала строка: всё тайное благодаря «Версиям» становится явным, загляните вместе с нами в сейфы Лубянки и Большого Дома, прослушайте записи жучков…

«Старый Магнитофон» (помнишь ли ты?)

Мне беконечно жаль… – полились печальные позывные.

Обрюзглый усач, выпутавшись из микрофонных проводов, благодарно напомнил о спонсорской поддержке «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», входящих в холдинг «Тревожная молодость», спросил старичка-консультанта в джинсовой курточке. – Какая была самая популярная марка магнитофона?

Старичок не успел раскрыть улыбчивый гнилой рот, как из зала азартно закричали. – «Днепр», «Днепр»…

– Каким клеем склеивали без конца цеплявшуюся и рвавшуюся плёнку?

«Бе-Эф»! «Бе-Эф»! – восторженно ревел зал.

– Как расшифровывался «Бе-Эф»?

Помог старичок-консультант.

версия

– Напомню, исходные аудиовизуальные материалы – обидно, я бы сказал, необъяснимо-несовершенные, но разве при всех своих изъянах они не свидетельствуют о материальной природе явления, а вовсе не об аномальном, чуть ли не спиритическом казусе, на который вольно или невольно… – наносил укол Белогриб.

– Призываю вас притупить иронию, – парировал Ойсман, – именно необъяснимо-плохое качество записей, сделанных высококлассной, закупленной на валюту у потенциального противника аппаратурой, и наводит на мысль о…

– Так-так, дальше в лес – больше дров.

– Да, – весомо вступил Мухаммедханов, пригладив брильянтинно-блестящие волосы, – нас тоже смутило плохое качество, хотя записывавшей аппаратуре и ЦРУ могло б позавидовать – туман, дым с плывучими силуэтами. И презрительно усмехнулся. – Кинокритики после углублённого анализа мутной плёнки и вовсе сошлись во мнении, что это не актёрские кинопробы, а отобранные Сокуровым чистовые дубли для монтируемого им сейчас сенсационного фильма. Однако толчком к нашей версии послужили, как педантичные изыскания Даниила Головчинера, уточнившего датировку, с каббалистской скрупулёзностью определившего роль числа во внутренней мотивировке мистического события, так и вывешенная во всемирной паутине скандальная физическая гипотеза Феликса Гаккеля. Раздались требовательные мелодичные попискивания, Мухаммедханов извинился, приложил к уху уплощённую чудо-трубочку; глаза хищно сверкнули, что-то принялся говорить вполголоса.

Ойсман запыхтел, сокрушаясь.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– В Санкт-Петербурге, у метро «Василеостровская» совершено разбойное нападение на известного матлингвиста профессора Головчинера! – кричал круглолицый ведущий с бегавшими глазами, – профессор с коллегой-филологом из Австралии шли проходным двором, когда на них… Что ж, Петербург подтверждает репутацию криминальной столицы! Вслед за громкими убийствами Маневича, Старовойтовой… Как, как Старовойтовой? – похолодел Соснин, – Галю убили? Только что была на карнавале, с Дином и Кривулиным, такая уверенная, весёлая, и откуда взялся коллега из Австралии? Головчинер ведь ушёл один от Художника, долго раскланивался в дверях и ушёл. – Мистическая рифмовка! – выкрикнул ведущий, – профессору уже довелось пережить в прошлом аналогичное разбойное нападение в том же дворе, едва ли не того же числа… коллега-австралиец не пострадал… подробности поступают… подробности поступают… – По горячим следам трагедии мы успели получить лишь телефонный комментарий ведущего аналитика… руководителя группы консультантов фонда «Духовное Сопротивление», шеф-редактора знаменитых «Версий» Устама Мухаммедханова, он, убеждённый в заказном характере нападения, обвинил правящий преступный режим как политического заказчика – Мухаммедханов напомнил, что профессор Головчинер намеревался баллотироваться в Государственную Думу на ближайших выборах, начал сбор подписей в свою поддержку…

– Но этого мало! Подал в отставку министр юстиции, «банные» фотографии которого, запечатлевшие голого чиновника в компании валютных проституток, были опубликованы в еженедельнике «Поза», приложении к газетам «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера». По нашим сведениям отставка принята президентом.

«Старый Магнитофон» запел

– Кого чаще слушали?..

– Высоцкого! Галича!! Окуджаву-у-у-у!!! – вопил зал.

– Угадав предпочтения, мы перезаписали на «Днепр» относительно новые песни Булата Шалвовича, чтобы послушать их с привычными шорохами-шелестами, обрывами плёнки… зал неистовствовал…

И в мёртвой тишине, хрипловато – громко в картонные трубы трубили, словно на подвиг спешили… И – налетел, бешеный, как электричка… щёлк.

в рекламной паузе

Соснин ходил взад-вперёд, разминал ноги.

Опять прошёлся по скользкому синему-синему, безоблачному итальянскому небу; остались позади уличные аркады Болоньи. Обогнув Флоренцию, обойдя стороной Орвието, возвращался к Риму… щёлк.

и всё-таки версия

Мухаммедханов промокнул пёстрым шёлковым платком лоб, щёки, выпятил упрямый, округло-волевой подбородок. – Да, господа, всё счастливо совпало – загадочный случай и головчинерская числовая апологетика с душком каббализма, всполошивший физиков-академиков эфир Гаккеля… да, версия возникала отнюдь не на пустом месте… нашим экспертам удалось соединить… Довольный собой, Мухаммедханов барабанил по столу холёными, с коллекцией колец, пальцами.

– И всё-таки, – поторопил Белогриб.

– Сначала я не могу не коснуться любопытной аналогии между человеческим мозгом и телевизором, между…

– Что-что?! – иронически-грозно прорычал Белогриб, как если бы пресекал вторжение дилетанта в сферу, где он по профессиональному праву хозяйничал.

– Между человеческим сознанием и телевизионной программой, точнее – скопищем разных телевизионных программ, – не обращая внимания на угрозы, гнул своё Мухаммедханов, – есть очевидная… и поэтому…

– Чтобы соединить гаккелевский эфир, каббалистский душок от Головчинера и телесвойства сознания, вам и вашим догадливым экспертам, если держаться параллели с заводящим в тупик расследованием, явно не хватало главной улики, – ирония Белогриба граничила с издевательством.

– Да, – важничал Мухаммедханов, – наше внимание не мог не привлечь один немаловажный инцидент, случившийся на сверхсекретном объекте в Сибири…

– Не томите, Устам Султанович! – подпрыгивал от нетерпения Белогриб; за его спиной сгущался сумрак студии, декорированной столбонадой красного дерева с выкройками из чёрной кожи, на них эффектно поблескивала выставка холодного оружия, с невидимого потолка свисали – выше-ниже – лампадки.

– Из закрытой биолаборатории под Томском, где экспериментировали с субстанцией гениальности, сбежали экспериментальные образцы, – с замедленной значительностью поведал Мухаммедханов, по-рембрандтовски выхваченный из темноты и вылепленный желтоватым светом.

– Сбежали экспериментальные образцы?! Лягушки? Белые мыши, кролики? – Белогриба тоже выхватил из темноты тёплый свет.

– Вы слышали о теории «Голубого сала»? – резко повернулся Мухаммедханов, заставив метнуться камеру, и снова принял величавую позу.

– Нет, не слышал, – Белогриб растерянно проглотил пилюлю.

– Я так и понял, – торжествующе-снисходительно кивнул Мухаммедханов, разом отплачивая за все наскоки, – иначе вы бы не спрашивали о лягушках и кроликах. Исследуя субстанцию гениальности, закодированную как «Голубое сало», учёные биолаборатории клонировали знаменитых писателей, двое из клонов, Манн и Набоков, сбежали и сумели добраться до Санкт-Петербурга, тогда Ленинграда, – контуры головы и шеи Мухаммедханова, черты лица, неожиданно стали двоиться, он многозначительно глянул четырьмя глазами на артистично побледневшего Ойсмана, – и естественно, органам была послана ориентировка на беглецов, у «Европейской» органы взяли след и…

Скользнул луч, заблестели кинжалы, сабли, шпаги.

– И, э-э-э, как бы сказать помягче, органы, пустившись по следу, сели в итоге в лужу? – врезался Белогриб.

Ойсман своенравно повёл плечом, но с деланным смирением сцепил руки на животе, не комментировал, а Мухаммедханов, раздвоившись, размывался, будто в кислоте растворялся – растворились два плеча, рукава… когда растворялись кремовые лацканы версачиевского пиджака, пропал и звук, но пробегавший мимо продавец вернул Мухаммедханову уверенный голос, навёл на резкость внушительную фигуру.

Как гении добрались из Томска, не автостопом же, – подумал Соснин, – пижама и фрак не привлекли по пути внимания?

– Однако экспериментальность клонов состояла ещё и в том, что проверялась возможность заключения субстанции гениальности не только в традиционную биооболочку, то есть, в человеческое, идентичное прототипу, тело, но и в голлографическую… и тут нельзя не вернуться к аналогии между сознанием и телепрограммами, в данном случае – голлографическим форматом телепрограмм, которому, несомненно, принадлежит ближайшее будущее, – Мухаммедханов бархатисто излагал версию, Соснин терял и потерял-таки нить, – согласно гипотезе Феликса Гаккеля, мировой эфир – суть субстанция другого измерения, фиксирующая в числовых кодах не только все мысли, чаяния индивидов, но и… луч залюбовался турецким ятаганом и скрещёнными шпагами на чёрной коже… – И тут нам помогла публикация Головчинера, столь внимательного к числовым совпадениям. Да, сжимаясь и растягиваясь, эфир…

– Вы такой большой, солидный, говорите так напористо, что на всякий случай с вами хочется соглашаться. Но, положа руку на сердце, коли под рукой библии или корана нет, признайтесь: вас, Устам Султанович, не смутят упрёки в бездоказательности, которые, думаю, ждать себя не заставят?

– Версия – не теорема, чтобы доказывать, – хмуро отрубил Мухаммедханов, – итак, сжимаясь и растягиваясь, эфир…

– Тогда нельзя ли, Устам Султанович, попонятнее? – прервал Белогриб, – наши телезрители отнюдь не все кандидаты и доктора наук, как шустрые ребятки из вашего отдела расследований, где они фабрикуют версии.

– Попонятнее о непонятном? – с издёвкой переспросил Мухаммедханов.

– Да, именно так! – взвился было Белогриб, но остудил себя, – судите сами, эфирную гипотезу Гаккеля и лингвистически-числовые кренделя Головчинера академики не могут понять, а каково телезрителям? К тому же вы, Устам Султанович, в политической аналитике оперируете отточенно-ясными, я бы сказал, режущими понятиями и оппозициями, хотя отечественная политика со схватками бульдогов и мосек под кремлёвским ковром, будем откровенны, куда запутаннее, чем физическая космогония или самая продвинутая лингвистика.

Мухаммедханов примирительно кивнул, хотя продолжил в своём духе. – Да, сжимаясь и растягиваясь, эфир при особых числовых совпадениях активных и пассивных частиц выплескивается в реальность. Выплеск из потусторонних координат может сопровождаться голлографическими эффектами, когда возникают иллюзорно убедительные говорящие оболочки, чьё наличие, пусть и с изъянами, которые впечатлительные натуры не прочь принять за художественные изыски, чувствительно фиксирует плёнка… вот почему не исключено, что переполох и был вызван тем, что…

Я тоже был говорящей голлографической оболочкой? – недоумевал Соснин.

– Невероятно, но… язык не поворачивается сказать – факт! Послушаем ещё одно мнение, – выдал очередную неожиданность Белогриб.

телемост, уводящий от скользкой версии

Из тёмной глубины студии, над лампадкой с колеблемым огоньком всплывал, ярко светясь, экран: фахверковые, под островерхой черепицей, домишки, фоновая пика кирхи и – Валерка Бухтин, прицеплявший к пиджачному лацкану микрофон.

– Сколько ещё роялей в кустах припрятано? – одобрительно проворчал Ойсман. На его лбу, скулах плавился грим; вспомнился Шанский, его бы в пару к Валерке…

– На прямой связи из мюнхенского предместья выдающийся филолог и теоретик литературы, признанный мэтр сравнительного и прогностического литературоведения, знаток творчества именно тех двух великих писателей, которые… – скороговоркой выпалил Белогриб, – профессор Бухтин-Гаковский, вы следили за нашей беседой по интернету. По душе ли вам смелая версия господина Мухаммедханова?

Луч скользнул по кинжалам, саблям.

– Безумству храбрых…

– Мы ценим юмор, Валерий Соломонович, но… вопрос я задал серьёзно.

– Я не комментирую мистику. Или – если угодно – игру безумия. И ни черта не смыслю в физике, не смею обсуждать умерщвление эфира Эйнштейном, актуальную эфирную реинкарнацию, премного обязанную гаккелевскому хитроумию.

– Не надо о мистике… столько уже всего сказано.

– Да, форменный симулякр.

– Что сие значит? Надеюсь, ничего обидного…

– Ничего обидного, но суть ёмкого до безразмерности постмодернистского выраженьица никак не объяснить в двух словах, недавно в режиме диалога попробовали с моим однокашником, что и к чему понять, на двухтомник наговорили, симулякр бесформенно раздувается…

– Всё, переходим с птичьего языка на человеческий, тем паче, что постмодернизм мёртв! – скомандовал Белогриб и пресёк взмахом руки возражения Бухтина, – Валерий Соломонович, вы отрицаете саму реальность…

– Абсолютно! В реальности такая встреча была б невозможна.

– Вы ведь встретились неожиданно с Элизабет Тейлор, – не удержался Ойсман, – или вы обнимались с надушенным призраком?

– Поздравляю, Саул Ефимович, Служба Наблюдения сработала безупречно.

– Какая ещё Элизабет Тейлор? Вам мало призраков? Господа, я ценю вас обоих как полемистов, но хватит отвлечённых препирательств, вы не на междусобойчике! – Белогриб боялся пробуксовок, спросил тихо и вкрадчиво, нагнетая таинственность, – знакомы ли вы, Валерий Соломонович, с теорией «Голубого сала»? Пожалуйста, в двух словах.

– О, Сорокин, прародитель теории, недавно посетил Мюнхен, мы в Английском парке гуляли, пили, он за пивом божился, что секретная биолаборатория, гениальные клоны, хранители «голубого сала» – плоды его авторского воображения. Так что о научной теории я ни малейшего понятия не имею, не по моей кафедре. Зато Головчинера знаю, давно и хорошо, желаю ему скорейшего выздоровления после повторного разбойного нападения… его чокнутость на цифровой магии по-своему любопытна, – Бухтин засмеялся, – над последней статьёй Даниила Бенедиктовича, зорко выловленной из журнальной лабуды господином Мухаммедхановым, надолго оцепенеют маньяки-набоковеды, которые окопались в провинциальных американских университетах, он и мне приоткрыл глаза…

– На что же? – вскинул голову Белогриб.

– Ну-у, хотя бы: Набоков написал восемь русских и восемь английских романов, заголовки двух главных набоковских романов – русского и английского, то бишь «Дара» и «Ады», – состоят, прошу прощения, из трёх букв, в каждом из этих романов есть идейно важная вставная глава – о Чернышевском в «Даре», о Времени в «Аде», в обоих романах вставные главы – четвёртые.

– Какой же смысл вы уловили в числовых совпадениях?

– Пока никакого, думаю.

– Спасибо, спасибо, Валерий Соломонович, но мы не прощаемся и продолжим беседу с вами после минуты рекламы, только сперва, отпуская Устама Султановича на заседание редколлегии, от души поздравим господина Мухаммедханова, признанного политического аналитика, с многообещающим дебютом в криминально-научной сфере… Белогриб и Ойсман поаплодировали, пожелали новых успехов. Подсветилось холодное оружие. И разогналась реклама: материалы секретных служб – на благо культуры, внетекстовые связи – в новые тексты, уникальные документы, добытые рыцарями плаща и кинжала, – к вашим услугам, телефон… факс… адрес во всемирной паутине…

самые последние известия

– На вечере памяти академика Олега Никитича Доброчестнова выступили… мастера искусств дали большой концерт… поющий, набычившись и сжав кулаки, Кобзон: будет людям счастье, счастье на века… щёлк.

Хохочущий экран.

Щёлк.

– При невиданном наплыве прессы состоялась презентация интернетовского сайта «Евразиец». Лозунги у входа – «Не пойдём в Европу», «Нам не нужны чужие берега», «Долой либералов-западников, могильщиков России», «Сохраним славянский генофонд чистым». «Выметем поганой метлой из великой русской литературы хохмачей-одесситов», «Спасём Россию и воскресим распятую литературу её». Во главе длинного овального полированного стола, который раздваивался, охватывая пологими дугами цветочный остров, восседал… Да, тощий, в просторной лоскутной замше вдохновенно разоблачал коварство и обманные посулы единого мира. – Цель глобалистской экспансии – превратить в руины тысячелетнюю континентальную цивилизацию духа; мы не позволим, мы выстоим, наш сайт во всемирной паутине донесёт… наш адрес в сети: www.ewrasiez.ru.

Диктор следил за телесуфлёром. – Глава банкирского дома… Салзанов категорически опроверг слухи о противоречиях в Совете Директоров, заявил, что полным ходом ведётся проектирование торгово-развлекательных секций «Большого Ларька»… Расширяется питомник вишнёвых саженцев «Омега-банка»… Миланский суд опять перенёс слушания по иску известного российского изобретателя, фактического спасителя Пизанской башни… Президент Соединённых Штатов… вручил медали свободы… среди награждённых – наш бывший соотечественник, физик-теоретик, чья гипотеза мирового эфира… В Равенне арестовали группу молодых флорентийцев, которые намеревались похитить прах Данте. – Мы исправим историческую ошибку, Данте обретёт долгожданный покой на своей родине, в церкви Санта-Кроче, – выкрикнул у дверей полицейского участка… Соснин посмотрел под ноги, не мистика ли и тут? Стоял на площади Санта-Кроче, перед фасадом церкви; слева – задрапированный мраморный Данте, правее фасада, меж монастырскими кипарисами, белела капелла Пацци.

– Но вернёмся в Россию. В Аргунском ущелье идут ожесточённые бои, полевой командир Рамзан Аллероев сообщил нашему специальному корреспонденту, что пленных контрактников расстреливают на месте… кадр: два солдата падают у куста от автоматной очереди… вызванные на помощь вертолёты по ошибке уничтожили ракетами позиции наших войск, один из вертолётов, возвращавшийся с операции, по свидетельству боевиков сбит ракетой «Стингер». Генерал Аманов, части которого ведут изнурительные бои в горах, не подтвердил, но и не опроверг… Григорий Явлинский возложил ответственность за продолжение кровопролития на коррумпированные круги, интересам которых отвечали преступные реформы…

– Врачи нейрохирургического отделения Покровской больницы, куда после дерзкого нападения на него был доставлен профессор Головчинер, уверяют, что мозг учёного не пострадал. Нашему телеоператору удалось проникнуть в строго охраняемую палату. Высокая кровать с железной спинкой, крупным планом: нос, отёчная скула, жадные полузакрытые глаза, вмонтированные в бинты.

– Краснопресненский суд столицы приступает к рассмотрению иска по защите чести и достоинства… истец, Саул Ефимович Ойсман вскоре вылетает в Таиланд и не сможет присутствовать на процессе, он поручил своему адвокату…

– Подтвердилось, что интеллектуальным программам третьего канала угрожает закрытие, рейтинги канала резко упали после подробных бесед с всемирно известным искусствоведом… некогда популярные рубрики… теряют зрителей… главный продюссер намерен…

– В малом зале филармонии имени Глинки с успехом исполнили премьеру «Осени священной» Десятникова…

– И – новость, которую мне принесли в студию, – глянул в камеру диктор, – указом президента министром юстиции назначен Стороженко Остап Степанович.

– Прессованное белое мясо индейки заканчивается… покупайте фирменный говяжий фарш «Самсон»-«Самсунг»… напоминаем, в фарш и в луковую начинку зраз для повышения потенции добавляется сельдерей…

– Потрохов, зельца теперь днём с огнём не сыскать, – пожаловалась Соснину старушка в потрёпанном пальтеце и стоптанных башмаках, – рынок, талдычат, рынок, а куда дешёвый товар девается?.

Бухтин пускается в объяснения

– Напоминаю, на прямой связи из Мюнхена выдающийся филолог, профессор Бухтин-Гаковский, – вернулся на экран Белогриб, вместе с ним – Ойсман, поводящий головой и пиджачными плечами, как боксёр-тяжеловес перед боем.

– Профессор, земля слухами полнится, вы проводили собственное расследование? – брал с места в карьер Белогриб.

– Увы, в отличие от господина Мухаммедханова, – безуспешное.

– И всё же в интересах объёмности, объективности, которые являются визитной карточкой нашей аналитической программы, было бы интересно вместе с телезрителями просмотреть видеозапись вашего визита в Монтрё, пусть и не пролившего света на таинственный инцидент.

Белогриб хлопнул в ладоши.

В углу большого балкона, у гнутой кованой решётки, в плетёном кресле – Набоков. Фоном – вздутые чешуйчато-сизые крыши Гранд-Отеля, синие, в дымке, зубцы альпийской гряды. Камера приблизилась, взяла крупный план. Полноватый импозантный господин; залысины, гордый профиль.

С Альп потянуло прохладой, Набоков накинул на плечи ворсистый плед.

– Звук пропал почти до конца беседы, не записался, – кисло улыбнулся Бухтин.

Как в немом кино, собеседники минуты две разевают рты, затем, покинув балкон, похаживают вокруг стола, заваленного манускриптами, словарями; на стенах – фото оперных персонажей в костюмах, гриме. Прорезается звук. – Папа всю жизнь мечтал о возвращении в Петербург инкогнито, – грассировал знакомый голос, – но… в компании Манна? Папа терпеть не мог прозу больших идей, даже корнелльским студентам запрещал хвалить манновские романы… это… по-моему, это мистика. Попрощавшись, Дмитрий Владимирович Набоков сел в гоночный огненно-алый «Альфа-Ромео» с открытым верхом, махнул рукою, рванул, растаял.

– По-моему, органы, слившись в коллективное тело, так долго опьянялись преследованиями, что, ввязавшись в эту погоню, сами стали жертвой белой горячки, – предложил свою версию случившегося Бухтин, явно желая при этом уязвить Ойсмана.

– Чья бы корова мычала, – очаровательно осклабился Ойсман, злобно полыхнув дегтярными глазками.

– В нашей программе не принято сталкивать гостей лбами, однако право на свободу мнений, высказываемых обеими сторонами, для нас священно, итак… итак, я повторяю, объективность соблюдена! – Белогриб прервал перепалку, – Валерий Соломонович, позвольте теперь вопросы, как вы выразились, по вашей кафедре, хотелось бы получить что-то вроде филологической экспертизы тех сомнительных, и впрямь, отдающих мистикой аудио-визуальных свидетельств на мутных плёнках, которыми нас так озадачил пытливый Мухаммедханов. В самом деле, если поведение и речь предполагаемого Набокова ещё могут вызвать доверие, ибо совпадают с образом отчуждённого гения, с богатствами его словаря, высокомерием жестов, то Манновские говорения, исключая пространнейшие цитаты из себя-любимого… как объяснить наивность, вялость, чуть ли не бесхребетность?

– Вы сказали – исключая цитаты – и по сути сами ответили на свой вопрос. Мы знаем Набокова-автора, а каков человек… не понять даже из писем и мемуаров, он, замкнутый, презиравший публичность, – тотальный автор, подчинивший авторству и личную жизнь, для него и сон, который он описывал жене за завтраком, оставался черновиком.

Экраны справа и слева расхохотались.

– Я спрашивал о Манне… почему, кстати, он такой многословный?

– Манн полагал обстоятельность условием занимательности. Такую установку, конечно, трудно принять теперь, когда литературную моду диктует «экшн», а бытовую – скоротечная языковая корявость, слэнг, словарь людоедки…

– Попрошу короче, чётче и проще, мы не на научном симпозиуме и не в интеллектуальном клубе, э-э-э, у нас коммерческий канал, мы учимся на печальных ошибках коллег, заигравшихся с кучкой высоколобых зрителей, мы и сейчас, беседуя с вами, следим за рейтингом… по хохотавшим экранам бежала строка: мужчины с нарушениями эрекции, позвоните по телефону…

Камера заинтересовалась фоновым холодным оружием.

Однако Валерка опять разгонялся с мальчишеской своей прытью: Манн – иной, иной, в публичность, как и в художественные тексты, он охотно транслировал собственное величие. Но под конец жизни, в итоговом романе, Манн с самоубийственной и одновременно подкупающей откровенностью смоделировал двойственность своей личности, он ведь расщеплялся надвое, на великого художника, хищно-прозорливого, обладавшего формальной дьявольской изощрённостью, и – чувствительного, восторженно-наивного в своей благонамеренности, недалёкого бюргера, от лица которого велось повествование и над которым сам Манн на страницах «Доктора Фаустуса» добродушно посмеивался; вот и удивления – написал-то сложные интеллектуальные романы один, ехал по Невскому другой… он хотел, переходя из образа в образ…

– Помилуйте, нам сейчас не до тонкостей духовных соблазнов!

– Таким образом… таким образом, хотя раньше, работая над «Романом как тайна», я до этого не додумался, напрашивается вполне правдоподобное и отнюдь не мистическое объяснение мутных плёнок, всех неожиданностей погони за подозрительной машиной по Невскому. Это была просто-напросто погоня за тайной, которая, сколь обманчиво ни приближайся к ней, останется неразгаданной; погоня за тайной, зарядившей и непрестанно подзаряжающей художественную фантазию…

– «Роман как тайна» покорил меня напором идей, – не давал договорить Белогриб, – но вашей фундаментальной монографии, оригинальному методу художественных разысканий и интерпретаций мы намерены посвятить специальную передачу.

– В конце концов, всполохи художественных образов, сны, грёзы и содержат в себе творящую, таинственную энергию, – не мог остановиться Бухтин, – разве словоохотливый Манн своим подробнейшим «Романом одного романа» приблизил нас к раскрытию тайны «Доктора Фаустуса»? Ничуть! Большой Роман принципиально неисчерпаем, в нём – много романов…

Невидимый клинок рассёк Валерку наискосок, покачнувшись, исчезла кирха.

задний ход

– Спасибо! – к ужасу Соснина, прилипшего к экрану и возжелавшего прояснений, пресёк филологическую аналитику Белогриб, его как-будто перестал интересовать поиск ответа на главный вопрос программы, вопрос, из-за которого сыр-бор разгорелся, – уходит спутник, а у нас остались другие вопросы, итак, – Валерка послушно сросся из двух неравных половинок, кирха привычно воткнулась в небо… Wunderbar! – донеслось из мюнхенской студии.

– Итак, теперь мы всё же вернёмся к цифрам или точнее – к числам. Белогриб прямо посмотрел в объектив. – Были ли вы, Валерий Соломонович, в тот далёкий день, 2 июля 1977 года, в «Европейской» гостинице?

– Был!

– Отвечаете так уверенно?

– Я там ежедневно кофе с коньяком попивал!

– Не будем углубляться в меню преследуемого по пятам диссидента, – строго вёл допрос Белогриб, – но почему же вы запомнили именно тот день, именно то число? Не потому ли, что в тот день умер Владимир Владимирович…

Если ты не мент, возьмут и тебя… – пел помолодевший и похудевший Гребенщиков.

– Нет, об этом печальном событии я узнал позже. Всё прозаичнее – именно в тот день меня арестовали.

из ряда вон

– Ещё одно совпадение! – разыгрывая удивление, всплеснул ладонями Белогриб, – расскажите-ка поподробнее о своём аресте, история обрастает до сих пор небылицами, тем более, что на слуху осталось громкое судебное дело Бродского, ваше почти забыто, вы так поспешно эмигрировали после освобождения…

– Моцарт отечество не выбирает, – с усмешкой повёл плечами Ойсман.

– Ну-у-у, – Валерка оставил без внимания реплику Ойсмана, – ну-у, после «Европейской» я заглянул в «Сайгон», Тропов с Рубиным, помню, из-за стекла поманили вместе победокурить… ладно, меню опустим, в метро, в вестибюле «Владимирской», куда я после «Сайгона» зачем-то, будто повела судьба, сунулся, меня дружинники скрутили у турникетов, мол, выпившим вход запрещён, хотя я…

– За столь мизерную провинность – под суд, в ссылку на Колыму?

– Это послужило зацепкой, моим вечным преследователем ещё со школьных лет вымечтанной; старый олух за мною всю свою бессознательную жизнь гонялся и вдруг – натуральнейшая удача! В милицейском пикете мне в карман подсыпали щепотку марихуаны, которой я не нюхивал сроду, затем развили оперативный успех, ко мне домой, к Пяти углам, заявились, в книгах порылись, нашли, как по заказу, порошковое зелье позабористее, чуть ли не героин, короче, подвели под статью. За тунеядство неудобно стало после Хельсинкского акта сажать, уголовный повод искали.

– Времена не выбирают, – вздохнул, развёл короткие ручки Ойсман.

– Точно, – захохотал Валерка, – златыми бы устами Саула Ефимыча, а с ним мы сроднились на манер доброго палача и сквалыжной изворотливой жертвы, мёд пить: времена бывали похуже! Моё-то скучное дельце шилось существом вполне бездарным, не злобным, предпенсионно-вегетарианским. А вот отцу моему, когда в тех же кабинетах допрашивали, досталось. За кругленькую сумму я недавно в коммерческом музеефицированном архиве Отдела Культуры, – выразительно глянул на Ойсмана, – в том секторе архива, что за двумя постами вооружённой охраны и бронированными дверями – пролистал совсекретную папку, чудом не уничтоженную, хотя в дни провала августовского путча Большой Дом торопливо заметал самые значимые следы…

– Ваши подпольные статьи тоже не уничтожены, милости просим, если надумаете собрание сочинений издать, – улыбнулся Ойсман, хотя улыбка получилась колючей, – при всей значимости ваших статей их нет нужды хранить за постами автоматчиков и бронированными дверями.

– Отцом, – не пожелал опускаться до ответного укола Бухтин, – занималась стальная парочка следователей. Некто Фильшин, дослужившийся потом, когда в «деле врачей» поусердствовал, до расстрела, нагнетал политические обвинения, а напарник-Литьев, судя по вопросам его, невежда редкой дремучести, тоже, как удалось узнать, плохо кончивший, с притворной доброжелательностью пытался выудить из отца объяснения заведомо непонятной ему, но в силу самой этой непонятности опасной, враждебной, антинародной сути отцовских идей, пытался залезать в научные дебри… – И почему евреи такие все шибко умные? Каждый корчит из себя царя Соломона, – забалагурил во внезапной мёртвой тишине, занимая очередь в уборную, Литьев; он в те дни допрашивал Соломона Борисовича! Вновь прорезался голос Бухтина. – Будучи в молодом соку, играя в злого и доброго следователей, они напару отца по-стахановски мучили и замучили.

покаяние

Ойсман вздохнул.

Белогриб перехватил инициативу

– Спасибо, спасибо за полную драматизма исповедь, в ней так неожиданно сомкнулись судьбы… Да, мы пережили глухие страшные годы, но покаяние не отменяет… и даже наше трудное время, точнее – смута, в которую вверг великую многострадальную страну правящий преступный режим, – это наша история, мы обязаны знать её, помнить, чтобы никогда и никому… никогда…

Валерку, кирху сглотнула тьма.

последняя песня

Здесь дворы, как колодцы, но нечего пить… нечего пить… нечего пить… Гребенщикова не отпускала овация.

а-а-а, (после рекламы) замелькали кадры почти забытого уже Сосниным эротического триллера

– Поверьте в латекс, проверьте! «Durex» всегда с тобой! «Durex» всегда с тобой! – реклама презервативов по длительности, наверное, превосходила самый долгий, если он зарегистрирован в книге рекордов Гиннеса, половой акт.

Наконец-то!

Быстро и ловко, как обезьяны, друг за дружкой соскользнули по верёвочной лестнице на выхоленный газончик с белыми креслицами и карликовыми деревцами в керамических мексиканских кадках. Долговязый убийца – тот, что стрелял из карабина, – сдёрнул лестницу, запихал в сумку. Толкнул стеклянную дверь, вызвал в мясисто-мраморном холле лифт – Соснин сообразил, что спустились бандиты не на стриженый земляной газон, а на террасу с синтетическим озеленением на выступе небоскрёба.

Камера со скоростью лифта падала в зеркалистое ущелье, смотрела вслед увозившему бандитов автомобилю.

Щёлк.

Здесь дворы, как колодцы, но нечего пить… нечего пить… – Гребенщикова заставили спеть повторно.

из истории одного города (серия восьмая: бегство Собчака)

– Позор симулянту-Собчаку и врачам-укрывателям! Позор! Собчака под суд! Вор должен сидеть в тюрьме! Народ не простит! – на мокром асфальте, перед неряшливо-мрачным больничным фасадом устало топтались старики и старухи под водительством детины в кожанке, вооружённого мегафоном. И – крупным планом – пышная шевелюра, каштанно-рыжие жёсткие завитки, и – детский овал, жалобное негодование. – Травлей, которая довела-таки до инфаркта бывшего мэра, дирижировала генеральная прокуратура, хотя усердствовали местные исполнители в погонах и без, при том, что губернатор Яковлев держался в тени. Тем неожиданнее стал вылет больного Собчака в Париж на санитарном, тайно зафрахтованном в Финляндии, самолёте…

Щёлк.

бронзовая болезнь, обострение на пике здоровья

– Мы на Николиной Горе, в подмосковной обители кинорежиссёра с мировым именем… здесь, под стройными вековыми соснами… Прогуливались по тенистой дорожке – высокий спортивный, загорелый Андрон в узких синих джинсах, чёрной, от Армани, майке, и интервьюерша, сменившая вечернее зелёное платье с вырезом на светлый брючный костюм; у неё эффектно блестели локоны.

– С возвращением, Андрон Сергеевич, успешно ли прошли переговоры в Голливуде, достигнуто ли взаимопонимание с гильдией сценаристов?

– Без проблем, мы на хорошем английском переговаривались. И потом я их всех знаю там, как облупленных.

– А первые домашние впечатления? Модно стремительности российских перемен поражаться, считать, что и после недельной отлучки возвращаешься в другую страну!

– Какие-такие перемены? Россия уже тысячу лет не меняется, ещё тысячу лет у нас не будет свободы и демократии.

– Сейчас разве мы не свободны?

– Нет!

– И вы не свободны?

– Я?! Не обо мне речь, у меня имя и деньги есть.

– Неужели мы, безродные и безденежные, обречены?

– Мы в православной стране живём, всё – скопом, колхозом, нам застойный соборный дух дороже, чем дело, нам ничего нового не обещает судьба увидеть.

– Вы успели посмотреть всполошившие киноманов картины Германа, Сокурова?

– Нет, я их не смотрю.

– Отчего же?

– Они для себя снимают, не для зрителей.

– Но ведь кино – искусство?!

– Искусство для искусства на целлулоиде – это авторская блажь, нонсенс. Снимать в рассчёте на кунсткамеру-синема? Но как, где прикажете отыскать продюсера? Кто на красивый ветер готов выбрасывать деньги?

– Чем же становится кино?

– Зрелищем.

– Останутся другие искусства?

– Не останутся, все искусства пожираются зрелищем!

– С помощью телевидения?

– Конечно! Телевидение не убивает, но обесценивает искусство в глазах всё большего числа людей, телевидение вербует всех, кто готов променять серьёзность на бездумность и смех. В искусстве, конечно, остаются художники, гораздые измучивать себя поиском абсолюта, но это реликты.

– Когда смонтируете «Одиссею»?

– Уже смонтировал.

– Как???

– Так! – я быстро монтирую, когда ставлю кадр, сразу и стык обдумываю, а другие тянут, монтируя, больше вырезают, чем сняли.

– На съёмках вам встречались препятствия?

– Забавного свойства. На видовых досъёмках, которые я поручил ассистенту, флотилия Одиссея попала в шторм, и вдруг в тумане, в рёве эпических волн, на древние судёнышки понесся авианесущий крейсер «Варяг», у него буксировочный трос лопнул… плёнка оказалась бракованной…

– Ходят слухи, вы трактуете «Одиссею» как детскую сказку…

– Миф и есть сказка, простые люди – разве не дети? Это Джойс почему-то усложнял и затемнял миф, лишь охмурённые болезненной джойсовской славой бездарные подражатели стыдятся простоты, ясности.

– Скоро ли увидим продолжение чудесной «Курочки Рябы»?

– С божьей помощью через год, если, конечно, не соврут, дадут деньги.

– И кто обещал дать? Это не секрет?

– Кто ещё?! – «Большой Ларёк».

– Вернёмся всё же к шумихе вокруг лент Германа, Сокурова. Высказывалось мнение, что Санкт-Петербургская стилистика более европейская, что Петербург может стать чуть ли не европейским анклавом в безнадёжной азиатской стране с азиатской её столицей, но последовала отповедь со стороны москвичей…

– Какая уж тут ревность Москвы! – усмехнулся Андрон, – Петербург безнадёжно беден, из его-то помоек и тянет как раз азиатской вонью, а Москва разбогатела, заблистала по-европейски.

На травяном стилобате вырастал внушительный белокаменный особняк с ротондой над палладианским портиком; вокруг особняка носился ирландский сеттер.

– Это старинная усадьба?

– Нет, это младший брат, Никита, отстроился.

– Чудесно у вас! А раньше как было, в трудное время, на которое пришлось детство?

– Так же. Там, – показал на деревянную дачу под тёмной крышей, – у открытой двери в пахнувшую масляными красками мастерскую деда я разучивал фортепианные пассажи, дед писал натюрморт – цветы, фрукты…

– Правда ли, что дирижёр Гергиев пригласил вас поставить эпохальную оперу на деньги калифорнийского мецената-миллионера?

– Правда!

– Гонорар, надеюсь, не символический?

– Сыт символами не будешь! – галантно пропустил вопрошавшую с микрофоном в дверь; расселись на широком и глубоком диване с верблюжьим пледом и белой сиренью в высокой напольной вазе у пухлого валика. – Только что наломал, – раздул лепные ноздри, поглощая аромат, Андрон.

– Честно, вам нравится быть знаменитым?

– Кому такое не нравится!

– Разве красиво быть знаменитым?

– Красиво, красиво! Не верьте неудачникам… снова жадно сирень понюхал.

– А вы боитесь смерти?

– Ещё как боюсь! И поэтому пекусь о своей форме, здесь и бассейн есть.

– Спасибо за интересное интервью, удачи и здоровья!

– Вам спасибо, а удача и здоровье и так при мне! И – витамин проглотил, извлёк молоденькую молчаливую блондинку из закадрового угла дивана, обнял за плечи, одарив камеру инплантированной улыбкой.

миновал развилку

Слева, покалывая небо игрушечными, словно песчаными, пиками, громоздился Миланский Собор, но Соснин заскользил вправо, к Вероне с античной ареной на закруглённой площади, и ещё правее его понесло, к лагуне с островами; постояв, шагнул к красному торчку колокольни.

анонс

Побежали буквы: фестиваль «Большой Ларёк» на Большом Канале», фестиваль – в дни традиционного карнавала; филиальная сеть банкирского дома – заброшена в Адриатику! Ждём вас в Жемчужине Адриатики, вы сможете быстро и выгодно обменять валюту в новом обменном пункте на набережной Неисцелимых, открытие – в первый день карнавала и фестиваля. Все на карнавал и фестиваль… Все на карнавал и фестиваль… Повторные кинопоказы «Судьбы гения», производство «Самсон»-«Самсунг»… Обречённая на успех премьера «Чайки», спонсоры постановки – «Самсон»-«Самсунг», пивоваренная компания «Балтика»…

Прямая трансляция на наши мониторы… Прямая трансляция…

Зазвучал Вивальди.

Показалась темноватая расщелинка между Дворцом Дожей и тюрьмой; крупно – Мост Вздохов, Бродский с Лейном, плывущие на гондоле.

друзья-современники свидетельствуют: Айман об антисоветской удали проказника-Бродского

Вернулся в студию Белогриб, сказал, что программа «Совершенно Секретно» ветвится, обрастает приложениями, обилие документов, трогательных личных свидетельств позволяет варьировать формат.

И – полумрак.

И – софит бьёт в большое красное кресло, в котором утонул Айман.

Айман вспоминал свистопляску, спровоцированную присуждением нобелевской премии Пастернаку, вспоминал проработки, угрозы газетной кампании, и духоту в Доме Писателей на Шпалерной, где заседало разоблачительное собрание, и Бродского на велосипеде, забросившего в открытое окно идеологического улья наполненный сметаной презерватив, панику оскорблённых органов, так и не сумевших выявить диверсанта.

Пока Айман вспоминал, холдинг «Тревожная молодость» оповещал в бегущей строке о своём переходе под крышу русского «Плейбоя», о кооперации с эротическими газетами объявлений «Из рук в руки» и «Ещё!».

Пробежала срочная новость: в списке порно-бестселлеров, опубликованном «Позой», лидировал голубой сочинитель.

Потом побежал призыв… Поверьте в латекс, почувствуйте разницу! Поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Очередной сексуальный скандал в верхах! – голос срывался, – нами получена сенсационная кассета! Абсолютный эксклюзив! Ещё не забылись банные похождения министра юстиции, как удалось заснять в тайном доме свиданий, в постели с двумя проститутками Генерального прокурора! Власть в рот воды набрала, пресс-службы молчат! Но мы не остались без комментария! – Преступный режим прогнил до основания, приговор истории близится! – заявил по телефону известный аналитик Устам Мухаммедханов.

Выспитесь днём!

Смотрите сенсационную кассету после полуночи!

Оставайтесь с нами! Оставайтесь с нами!

сегодня в полночь

– Подведём итог дня, – аккуратный диктор с пламенным взором народовольца и усами-бородкою а ля Николай-Кровавый, – день был богат событиями… щёлк.

Аркадина, испуганно: что такое?

Дорн: ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло.

Щёлк.

– Осквернён монумент «Слезинке ребёнка», торжественно открытый недавно в присутствии… под покровом ночи вандалы не только измазали краской символическую слезу из горного хрусталя, но и откололи… возбуждено уголовное дело… щёлк.

Аркадина: фуй, я испугалась. Это мне напомнило как… Даже в глазах потемнело…

Щёлк.

– Лидеры карликовых партий, заполнившие Большой Кремлёвский Дворец…

– Опубликована программа пребывания в Венеции… Однако небезызвестный олигарх Марат Унгуров, близкий к верхушке Патриархии, ежегодно разговляющийся на Пасху в елоховской трапезной, сегодня собрал в своём имении на Сардинии пресс-конференцию и усомнился в своевременности примирения РПЦ с Ватиканом. Поговаривают, что Унгуров, конкурент «Большого Ларька», боится усиления его, «Большого Ларька», международных позиций и не допустит…

– Между тем, в канцелярии Святого Престола сообщили, что Римский Первосвященник с волнением ждёт встречи с главой Православной Церкви, которую считает церковью-сестрой… Щёлк.

Дорн – Тигорину, вполголоса: уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

Щёлк.

У диктора – поднесли неожиданную бумажку – задрожал голос:

– Настоятель католического храма Бостона Джон Гоге, отбывавший пожизненное тюремное заключение за совращение малолетних, убит сокамерником. К тюрьме штата Массачузетс вылетел на зафрахтованном вертолёте наш корреспондент. Подробности в утреннем выпуске, оставайтесь с нами… экран справа расхохотался.

Соснин оставался… не различая утренних, вечерних и ночных выпусков; всё смешалось в сознании, часы стояли. Но… он чувствовал как ополаскивался потоком времени, то бодрящим, то усыпляющим. Грустно, смешно! Чувствовал себя уличным прохожим, случайно очутившемся на капустнике для посвящённых. Правда, посвящённые лишь скупали мясо-продукты и телевизоры, почему-то оставались равнодушны к сути экранных сценок, реприз, а Соснин безуспешно пытался вникнуть… всё больше было беспричинно хохочущих экранов, всё больше.

– Но главное, – разгорающийся скандал вокруг Генерального прокурора. Этот скандал – свидетельство быстрого продвижения к Гражданскому Обществу, – экономический наблюдатель Матвей Геннадиевич Эккер, чем-то необъяснимо знакомый Соснину чернявый человечек в очках, излучал оптимизм, – у нас всё меньше запретных зон, всё меньше неприкасаемых начальников, разоблачение Генерального прокурора позитивно скажется на инвестиционном климате, так, по оценке главы авторитетного рейтингового агентства… – Эккер заряжал энергией, верой, – а-а-а, он тоже кидал в костёр красную книжицу! – узнал, обрадовавшись, Соснин. – Забыли? Какая короткая у вас память! Нанесён подлый удар по свободе слова, после нелицеприятных для Кремля выступлений парижского искусствоведа с мировым именем все интеллектуальные программы сняты с эфира, теперь, в случае с Генеральным прокурором, мы стали свидетелями очевидной провокации спецслужб, санкционированной Кремлём, – темпераментно возражал Эккеру непримиримый Устам Султанович Мухаммедханов… Однако пресс-секретарь Федеральной Службы Безопасности отказывался подтвердить или опровергнуть… Согласно другому мнению Генеральный прокурор угодил в ловушку полиции нравов, которая проводила рутинную операцию, сам же высокопоставленный герой порно-кассеты обвинял заказчиков провокации в компьютерной фальшивке, требовал независимой экспертизы плёнки… мы строим правовое государство, только неукоснительное соблюдение норм права… Как, как? Разве Шанский говорил что-либо нелицеприятное для Кремля? – запоздало соображал Соснин.

Дискуссия Эккера с Мухаммедхановым оборвалась.

– Мы в салоне красоты «Клеопатра», где нам назначили свидание девушки, вовлечённые в кассетный скандал. – Клиент как клиент, – улыбалась, развалясь в кресле-кушетке коротко стриженая жрица любви, которой делали педикюр. Другая сидела под феном. – Нам заранее по сто пятьдесят баксов дали, он не расплачивался… мужик не шибко приятный, жирный… и для храбрости выпил…

Ладные девушки, улыбаясь, вскинули руки как если бы хвастали идеально выбритыми подмышками.

друзья-современники свидетельствуют: Тропов об отчаяннных проказах Довлатова

Белогриб восторженно представляет гостя.

И – полумрак.

И – софит бьёт в улыбчивое лицо Тропова, ёрзающего в большом красном кресле. – О, Довлатов не одну бутылку должен был бы поставить тем, кто гробил в издательствах его книжки, благодаря запретам к нему ярлык советского писателя не приклеился…

Тропов, улыбаясь шире и шире, вспоминал, как шёл по улице Рубинштейна, как увидел Довлатова, который в махровом халате с кистями и шлёпанцах на босу ногу прогуливал свою собачку-фокса, как навстречу Довлатову из Щербакова переулка вышла прелестная девушка, светловолосая, тёмноглазая, и он… но тут он заметил милиционера и…

По экрану бежал адрес и телефонный номер парикмахерской, где стригли фоксов и эрдельтерьеров.

на неожиданно укрупнившемся экране слева

– После того как был мой широко известный призыв к молодёжи: рожайте! – одна девица ко мне подошла, говорит: Ихаил Ихалыч, от кого теперь рожать, когда все уехали? От этих дебилов? – сатирик многозначительно помолчал, – вот я и думаю: от кого рожать? Мы видим голливудскую продукцию: от этого можно рожать, от этого можно рожать, и от этого можно… Смотрим, извините, наш фильм и так далее…

о тайнах любви (на том же, неожиданно уменьшившемся экране слева)

– В Оксфордском университете, изучая механизмы любовного влечения, провели интересный эксперимент. Каждой из пятисот молодых женщин были предложены запахи пенисов разных мужчин, среди которых… женщины безошибочно узнавали…

ещё левее

А-а-а-а! – эротический триллер.

Прехорошенькая мулатка выходит из госпиталя – солнце, небо в гранях небоскрёбов – чудом спасшаяся, она хочет мстить, в её сумочке – пистолет.

сзади

– Элизабет Хаас хороша, правда? – спросила за спиною Соснина Света.

– Была хороша, – отозвался Тима, – а теперь хороша, как скрывающий увядание цветок. Ты когда в Венецию улетаешь?

Ответ Соснин не расслышал.

в гостях у изобретателя (справа, сверху)

Комната, загромождённая затейливыми конструкциями, макет Пизанской башни в разрезе. Крупно – одетый по-домашнему, ковбойка, штаны на подтяжках, Роман Романович. – В вечной мерзлоте высверливается линза, ага, в многовековой толще льда, у саженцев вишни, чтобы вишнёвый сад продвинуть на крайний север, корневые системы заключаются в специальные капсулы с питательным компостом, куда примешан, в частности, олений навоз, чья высокая калорийность… Затем Роман Романович, располневший до тучности, с трясущимися щеками, одышкой, показывал на макете сваи с противоположной наклону стороны башни, их надо было ослабить, чтобы знаменитая башня, наконец, выпрямилась, жаловался на долгую тяжбу с плутоватыми итальянцами, мол, верховный суд Тосканы отклонил иск, послали в Милан, в Ломбардию; смущаясь, Роман Романович оттягивал и отпускал, оттягивал и отпускал шумно шлёпавшую живот подтяжку; ему пожелали выигрыша в суде – он собирался со своим адвокатом в путь… благодарил «Большой Ларёк», спонсировавший поездку.

Загорелось: «Большой Ларёк» на Большом Канале»; и – все на карнавал с фестивалем, все на карнавал с фестивалем, все на карнавал с фестивалем.

И – Мост Вздохов, Бродский с Лейном, плывущие на гондоле.

опять новости для полуночников (дополненные беседой на актуальную тему)

Ударные темпы на стройке торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», ведущейся в три смены вопреки протестам. Эффектно грохочут сваебойные копры, пыхтят экскаваторы, натужно вползающие на руины бульдозеры. – Жить не дают, у окон, дверей долбят, штукатурка осыпается и детей некуда выпустить погулять, – закричала нечёсаная седовласая тётка, – и чуть забор не сломали! – И весь «евроремонт» насмарку, – безнадёжно заканючила дамочка в шляпке, а матерную ругань автомеханика вырезали, – рот открыл, так тут же Салзанов, насупившись, про ритмичность финансирования заталдычил, а академик Филозов прогарантировал безопасность и технологические прорывы, ого, свеженький министр юстиции в высоком кресле быстро освоился! Остап Степанович не сомневался в правовой обоснованности социально-важной стройки без расселения, сулил компенсацию имущественных и моральных ущербов тем, кто своевременно подаст иски и докажет в суде…

Соснин слушал внимательно, даже въедливо, силясь понять хоть что-то. И видел сквозь витринное стекло как две жёлтых каски чинили, подпирали хлипкий забор.

– Накануне второго тура выборов в Приморском крае, в который вышли Дарин и Черепков, суд отстранил… на естественный вопрос – кому это выгодно? – пока твёрдо ответил только известный аналитик Устам Мухаммедханов… Сразу после решения суда потерпевший, Гектор Черепков, дал интервью «актуальной теме»:

– Ваше выступление на «Эхе Москвы» оказалось криминальнее, чем жёлтые майки, которые раздавал избирателям ваш соперник Дарин?

– Даже если бы Дарин раздавал норковые шубы, – чуть заикаясь, огорошил Черепков и победно повёл очками, усилившими безумие взгляда, – у него всё было бы совершенно нормально. Ведь дело в том, кто имеет влияние на суды. И всё же я буду обращаться с протестом в Верховный суд – у нас избираться могут все, кроме сумасшедших и уголовников.

– Разве вы не согласны с Мухаммедхановым, что за пагубным для вашей политической карьеры решением стоит Кремль?

– Кремль – понятие растяжимое, у Кремля много башен, у разных чиновников за зубчатыми стенами разные интересы.

– Можно сказать, что вас постигла участь Руцкого?

– Тот хоть с самым кучерявым нашим артистом обнялся, с Киркоровым. А я – ни с кем. А на меня ещё подмётные письма писали, мешками.

Соснин вроде бы не был тупицей, однако опять ничего не понимал, да-да, ни-че-го! И пояснения Шанского не помогали. Прелюбопытный опыт! – снова и снова думал – изъяснялись по-русски, на родном языке, а он, будто языка не знал, ни слова не понимал – смысл пролетал мимо. Нет же, не знал контекста! Опять вспоминались Валеркины изыскания, его «Контекст как текст» и близкая к правде шутка: задача первой половины любого романа, – говаривал Валерка, – это формирование контекста, собственно текст начинается со второй половины. Н-да-а, до текста далеко, пока – погружение в контекст.

Актуальная тема исчерпалась.

– Скульптор Церетели намерен восстановить повреждённый вандалами монумент «Слезинка ребёнка». Кроме того, он передаст в дар Нью-Йорку для установки у здания ООН увеличенную копию разбитого монумента…

Выросла пальма, упал кокос.

Вернулся диктор, строго посмотрел в камеру. – Главный редактор еженедельника «Поза» не скрывал, что одна из девушек, предоставлявших сексуальные услуги Генеральному прокурору, в прошлом году выиграла конкурс фотомоделей журнала. Попутно главный редактор подтвердил информацию о расколе в холдинге «Тревожная молодость», хотя опроверг его политико-идейную подкладку, сослался на финансовую немощь таких заведомо дотационных изданий, как «Позапозавчера» и «Позавчера», обременённых к тому же высоко-затратными телевизионными приложениями к ним… новый спонсор предлагает перейти на глянцевый формат…

– Мы трепетно относимся к духовному прошлому наших отцов и дедов, но мы не собес, а коммерческая компания.

– Не боитесь, что вас обвинят в ущемлении свободы слова? Всё-таки налицо угрожающая тенденция, куда мы катимся? – после выступлений парижского искусствоведа с мировым именем закрыты программы на третьем канале, теперь вы…

– Кто нам платить будет за свободу оплакивать светлое советское прошлое? Кто?

– Не много ли глянцевых журналов будет в бедной стране?

– Спрос на глянец растёт, факты упрямы.

Перебивка.

– Академия бесцензурной прессы приняла в свои ряды видного юриста, доктора… члена редколлегии журнала «Законность», министра юстиции… под дружные аплодисменты возник Стороженко в чёрной балахонистой мантии. Ойсман с трудом до министерской головы дотянулся, нахлобучил убор со срезанным ромбовидным верхом и кисточкой.

– В «зелёнке» в окрестностях Курчалоя обнаружены трупы героев-десантников, преградивших… солдат пытали, у них выколоты глаза, отрезаны уши…

– Опять эта война, надоело…

– Всё чечены и чечены, тошно…

У диктора дрогнул голос. – За неуплату счетов за электричество и тепло отключён от энергии питомник вишнёвых саженцев «Омега-банка». Союз Театральных Деятелей обратился с открытым письмом к президенту… торгашество вдвойне преступно, когда под угрозой духовность… комментируя вопиющее обращение театральной общественности, Григорий Явлинский обвинил реформы Гайдара и Чубайса…

– Множатся отклики на сенсационный показ порно-кассеты с постельными приключениями Генерального прокурора по независимому телеканалу… почётный председатель Совета Евразийцев Роханов-Ужинов возмущён разнузданностью телевидения денежных мешков, которые в погоне за сверхприбылью не гнушаются… Роханов-Ужинов потребовал защитить нравственное здоровье нации, напомнил министру юстиции и министру печати об их совместном праве отозвать лицензию…

Выловив в океане кокос, девушка-ныряльщица…

– Тело одного из героев-десантников, найденное близ Курчалоя, сегодня, с воинскими почестями… сельское кладбище с ржавыми железными оградками, толстая женщина, замотанная чёрным платком, упала на затянутый кумачом гроб… заплаканные старухи… два солдатика, палящие в воздух…

– Сколько можно эту войну мусолить?

– Стреляют и стреляют, сил больше нет смотреть!

– Без конца убивают, хоронят, а телевизионщики смакуют!

– Им бы отрезанных голов и взрывов побольше! Ничего светлого нет, чтобы порадовать глаз? Ворчливые домохозяйки распихивали по сумкам брикеты с фаршем, пачки пельменей, зраз.

– В США родивший ребёнка мужчина выписан из роддома. Подробности истории, шокировавшей Америку, поступают на ленты агентств, известно уже, что ребёнок появился на свет посредством кесарева сечения…

– Эпидемия птичьего гриппа в Китае, поразившая уже многомиллионное поголовье свиней на юге страны, продолжает распространяться на север…

– Технологии фирмы «Эриксон» опоздали! В Токио состоялся первый сеанс общения по мобильным телефонам, когда не было произнесено ни слова. Это – технически реализованный обмен мыслями, шведы заметно отстали от конкурентов-японцев…

– Кстати, о Японии. В стране Восходящего Солнца озаботились экологическим состоянием Фудзиямы. Министерство окружающей среды намерено установить на священной горе шесть биотуалетов, один из них, расположенный на вершине, будет самым высокогорным клозетом в мире, биоочистку осуществят микроорганизмы…

Диктор задумчиво поднял глаза, перевернул страницу.

– В Венеции, у Соломенного моста, к традиционному карнавалу, совмещённому в этом году с грандиозным фестивалем «Большого Ларька», откроется памятник Казанове – подарок Жемчужине Адриатики скульптора с мировым именем Михаила Шемякина. Вслед за Федерико Феллини, посвятившим чудесную ленту знаменитому венецианцу, Шемякин изобразил авантюриста и любовника в виде заводной куклы, она в фокусе многофигурной композиции, для установки её близ Соломенного моста муниципалитет должен принять специальный закон. Слоган фестиваля – русские идут! Отечественные товаропроизводители хорошо подготовились к карнавалу и фестивалю, известная фирма «Salamander» в «Океане», контрольным пакетом акций которой недавно завладел «Красный треугольник», проведёт во Дворце Дожей выставку-продажу резиновых сапог и ботиков; частые венецианские наводнения гарантируют регулярный сбыт, – заявил нашему корреспонденту… Ожидается, что открытие выставки посетит Его Святейшество Патриарх Всея… В Венецию собирается и профессор Головчинер, к счастью, оправляющийся от недавнего бандитского нападения. В рамках культурной фестивальной программы «Конец истории», профессор представит своё новейшее исследование «Три русских могилы», особенный интерес вызывает его последняя часть, «Третья могила», посвящённая… В самом деле, разве не удивительно? – трое петербуржцев, трое новаторов, преобразовавших и преобразивших свои искусства, нашли вечный покой…

из запасников Русского музея

Крупно – цепкие старческие пальцы сжимают латунную рамку зеркальца, в него заплывает лоск льняной скатерти, литое серебро подстаканника… и ещё скрюченные цепкие пальцы, ещё зеркальце…

Фрагмент картины, вырастающий из зеркальца, ряд лысых болванов, усевшихся за длинным столом, ряд серебряных подстаканников, мощное дыхание света. И – патлатый оператор с камерой; глазок телеобъектива, как дуло, уставился в Соснина из центрального картинного зеркала.

– Коллекция Русского музея обогатилась новыми поступлениями, среди которых выделяются «Зеркала»… Художник был…

Был?.. Почему был? – похолодел Соснин.

– Итак, всмотримся повнимательнее в удивительную картину, – призвала, заслонив холст, полная дама с гладко зачёсанными чёрными волосами, – реальный предмет, зеркало, вмонтирован в традиционную вполне, написанную едва ли не в духе старых мастеров, фигуративную композицию, сюжетом которой, – доверительно улыбнулась, – не кощунство ли – сюжет в живописи? – и стала, повидимому, прихотливая, но властно сфокусированная художником игра отражений.

Художник был… Художник был… – тупо повторял про себя Соснин.

Дама-искусствоведша, сверяясь с телесуфлёром, зачитывала между тем пространную аннотацию.

– Парадоксы дробления в магическом кристалле материального мира издавна волновали многих… – многозначительная пауза.

Сердце заколотилось.

– Слепящий проблеск белого берлинского неба, ветка липы, коричневатый фасад, скользнувшие в зеркальном шкафу, который, покачиваясь в ритме шагов грузчиков, пересекал тротуар в начале набоковского «Дара», лишь образно вводили в тему. За виртуозным её развитием можно следить в «Лолите»: «двуспальная кровать, зеркало, двуспальная кровать в зеркале, зеркальная дверь стенного шкафа, такая же дверь в ванную, чернильно-синее окно, отражённая в нём кровать, та же кровать в шкафном зеркале…». Можно припомнить и Пастернака:

В трюмо испаряется чашка какао

Качается тюль, и – прямой

Дорожкою в сад, бурелом и хаос

К качелям бежит трюмо.

Ещё одна пауза.

Сердце успокаивалось, Соснин испытывал необъяснимое умиротворение, словно проглотил полную столовую ложку брома, он словно слушал свой текст, свой, хотя ещё не написанный – бывает ли так? И у миловидной дамы с ямочками на щеках волнение улеглось, она покинула кадр, чтобы не отвлекать зрителей от холста; он явно ей нравился, о нём она, зачитывая аннотацию, хотела поведать.

– Призрачность предметного мира, распавшегося на бессвязные отражения, уже не описывается с внешней позиции, которую избрал волшебник-автор, не демонстрируется специально, но непроизвольно, будто поверх авторского замысла, вбрасывается внутрь масляной, отлакированной станковой картины.

«Зеркала» излучали напряжение и… спокойствие, да, именно это сложное излучение фронтальной симметрии ощущал Соснин; из центрального, натурального, взятого в латунную рамку, зеркала исчез узел чёрных волос, собранных на затылке, зеркало заплывало свинцовым блеском… четыре лысых головы, четыре выписанных маслом маленьких зеркальца, четыре серебряных подстаканника, четыре подстаканника, выписанных в маленьких зеркальцах… звучал закадровый голос, Соснин успокаивался: всё-всё утрясалось! Художник был, «Зеркала» остались – музейщики их каталогизировали, помещали в достойный культурный ряд.

Соснин отступил, его повело к другому, вспыхнувшему справа экрану.

в поисках утраченного

Камера приближалась, или приближалась, вырастая, группка людей: три красавицы в большущих шляпах, приятный господин в котелке.

Коричневая, резкая, с размытыми краями, фотография во весь экран.

– Мне давно хотелось заглянуть за кулисы дягилевской труппы, увидеть лица тех, кто навсегда остался в тени Нижинского и Мясина, Карсавиной и Газдановой, – признавался с предыханиями взволнованный голос, – и в Париже, где готовились передачи сначала о Марлен Дитрих, её романах с Габеном, Шевалье и Хемингуэем, затем – о Прусте, мне улыбнулась удача. В нераспроданном архиве Равеля я обнаружил фотографию, которую условно назвал «Три балерины и незнакомец»… еле слышно подложили томительную мелодию «Болеро». – Да, 1912 год, не знаю, до или после премьеры «… Фавна»; слева, Ида Рубинштейн, ей, очевидно, фото принадлежало, она была близка с Равелем, под конец жизни композитора ухаживала за ним в годы тяжелейшей болезни.

Соснин качнулся влево, к экрану, у которого стоял прежде, чтобы услышать концовку аннотации: из зеркала в латунной рамке, вмонтированного в холст, потянуло холодом, да, да, потусторонний сквозняк…

И снова – вправо, вправо.

– Любопытные свидетельства, пусть и косвенные, мы, наверное, почерпнём также в нашумевшем ещё до публикации, с нетерпением ожидаемом романе, его герой, сын неудавшейся пианистки, невольно мстившей ему за собственную несостоятельность, был каким-то боком…

Приближаясь к экрану, Соснин поскользнулся, едва устоял.

– Правее Иды…

Но Соснин и так уже уставился прямо в глаза Анны Витольдовны и Софьи Николаевны, нарядных и молодых, смело, победно глядящих в камеру.

– Это были разноплановые танцовщицы, Анна Тышкевич-Гарамова… а Софья Сташевская… её последнее выступление в «Дон Кихоте», на Мариинской сцене… И – печально, с протяжным вздохом, – обе, оказалось, не эмигрировали, было больно узнать, узнать и устыдиться своего равнодушия, как человеческого, так и исследовательского, что они сравнительно недавно ушли из жизни, тихо унесли с собой столько… К сожалению, так и не удалось докопаться, кто же этот господин в котелке, снятый с нашими балеринами? Наверное, кто-то из сонма их парижских поклонников…

На Соснина повеяло обаянием безвестности, он ощутил щемящую тайну забвения, к которой волею судьбы причастился: на него спокойно и участливо, с доверительной невозмутимостью, смотрел дядя.

Взгляд погас.

В небесную синеву – снизу вверх – полетели белые титры.

ролик

Все на карнавал, все на карнавал с фестивалем… все на карнавал с фестивалем… адрес обменного пункта валюты: набережная Неисцелимых. Русские идут… русские идут, русские идут… Ожидается Его Святейшество…

Проплыли на гондоле Бродский и Лейн.

Громкий взволнованный голос пообещал прямую трансляцию с фестиваля на мониторы «Самсон»-«Самсунг».

Ударили жёлтый, красный, лиловый прожектора, следом – зелёный, оранжевый, в грохоте заклубились подсвеченные дымы, в них извивались тощие девицы в высоких белых лаковых сапогах, вдруг выскочил на авансцену малый в парике, атласных розовых панталончиках, чернильном, посыпанном серебряными звёздочками камзоле… выскочил, сгибая-разгибая колени, подпрыгивая, заголосил. – Я одинокий бродяга любви Казанова… я одинокий бродяга любви Казанова…

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Раскол в холдинге «Тревожная молодость» не вызывает сомнений! – радостно воскликнул глазастый плут, – господин Троицкий признал… Рано или поздно это не могло не случиться, коммерческая сбалансированность холдинга, где сексуальный оптимизм «Позы» оплачивал социальные плачи «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», выглядела довольно-таки сомнительно… не утешает и судьба телевизионных программ, «Старый Патефон», возможно, станет последней… хотя по слухам убыточные агрессивно-ностальгические газеты и телепроекты возьмут под финансовую крышу близкие к спецслужбам дискуссионный клуб «Устои», академия бесцензурной прессы… говорят также о растущем интересе к «Тревожной молодости» Марата Унгурова, создающего глянцевую медиа-империю…

кто, кто герой?

«Герой нашумевшего… романа, сын неудавшейся пианистки», – Соснин, запоздало холодея, оступился в бездонно-синий провал между Венецией и Триестом, но не провалился, лишь покачнулся, устоял… кто он? И кто, кто сделал его героем романа? Да ещё нашумевшего. И о нём ли шла речь? Мало ли на свете неудавшихся, имевших сыновей пианисток?

герой дня

– Для нашей встречи, Остап Степанович, появилось сразу два информационных повода, – приветливо улыбалась, перебирая бумажки на столике, теледевушка, – сначала высокое назначение, затем присуждение почётного звания и трогательная, насколько могу судить, церемония в академии бесцензурной прессы.

– Одно уточнение, – очаровательно засиял в ответ Стороженко, чья привычная франтоватость уравновешивалась новообретённой солидностью, – затем, как хорошо известно юристам, не обязательно означает вследствие, присуждение почётного звания академика состоялось до моего назначения президентским указом на ответственный пост министра юстиции.

– Уточнение принято, это действительно важно, чтобы плохого, не дай бог, не подумали, – кокетливо качнула волнистой причёской, – итак, вы принимаете поздравления или соболезнования?

– Церемонии кончились, началась работа.

– И с чего начали? Ваш предшественник на посту министра угодил в банную западню, с Генеральным прокурором случилась дурно пахнущая история… не кажется ли вам, что престиж власти пострадал…

– Об ушедших – хорошо или ничего. А история с генпрокурором состоит из одних вопросов, мне, юристу, пока не помогает на них ответить и сверхчуткое обоняние – грязная плёнка нуждается в компетентной экспертизе, главное, чтобы восторжествовало право.

Новоиспечённый господин министр потёр лоб знакомым озабоченным жестом: престиж власти уронила зондер-команда разрушителей Гайдара-Чубайса. Обокрали под видом реформ народ, затеяли охоту на ведьм, расстреляли из танковых орудий парламент. И всё – заметьте – закамуфлировано лозунгами свободы и радикальной демократии; камера задела угол портрета, под ним сидел Стороженко.

– Но ведь Президент, назначивший вас, возглавлял…

– Я отделяю Президента от его окружения.

– Сами-то вы, надеюсь, держитесь демократических убеждений?

– Причём, издавна! – радостно заулыбался Остап Степанович, – ещё в те далёкие времена, которые нынче только ленивый чёрной краской не мажет, я сопредседательствовал в международной комиссии юристов-демократов, все цивилизованные страны объездил, для меня демократия – не пустой звук.

Гнулись, шелестели пальмы над пляжем и синеющим океаном, в замедленном падении раскалывался кокос.

– Дошли ли до вас слухи о взятии титульных газет холдинга «Тревожная молодость» под крышу…

– Я слухи не комментирую, – поморщился Стороженко, – и, знаете ли, слово «крыша» приобрело обидный уголовный оттенок, но как гражданин я был бы рад… я благодарный читатель «Вчера» и «Позавчера», у нас была великая и прекрасная эпоха.

– Тогда вопрос гражданину: вам не претила кампания по компрометации петербургскоого мэра, длившаяся… он вернулся, но раны кровоточат.

– Мэр Собчак не понимал, что великим городом не управляют с фуршетов и презентаций, не сумел проиграть достойно. В итоге, вместо критических оценок разрушительного псевдодемократического правления – оскорбительный для обнищавших горожан панегирический телесериал, мыльная опера…

– Однако…

– Тогда отвечу вам как юрист: не убегал бы за границу, а шёл в суд и доказывал свою невиновность.

– Существует же презумпция невиновности.

– Разумеется, – разжал губы, показав ангиому, – но публичному политику стыдно прятаться за абстрактный правовой принцип.

– Напоследок личный вопрос земляку, питерцу: не тоскуете ли в столице?

– Деловой ритм, не затоскуешь. Но, конечно, перед сном любимые места вспоминаю, у меня окно кабинета на Фонтанку смотрело – Летний сад, Михайловский замок… любил постоять на набережной напротив «Чижика-Пыжика».

– Выпил рюмку, выпил две, закружилось… – пропела, кокетливо блеснула глазами, – и не скоро вновь по Питеру прогуляетесь?

– Куда там! Планировал с друзьями в Венецию, на карнавал слетать, но в министерстве сразу столько дел навалилось.

Эпизод 7

«Большой Ларёк» на Большом Канале (пепельная среда, совпавшая с открытием фестиваля)

Взлетела белая голубка.

Мрачновато приблизился Мост Вздохов, под мерные всплески выплыла гондола с Бродским и Лейном. Развалясь на алых кожаных подушках, Бродский читал:

я, певец дребедени, лишних мыслей, ломаных линий, прячусь

в недрах вечного………………………………

Соснин обмер от фонетического напора, от этого упоительного бродского р-р-р, продиравшего его всегда наждачным морозцем и покорявшего чувства до того, как нагонит смысл, но гондольер могучими взмахами весла…

Вывеска во весь экран: обмен мировых валют. И бегущие вспышки-строчки: русские идут… русские идут… крупнейший обменный пункт, выгоднейший курс для русскоязычных клиентов…

И яркая полотняная реклама-растяжка между колоннами Святого Марка и Святого Теодора – «San Benedetto» – поставщик «Большого Ларька». И марка другого поставщика пониже: «COLAVITA», pasta di qualita.

Над Пьяццеттой завис также бело-сине-красный аэростат с рекламным полотнищем, в колыханиях его – надписи на разных языках, Соснин нашёл русскую: попробуете – полюбите! Мясной фарш «Самсон»-«Самсунг»! И ещё призывы: все во Дворец Дожей, все во Дворец Дожей! В резиновых сапогах – как боги, по венецианскому наводнению! В наших резиновых сапогах и лагуна будет вам по колено!

С колокольни Святого Марка сбросили ярко разодетую куклу, изобразившую полёт ангела.

И засияла в объективах многокамерной съёмки, заблистала дивная двухчастная площадь, промелькнули над пёстрою толпой жемчужные кружева-купола собора, бликами расплескалась лагуна, и кадром овладел улыбчивый изящный телемужчина в идеально подогнанном щегольском костюме, стоявший под фонарём-канделябром с розовыми стёклами, – строгая элегантность распорядителя беспутного действа, державшего в руке микрофон, продуманно контрастировала с густой мишурой, весёлыми безобразиями ряженых, среди которых он как бы невзначай очутился, выгодно закомпоновавшись с белевшим поодаль, за зелёными волнами, портиком фонового монастыря. Глядя в глаза Соснину, телемужчина провозгласил-объявил для всех со счастливым воодушевлением. – Низкий поклон «Большому Ларьку»! Чартеры в Венецию были заполнены под завязку, но многие ещё летели через Милан, во всех «Автогрилях» на трассе преобладала русская речь, да, господа, русские – идут, это не преувеличение, здесь, судя по приёму после официального открытия фестиваля, где отлично шла «Пекинская утка» под «Хванчкару», вся Москва, пол-Петербурга! В камеру, с детской весёлостью толкаясь, старались заглянуть толстый крокодил Гена с плакатиком «русские идут» в левой лапе, несколько рослых чебурашек с аналогичными плакатиками, Маша, да-да, Маша, судя по алому сарафану до пят и висящей из-под непропорционально большой коровьей маски русой косы, три добродушных, охранявших Машу, медведя, оснащённые обычными бычьими рожками, прочие национальные герои масленичных гуляний. Глашатай-телезатейник, единственный, пожалуй, на всю Венецию, не спрятавшийся за карнавальной маской, лишь кокетливо помеченный – для включённости во всеобщую кутерьму? – вершком чёрной бычьей морды с гнутыми рожками, по-хозяйски шагнул в беспричинное кипенье, смешался с галдящей толпой в причудливейших нарядах, затекавшей в улочки, затопившей набережную, а едва очутился у узкого – в три окна – мраморного дворца, как – ба-а-а! – из арочного окошка услужливо и точнёхонько в верхний угол кадра высунулся и эффектно снял золочёную маску с пустыми глазницам и длиннющим обвислым носом заматеревший, овеянный суровыми западными ветрами Мишка Шемякин; облачённый в суконный мундир с надраенными до блеска медными пуговицами, наполеоновскую тёмнозелёную треуголку. Мишка эффектно зафиксировался для истории в обрамлении резного бело-розового наличника, затем спустился и, топая по каменным плитам высокими грубыми сапогами, поворачивая к камере глубокие шрамы, украшавшие обветренное мужественное лицо, нахваливал театральную образность изваянного им в дар венецианцам Казановы. – Я бродяга любви Казанова, я бродяга любви Казанова, – механически проорал лохматый певец, заключая сюжет, а прыткая, словно многоглазая, камера, только что внимавшая художнику с мировым именем, уже уделяла внимание глотателям огня, шнырявшим в толпе, танцорам-акробатам, выделывавшим замысловатые па на вертикальной стене колокольни, затевала игру в угадайку с оставшимся за тридевять-земель зрителем – будто бы случайно из круговерти артистичных баловней карнавала выуживались нерядовые, даже прославленные перелётные соплеменники, которые, встречаясь с возбуждённым телезрачком, еле заметно кивали масками… и тут мелькнула в пёстрой толчее голенастая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке, на лбу её была полумаска с бычьими рожками, рот, подбородок прятались под пластмассовой щучьей челюстью, но догадался… – да, Света, та самая, что приглашала на «Довлатовские чтения», угощала зелёным чаем с жасмином. Соснин украдкой оглянулся, у пагоды с самоваром Светы не было, ну да, улетела. Или на маскараде была не Света, а её сестра, так на неё похожая? Алиса? Приподняв клюв маски, чуть наклонив голову с бычьими рожками на лбу и придерживая заломленную казацкую папаху, сладко заулыбался в камеру некто в чапаевской бурке, надетой на щедро расшитый фальшивыми драгоценностями старинный венецианский костюм. – Гляди-ка, Киркоров! – воскликнул за спиной Соснина женский голос, – все там, вся аншлаговая «Россия». – И «Первый» канал там весь, – уточнял восторженный разоблачитель, – всю свою бездарную тусню вывезли, всю-всю, чтобы и оттуда нам мозги промывали, «Первый» своего не упустит! За Киркоровым важно шествовал Мухаммедханов в белом фраке, узнаваемый и под чёрной, точно летучая мышь с игольчатыми, позолоченными кончиками крылышек, полумаской.

– Снова туда, где море огней, – дурашливо запел вслед Мухаммедханову, увидев, что снимают, накрытый рыцарским железным забралом другой любимец русской публики, который угрожающе поигрывал картонной секирой.

– Ку-ку, маска, мы тебя знаем! – путаясь в сенаторских тогах, похохатывая, наступали на пятки рыцарю-Кобзону Ук и Ванецкий с приклеенными запорожскими усищами, заострёнными, как у кардинала Ришелье, бородками; на шеях у них болтались на тесёмках бычьи лбы с рожками, в руках весельчаков поблескивали бутылочки «San Benedetto»… в мутных зеленоватых волнах мотались на привязях чёрнолаковые лодки с острыми носами, накрытыми клиньями ультрамаринового брезента.

Перед фасадом Святого Марка восхищённый Ук задрал голову. – Вот бы этих лошадок на храм нашего Христа Спасителя!

– Грабить награбленное? – усомнился совестливый Ванецкий.

– Привет, привет! – забинтованный, с бычьими рожками поверх бинтов, Головчинер вознамерился углубиться в историю перемещённых святынь, сокровищ, разволновавшись, начал с мощей венецианского покровителя-евангелиста, тайно вывезенных из Египта под свиными тушами, но…

Но толпа заслушавшихся было масок вдруг решительно сдвинулась от собора в сторону, предпочтя головчинерскому вдохновению…

Неутомимый эстрадный дуэт, посматривая на лазурный циферблат со знаками зодиака и земным шаром, словно подчиняясь мгновениям, задававшим ритм, представлял под Часовой башней, с которой девочки-клоунессы, толкая бронзовых мавров, сбрасывали облака серебристых блёсток, свой коронный номер: она, чернявая, высокая и пышнотелая Карменсита, с большущим шиньоном из конских волос и задницей в виде двух, сшитых вместе тугих подушек, он – озабоченный карлик с бычьими, торчавшими из лысины рожками, под гогот и подбадривания преследующий соблазнительнейший курдюк.

Гогоча, не упускали из виду экран, укреплённый поверх фасадных арочек Старых Прокураций. Все на вручение «Золотых Масок», все на вручение… – кричал экран – палаццо Грасси ждёт вас… впервые звёзд российского театра торжественно награждают в Жемчужине Адриатики… спонсоры выездной церемонии – «Самсон»-«Самсунг», пивоваренная компания… Бойко выбегали на помост, благодарили «Большой Ларёк», раскланивались и утирали пот счастливые номинанты. Обмен СКВ – самый выгодный курс! Чудодейственная «Вука-Вука»! Скидка для акционеров «Большого Ларька»… Другой экран, укреплённый в торце Пьяццы, на Наполеоновском крыле, визави Святого Марка, был куда точнее и откровеннее: импотенции – нет!!! Попробуете чудодейственную «Вуку-Вуку» – полюбите! – Я одинокий бродяга любви Казанова, я одинокий… – заголосил, дёргаясь, приседая сразу на двух экранах, немолодой лохматый малый в парчёво-звёздчатом чернильном камзоле и атласных розовых панталонах.

И крупно: попробуете – полюбите!

И два бронзовых мавра ударили в колокол на Часовой башне.

И поплыла панорама – бело-сине-красный аэростат высоко над крылатым львом и Теодором с копьём, покалывающим крокодила, над синими биотуалетами, сдвинутыми к причалам, над белыми просторными пивными шатрами с синими волнистыми лозунгами на пяти языках: пиво, сваренное для вас.

с видом на Сан-Джорджо-Маджоре

– Всё ненастоящее, какая-то эрзац-заграница, как в – светлой памяти – советском кинематографе, – прохаживаясь по галерее Дворца Дожей, жаловался Уку Ванецкий, – и голова привычно разваливается, не палёной ли «Хванчкарой» поил нас тверской мильонщик? Разве бывает «Хванчкары» много? Раньше её только кремлёвскому горцу хватало. Ванецкий облокотился на мраморные перила, поднял к лазурному небу очи. – Повсюду знакомые герои-любовники с любовницами, знакомыми до кончиков прелестей, знакомые злодеи и добряки, и московско-питерская массовка, куда ни плюнь. А ведь Венецию, ставшую общим местом, Пьяццетту ту же, – обводяще махнул полной волосатой рукой, – не снять, как какие-нибудь Гамбург и Лондон, в Вильнюсе или Риге.

– Да, крыша едет, – кивал, выпучив глазки, Ук, – помню, однажды в Риге на Домской площади в харчевню зашёл, а там Тихонов и Янковский в эсесовской форме кофе с бальзамом пьют.

– Наши эсесовцы у Версаче с Гуччи переоделись.

– Снимают, – дёрнул за рукав Ванецкого Ук и, отхлебнув «San Benedetto», нацепил маску, лобную часть чёрной бычьей морды с гнутыми короткими рожками, поднял в руке плакатик «русские идут».

– Я недавно евроремонт затеял, так мне дизайнер из гипрока колонны с арками наворотил. И всё – пустотелое, всё эрзац, экспонат. Вот и здесь дворец – экспонат, площадь – экспонат, островной монастырь, которым мы сейчас должны любоваться, – экспонат, и этот тонущий город весь – экспонат, полный аттракционов, и жизнь… – картинно, как на концерте, декламировал Ванецкий, интригуя богатых арабов в ослепительных мокасинах из крокодиловой кожи и шёлковых пиджаках, – я вот по этой прославленной балясине кулаком боюсь стукнуть – вдруг полая?

– Иша, ты уже бывал в Венеции?

– Бывал, в Лас-Вегасе.

– Так что же, раньше, когда всё было настоящее, натуральное, лучше жилось?

– Раньше была баланда, очереди с нумерованными ладонями, – назидательно улыбался, растягивая рот до ушей.

– Снимают, – опять потянул за рукав Ук, опять поднял плакатик.

– Всё, ну решительно всё не так нынче у наших телевизионщиков – прямой эфир становится фанерным, запись и та естественнее… и глупость, тупость и глупость, мы, что, дебилы? Когда обращаешься к миллионам, действительно надо безнадёжно поглупеть, как уверял недавно один искусствовед из Парижа, иначе нельзя?

– Глупое всё народу нравится. Народ – покупатель, завсегда прав, кто платит, тот и заказывает, – объяснял Ук, – а тот умник, что недавно в Питер пожаловал из Парижа, двумя затяжными откровенными беседами телерейтинги так обрушил, что…

– Как его… того, кто обрушил?

– ФИО не помню, представили искусствоведом с мировым именем, у него язык не помещался во рту.

– И что? Свободе слова кранты?

– Типа того! Популярные интеллектуальные программы зарубили.

– Ты не напутал, Адим? Интелектуальное от роду не бывало популярным.

– Так, Иша, они сами так себя объявляли, но пипл не схавал!

– И что, ведущих – в Сибирь?

– Не-е-ет, уцелели! Ракурсы-дискурсы и лики-блики из эфира убрали, а Иза с Икой сюда, на фестиваль, сосланы освещать равлекательную программу.

– Да, желтеют голубые экраны, ох, желтеют. И почему-то чем старше съёмка, тем теплей, живей лица, жесты. Что нас всех выстуживает, Адим? Неужели свобода?

– Свободу не трогай… это святое.

– Особенно без равенства, братства.

– Снимают!

– Вижу, давно вижу, – успокоил сатирик, откручивая крышечку у «San Benedetto».

– Спасибо, Ихаил Ихалыч, спасибо, Адим! – весело закричал телеведущий, камера метнулась в сторону, – мы ещё вернёмся сюда, вернёмся под вечер, посмотрим на Святого Марка сквозь дивный закатный фильтр…

– На очереди жидкокристаллические панели, плазменные экраны, – объяснял продавец, – совсем скоро… Щёлк. Но поодаль засветился…

след в след

Соснин, застоявшийся близ Риальто, пробежал по ряби, блеску Большого Канала до дворцов Мочениго, свернул налево, на мосту Академии увидел Головчинера, который, размахивая пластмассовой бутылочкой «San Benedetto», что-то оживлённо втолковывал группке пожилых артистично разодетых, с бычьими рожками на лбах, дам.

Пошёл следом.

– Если улочки и маленькие квартальчики Дорсодуро, воспетые Анри де Ренье, – оглядываясь, говорил дрожавшим от волнения голосом Головчинер, – до сих пор остаются прибежищем эстетов и снобов со всего света, то… – замер на середине моста, где экскурсию нагнал крокодил Гена с двумя чебурашками, и снова мечтательно оглянулся на пышные купола, – Генри Джеймс называл эту чувственную церковь великолепной дамой на пороге своего салона. За Campo San Stefano Головчинер со спутницами свернули направо. Шли медленно, с остановками. Свернув направо за каналом San Moise, вышли к набережной Farine.

– Здесь, в позднеготическом палаццо Джустиниан располагался отель, в нём останавливались Тернер, Верди. А из тех окон, – взмахнул бутылочкой Головчинер, – Марсель Пруст подолгу любовался… и экскурсантки послушно засмотрелись на фантастично приблизившиеся барочные выпуклости Санта-Марии делла Салуте, распластанную Догану, на фоновую затенённую декорацию Джудекки с церковью Реденторе. Вот она, Венеция, до неё, великолепной и близкой, всего шаг, не надо и шага делать, он в ней – Соснин не ощущал экранной преграды, сияющей на манер тонкой плёнки, лишь боялся, что видение внезапно исчезнет, он оступится в чёрную бездонную яму.

– Неужто перед фасадом церкви Реденторе установят-таки дар Церетели, копию «Слезинки ребёнка»? – растерянно проронила крайняя дама в летучем жёлтом балахоне, поправляя бычьи рожки на лбу.

– В России всё может быть, – с тяжким вздохом пошутил Головчинер, тоже поправил рожки, торчавшие из бинтов, а крокодил Гена, повернув к камере добрую зубастую пасть, поднял в лапе плакатик «русские идут». Когда обогнули очередь в биотуалеты, Головчинер собрался было углубиться в славную историю аристократического рода Джустиниан: все наследники рода по мужской линии погибли в битвах или умерли от чумы, оставался младший Джустиниан, он принял монашеский обет, отшельничал на пустынном Лидо, – голос Головчинера задрожал на пределе волнения, но…

– Спасибо, Даниил Бенедиктович, спасибо! – камера бесцеремонно уплыла к Капитанерии дель Порто, взмыла над пушистыми сосенками, которые сторожили болтавшиеся в ленивом прибое лодки, заторопилась к двум смуглым колоннам венецианских святых, связанным рекламной растяжкой; камера свернула с уставленной синими биотуалетами набережной налево, за угол Библиотеки, – вот он, угол, парапетик, входные ступеньки в Библиотеку. На парапетик этот когда-то присел Илья Маркович, чтобы переварить увиденное; камера, зависнув над круговертью Пьяццетты, вспарываемой взлётами голубей, скользнув по карнавальным головным уборам выпивох, музыкантов, уже опять сворачивала перед лоджеттой и красной колокольней налево…

под конец обзорной экскурсии (русские идут)

– В ожидании обещанного заката, – возвестил под ветвистым розовым фонарём рогатый щёголь-телеведущий, – мы посетим «Флориан», этот взлелеянный столетиями приют гениев, где за рюмашкой сиживали Байрон, Хемингуэй, Паунд, Бродский. Ещё недавно, до карнавала с фестивалем, здесь скучали над чашечками кофе японцы и японки, увешанные фотокамерами и мобильными телефонами, теперь, как и повсюду в Венеции, не позволяя забыть о слогане фестиваля, звучит русская речь. Камера нырнула под аркаду Новых Прокураций, презрительно выбросила за рамку кадра соседнее окно – из него нарасхват торговали пиццей – и с трогательной стеснительностью заглянула в витринку старинного изысканного кафе: мемориальные мраморные столики, обитые малиновым шёлком узенькие диванчики, овальные зеркала; другая камера, не теряя времени, заскользила вдоль анфилады миниатюрных зальцев, но что-то камеру задержало, в витринку из-под аркады смотрел… Соснин, вздрогнув, встретился со своим взглядом, словно смотрелся в зеркало, словно сам был внутри кафе, которое приманивало всех и вся вечными легендами декаданса, в каждом веке находившем здесь для себя укромную нишку… и он же, накрытый мягкой тенью аркады, прижавшийся к стеклу, смотрел на себя-другого извне, снаружи, из-под аркады…

– Это экспериментальная модель, – объяснил продавец, – обеспечивает иллюзорный эффект присутствия.

– Руссо, руссо, руссо! – панически дёрнулся и замахал руками официант в безупречном чёрном фраке, ещё за миг до внезапного бедствия с привычной манерностью, казалось, навсегда, вписанный в проём между двумя смежными зальцами, но – поздно! Наглые шумные маски заполнили «Флориан»; на беспорядочно сдвинутых столиках засверкали вытащенные из дорожных сумок бутыли с синей надписью «Гжелка».

Да, после слепяще-солнечной площади потемнело, но совсем близко, в призрачном блеске стёкол, зеркал, силуэты с бычьими рожками чокались, обнимались; юная репортёрша со спутанными волосами наседала на Шемякина, положившего на угол столика тёмно-зелёную наполеоновскую треуголку. – Кому как не вам, тонкому рисовальщику персонажей-масок, сравнить венецианский карнавал с нашим, петербургским… – Венеция, – сама каменный карнавал, повседневный карнавал, – важно рассуждал Шемякин, – тогда как Петербург – суть карнавал воображения, его декорации теснят толпы мифических и литературных героев… – Спасибо, спасибо! – голос телеведущего утонул в гуле, звоне посуды; сбросив маску, Рэм Каплун – пожилой крепыш с негасимыми нефтяными факелочками вместо зрачков, задорно задранной заострённой чёрной бородкой и добродушно-весёлым оскалом опереточного злодея, энергично пробираясь со стопою книг меж сдвинутыми столиками, раздаривал свой бестселлер «Из «Сайгона» – в «Самовар». – Представьтесь, пожалуйста, – микрофон хищно потянулся к столику, уставленному кофейными чашечками, бутылочками «Perrier» и «San Benedetto». Белая удлинённая маска в виде лошадиного черепа, гордо увенчанная бычьими рожками, громко сказала знакомым голосом. – Я академик Филозов, мы с коллегами приятное с полезным в Венеции совмещаем, окружающие красоты помогают нам решать мозговой атакой технические головоломки, которые связаны с необходимостью сохранить обломки исторического наследия под большепролётным покрытием торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», когда головоломки решим, сразу в Милан на судьбоносный судебный процесс отправимся, поддержим выдающегося изобретателя, нашего соотечественника, подлинного спасителя Пизанской башни. Приподнял узкий картонный подбородок, сунул под маску стакан с минеральной водой.

– Желаем превратить процесс над плагиаторами в Процесс Века!

– Непременно превратим!

– И – выиграть!

– Выиграем!

Из-под соседнего, машинально кивавшего лошадиного черепа неряшливо росла борода Фаддеевского.

отсвет долгожданного заката на Пьяцце

– А-а-а, наконец-то! Давайте посмотрим как закатное солнце заливает нежным румянцем фасад Святого Марка…

Зажигались розовые фонари.

«…и запируем на просторе»

– Что за девиз у фестиваля? Хорош простор – повсюду теснота адская… и ни к селу, ни к городу Пушкин.

– На мировой простор вырвались, где хотим – пируем.

На сцене, на фоне экрана, по которому плыла гондола с Бродским и Лейном, под расписным плафоном вымучивал приветствие Салзанов. – Здесь, в штабе фестиваля, наши партнёры, спонсоры, деятели искусств… всех рады видеть в гостеприимном дворце Грасси… особо выделю генерального директора пивоваренной компании… прямая трансляция почётна, ответственна… добро пожаловать… желаю всем… после концерта с литературно-художественным монтажом и викториной приглашаем на фейерверк…

– Лейся песня на просторе! – воскликнул конферансье.

Из гущи танцевального ансамбля донских казаков выбежал Тото Кутунья, разогрел зал «Калинкой-малинкой».

Его сменил Киркоров… проводили овацией.

Все я Руси… – запела с экрана, едва гондола с поэтами проплыла, Лайза Минелли, на ней короткое, в обтяжечку, платье с блёстками; то самое, из «Кабаре», – громко зашептались в зале.

– Теперь поприветствуем… – зааплодировал Салзанов.

Запорхали восторженные, но смиренно приглушённые голоса; толпа гостей и участников фестиваля почтительно пропускала медлительного, облачённого в зелёную парчу с золотым шитьём, бородача, он, конвоируемый высокими зеркалами, удалялся в глубину дворцовой анфилады; важно, мерно выстукивал высоким посохом каждый шаг, хитро поводил по сторонам глазками.

– Марат Унгуров заявится?

– Предпочитает дистанционное управление.

– И дел у него помимо карнавальных разводок, надо думать, невпроворот.

– Умоляю вас, провернёт дела с делишками, повсюду свой куш сорвёт! В застарелые дрязги католиков и православных с длинным рублём залез, к последним своим нефтяным и газовым активам, говорят, «Тревожную молодость» прикупает… в глянцевый формат все издания надумал вогнать.

– Кому нужен глянец в бедной стране?

– Богатым.

– И пускающим слюни бедным.

– Не утихают пересуды в кулуарах Грасси о ваших дерзко-откровенных признаниях второму каналу… вы, без пяти минут лауреатка «Букера», не боитесь негативной реакции жюри? Всё-таки риск…

– Ангел мой, я хотела их, бесполых, растормошить! – позванивала льдинками в бокале дряблая чернявая уродица с голой, искривлённой сколиозом, веснущатой спиной, включённая в почётный букеровский шорт-лист, – и учтите, я не привыкла кривить душой, я убеждённая и агрессивная транвеститка, в игру сексуальными контрастами кидаюсь не ради обострения одних лишь чувственных наслаждений. Для меня, презирающей сиропчики дамской прозы, это ещё и игра интеллектуальная, помогающая честно выписывать физиологизмы, измерять истинные глубины как женских, так и мужских падений… в духовных поисках я доверяюсь бешенству тела…

– Только не «Хванчкару»! – отпрянул, испугав лакея-итальянца, Ванецкий.

А Иза и Ика смело взяли рубиновые бокалы.

– Молодо-зелено, – сокрушённо проронил Ук.

Зеркала, зеркала… Смычки, трубы. Церемонно-заботливо ввозили арфу.

Пиво, сваренное для вас… – хором уверяли динамики.

Русские идут… русские идут… – оповещали на бегу строки.

Заполнялись скруглённые ряды золочёных креслиц с овальными, обитыми розовой лайкой спинками; пока суть да дело, похотливый двурогий карлик-бык опрокидывал канон Мериме-Бизе, в который раз уже посягал на вожделенный курдюк. Карменсита, хоть и отягощённая сдобным задом, уворачивалась с грацией тореодора, уворачиваясь, с победной ленцой вскидывала дебелую руку, клацала кастаньетами… а карлик не унимался: атака за атакой, – вежливый смех, хлопки.

Что так сердце, что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну… зал мечтательно подтягивал.

Зажигая разогретых гостей, запевала-Кобзон расставил ноги, выкатил двубортную грудь, с пафосным рыком пробаритонил гимн Златоглавой: звон колоколов и царь-пушка державная, и тройка удалая, и бараночки-саночки…

Розенбаум с чувством ответил за питерцев: а мне нужна твоя сырость…

Для отбивки продефилировали длинноногие красотки в перьях и высоченных резиновых сапогах.

Среди гостей с бокалами промелькнула рыжеволосая девица… Света или Алиса?

– Москву любят, о Питере – рассуждают.

– Умоляю вас, о чём рассуждать-то? Гнилое место, топь.

– Не только гнилое, гиблое. Даже чекисты побежали из Питера, ха-ха, генералы во главе с подполковником… как их мэр-демократ, ну тот, что погорел на любви к фуршетам, выборы проиграл, так замы его и побежали.

– Все замы – чекисты?

– Один точно, ручаюсь!

– Куда побежали, на Запад?

– Куда-куда? На Запад? – держите карман пошире! Свободу они при коммуняках выбирали, теперь – в Москву, всех бабки манят и власть.

– Не зря питерских здесь, в Венеции, немного, всё больше из Первопрестольной; питерские беднее церковных крыс, к тому же рахит и малокровие у всех.

– И как юбилей потянут? Успеют?

– Умоляю вас! Не потянут и не успеют, юбилей их окончательно сгубит.

– Не жалко. Искусственный, не русский город.

– Всё-таки будем объективны! Москва земная, живая, и недаром говорят – большая деревня, а где ещё, как не в деревне, духовность? И строят, строят, сумасшедший темп, а хранит Москва какой-то уют, купеческую теплоту, хлебосольность. И впрямь – златоглавая!

– Не правда ли? Москва, нынешняя Москва, – понизив голос, поозиравшись, – как нельзя лучше символизирует напор «Большого Ларька».

– А Петербург ближе к небу, до облаков, туч – рукой подать.

– Да, давит и давит, климат – не позавидуешь.

– В Петербурге всё же, хоть и гнилом, родились Бродский, Довлатов.

– Зато у нас – Евтушенко и Вознесенский!

– Не-е, Евтушенко сибиряк, из тайги пожаловал Москву завоёвывать.

– Сейчас кого завоёвывает?

– Гражданином мира стал, за ним не угонишься.

– Собчак тоже гражданином мира заделался, доведя культурную столицу до ручки. Москва чище всё-таки, дворники-таджики метут, урны повсюду.

– В Москве денег навалом, Москва тихой сапой всю страну грабит!

– Ох уж, тихой сапой, – в открытую!

– Да-а, сердечник-Собчак в бегах, а Лужков на коне, зравствует и злорадствует!

– Учтите, в Петербурге Герман и Сокуров снимают, такая отдушина.

– Но в Москве же Андрон с Никитой!

– Умоляю вас! Ещё «Дядю Стёпу» припомните для полноты семейного бизнеса!

– Не терплю! Наглый эстрадный бизнес в Москве расцвёл, всю мыслящую страну воротит!

– Нет, в Москве не только попса… есть концептуалисты.

– И люди естественнее, в Питере застёгнутые на все пуговицы и в глаза не смотрят, у нас – душа нараспашку.

– Ха-ха, столичный эксбиционизм!

– Ха-ха-ха, и эта впридачу, ну как её, бесстыжая претендентка на «Букера»? Ну та, которая живописует трепыханья возбуждённых кобыл!

– Всё-таки соперничество обе столицы не украшает.

– Создан межбанковский консорциум, финансирующий «Комитет дружбы», появились интересные примирительные идеи.

– С чего начнут?

– Хотят будто бы обменяться памятниками, питерские банкиры поставят Бродского на Арбате, московские – Окуджаву на Васильевском острове.

Как, Окуджава тоже? – отшатнулся Соснин.

Огни люстр.

Огни заливают роскошный паркет, плывут в зеркалах, окнах.

– Питер-то, – Ванецкий высунулся в окно подышать, – как ни странно, понатуральней будет. И Соснин вслед за камерой высунулся в окно. Зеленовато блестел под луной Большой Канал с розовыми кляксочками огней; правее – темнел палаццо Фоскари, напротив – палаццо Редзонико, слева от него, от безлюдной пристани сонно отплывал вапоретто.

– Питер-бока-повытер, – оторвался от пива Ук.

– Вот-вот, а здесь какой-то привет из сказки! – отходя.

– Да-а, Диснейленд, уставший владеть морями, – глотнул пива Ук, устремляясь следом.

– Это страстное соитие на батуте…

– Без эвфемизмов, ангел мой, зачем окатанные слова?

– Но это ведь гипербола страсти, эти взлёты сцепленных тел, падения. Опять взлёты… эти упругие любовные фантазмы так кинематографичны.

– Я сочиняю на компьютере текст, но, глядя в монитор на вязь букв, поневоле думаю об экранизации.

– Так зримо, так откровенно не писали… успех особенно ярок на фоне кончины постмодернизма, которую, по-моему, скоро готовы будут признать и его замшелые апологеты. Но не скрою, в кругах, близких к жюри, побеждает мнение, что столь шокирующие сцены уместнее в ночном амстердамском клубе, чем в «букеровском» романе.

– Ангел мой, к феерии оргазма как буйства нерасчленимых, текучих образов ещё только стыдливо подступаются проза, кинематограф. Я плевать хотела на осторожничающих критиков, мне дороже очереди за автографами благодарных продвинутых читательниц, это, ангел мой, поверьте на слово, самые длинные посткоммунистические очереди… Оркестр народных инструментов из Гусь-Хрустального, засевший в розовомраморной нише, добренчал штраусовскую «Ночь в Венеции».

Тихонько запустили Вивальди, искусно наложив на ноты салонного венецианца родной лиризм Соловьёва-Седого: милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви, наша лодка, плыви, сердцу хочется… и хорошей большой… Гондола покачивалась, причаливала. Бродский с Лейном усаживались за круглым железным столиком прибрежного кафе; уселись, Бродский, покорный либретто литературно-художественного монтажа, закурил, по-хозяйски, придирчиво, обозревая Большой Канал, прочёл с будничной обречённостью:

Сидишь, обдумывая строчку,

И, пригорюнясь,

Глядишь в невидимую точку:

Почти-что юность.

Как молоды мы были, как… были… любили… – разноголосо запричитали крепкие хористки в декольтированных голубых платьях и ну пританцовывать, помахивать веточками мимозы, а Гриша Козаковский, пафосно усиленный радиотрансляцией, оборвал их стенания концовкою Бродского:

Скрипи перо. Черней бумага.

Лети, минута.

Эстрадой тем временем овладевал яркий цыганский хаос, молоденькая цыганочка темпераментно застрадала под фонограмму: …ехала домой, душа была полна… но, ломая томную плавность, либретто взорвалось истерическим воплем. – У нас сюрприз, через спутник налажен телемост с Оклахомой, нас горячо поздравляет в прямом эфире…

Оккупировавший экран Евтушенко – в клетчатом чёрно-зелёном велюровом зипуне, апельсиновых шелках, осыпанных ромашками, васильками, и красном заломленном картузе – подхватил вопль на пределе лирического удушья:

Как тебе дуется, ветер свободы?

…………………………………верить

………………………………………не тая

………………………мало проветрить

поля и заводы, души очистить – задача твоя…

Международная овация, Иза с Икой отбивали ладошки, итальянские гости левых убеждений утирали слёзы; в противоположную кулису старательно потянулись девушки в перьях и резиновых сапогах.

По экрану с отплывавшей гондолой проскакала курсовая цыфирь.

Удалялись, стихая, мерные всплески; затылки Бродского, Лейна заслонила тёмная спина гребца.

– Вообразите, что капитана лайнера, на котором все мы со своими семьями и пожитками отправились в долгий опасный путь, интересует не курс корабля, но курс рубля к доллару, – бархатисто негодовал холёный Мухаммедханов с бокалом в загоравшейся перстнями руке.

– Как лайнер-то называется? – строго спросил Ванецкий.

– «Титаник»? – с надеждой глянул в камеру Ук.

Хохот и радостные аплодисменты грянули на запруженой гуляками праздничной Пьяцце; экраны, вывешенные на Старых Прокурациях и Наполеоновском их крыле, позволяли следить за тем, что творилось во дворце Грасси.

– Спасибо, Ихаил Ихалыч, спасибо, Адим! – бодро прокричал, врезавшись в диалог политологов, телеведущий, а взъерошенный Эккер уже возражал возбуждённо Мухаммедханову. – Поймите, политический курс к демократии, плюрализму ещё в День Преображения, когда путч провалился, проложен, однако гарантирует твёрдость этого курса – именно экономика, подъём её, если хотите – русское экономическое чудо, которое, надеюсь, не за горами. У нас уже сейчас есть, что предложить Западу. Успех выставки-продажи во Дворце Дожей, продвижение к прозрачности бизнеса. А активизация контактов? Разве историческая встреча Патриарха с Папой, свидетелями которой все мы в ближайшие часы станем… – Эккера мучила жажда, большими глотками пил вино.

– Я хочу, ангел мой… – сворачивая к замерцавшему в углу залы бару.

От пьющего столпотворения пахнуло замогильною пустотой.

– Я пишу новую вещь… это будет пряная проза.

– Уже есть заголовок?

– Да, «Путешествие по оргазму», оргазм я трактую не как слепой телесный экстаз, а как экстремально-экзотическое пространство образов, мы с читателем забредём в такие дебри, столкнёмся с такими монстрами, – с фривольным кокетством просунула нос в прорезь бычьей маски с рогами.

– Цель путешествия?

– С формальной точки зрения я заставляю прозу резонировать с ритмикой любовных телодвижений. Что же до содержательной цели, то это извечная цель художника – отыскание своего «Я».

Полные пальцы что-то пометили карандашиком в маленьком, как пудреница, блок-нотике с перламутровою обложкой-крышкой.

– Планируете бестселлер?

Молчание отторгло бестактность вопросительной интонации. Щёлкнула замком сумочки, нервно понюхала какой-то цилиндрик.

Поздравим наших пивоваров, ура-а! Гип-гип, ура-а-а! Гип-гип, ура-а-а-а!

Зазеркальный хор грянул «Славься».

– Аденька, в номинированном романе вы так непринуждённы с ненормативной лексикой, дух перехватывает. Последний молодящийся постмодернист Сорокин может, как теперь говорят, отдыхать.

Распахнуты высокие окна: подсвеченные, отливающие прозеленью доламитовые колонны; вёсельные всплески, облачко серенады, смех.

Ах, эти чёрные глаза ме-еня пле-е-ни-ли, – заблеял, подражая старой пластинке, плюгавый исполнитель романсов.

– Да, ангел мой, я дерзкая испорченная девчонка, моё художественное кредо – вламываться в каждый читательский монастырь со своим уставом! Я сдираю с запретного слова-плода грубую шкуру площадной матерщины, обнажаю сладостную ранимость, экспериментирую с фонетическими обертонами. Рождается не похабщина, ангел мой, не похабщина на коммерческую потребу, а поэзия, дурманящая страстной прелестью аллитераций. Её даже сухарь-Головчинер, питерец, застёгнутый на все пуговицы, ещё забинтованный и не долеченный, и тот оценил – вчера поклонился у Святого Марка, расчувствовавшись, поцеловал пергаментными губами руку. «Ля», «ля», – ля-ля-ля, – пропела Аденька, как если бы прополоскала горло, – пьянящая нотная музыкальность после открытого, манящего «е» и нестерпимого, упрямого «б», упрямого, как взаимная упёртость плоти, – а вместе, не правда ли, ласково, свежо, нежно звучит? Наклонилась к жирному уху ангела, но сказала, как протрубила, намеренно громко, во всеуслышание, словно бросала вызов тёмной клике приличий.

Общий вздох изумления, отразившийся восхищённым эхом.

Метнулся, полоснул зеркала луч софита. С молчаливой пристальностью уставились зрачки телекамер.

Скучавшие глянцевые журналюги, мигом проглотив презрительные ухмылочки, покинули стайку фотомоделей, вытряхнули золотые перья из рукавов.

Розенбаум крякнул от удовольствия в усы и – оп-ля-я! – по-мальчишески взлетел на соседний стульчик.

И Ук с Ванецким вернулись. – Мы артисты, наше место в буфете, – объяснил Ук; им уже наливали.

Польщённая Аденька с безумно расширенными, взблеснувшими россыпями огней зрачками, смакуя каждый слог, повторила ещё громче: б… ь, е. я – нежнейшие, фонетически родственные созвучия, не зря Головчинер, тончайший исследователь, знаток, когда мы прохаживались перед собором, по косточкам разбирал фразу из второй главы в номинированном романе: «с жадным пыхтением торопливо е….ь»… именно Головчинер уловил фонетическую сшибку сухих, как он выразился, звуков «ж» и «х» с ритмически-удвоенным, мокрым «ли»…

Розенбаум крякнул ещё раз, попросил автограф; и – в знак высшей расположенности – наклонился к Аденькиному уху, все услышали, как напел свой скандальный блатной куплет.

Рубенсовских статей женщина-мопс, лоснившаяся зеленоватой косметикой, будто б фосфоресцировавшая, в притворном ужасе отшатнулась, жеманно тронула подушечками пальцев виски и завертела испуганно головой с тяжёлой, увенчанной изящной диадемкой, укладкой, – а если прямой эфир?!

– Ангел мой, из-за разницы во времени малышам в далёком отечестве давно пропели баю-баюшки, этот макаронщик, – кивнула на бармена, шуршавшего льдом в ведёрке, – всё равно ни гу-гу, не стесняйтесь, говорите полным голосом, как в микрофон. И заказала Чинзано.

Тучному ангелу с причёской, вырезанной краснодеревщиком, золотой диадемкой тончайшей ковки, массивными серьгами с изумрудами и нефритовым ожерельем на толстой складчатой шее захотелось пива; «Holstein», «Grolsch»… – пожалуй, «Балтику».

– «Семёрку»? – уточнил по-русски бармен, не отпуская белой эмалированной рукоятки пивного насоса и подняв на Соснина разбавленные глаза: тот самый?!

– Бамбино, какими судьбами? – воспылала Аденька.

– По контракту с «Большим Ларьком».

– И каково, небось красотой объелись? – выразительно резанула вялое горло ребром ладони.

– Надоела сырость, вода повсюду. Домой хочу, в Питер.

– Мне «троечку», по-простецки, – заказал Розенбаум.

– Ура-а-а пивоварам! Ура-а! – до хрипоты докричались благодарные лауреаты, награждённые фирменными анодированными бочечками-пятилитровками.

– Остроумно закручено, по-моему главный приз вручили заслуженно… Вы видели спектакль?

– Нет, надоели римейки.

– Умоляю вас, это не римейк, это – продолжение.

– Не велика разница. Нет свежих идей, вот и подцепляются к классику, авось отбуксирует к желанным аплодисментам.

– Отбуксировал! Первородная «Чайка» провалилась, эта – идёт с аншлагом.

– Началось действительно остроумно, но под конец, что ни говорите, скатилось всё к водевилю.

– Чехов обожал водевили!

– Пошло и пусто получилось, пошло и пусто.

– Зачем вообще столько Чехова привезли? Включишь утюг, а оттуда…

– Любимый автор объединённой Европы! Вынь да подай!

– Умоляю вас, не любимый, – модный!

– Ха-ха, доктора в моде – доктор Чехов, доктор Фрейд, доктор Живаго…

– Европейцы, тем паче объединённые стандартом своей скучненькой жизни, хоть что-то в Чехове способны понять?

– А мы что, понимаем?

– Думаем, что понимаем! Всё до дыр зачитано, играно-переиграно, режиссёры без устали упражняются.

В антракте литературно-художественного монтажа Ика и Иза провели литературную викторину.

– Чьёй сестрой является краткость? – Иза, затянутая узким бело-красно-синим платьем, азартно выкрикивала вопрос, адрес для ответов соотечественников по интернету. Манила призами – путёвками на будущий карнавал, кассетами с «Судьбой гения». Не пора ли прервать этот растянутый сеанс, пойти куда-нибудь. Да что там пойти – сбежать бы из царства телетеней! Не хватало какого-то толчка, чтобы покинуть утомительные мелькания, собраться с мыслями? Что за напасть свалилась на него, где он сейчас, именно сейчас? Стоял, околдованный. И куда, зачем ему идти ли, бежать? Никуда не спешил, у него не было никакой ближней цели, а экран привораживал, как очаг. Вспомнилась эвакуация, окраина фабричного посёлка, долгие вечера с метельным завыванием ветра, когда жадно вперялся в занимавшийся трескучий огонь печурки, которую, щепя лучинки, разжигал дед. Огонь разгорался ярче, ярче, смотрел в открытую железную дверцу, не в силах отвести глаз.

– Господин Салзанов, господин Салзанов! – кинулись репортёры, – можно ли верить слухам относительно предкризисного состояния…

– Вас на праздник привезли, господа, веселитесь, отдыхайте культурно, – ускользал в VIP-салон Салзанов.

– Какая часть тела отделилась от майора… – вступала Ика, облачённая в красно-синее, с белыми воланами, платье-тунику, – и по главному проспекту какого города прогуливался… да-да, вам надо назвать и проспект, и город. Подскажу: город при царизме был имперской столицей, теперь прозябает… Ответы можно присылать не только по интернету, номер пейджера для русских венецианцев…

– Внимание, третий вопрос, – похлопывала в ладошки Иза, приоткрыв карминный рот, – какой сорт пенного напитка следовало бы дополнительно выпустить пивоваренной компании, чтобы докончить знаменитую фразу-пароль из «Пиковой дамы»? Думаем, господа, думаем, приз – кассета с лентой о трагической судьбе русского фавна, итак, – тройка, семёрка… итак, кто хочет ответить…

– Я-то хочу экономического подъёма, хочу, – отвечал Эккеру со злорадной ухмылкой Мухаммедханов, – вопрос в том, захочет ли кормиться посулами очередного чуда озлоблённый обнищавший народ. Дураков нет, органичное для традиций коллективизма плановое хозяйство разрушено, в либеральную экономику только идеалисты-фанатики вроде вас способны поверить. Вы, Матвей Геннадиевич, и протестантскую этику вдобавок к «Макдональсам» и вороватым гарвардским консультантам вознамерились импортировать? Последствия авантюрного курса ещё расхлёбывать и расхлёбывать.

– Нам, православным, не нюхавшим протестантской этики, экономический либерализм заказан.

– Как же японцы, тайцы? Они – протестанты?

– Но и не православные!

– Разрушено плановое хозяйство, безусловно, обнищал общинный наш народ, факт, и расхлёбывать импорт будем, тоже факт непреложный, однако после констатаций не грех спросить: cui bono? А выгодно это – в мировом масштабе – глобальной стабилизации; подошёл яйцеголовый расфуфыренный Арганов.

И Губерман в демонстративно-небрежной светлой куртяшке с расстёгнутой молнией услышал звон, выпрыгивая из зеркала, охотно откликнулся. – Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить народу! Мухаммедханов с Эккером зло посматривали на балагура.

Дискуссию смягчил официант, разливавший на столике-каталке из фигурной испанской бутылки Херес.

Однако Губерман не удержался от последнего слова. – Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного.

– Cui bono, cui bono? – пробормотал Ванецкий и потребовал водки.

Мандолина, гитара и бас… аплодисменты.

– Секс на батуте? Забавно, хотя смахивает на аттракцион.

– Так ли, иначе, все сейчас из попсы черпают. В хиреющую образность пора вливать свежую кровь.

– Да, восстание масс и у нас победило, заказало громкую и быструю музыку.

– Под сурдинку и свободу слова прикончили! После гастролей исскусствоведа с мировым именем и разгрома третьего канала…

– Умоляю вас, провокатор он, а не искусствовед, засланный провокатор… заслали, чтобы опрокинул на нас ушат интеллектуальных помоев.

– Провокация удалась! Третий канал и все его записные смельчаки воды набрали во рты.

– Ха-ха, это не вода, кляпы!

Кто любит – тот любим, кто светел – тот и свят, – с небесной мелодичностью внушал из динамика Гребенщиков.

А вот и монтажная находка либретто! – вот и он сам, Гребенщиков собственной персоной, в тёмных очках, живёхонький, располневший, златовласый, с косичкою на затылке; поклонился и тронул струны: полковник Васин приехал на фронт со своей молодой женой… по новым данным разведки мы воевали сами с собой, сами с собой… а земля лежит в ржавчине, церкви смешались с золой… а кругом горят факелы, люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей… смешались с золой, смешались с золой… нам некуда больше бежать, нам пора вернуться домой…

Гребенщикова сменил массивно-импозантный, с приклеенной причёской, Кобзон – не расста-а-а-нусь с комсомолом, буду вечно молодым…

Выплыва-а-а-ют расписные-е… – неслось из открытых окон; до чего же громко пели на вапоретто…

И колыхалось круговое столпотворение в углу залы; хлопки, как выстрелы, руки, характерно взлетающие из-за голов под крики «асса», «асса»!

– Что, что там?

– Питерский академик перепил, пошёл в лезгинке.

– Что наша жизнь? – голос Ики срывался, – ответьте, – что наша жизнь? Кто рискнёт ответить?

– Ну так как?

– Бесспорно, постмодернизм мёртв!

Фарфоровая японочка в болотном кимоно с драконами обносила суши-сашими на крошечных рифлёных тарелочках; за ней следовала арийская блондинка со стопкой тонких, из рисовой бумаги, салфеток и сосновыми палочками в прозрачных конвертиках.

– Заключительный вопрос, заключительный вопрос, – косясь на часики, торопливо кричала Иза и рубила воздух узкой ладошкой, – вспомните номер палаты, вынесенный в название чеховского рассказа… Ну-ка, любители «Портера»…

– Ещё Чинзано! – Аденька ссутулилась сильней обычного, незаметно для ангела отцепила микрофон, который прятался под лепестком опаловой лилии, приколотой к лямке платья у костлявого, с конопатинками, плеча.

Конферансье с бодливым лбом торжественно объявил. – Как упоительны в России вечера! Исполняет…

Гул одобрения.

Хлопки.

Звон бокалов.

– Фейерверк скоро? – спросил Ванецкий.

наутро

Возродившись, Ванецкий и Ук выбрались на солнечный свет из белого пивного шатра с фирменной сине-волнистой маркой: «Балтика» на Адриатике». – С ума сойти! Разве не сногсшибательно? Мы, именно мы, победители в холодной войне! У них всё это и так было, а мы комплексовали, облизываясь. Ура! Европа – наша! И Америка, обе Америки, Северная и Южная для нас открыты, и все Гавайи-Канары-Фиджи, всё – наше! Адим, как сладко чувствовать себя победителем! Ванецкий по-культуристски вскинул сжатые в кулаки и согнутые в локтях неспортивные руки с вяло вспухшими под короткими трикотажными рукавами бицепсами и обернулся, застыл, а Ук поднял над головой плакатик «русские идут». – Ошеломляющая встреча! Сколько раз я видел Венецию, едва закрывал глаза, мечтал о ней, и – вот, вот, смотри, – перед ними плавно изгибалась широкая, запруженная яркими фигурками набережная дельи-Скьявони с уходящими в перспективу белыми пивными шатрами и шеренгами синих биотуалетов. – Гениально, гениально просто, – Ванецкий, вертевший головой, шлёпнул себя по лысине, – варит, ещё варит утомлённая солнцем и ершом башка, красота какая, Адим! Сколько людоедских режимов пережила эта красота, эти извечно тонущие аркады, купола, колокольни?! А режимы… – глазки весело заблистали, – самонадеянный мальчонка-то, ни дна ему, ни покрышки в мавзолейном аду, оказался прав, режим ткни пальцем и – развалится, бывает, как мы недавно счастливо убедились, и тыкать не надо, сам разваливается, если пробивает час. Пожилые японки в панамках и вчерашние арабы в шелковых пиджаках, сопровождаемые молчаливыми жёнами, запелёнутыми в белые шали, слушали, разинув рты.

Из соседнего пивного шатра вышли, судя по оживлённой жестикуляции, тоже воспрянувшие духом Каплун, Айман и Айль, за ними – Гриша Козаковский, Губерман, забинтованный Головчинер…

– Привет, привет, – столкнулся Головчинер с Ванецким. Ну да, сбежал в Венецию из больницы! – на голове повязка, чуть замаскированная картонным бычьим лбом, рожками.

подслушанное, подсмотренное (причал Riva Schiavoni)

– Умный сосредоточен иногда, а дурак выглядит хорошо.

Плескали волны, взлетали пригоршнями фальшивых брильянтов брызги.

Кричали чайки. Как кричали давным-давно, когда другие волны нежно плескали у щиколоток, осмелев, лизали колени.

Облокотясь на сей раз на брусчатые перила причала, дожидались вапоретто в толчее масок; преобладали сувенирные, от «Самсон»-«Самсунг», чёрные бычьи морды с короткими рожками. – Наличие даже хороших дорог от дураков не спасёт. Дурак – на дороге! Вот, как лось, перебегает.

– Снимают, Ихаил Ихалыч, смотрите в камеру, – выпучил глазки Ук, одновременно изготавливаясь к победоносному поднятию плакатика и осаде трапа. Ванецкий и без напоминания смотрел в оба, но улыбки добавил. – Самое страшное моё открытие в том, что ни самолёт, ни поезд время не сократили. Ну, ни капли, ну, ни на копейку не сократили время… и эта посудина не сократит, не верю, что сократит.

Шумно толкаясь, переругиваясь, маски полезли на вапоретто.

И только ветра сиплый вой… – раздалось сзади; Гриша Козаковский, постаревший Гамлет, декламировал Бродского. Головчинер, уже пробившийся на корму, блаженно опустил веки, закивал в такт.

Перегруженный вапоретто отваливал на Лидо.

Затягивала, заполоняя мощной звуковой вибрацией лагуну, Зыкина: течё-ёт ре-е-ека Волга-а…

Я тоскую по родине, по родной стороне моей, – откликался одинокий голос со встречного вапоретто.

девятый вал по заказу, разбавленный импульсивной киномагией и неожиданными подробностями от Феликса Гаккеля

Накатила, стремительно вырастая, гора отлакированной бирюзы, изогнулась, слепяще ударила белопенным гребнем.

Соснин отскочил.

– Задраить люки! – весело скомандовал в объектив Ванецкий.

Камера отъехала: за глицериновым остеклением вапоретто колыхались безопасные мутно-зелёные волны, всполошившийся было, накрывший грудью портфель Головчинер распрямился и уткнулся носом в бумаги.

– Цифровая видеосъёмка и не на такие ещё эффекты способна, многофокусная камера не фиксирует послушно то, что ловит видоискатель, но преображает увиденное, вот, из волнения в два-три балла айвазовский шторм получился, – объяснял продавец.

А на ближайшем экране объяснялся толстый и лысый, не мигая, смотрящий безумными глазами в камеру Феликс Гаккель. – Пример? Пожалуйста, операционный пример, только грубый, очень грубый! Интеллектуально-чувственные потуги каждого из нас, если угодно, взаимодействие нашего разума и наших чувств, можно уподобить работе компьютера, а мировой эфир – интернету, если угодно, мы – суть персональные биокомпьютеры, подключённые к интернету. Кто управляется с персональными биокомпьютерами, кто их включает и вводит в сеть? Вас устроит, если я скажу – Бог? Итак, эфир – это библиотека наших упований, догадок, рассадник всех наших бед и радостей, это поле непрестанных комбинаций частичек фатума, в них, этих комбинациях, слагаются и разлагаются рисунки жизней, что же до числовых… Сколько всего комбинаций? – Гаккель издевался над вопросами недотёпы, – вас устроит, если я скажу – десять в одиннадцатой степени?

– У Эйнштейна, убеждённого детерминиста, сплошные промашки?

– Однажды он был близок к истине.

– Когда же?

– Когда спорил с Нильсом Бором и на миг был готов допустить, что Бог всего лишь играет в кости… Щёлк.

– Сенсация! Сенсация! Находясь с визитом в Италии по приглашению «Большого Ларька», Его Святейшество… сослался на занятость, отклонил приглашение Ватикана…

Соснин перебежал к другому экрану.

– Татья-я-яна, помнишь дни золотые… – обитатели «Старой Квартиры», все как один, подпевали Лещенке.

Снова перебежал.

Приближалось какое-то нежное гудение.

– Да, людские судьбы – суть элементарные частицы духовной вселенной, лишь на исторический миг, которым оказывается жизнь, принимающие телесные формы, тогда-то у них, оформленных частиц этих, прорезаются человеческие глаза, вырастают носы, уши, – Феликс Гаккель говорил, будто бы автомат, – поскольку мы исследуем поведение элементарных частиц, следует перейти от причинно-следственной логики к вероятностной, как бы это ни тяжко было для психики культурного человека. Да, в духовной вселенной, условно названной мировым эфиром, хранится всё-всё-всё, что создал и ещё создаст человеческий дух. Можно ли восстановить вторую часть «Мёртвых душ»? Конечно, это всего лишь вопрос времени, когда-нибудь подключимся к эфиру и восстановим. Гоголь ведь сжёг купленную в римской лавке бумагу с нанесёнными на неё чернильными закорючками, зато сам текст, послушный закону сохранения информации, преспокойно хранится, ждёт, чтобы его перекинули, наконец, на принтер… именно в этом смысле рукописи не… Щёлк.

– Ювелирные фирмы Якутии, входящие в алмазный концерн, наладили производство для новорожденных девочек брильянтовых серёжек «Слезинка ребёнка».

Ещё одна перебежка, Соснин даже чертыхнулся.

Вуди Аллен перебегал Парк Авеню, шагал, жестикулируя, гримасничая, рядом с Мери Хемингуэй, он ей по плечо… Соснин не мог отвести глаз от коротышки-очкарика, но – слушал Гаккеля.

– И тут впору ввести в наши рассуждения немаловажную биологическую, точнее биофизическую компоненту, на принципиальную важность её мне любезно указал профессор Бызов из Стенфорда, наши гипотезы дополняли одна другую, вместе они позволили выстроить теорию… аналогии вероятностного поведения? На них тоже своевременно обратил моё внимание Антон Бызов, он был многогранной личностью, тесно общался с людьми искусства… щёлк… щёлк.

Ален Делон лобзал…

Был… как это – был? Почему Бызов – был?!

Вуди Аллен дивно играл на флейте, – а-а-а, вечеринка после «Манхеттена» на Алленовской ретроспективе в Венеции, на Лидо.

– Мы многократно обсуждали с ним… в его доме близ Сан-Франциско, в Пало Альто… он был…

Освободите проход… освободите проход…

Был…

Нежный гул удалялся – проехала уборщица с пылесосом… запылали закатно-розовые готические дворцы Сиены.

Парижский бульвар, бегущий Марлон Брандо… остроносые туфли…

– Идеальным примером вероятностного поведения элементарных частиц-судеб, считал Бызов, может служить поведение персонажей густонаселённого романа, живущих в параллельном реальности мире авторских грёз. В свете же общей теории мирового эфира жизнь как подвижную сумму исторически преходящих жизней, пусть и с некоторой натяжкой, свойственной всякой образной аналогии, можно уподобить художественному произведению… щёлк.

Марлон Брандо на полу… шапка тёмных жёстких волос, наркотически-расширенные зрачки Марии Шнайдер… кулачки-груди… щёлк.

Кто это? Русые шелковистые локоны, вздрагивающие, сдавленные объятиями роскошные плечи… щёлк, щёлк…

– Русские красавицы снова в центре скандала! Так, жюри конкурса «Мисс Вселенная» в Коста-Рике… щёлк.

Припустил на юг, пробежал Перуджу, Ассизи, щёлк, щёлк. Гнался за Феликсом Гаккелем по римским улицам, крышам, щёлк…

– Глава Отдела Внешних Связей Патриархии Архиепископ Ирилл обвинил Святой Престол в срыве долгожданной встречи Патриарха Всея… с Римским Папой… пусть сначала католики откажутся от миссионерства в наших епархиях…

– После чего парализованный порномагнат подался в политику…

Парижский балкон… пистолет… выстрел в Марлона Брандо, как щелчок; щёлк.

Беспомощно застыл в центре Неаполитанского залива, между Неаполем и Сорренто, – всё?

Всё, всё, Феликс Гаккель исчез, растворился… эфир испарился?

Соснин сомлел, ноги не двигались. Почувствовал, на лбу выступила испарина.

Сохраняя самообладание, задержал выдох, закрыл глаза.

Полез за носовым платком.

Выдохнул, открыл глаза.

Вот кто! Застенчиво заулыбалась Катрин Денев, умытая поцелуями.

– И правильно! Нечего встречаться! Католики православных в свои сети заманивают. Православные доверчивые, а ксендзы хитрющие.

За витриною двое, в оранжевой и жёлтой пластмассовых касках, выгружали из кузова листы сухой штукатурки; чуть поодаль красная каска подпирала забор.

Делон-победитель, демонстрируя литой смуглый торс, садился на смятой постели.

Миллиарды частиц вселенной разгонялись в конусах электронных трубок, слипаясь и разлетаясь, донимали глаз необозримыми пространствами меняющихся картин из параллельных сюжетов.

Девушки, переливчатые, как аквариумные рыбки, весело вскинули руки, прыснули в бритые подмышки дезодорантом.

Был…

В экран изнутри трубки весело плеснула золотисто-пенная светящаяся волна, вмиг стекло запотело. – Пиво, сваренное для вас, – доверительно напомнил очухавшемуся Соснину знакомый голос.

Освободите проход, освободите… – машинально покрикивала, возвращаясь, уборщица с пылесосом.

ещё одна сценка, переданная на мониторы «Самсон»-«Самсунг», ещё один подслушанный разговор (причал San Zaccaria)

– Как вам, ха-ха-ха, праздничный хронотоп?

– Устал смертельно, не до смеха! Февраль, а жара, вонища, как из выгребной ямы! По-нашему масленица, а потеешь хуже, чем летом перед грозой, дышать нечем, – опоздав, раздражённо сорвал рогатую маску Роханов-Ужинов, сплюнул с досадой в воду, вслед удалявшемуся вапоретто, – с того причала отплыл, с этого… – глянул на расписание, – пол-часа изволь на солнцепёке поджариваться. Кто-то надумал позолоченных лауреатов обсуждать и пропивать на Лидо, а… живот на жаре разболелся от их непроваренных макаронов.

– Там с открытого моря ветерок, попрохладнее будет, – успокаивал, отдуваясь, толстяк с бычьей мордой и рогами «Самсон»-«Самсунг», – если успеем, на Пеллестрину переплывём, ихней рыбки, ублажающей животы, попробуем.

– Не выспался, не до рыбки. Престарелая б…ь, когда оторвалась от жабы с изумрудами, накеросинилась, ночью учинила дебош, в номера ломилась.

– Накеросинилась… и объелась чудодейственной «Вуки-Вуки»?

– Она и кокаинит вовсю!

– Ох, рожи, рожи надоели, масонский кагал, – обмахивался газетой, как шумным большущим веером, Роханов-Ужинов, – боюсь, не вынесу ещё одной ночёвки в сыром палаццо с сортиром в коридоре. Теснота, окошки, будто бойницы.

– Ей могут «Букера» дать?

– Вполне. Они только своим дают.

– Ей и Марат Унгуров протежирует, патриота разыгрывает, а…

– Как шестёрку использует, ради бабок… порок в цене… дикие деньжищи, говорят, вбухал! Ха-ха, бабок ради ещё больших бабок не пожалел.

– Ха, шестёрка из шорт-листа!

– Ха-ха-ха!

– Всё Марат успевает, шустряга! И с шахер-махерами поякшаться, запутать их в их же хитростях, и Патриарха уберечь от заразных лобзаний с Папой.

– Вот это Марату зачтётся на небесах!

– Ему не скоро на небеса, на земле захочет получить куш.

– Уже получил! Квоты на водку и сигареты из церковного фонда.

– Своё Марат с мясом вырвет!

– И чужое тоже! Печатные права на эту б……ю Адель Григорьевну перед «Букеровским» сезоном перекупил, теперь поганое жюри подкупает.

– Что за жопастая жаба с ней?

– Пиарщица соросовская… Повсюду они, повсюду.

– Плюнуть и растереть.

– Просрали Россию!

– Снимают, – шепнул толстяк и одёрнул свитер.

заставка

Русские идут! «Большой Ларёк» представляет! В рамках венецианского фестиваля – лауреаты «Золотой Маски»! Прямая трансляция из Венеции на все мониторы «Самсон»-«Самсунг»! И – складчатый занавес с мхатовской птицей, только не нашитой поверх бархата, а вырезанной, сквозной.

ум за разум (аншлаг, действие первое)

На авансцене – лысоватый автор в потёрто-рыжей кожаной курточке. Открывает маленькую книжку, читает вслух:

Одна из гостиных в доме Сорина, обращённая Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо – стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на окнах, на стульях. Повсюду – и на шкафу, и на полках, и просто на полу – стоят чучела зверей и птиц: вороны, барсуки, зайцы, кошки, собаки… На самом видном месте, словно бы во главе всей этой рати, – чучело большой чайки с растопыренными крыльями. Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Время от времени доносится рокот грома, иногда сопровождаемый вспышками зарниц.

Соснин растерян. Что это? Что он, помнивший наизусть чеховские ремарки, услышал? Над ним потешаются? Или, пуще того, – издеваются?

Автор, дочитав, исчезает в кулисе.

Треплев сидит один за письменным столом. Рядом лежит большой револьвер, и Треплев его рассеянно поглаживает, будто котёнка.

Треплев пробегает глазами рукопись. «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамлённое тёмными волосами…» Гласила, обрамлённое. Это бездарно, – зачёркивает. Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное всё вон. Описание тёмного лунного вечера длинно и изысканно. Соснин в замешательстве, Треплев лишь раздражён, – Тригорин выработал себе приёмы, ему легко! Треплев хватает револьвер, целится в невидимого врага, – у него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса – вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звёзд, и далёкие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно. Громко стукает револьвером о стол. – Да, я всё больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том… Что такое? Снова хватает револьвер, глядит в окно, отворяет с самым грозным видом стеклянную дверь в сад – ничего не видно…

«Совершенно Секретно» (тайные операции становятся явными)

Родион Белогриб, напружиненный, брызжущий энергией, допрашивал заслуженного – грудь в орденах – дряблого, тщедушного старца с редким зачёсом, озабоченно-глубокими морщинами на лбу. – Вас, босоногого деревенского паренька, заметили и выделили благодаря исключительным способностям к иностранным языкам? И вот вы, ветеран внешней разведки, легенда специального отдела «С‑3», ещё совсем юным сотрудником приложивший руку к успеху операции «Трест», маг тайных спецопераций по устранению… вас впервые пригласили на телевидение? Невероятно! Однако настало, наконец-то, время узнать о подвиге… Пользуясь случаем, благодарим Ойсмана Саула Ефимовича за неоценимую помощь при организации нашей эфирной встречи.

Сморчок нехотя поднял тусклые усталые глазки.

– Одной из уникальнейших операций, насколько мне известно, стало устранение разрушителя советской агентурной сети во Франции, белоэмигранта, не скрывавшего лютой ненависти к…

Луч высветил самурайский меч.

Сморчок кивал, будто по принуждению.

– Не он ли, успешно устранённый вами, первым из эмигрантов выведал, что Сергей Эфрон, муж Марины Ивановны, состоял в политической агентуре у вас в отделе?

– Он, кто же ещё.

– С нетерпением ждём… – демонстрируя нетерпение, Белогриб дробно постукивал карандашом по столу, – в мемуарах покойного генерала Судоплатова о вашем подвиге сказано вскользь, не хватает живых подробностей.

– Тайные заграничные операции тщательно готовились специальным отделом, – еле заворочал языком ветхий маг, – мы с деятелей «Российского общевоинского союза» глаз не сводили, там заправляли махровые монархисты, туповатые вояки старой закалки, сколько раз мне на их парижских собраниях пришлось стоя слушать «Боже царя храни», а он, наш объект, и тех монархистов презирал, и… нам левая интеллигенция тайно симпатизировала, а он наших конспиративных эмигрантов-агентов, внедрявшихся в «общевоинский союз», на дух чуял; не чета тем оттрубившим своё воякам-монархистам, умён и догадлив был, хитёр. Чтобы устранить его, не наследив, мы создали фиктивную фирму, из неё наши сотрудники, будто бы торговцы недвижимостью, наведывались, приценялись к дому, изучали планировку, участок, густо заросший…

– Где это было?

– На французском юго-западе, в Биаррице.

– И как же… – напрягся упруго-плотный Белогриб.

– Главный вопрос – где лучше проводить акцию? Объект часто из Биаррица уезжал, я – за ним, за ним. Чёрт-те где колесил – то отправлялся за ним в Нормандию, на праздник яблочного бренди, то в Барселону, на освящение башни многобашенного недостроенного собора, но повсюду объект окружали люди. Да и перед калиткой его дома – велосипедисты, прохожие, хотя и разрослись большущие кусты ежевики – протянул скрюченной дрожавшею рукой фотографию; на ней, меж двумя бесформенными кустами, белела вилла… наши колючие пропилеи! – замер, всё ещё не веря, Соснин.

– А на самом участке – густые тропические растения, как джунгли, там было понадёжнее, чем где-нибудь снаружи, в засаде спрятаться. Кустились повсюду розы – красные, жёлтые… и близость испанской границы обещала быстрый безопасный уход, в Пиренеях ждали баски-проводники, – легендарный старец вяло излагал план.

– Вы, Николай Вениаминович, одним выстрелом, да? – торопил Белогриб.

– Да. Вот только жена его сбоку выскочила, как раз на напарника, который дублировал… тоже не промахнулся. Она с высокого бокового крыльца на розы упала. С чувством исполненного долга, словно повторил для верности важное опаснейшее задание, Николай Вениаминович из последних силёнок наморщился, жёлтый лоб избороздили глубокие расщелины.

Последние сомнения отпали – это был Веняков.

отмщение

Очаровательная мулатка в кремовом, с короткой юбкой, костюмчике достаёт из сумочки маленький пистолет с глушителем и беззвучно стреляет в спину крупного мужчины, одиноко попивавшего виски в зимнем саду отеля; огибает бирюзовый бассейн с пенистым водопадиком, стучит каблучками к выходу…

Белогриб с Веняковым разоткровенничались и прослезились

– Ваш дублёр или, как вы сказали, напарник стрелял в безоружную женщину?

– Она его глаза в глаза увидела, сообщила бы приметы в полицию, выбора не было, – Веняков, как если бы вдруг устыдился собственного человекоподобия, весь покоробился и утонул в кроваво-красном свечении.

– Спустя годы угрызения совести не замучили? Э-э-э, время ведь многое заставляло пересмотреть. В моде тема покаяния.

Разгорались, приближаясь, фоновые лампадки.

– Нет, угрызения не замучили, за какие грехи прикажете каяться? – вынырнул из зарева Веняков, сухонький, как показалось, посвежевший, но исполненный пурпурной торжественности, – каяться не в чем, мы уничтожали врагов социализма.

Камера невзначай скользнула по кинжалам, скрещённым шпагам, задержалась на сабле, наполовину вытащенной из ножен; кровоточил фон.

– Он… тот враг социализма, нерусский был?

– Изучали его родословную до седьмого колена – поляки, прибалтийские немцы, русские, он воспитывался в набожной католической семье.

– Хорошо хоть обошлось в роду без евреев, а то бы национал-патриоты наши… – пошутил, не глядя в камеру, Белогриб.

– Ну-у, евреи-то как раз по нашу сторону баррикад толпились, – Веняков едва разжал губы, ответил на шутку шуткой.

– Французские шпики не замечали опасного столпотворения?

– Продажные бездарности! Потом в Испании от души повеселился, когда в газетах беспомощные полицейские отчёты о нашей операции прочитал.

– Правда ли, что на даче Полевицкой анархисты начиняли бомбы? И она, говорят, даже продавала людей… маска с хлороформом и…

– Правда. Она была ценнейшим спецагентом, была вне подозрений у тупых монархистов, без неё генералов, Миллера и Кутепова, нам вряд ли удалось бы заполучить, а этому… из Биаррица, шаг всего до её разоблачения оставался, вот Центр и распорядился срочно – убрать. Как она пела… замело тебя снегом, Россия… зал рыдал… как тосковала она по родине…

Обагряясь, высветился опять самурайский меч.

– Да, вы, хоть и франкофил, ценитель французской культуры и гастрономии, тоже нелегалом помаялись на чужбине, понимаю, сочувствую. Я вот из Венеции сбежал только что, поверите ли, на второй день карнавала с фестивалем потянуло домой, в Москву; даже на фейерверк не остался после концерта во дворце Грасси… Послушаем?

Полевицкая, одолевая шорохи, потрескивания лет, запела.

У обоих навёртывались на глазах слёзы.

«Старый Патефон»

– Увы, это, возможно, последняя программа популярного цикла, увы, – обрюзглый усач в переливчатом мешковатом костюме, выпутавшись из проводов микрофона, эффектным жестом вывернул карман брюк, – раскол в холдинге «Тревожная молодость», предстоящая покупка его с целью перепрофилирования глянцевым магнатом, лишают нас поддержки, уверенности в завтрашнем дне, но… но не будем о грустном. В самом совершенстве лазерных дисков, в их безукоризненном звучании есть что-то безжизненное, не так ли? – приободрился, хлопнул в ладоши на манер циркового фокусника.

Под шквальные аплодисменты на сцену вынесли тёмно-синий, с налётом седины коленкоровый чемоданчик, поставили на столик красного дерева с гнутыми ножками; по ступенькам легко взбежал престарелый консультант в джинсовой курточке, нагруженный кипой любимых пластинок в затрёпанных цветастых конвертах; не в силах сдержать чувств, пока ставил, мурлыкал: в парке старинном… белое платье мелькнуло…и вот уже всех понесла и закружила мелодия, далёкий надтреснутый голосок выпевал женечкин вальс…

– Мы не только послушаем старые вальсы, фокстроты, танго, но и посмотрим! – усач вызывал на сцену танцевальные пары, консультант брался за головку на металлически-блестевшей изгибистой шейке; Соснину вспомнился Душский, судорожно крутивший ручку завода; всплыл и «Автопортрет с патефоном».

Консультант тем временем не переставал мурлыкать отжившие шлягеры, на показ выдвигал уголком из бока коленкорового чемоданчика коробок с иголками, напоминал как надо менять иголку. Затем, отринув услуги танцоров, сам страстно ввинчивался в глубоком приседе подошвой в сцену и вертел, вертел тощим задом, потом, полусогнувшись, озорно засверкав глазками, трясся, будто в трансе, с гнилой улыбочкой – изображал запретные твист, шейк… Сальные волосёнки слиплись, ногу свело…

Сорвал овацию.

Кланялся.

действие первое, картина вторая

Возвращается, волоча за руку Заречную. При свете узнаёт её, взмахивает рукой с револьвером.

Заречная кладёт ему голову на грудь и испуганно всхлипывает, косясь на револьвер. Сцена постепенно наполняется светом.

Треплев растроганно: это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа томилась ужасно. Снимает с неё шляпу, тальму, шарфик. Заречная покорно стоит. О, моя добрая, моя ненаглядная! Не будем плакать, не будем. Вытирает слёзы с её лица.

Заречная: здесь есть кто-то?

Треплев: никого.

Заречная: заприте дверь, а то…

Треплев: никто не войдёт.

Заречная, настойчиво: я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери.

зал затаил дыхание

…я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

Заречная, растерянно: зачем он так говорит, зачем он так говорит?

Треплев: я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, чтобы я ни писал, всё это сухо, чёрство, мрачно, останьтесь здесь, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами.

Заречная в панике быстро надевает шляпу и тальму, причём шарфик соскальзывает на пол.

Треплев: зачем, зачем? Бога ради… В голосе угроза, поднимает руку с револьвером; Щёлк.

Белогриб, благоговея, склоняет голову, прощается с Веняковым

– И как складывалась ваша жизнь, когда вы, исполнив патриотический долг, покинули невидимый фронт? Столько вместило прошлое! Едва припоминается мне известная аналогия между человеческим мозгом и телевизором, между человеческим сознанием и многоканальным телевизионным потоком, как я, отравленный эфиром, силюсь вообразить фантастическое богатство героических картин, которые проносятся перед вашим мысленным взором…

Веняков откашливался.

– Вас после французских операций готовили, как я слышал, к устранению иуды-Троцкого, однако в последний момент ответственное задание перепоручили вашему испанскому другу…

Веняков откашливался.

– Мне рассказывали, что вы, обречённый этическим долгом на бессловесность, сумели преуспеть в разных сферах, как бегун-марафонец побеждали в пробегах…

Веняков по-прежнему кашлял.

И вдруг исчез вместе с Белогрибом.

– Если хочешь быть здоров, закаляйся, – провозгласил голосом Венякова мускулистый дядька в красно-сине-белых плавках, – позабыв про докторов, водой холо-о-дной облива-а-а-йся… пробежала строка: фитнес-программа клуба «Устои»… телефон… факс…

Веняков, не перестававший кашлять, и Белогриб благополучно вернулись.

– Я наслышан о вашем педагогическом опыте, о помощи спортсменам-олимпийцам, о несправедливом, на мой взгляд, преступном, к вам отношении в смутные годы хрущёвского волюнтаризма, когда вас и других героев невидимого фронта, перед подвигами которых теперь склоняет головы благодарный народ, попытались вычеркнуть из истории. Мне также известно, что и сейчас, находясь на заслуженном отдыхе, вы, тонкий знаток французских вин и деликатесов, ведёте факультативный курс в Академии Внешней Разведки для нелегалов-метрдъотелей, нелегалов-поваров, нелегалов-барменов, нелегалов-сомелье… готовите достойную смену…

Закалка не помогала?

Венякова душил кашель.

и зал закашлялся

Заречная, глубоко вздохнув, поставленным, актёрским голосом: зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить… Картинно склоняется к столу. Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я – чайка. Не то. Я – актриса. Ну да! Услышав смех Аркадиной и Тригорина, бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину. Он здесь! Возвращаясь к Треплеву. Ну да… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно. Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я – чайка. Нет, не то… помните, вы подстрелили чайку? Показывает на чучело. Случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил. Сюжет для небольшого рассказа. Торжественно, голос звенит: я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – всё равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а уменье терпеть.

Приближается, мягко отводит его руку с револьвером, понижает голос.

зал затихает

Заречная: когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю, страстно, до отчаяния люблю.

Опомнившись, в ужасе смотрит на Треплева. Его лицо искажено ненавистью, револьвер вновь поднят.

зал затих

Заречная, с испуганной улыбкой: хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, тёплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства – чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните?

Да, ум за разум! Стоит ли всё это смотреть дальше? Да и что – это? И кто, собственно, на сцене теперь? Соснин в растерянности. – Кто? Дорн, Тригорин, Аркадина? Усталые от десятилетий провалов и успехов, выдохшиеся создания грустного классика, понуждённые новым временем разыгрывать симулякр? Играя, и сами они, все вместе, перерождаются, навязанными им репликами превращаются в безличностный симулякр?

Треплев в такт кивает, глаза полузакрыты, рука с револьвером безвольно повисает, Заречная медленно отступает к стеклянной двери и убегает.

Симулякр пережевал и выплюнул Чехова?

Содрогнувшись, Треплев трясётся в беззвучном хохоте. Потом – в продолжение целых двух минут – рвёт все свои рукописи на мелкие-мелкие кусочки и бросает на пол, возле стеклянной двери. Отпирает правую дверь и уходит, сжимая револьвер.

международная панорама (круглый стол аналитиков и обозревателей) на Лидо

Ржавый танкер, барахтающийся в лазури.

Над широким пляжем с дугою полотняных кабинок – терраса, продолжающая холл, где застыл лифтёр в тёмнозелёной ливрее; стеклянные многостворчатые двери с белыми, с позолотой, филёнками.

Солнечный угол отеля, побеги дикого винограда.

Из-за острова-а-а на стрежень, на простор… – вапоретто зарывается носом в волнах.

– Низкий поклон руководству «Большого Ларька», его смелым культурным инициативам! Венецианский карнавал, фестиваль, кульминацией которого стали триумф чеховских традиций на подмостках, помнящих проказы гольдониевских героев, вручение престижных театральных наград, «Золотых Масок», позволили и нам под патронатом «Большого Ларька» собраться вместе на белопесчаном острове, овеянном столькими литературными и кинематографическими легендами… – дискуссию из цикла «Конец истории» открывал моложавый гладко причёсанный политолог с нежными румяными щеками, ярким и мокрым ртом, – именно здесь фон Ашенбах увидел… здесь же, в этом отеле, на этом пляже, великий Висконти снял… нам, таким разным по политическим взглядам, художественным вкусам, повезло… где ещё, как не здесь, в этом прекрасном и печальном культурном обрамлении, следить за умиранием великих европейских идей… для начала я попрошу…

Нехотя ворочалось море.

Кричали чайки.

Мухаммедханов, поглаживая мужественный оливковый подбородок, для начала бархатисто-вкрадчиво обвинил во всех российских мерзостях преступный коррумпированный режим, порассуждал об агрессивности, с которой власть предержащие зажимают свободу слова, помолчал и – ударил козырем. – Разве удивительно, что надежды на встречу Патриарха с Римским Первосвященником не оправдались? Мухаммедханов, торжествуя, глянул на Эккера и, искренне порадовавшись, что блеф сближения России с мировой цивилизацией разоблачён, готовый за отважную свою откровенность взойти под телекамерами на эшафот, с наслаждением откинулся на спинку плетёного кресла; передавая слово соседу слева, потянулся к бокалу.

А-а-а, Лысый Павлин!

– Атмосфера праздника отнюдь не исключает серьёзного взгляда на… так, после яркого концерта во дворце Грасси, на восхитительном фейерверке, мне удалось побеседовать с одним из бывших советников по национальной безопасности… на условиях конфиденциальности он поделился перечнем новых для нас угроз… угроз отнюдь не атлантических, инерционных, доставшихся от холодной войны и парируемых равновесием страха, а надвигающихся с Востока. Упорствуя, не замечать их – значит проиграть! Кто виноват в том, что агрессивных фундаменталистов-исламистов вкупе с миллиардом китайских коммунистов, желающих расширить жизненное пространство, уже нельзя будет остановить перенацеливанием ракет? Повторяю: кто виноват, что оборонно-наступательные и – главное! – объединительные усилия цивилизованного сообщества, по причине глобальных интересов, несомненно, готового включить в свои ряды и Россию, всё ещё уходят в песок? Логичен и другой вопрос – что делать, чтобы обеспечить стабильность в эпоху дух захватывающих перемен? Неужели капитулировать, послушавшись совета вчерашней газеты «Сегодня», которую мне утром любезно просунули под дверь номера? Нет, изоляционизм губителен, именно глобализация обуславливает стабильность, это мы, собравшиеся здесь, с особой остротой ощущаем, да, господа, мы обретаем стабильность, всё уверенней смотрим в будущее… Соснин дивился единству стиля и облика: бликующий череп и узкий, неестественно-подвижный брезгливый рот, голубой льняной пиджак, шёлковый лилово-оранжевый, с густо-синими, в изумрудных обводах, глазками, галстук.

– Замороженные зразы заканчиваются! Замороженные зразы заканчиваются! – бегущая строка замерла, вновь, словно с затруднением, побежала. – Замороженные зразы заканчиваются!

Красная каска кое-как приладила подпорку к забору.

Официант в белой тужурке с двумя рядами золотых пуговиц покатил столик с прохладительными напитками – «Perrier», «Pellegrino», «San Benedetto», «Schwepps».

Чуть поодаль маняще поблескивал ещё один столик, бамбуковый, уставленный горячительным; узнаваемо темнели шотландские виски, французские коньяки, там же – прозрачные итальянские вермуты, шведская водка претенциозной марки; на отдельной тележке – сухие вина.

Лениво катили волны.

Мухаммедханов ласково согревал в большой пухлой ладони бокал с «Мартелем».

Моложавый политолог вздёрнул брови, дабы подбодрить сомлевшую мысль.

– Трудно не согласиться с Орестом Залмановичем! – «Конец истории» открывает перед цивилизацией захватывающие перспективы. Что же до легкомыслия, завораживающего мельтешения костюмов, масок, то даже раздражение от наступательной коммерческой мимикрии не может помешать объективной оценке угроз для нашей смело открывающейся миру рыночной экономики, ведущей борьбу на равных. Действительно, русские идут! И символично, что рядом с нами, буквально за стенкой, должны собраться критики, искусствоведы, писатели и актёры… коснёмся, однако, глубокой экономической дискуссии, которая затронула и столь волнующую западных банкиров кредитную историю «Большого Ларька», в частности, шаткое финансовое положение его дочерней структуры, якобы тайно закупавшей заражённое ящуром английское мясо. Матвей Геннадиевич Эккер – чернобородый, кудлатый, в круглых очочках – жадно отпил «San Benedetto» и, не отрываясь от экранчика ноут-бука, страстно продолжил. – Хотя руководство «Большого Ларька», в полном составе находящееся в Венеции и с похвальной, я бы сказал, дальновидной щедростью спонсировавшее нашу беседу, избегает комментариев, по моим сведениям в завтрашних газетах появится информация о беспрецедентном политико-экономическом давлении на «Большой Ларёк» – японский электронный гигант готовится захватить крупнейший в Европе забойный цех и вытеснить с растущего российского рынка корейского конкурента…

– Замороженные зразы заканчиваются! Замороженные…

Щуплый, лысоватый, в рыжей кожаной курточке… – Соснин узнал его, зачитывавшего со сцены вступительную ремарку, – он запрокинул голову, беззвучно смеялся.

– Не готов соглашаться с коллегами Аргановым и Эккером, столь оптимистично смотрящими в будущее демократии и питающих её индивидуалистских ценностей. Понимают ли уважаемые дискутанты, что конец истории, к которому подвела демократия и который они горячо приветствуют, обернётся, – торжествующе выкликнул, – концом христианской цивилизации?

– Как? И православие погибнет?!

– Не дождётесь! Погибнет загнивающее западное христианство, православие спасётся евразийством, союзом с мусульманскими братьями. Нас спасёт свет с Востока…

– Можно ли спастись, призывая к погрому глобальной цивилизации? Ведь мы – её органичная, неотторжимая часть…

– Можно и должно! И тогда истинно-жизнеспособная, точнее, жизнетворная часть человечества – станет вечно-здоровым целым! Именно поэтому мне близка трезвая позиция господина Мухаммедханова, которой достойно держатся «Версии», или, скажем, позиция сегодняшней газеты «Завтра», только что купленной мною на причале Пьяццетты; да, нет лучше места, чем Венеция, чтобы остановиться, оглянуться, однако… вот она, угроза угроз, атмосфера глобального торгашества разлагает, нашей тысячелетней культуре, нашей духовности угрожает смертельная опасность, причём угрожает с Запада, – долбал континентальный воитель Роханов-Ужинов, смело взмахивая замшевым рукавом… блистало, слепило море.

– Нам-то, православным хасидам, мусульманские братье при свете с Востока позволят выжить? – широко улыбался, просунувшись в дверь, Ванецкий.

Глаза Роханова-Ужинова побелели от злости. – Ихаил Ихалыч, доклад Даниила Бенедиктовича вот-вот начнётся в соседнем холле, – вежливо, но твёрдо отшил Ванецкого моложавый политолог.

– Всё ещё не надумали? Цифровое изображение великолепное, и как раз объявлена скидка, – тихонько напомнил Соснину продавец-консультант с биркой.

Подкатил официант с бутылочками воды.

– Звук лопнувшей струны, а не назойливо-громкие посулы коробейников с целовальниками издавна резонировал с глубинно-чистою душой нашей… – не унимался Роханов-Ужинов.

– Родниковая? – обернулся к официанту.

Тот не понял, оскорблённый вождь евразийцев погряз в препирательствах.

Официант поспешил подкатить другую тележку, с отборными чилийскими винами.

– Почему в Италии, – не на шутку возмутился Роханов-Ужинов, – нас заставляют пить чилийские вина?

Арганов нервно дёрнул плечом. – Глобализация!

– Скажите, Христа ради скажите, глобализация не только запуталась в винных картах, но и отменила, не спросясь у человечества, его высокие цели? – вновь просунулся в дверь Ванецкий.

– В заключение, – проигнорировав провокацию, тихо, но твёрдо заговорил моложавый политолог, а Мухаммедханов, расцепляя холёные пальцы, засверкал кольцами, – послушаем полноправного участника нашей дискуссии, свежеиспечённого лауреата «Золотой Маски» в номинации драматургия, автора новаторской, горячо встреченной фестивальной публикой…

– Сюжетосложение драмы в известном смысле сродни политологии, ибо сводится, если как на духу, к конструированию угроз, – разоткровенничался неприметный лысоватый новатор в потёрто-рыжей кожаной курточке, – однако ружьё, повешенное в первом акте на стену, сегодня уже не выстреливает в финале, сегодня драматург добивается успеха, обманывая ожидания зрителей.

– Ваше любимое блюдо?

– Зразы с душком, – шутил новатор, поблескивая умными глазками.

Над террасой парила чайка… Качнулись тяжёлые складки, половинки занавеса сомкнулись, скомкав птицу, и опять разошлись, разорвали крылья.

вторую картину сменила третья

Громкий хлопок; все вздрагивают.

Аркадина испуганно: что такое?

Дорн: ничего. Это, должно быть, в моей походной аптечке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается. Так и есть. Лопнула склянка с эфиром.

Аркадина, садясь за стол: фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… даже в глазах потемнело…

Дорн берёт Тригорина за талию и отводит к рампе, вполголоса: уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился.

Тригорин истошным голосом: а-а-а-а!!! Нет! Не-е-е-ет!

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Новость из завтрашних газет! Новость из завтрашних газет! – задыхаясь, едва добежав до кресла, закричал краснощёкий плут с выпрыгнувшими из орбит глазёнками, – банкротство «Самсон»-«Самсунг» неизбежно! По сведениям из Венеции, где собралась в дни карнавала политико-экономическая и художественная элита России, банкротство повлияет на устойчивость всего «Большого Ларька», ибо понижение индекса… чревато экономическим спадом! Страна сползает в глубокий системный кризис! Угрожают всеобщей забастовкой шахтёры, посланцы угледобывающих регионов, прибывшие в столицу, предъявили правительству ультиматум. Начался обвал национальной валюты! У обменных пунктов Венеции выстраиваются очереди! Самая длинная очередь, как сообщил нам только что по спутниковому телефону перед срочным отъездом в аэропорт известный экономический аналитик Матвей Геннадиевич Эккер, у крупнейшего, торжественно открытого накануне обменного пункта на набережной Неисцелимых…

чем закончилось выступление Даниила Бенедиктовича Головчинера на Лидо

Холл отеля: матовые стёкла и бронзовые накладки медлительной лифтовой кабины… в мягких креслах – Айман, Айль, Лейн, Каплун со стопой нераздаренных мемуаров, Ванецкий… Лейн порывался продекламировать раскатистые стихи, но над маленьким антикварным столиком с микрофоном сутуло возвысился Головчинер, низко поклонился «Большому Ларьку»; крупный тяжёлый нос клонил к бумагам забинтованную голову, покатые плечи.

Попробуете – полюбите, сыр с вином, сыр с вином! – вкатилась соблазнительная тележка. Утончённость, с горчинкой: французский President и белое, прозрачное, как слеза лозы, каталонское Sol. Утончённость, с ореховым привкусом: французский Comte Selection и чилийское Santa Digna… попробуете…

И ещё одна буфетная тележка выкатилась из лифта. – Эбойонэ, збойонэ… попробуете – полюбите… сегодня уже жирный четверг, скоро великий пост, – попробуйте…

Лейн потянулся к блюду с похожими на пончики золотистыми шариками, за ним Ванецкий… взяли по шарику.

– Поначалу мы хотели собраться непосредственно на Сан-Микеле, у третьей русской могилы, символике которой, мы, собственно, и посвятили книгу, однако там сегодня пройдут очередные захоронения, мы сочли более удобным… – поправил повязку, потрогал указательным пальцем ямку на подбородке, – осмелюсь допустить, что именно на этом белёсом песчаном острове, окончательно ещё не осквернённом, к счастью, курортною мишурой, в этих стенах, где навсегда поселились великие тени прошлого, нам, удачливым современникам Бродского, восхищённым свидетелям его верности божественному призванию, – ни под прессом подлых гонений, ни на вершине славы он не выпускал из рук лиру – пристало говорить о высоком. Художник, в том числе и художник, исследующий творчество другого художника, – инструмент открытия того, что уже есть в затемнённых тайниках мира, но почему-то и пока что, до внезапного явления на свет, скрыто. Итак, я приглашаю вас присмотреться к работе Бога, – сухая, надтреснутая речь Головчинера не могла спрятать нарастающего волнения: с привычной своей щепетильной неспешностью Даниил Бенедиктович подкрадывался к жгучим идеям, лишавшим его покоя.

– Крем с ромом? – раскусив шарик, распознавая начинку, мечтательно прошептал в микрофон Ванецкий и повторил уверенно, – заварной крем с ромом!

– Три петербуржца, три бунтаря, изменивших направление и скорость художественных процессов, три изгнанника, которые нашли здесь свой последний приют… добавлю для непосвящённых, но не безразличных к символике: именно в этом отеле скончался один из них, великий новатор и реформатор, великий антрепренёр. Да, вдохновителя «Русских сезонов» вынесли в эти двери, – Головчинер повернулся к высоким белым дверям, склонил забинтованную голову.

Лифтёр в тёмнозелёной ливрее с бычьей маской, болтавшейся на тесёмке, и подаренным Рэмом Каплуном мемуаром в руке, ни слова не понимая, благоговейно внимал… Тем временем Головчинер с церемонными поклонами благодарил Петра Айля за виртуозное гастрономическое сопровождение, Людмилу Штерн, обратившую внимание на то, что носки Бродского… Соломона Волкова за музыковедческий, Бориса Парамонова за философический фон…

Когда Головчинер, порассуждав о вещих сближениях, повернул от крещендо православного отпевания к скупому протестантскому обряду захоронения, к символичной топографии участка, где приткнулась – волею Судьбы и частных судеб – «третья могила», мрачная мания Даниила Бенедиктовича вконец утомила; громко перешёптывавшиеся слушатели решились перевести дух.

Распахнули двери на историческую, помнившую фон Ашенбаха с Висконти, террасу, Гриша Козаковский ловко опередил Лейна, благо тот, напробовавшись шариков с кремом и ромом, увлёкся каталонским вином с Comte Selection, и властно, но проникновенно открыл художественную часть:

Ржавый румынский танкер, барахтающийся в лазури,

Как стоптанный полуботинок,

Который, вздохнув, разули.

…………………………………………………………………………………

На цыпочках прокрался Эккер, зашептал на ухо Ванецкому.

Расслабленно жевавший Ванецкий, вскочил, вспотев, округлив глаза.

И мигом затрезонили мобильные телефоны в карманах, портфелях.

У Гриши Козаковского, который чутко вздрогнул, но не прекращал художественного чтения, сел голос.

Не сговариваясь, побежали на светившийся «exit» вон из отеля; на бегу Ванецкий бросил бычью маску с рожками в урну.

Головчинер обиженно поджал губы, одиноко собирал бумаги.

что происходит?

В стеклянные двери, толкаясь, вбегали люди.

У прилавков – свалка. В сетчатые корзины панически бросали колбасы, ветчинные окорока, коробки с фаршем… опустели холодильные ванны, толпа ворвалась в подсобные помещения… Красная, оранжевая каски успели схватить яркие кульки с замороженными пельменями… в стеклянных трубах, подвешенных к стеклянному небу, замедлялось движение луковой начинки для знаменитых зраз… спазм, ещё… серо-розовая масса еле ползла, застыла.

Шнек, покрутившись вхолостую, остановился.

Погасли ленты видеореклам, оборвалось бодрое мычание, блеяние, визг.

Растерянно замерли до сих пор неутомимо бежавшие строки.

Раскрасневшиеся продавщицы вытирали руки о фартучки.

– Плакали наши денежки, опять на бобах сидеть!

– Кто-то за наш счёт снова набьёт карманы.

– Кому теперь всё добро достанется?

– Япошкам, как-будто!

– Ну да?! Они-то при чём?

– При капиталах.

– А нам что?

– Шиш с маслом!

– Жди, масло себе оставят.

– А-а-а, пропади всё пропадом… они жируют, а мы…

Неловко подскочив, белоусый краснолицый старик в сердцах разбил прозрачную трубу палкой. На итальянские пейзажи и города хлынула пряная мясо-луковая каша вперемешку с битым стеклом, по каше, оскальзываясь, бежали громилы… ломом подцепили один холодильный прилавок, другой…

– Мы за правду, за справедливость! – размахался палкой старый драчун, кидаясь на парня, тащившего к выходу телевизор, – не отдадим народное добро косоглазым.

– Корейцы, батя, не косоглазые были? – беззлобно огрызнулся, ласково оттирая старика, парень.

– Мы за правду, не отдади-и-и-м! – не унимался старик.

Банкротство «Самсон»-«Самсунг»! Банкротство «Самсон»-«Самсунг»! – кричали дикторы всех телеканалов.

что же всё-таки происходит? (экстренные новости по седьмому каналу)

– Известный экономический аналитик Матвей Геннадиевич Эккер, который только что вернулся из Венеции, сказал встречавшему его в аэропорту корреспонденту, что не удивлён случившимся…

Гасли табло с ценниками венгерского бекона, баварских сосисок.

– Любая компания, даже такая суперкомпания, как «Большой Ларёк», должна жить по средствам и следить за тем, чтобы по средствам жили все её дочернии структуры, включая «Самсон»-«Самсунг». Мелочь, казалось бы, но стоило ли финансировать съёмки фильма-балета «Судьба гения»? – назидательно поблескивал круглыми очочками Эккер, – под льготные кредиты «Европейского Банка Реконструкции и Развития», необходимые «Большому Ларьку» для дорогостоящего, амбициозного строительства на советских развалинах рекордно-большого торгово-развлекательного центра, была заложена гордость компании, забойный цех… и тут выяснилось, что надёжный партнёр, корейский электронный концерн, трещит по швам под натиском японского гиганта-конкурента, тогда как именно корейцы гарантировали возврат кредитов…

– Русские бегут из Венеции! – шапки экстренных выпусков итальянских газет. Русские бегут! Русские бегут! – громко, сливаясь, – выкрики дикторов итальянского телевидения. Замелькали видеосвидетельства бегства: флотилия вапоретто… один за другим вапоретто торопливо швартуются у Словенской набережной… спрыгивающие, бегущие вдоль синей цепочки биотуалетов, догоняющие и перегоняющие запыхавшегося, отстёгивающего на бегу зубастую пасть, затянутого в зелёный комбинезон крокодила Гену… бегущие Ванецкий, Козаковский, Губерман, бегущий через Пьяццетту, распугивая голубей, Кобзон. Камера перелетает пролив, взлетает на миг на колокольню Сан-Джорджо-Маджоре, панорамирует издали… бегущие муравьи… снова резко укрупняются планы, топот, прерывистое дыхание – Кобзон, вспотевший, вбегающий под арку Часовой башни, за ним – Розенбаум. Бронзовые мавры бьют в колокол…

– Григорий Явлинский обвинил в банкротстве «Самсон»-«Самсунг» Гайдара и Чубайса, в результате их преступных реформ банкротство угрожает всей… поднялись на борьбу за свои права шахтёры, а это…

– Без комментариев, без комментариев! – Розенбаум, раздробленный и размноженный витринами Мерчерия, на бегу отбивающийся от репортёров.

– Григорий Алексеевич, готовы ли вы возглавить антикризисное правительство?

– К вашему вопросу уместно будет вернуться после осуждения Президентом преступного курса…

Вбегает, оскальзываясь, красная каска.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Русские бегут! – мы получили эксклюзивные кадры итальянского телевидения из Венеции, смотрите, смотрите, вы увидите эти кадры первыми: флотилия вапоретто… один за другим вапоретто торопливо швартуются у Словенской набережной… спрыгивающие, бегущие, догоняющие и перегоняющие неуклюжего крокодила Гену… бегущие вдоль бесконечной синей цепочки биотуалетов Ванецкий, Козаковский, Губерман… бегущий через Пьяццетту, распугивая голубей, Кобзон…

по четвёртому каналу

– Зразы закончились!

И ценник погас на табло с жёлто-зелёной бескрайней пампой… не стало аргентинской говядины.

– Я тоже не удивлён, коррумпированный режим, опозоривший саму идею демократии, упрямо вёл экономику к системному кризису, а великую страну к краху, пришла расплата в образе разгневанных шахтёров, которые уже на площади перед… – бархатно вещал в аэропорту, спустившись по трапу, Мухаммедханов. И кого-то в редакции «Версий» отчитывал за пассивность по мобильному телефону.

– Минуточку, – задохнулся репортёр, – мне кричит в наушники режиссёр, горит Останкинская телебашня! Да, беда не приходит одна…

Мухаммедханов засиял, будто б озарённый очищающим от скверны пожаром… – Кому выгодно? Вспомните поджог Рейхстага!

Театрально нагнетая волнение, Мухаммедханов медленно доставал «Данхилл» с золотой каёмкой.

– Зразы закончились! Зразы закончились! Зра… – оборвалась плёнка.

Пока Мухаммедханов закуривал, запел сбоку Гребенщиков: золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый…

Мужичонка с полной корзинкой замороженных зраз, последние ухватил. С чувством исполненного долга, запихивал добычу в сумку.

Жёлтая каска, которой ни шиша не досталось.

Белоусый краснолицый старик с затравленными глазами, дрожащими губами; потерял соломенную шляпу?

Соснин прислушался… с прозрачными воротами и яркою звездой… щёлк, щёлк… гасли экраны… щёлк.

– Меня обнадёживают крах торгового монстра, праведный гнев шахтёров, мы, как континент духа, получили шанс остановиться, оглянуться, сосредоточиться… системный кризис? Крах системы рыночного хозяйства?! Это при Сталине была система, жестокая, но справедливая… – Роханов-Ужинов заходился в руладах злости. – И обнадёживает крах торгового монстра потому, прежде всего, что даёт нам мощный стимул систему ту возродить! Под трибунал их, за бесценок отдавших японцам нашу гордость, забойный цех, – под трибунал, под беспощадный трибунал народа! Роханова-Ужинова встречала с иконками, кроваво-красными георгинами и чёрно-жёлтыми флажками кучка восторженных евразийцев и евразиек. Они ещё не знали о превращении ненавистной телебашни в горящий факел… вот ликовали бы, если б знали!

по седьмому каналу

– Если «Большому Ларьку» удастся консолидировать пакеты акций, привлечь новых инвесторов, то возникнет вполне перспективная конфигурация… да, «Самсон» расколется, забойный цех для него потерян, однако нет худа без добра, грядёт очищение, ибо нам уже не отмахнуться от критериев прозрачного бизнеса, – возбуждённый Эккер в ворсистом тёмном костюме компетентно объяснял, объяснял; крах «Самсон»-«Самсунг» сделал его знаменитым, незаменимым… пробил звёздный час?

– Вас, Матвей Геннадиевич, обвиняют в том, что вы своими высказываниями за круглым столом аналитиков на Лидо спровоцировали обвал… многих покоробила неэтичность вашего поведения, ведь именно «Большой Ларёк» спонсировал политико-экономическую дискуссию, на которой… и номер пятизвёздной венецианской гостиницы, да ещё в дни карнавала, стоит…

– Я – русский интеллигент, это дорогого стоит, учтите! И я – гражданин великой страны, где свобода слова, несмотря на прискорбные попытки её урезать, закреплена конституционно! Истину не перекупить никакими щедротами «Большого Ларька»! Я независимый журналист, не наложница, мой долг – информировать о реальном положении компаний, информация самоценна, понимаете? Пусть рухнет мир, но восторжествует истина! Я горжусь, что не хулил, но просвещал… – звенел благородным металлом голос, а сам Эккер скукоживался, его пронзали, как длинные ножи, светящиеся жёлтые полосы…

– Внимание, внимание, наш передатчик сгорел на телебашне, мы переключаемся на резервный… просим нас извинить…

– В наше трудное время и одно неосторожное слово может накликать…

– Если бы «Самсон»-«Самсунг» не строил социализм при капитализме, не снимал фильм о декадентском танцовщике и из-за роста непрофильных затрат не утонул в долгах, никакие слова, самые откровенные… – эккеровский голосок бесстрашно вещал из пепельной мути и световых разрядов.

по каналу «Культура»

Прилетел и драматург‑новатор, лауреат с главным призом, увесистой «Золотой Маской» в руках – не поместилась в дорожной сумке. За ним – номинанты-неудачники, отягощённые утешительными призами – фирменными синенькими пивными бочоночками от «Балтики».

– К счастью наш канал не арендовал площадку для передатчика на злополучной башне, наш кабель не повреждён… – На кого опереться, на кого надеяться в это трудное время? – тесня поклонниц с бледными розами, которые облепили кумира, домогалась грудастая распорядительница литературных премий.

– Видите ли, у юной российской демократии комплекс гоголевской невесты, никакая надежда, никакая опора…

– Что же делать? Как теперь, после того, что стряслось, выживать культуре?

– Сменить любимое блюдо, – отшучивался лауреат.

своим чередом

Покачнувшись, хватается за дверной косяк. К Тригорину кидается Аркадина.

Тригорин: голова закружилась. Сейчас… сейчас пройдёт.

Аркадина: тебе не нужно было туда ходить. Ну что он?

Тригорин вяло: лежит на зелёном ковре. И всюду кровь…

Шамраев видит, что Дорн пьёт вино, и тоже наливает себе: да, судьба-индейка. Какого, спрашивается, рожна нужно было? Мечтал стать писателем. Стал. Вот и деньги стали из журналов присылать. Теперь, поди, и вовсе в моду войдёт. Самоубийство – это романтично. Книжки станут хорошо продаваться. И ведь всё вам, голубушка Ирина Николаевна, вы – единственная наследница.

Аркадина: оставьте, как вы можете в такую минуту… – смотрит на закрытую дверь. Это, должно быть, невыносимо – красное на зелёном. Почему ему непременно нужно было стреляться на зелёном ковре? Всю жизнь – претенциозность и безвкусие.

Шамраев: ковёр, между прочим, персидский, тончайшей работы. А кровь потом не отмоешь… Лучшие моющие средства, лучшие моющие средства, – побежала строка… наш факс… телефон… напоминаем, в связи с отказом холдингу «Тревожная молодость» в финансовой поддержке, программа «Старый Телефон» снята с эфира… Сообщаем о положении на оптовых рынках, запасы гречневой крупы и риса тают, по-прежнему круто растёт доллар… – А всё-таки позвольте я распоряжусь… Как-то не по-христиански. Мы тут разговариваем, а он там на полу лежит. Да и ковёр надо поскорее крахмалом присыпать. А после холодной водой… щёлк, щёлк.

Дорн властно: пусть лежит, как лежит. И входить больше не нужно. Посылайте за исправником, Илья Афанасьевич. Господин Треплев не застрелился. Это вам первая новость.

Маша, обернувшись, хрипло: жив?!

Аркадина хватается рукой за сердце. Тригорин ошеломлённо качает головой. Медведенко нервно поправляет очки. Сорин распрямляется в кресле. Полина Андреевна роняет пузырёк с каплями. Шамраев крестится.

Аркадина: а как же мозги на стенке?

Дорн: Константин Гаврилович мёртв. Только он не застрелился. Его убили.

Все застывают в полной неподвижности. Становится очень тихо.

снова «Культура»

– Шумим, братцы, шумим? – удивлялся Ванецкий, – что за паника? С чего бы?! Я тоже панике, признаться, сперва поддался, но в самолёте водички попил и взял себя в руки! Вот «Последний день Помпеи», это я понимаю – лава, огонь, тучи пепла, а тут… что, кого-нибудь убивают? Мясо, заражённое ящуром, пропало с прилавков? – станем вегетарианцами, пора о здоровье думать! Что-что? Телебашня запылала? – не было печали… не худо и от телевизора отдохнуть. А-а-а, деньги, облигации погорели, так они ведь нам, художникам-острословам, разве не задаром достались? Ну что я, например, или Адим, – оглянулся на Ука, обхватившего премиальный бочонок пива, – нетленного создали? Так, языки почёсывали, вот если бы мы уголь рубили или кувалдами на шпалах махали…

– Согласны ли вы с Матвеем Геннадьевичем Эккером в том, что банкротство «Самсон»-«Самсунг» подействует на нас очищающе?

– А-а-а, знакомая песенка… Это очень хорошо, что пока нам плохо?

Ванецкого вытеснил из кадра Губерман, ему не терпелось предложить знакомый уже участникам карнавала с фестивалем рецепт. – Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить…

рожки да ножки и те смели

– Назад, ур-р-роды! – орал охрипший охранник, но…

С криками, руганью толпа врывалась в магазин, зазвенело стекло витрины – с искажёнными злобным азартом лицами, скользя в тошнотворном месиве фарша, луковой начинки… – Мясо и ливерная колбаса кончились, нового завоза не будет, – гремела внутренняя трансляция. К выходу тащили последнее – пустые холодильные прилавки, пагоду, самовар. Плечистый громила, обтянутый зеленоватой потной футболкой, тащил бронзового, засмотревшегося в телевизор быка; грубо оттолкнул Соснина и, дохрустывая осколками, свернул к разбитой витрине, бросил добычу в кузов грузовичка. – На американов надеялись, на корейцев, мать их… им плевать, что Россия гибнет, им бы русского мужика использовать, выгрести все богатства, вытрясти душу, – белоусый краснолицый старик, поорудовавший клюкой-палицей, выносил приговор.

Дорн: м-да. Я, собственно, не успел сообщить вам вторую новость. Открыл саквояж и вдруг вижу: склянка с эфиром и в самом деле лопнула, причём совсем недавно.

Шамраев: ну и что?

Дорн: а то, что треск, который мы тут с вами слышали, был вовсе не выстрелом, а взрывом эфира.

Шамраев: погодите, голова кругом. Но раз Константин Гаврилович застрелен, значит выстрел-то всё-таки был?

Дорн: был. Однако несколькими минутами ранее, когда в этой комнате никого из нас ещё не было.

На экране справа, внезапно. – А что творится на рынке межбанковского кредита? Это кризис доверия, кризис доверия…

Тригорин: то есть вы хотите сказать…

Дорн чеканно: что Константина Гавриловича мог убить любой из нас. Разумеется, исключительно теоретически.

Шамраев: ну вас с вашими теориями! Это что-то не по-русски. Сразу видно, что вы немец! Вернулся, матерясь, громила в потной футболке, подхватил телевизор и – к грузовичку… за ним – ещё двое…

– Всё, всё! – сокрушённо махнул рукой продавец; пробегая мимо Соснина, прижимая плоский однорогий телефон к уху, содрал с лацкана бирку «Самсон»-«Самсунг», – не решились купить со скидкой, теперь поздно… щёлк.

по третьему и шестому каналам

– Просим прощения у телезрителей третьего канала – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Просим прощения у телезрителей – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Причина снятия программы не связана с разрушительным пожаром на Останкинской телебашне, однако… технические проблемы вещания оперативно решаются, мы восстанавливаем полномасштабное вещание, мы восстанавливаем… пока посмотрите эксклюзивные кадры итальянского телевидения, снявшего бегство из Венеции… русские бегут, русские бегут… только у нас, на третьем канале, только у нас, смотрите на третьем канале… Флотилия вапоретто… спрыгивающие на причал, догоняющие и перегоняющие крокодила Гену, бегущие вдоль синей цепочки биотуалетов… Кобзон, бегущий, распугивая голубей, по Пьяццетте, Кобзон, за ним – Розенбаум, вбегающие под арку Часовой башни. Мавры бьют в колокол.

Щёлк.

В студии шестого канала, затопленной светящимся глицерином, звонкая репетиция детского певческого кружка; белый верх, чёрный низ: лучше хором, лучше хором…

– Гречневая крупа, пшено закончились… Запасов муки на складах хватит лишь на неделю… кто ответит за эти антинародные…

Дорн? Тригорин? (ничего не видно, но слышны голоса)

– Предлагаю себя в качестве следователя. Если, конечно, никто не возражает. Или вы предпочитаете, чтобы разбирательством занялась полиция?

– Пожалуй, и в самом деле лучше покончить с этим до прибытия полиции, начнётся волокита, а мне нужно заканчивать повесть… работать, уйти в работу…

погоня

Полиция преследует голубой «Форд» с мстительной мулаткою за рулём, она, ловко лавируя, ускользает, но под конец серии внезапно попадает в засаду, сдаётся…

Щёлкают наручники.

Темнеет.

дубль 1

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого… итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Вздыхает: давайте разбираться.

Вспышка молнии озаряет проём двери, ведущей на террасу, и виден чей-то силуэт.

Полина Андреевна: смотрите, кто это?

Дорн оборачивается и вглядывается: если не ошибаюсь, это госпожа Заречная. Здравствуйте. Сколько лет, сколько зим.

угрозы и надежды второго канала

– Перспективы – мрачнее некуда! Случившийся пожар глубоко символичен! Муки не хватит до зимы, мясо… напомню, что вы, Матвей Геннадиевич, оповестили город и мир о захвате иностранцами забойного цеха, а это ещё цветочки, как пить дать, они продолжат сплавлять нам, голодным и безответным, туши, заражённые ящуром. И какие простаки теперь будут верить опровержениям? Ясно, «Большой Ларёк», обременённый долгами и непосильными социальными обязательствами, не устоит, – довольный Мухаммедханов откинулся в кресле, качнул ногой в дорогой щиблете, – тут ещё огонька вместо уголька добавят шахтёры.

Зловещее пламя в поднебесье, чёрный дым… зеваки, задравшие головы.

Тригорин – Заречной, равнодушно: здравствуйте.

Дорн: выходит я ошибался, вот теперь действительно все участники драмы на месте. Смотрит сверху вниз на Заречную, – со склянкой эфира у вас вышло ловко, только вот рука при выстреле дрогнула, слишком револьвер перекосили…

Аркадина: жалеть её нечего. Разыграет перед присяжными этакую вот чайку, и оправдают. Даже на уловку с эфиром сквозь пальцы посмотрят… Публика будет на спектакли валом валить…

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Шахтёры, разбившие лагерь под окнами директората «Большого Ларька», смотрят в камеры и колотят касками по асфальту: долой, долой!

– Падение «Большого Ларька», структурной опоры всей экономики, не выгодно стратегическому инвестору! Только что, передаёт Рейтер, господин Салзанов, по сути признавший крах дочерней фирмы, «Самсон»-Самсунга», ещё по прибытии в Лондон, выразил надежду на получение стабилизационного кредита для головной компании, – Эккер побивал логикой.

Двое с бляхами на груди и тяжёлыми кобурами на задницах вводят мулатку в полицейский участок; она чертовски хороша; титры.

Экраны гасли.

дубль 2

Часы бьют девять раз, свет зажигается вновь.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Давайте разбираться.

Шамраев: а как разбираться-то? Если кто убил, то сам ведь не признается.

Дорн: для того… человеку и дана лобная часть коры головного мозга, где, согласно новейшим научным гипотезам, сосредоточена вся мыслительная деятельность…

дубль 3

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, давайте разбираться. Итак, кто-то вошёл с террасы в комнату, мирно поговорил о чём-то с Константином Гавриловичем, потом взял с секретера револьвер, вышиб собеседнику мозги, подогрел на свечке склянку с эфиром и удалился. При постепенном соединении с воздухом нагретый эфир взрывается через пять-шесть минут. Для того, чтобы обеспечить себе алиби, в момент взрыва убийца должен был…

– Социального взрыва не избежать! Болезнь поголовья, голод, шахтёрские волнения, – торжествовал Мухаммедханов, мастерскими мазками дописывая гибельную картину, – однако и это пока лишь неутешительные детали…

Аркадина: мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой – да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы – жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только собственное…

Охранник уже не орал у двери, помогал громилам выносить телевизоры.

Соснин, оскальзываясь, спешил по загаженным фаршем, усыпанным осколками стекла горам от Флоренции к Риму, к горевшим ещё экранам.

догорал и спор на втором канале

Пожарные, которые добрались до очага возгорания…

– Эпидемию ящура не допустит новый и респектабельный, замечу, инвестор! К тому же вакцина, которой располагают ветеринарные службы, исключает…

– По моим сведениям именно сейчас, когда мы с вами мирно беседуем, – Мухаммедханов, прислушиваясь к режиссёрским указаниям из наушничков, выдержал паузу, которую украсила голубоватая струйка дыма, сверился с золотыми швейцарскими часами на волосатом запястье и объявил как глашатай рока, – именно сейчас дьявол полез из деталей! Разъярённый народ громит магазины «Самсон»-Самсунг», остатки мясных продуктов растащили, оборудование раздолбали, мародёры взялись за электронику… – кто-то, находясь за кадром, угодливо предложил: давайте посмотрим. Белоусый краснолицый старик взмахнул клюкой и повалила сверху перемолотая с луком и хлебом мясная масса, поволокли бронзового быка, упёршего рога в телевизор…

– Погром исключительно в интересах еврейского капитала, – из мути на соседнем экране донёсся гневный глас Роханова-Ужинова.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 6

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак…

Тригорин вытирает слёзы рукавом. Аркадина стоит рядом, гладит его по плечу.

Дорн: главный вопрос – зачем? Кому мешал Константин Гаврилович? Кто ненавидел или боялся его до такой степени, чтобы раздробить голову пулей сорок пятого калибра?

Аркадина, горько качая головой: мой бедный, бедный мальчик… теперь лежишь там ничком, окровавленный, раскинув руки…

Дорн удивлённо поднимает брови: Ирина Николаевна, погодите-ка… ведь вы не входили в комнату, откуда же вы знаете, что Константин Гаврилович лежит именно в такой позе? Я ведь её не описывал.

Аркадина, судорожно схватившись рукой за горло: я… я вижу его именно таким. Это воображение актрисы. Сердце матери, в конце концов…

Выключили, потащили, поругиваясь.

– Поберегись, зашибём! – Соснин передвинулся… когда такое творится, зачем эта искусственная принудительная трансляция?

Тригорин смотрит на чучело чайки: как метко, как грациозно подстрелил он эту глупую птицу… он был похож на афинского эфеба, пронзающего стрелой орла. Зачем, зачем ты увезла меня два года назад?

– Поберегись, как столб, встал! Поберегись!

Раз, два… – считал ещё светившиеся экраны.

Аркадина: разве я мешала твоим забавам с мальчишками и девчонками? Нет. Я отлично понимаю потребности артистической натуры.

Тригорин: то были мимолётные прихоти. Но здесь, на берегу этого колдовского озера, осталось моё сердце. Твой сын подстрелил его, как белую птицу. Я – чайка!

– Поберегись!

Аркадина: я увезла тебя отсюда два года назад, потому что иначе он и в самом деле подстрелил бы тебя. Разве ты забыл, как он вызвал тебя на поединок, когда ты признался ему в своём чувстве?

Тригорин: я посмотрел на него и ощутил сладостный трепет, ощутил всю полноту жизни… Я будто спал – и вдруг проснулся…

Раскат грома, вспышка.

чья взяла

– Пожар погашен, полный объём вещания вскоре будет восстановлен… погибли герои-пожарные… двоих раздавил сорвавшийся с трёхсотметровой высоты лифт… ущерб уточняется, хотя ясно, что он составит миллионы долларов…

Соснин смещался, его будто ветром сносило в объятия колоннады Бернини; ступил на загаженную площадь…

– Я готовился прослезиться, разрыдаться даже от безнадёжности, однако телесъёмки прискорбных погромов, которыми пытались нас запугать, к счастью, устаревают вместе с мрачными пророчествами Устама Султановича, вот самые последние новости с ленты Интерфакса: погромщики выдохлись, шахтёры организованно покидают площадь, – натуральнейший Эккер победно ослепил круглыми очочками камеру и ткнул пальцем в холодно мерцавшую, откинутую крышку плоского компьютера-чемоданчика, – а вот и ожидаемая серьёзными аналитиками сенсация…

«Большой Ларёк» устоял!

– Не только устоял, но получил стимулы и финансовые ресурсы для… все социальные обязательства… обещания блокадникам сохраним, выполним… как же, это наша история, хватит делить на красных и белых… хватит оплёвывать… да, я разговаривал с президентом, он гарантировал… платёжка получена…

– Готов дополнить и прокомментировать сказанное на лондонской прессконференции господином Салзановым, – Эккер чудесно сиганул на третий канал, едва тот возобновил вещание, – суть сенсации удачно выразила шапка завтрашней газеты «Сегодня», вот, слежу в режиме «он-лайн»: «Жертва банкротом ради выигрыша качества!». Что это означает? Уход с рынка «Самсунга», дробление «Самсона» с передачей управления забойным цехом японскому электронному концерну… вдобавок японцы получают права проката и всю прибыль от фильма «Судьба гения»… вот, пророки опростоволосились, конец одной истории вовсе не исключает начала другой, – взвинченный Эккер вёл репортаж, поглядывая в сиренево мерцавший портативный экранчик, – вот, на наших глазах рождается сильная и агрессивная компания! «Самсон»-«Самсунг» умер! Да здравствует «Сон»-«Сони»!..

Из двух машин повыскакивали, выстрелив дверцами, вооружённые пятнистые люди в чёрных масках-чулках с узкими прорезями для глаз.

Авангард новых хозяев?

– Обокрали наро-о-о-д, опять обокрали! – белоусый краснолицый старик с хрустом топтал осколки витрины.

– Подвинься-ка, зашибём! – проорал потный широкоскулый мужик, оттолкнул плечом Соснина, который зазевался на заваленной фаршем площади перед собором Святого Петра, ухватил с сообщником очередной телевизор; оскальзываясь в мясной массе, опасливо поглядывая на пятнистых молодцов, – в ожидании команды те выстроились снаружи, не пресекали грабёж – торопливо потащили добычу, оставался ещё один…

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 7

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Давайте разбираться.

Тригорин с натужной весёлостью: любопытно. Это может мне пригодиться. Я как раз пишу криминальную повесть… таких произведений, пожалуй, ещё не бывало. Столько мучился, и всё никак не выходило: психология преступника неубедительна, энергия расследования вялая.

Аркадина: криминальная повесть? В самом деле? Ты не говорил мне. Это оригинально и ново для русской литературы…

Удар в плечо. – Оглох? Прочь с дороги… тащили напольный телевизор.

Дорн задумчиво: как же приступиться-то? Кстати говоря, Константин Гаврилович жаловался… шум, треск, картинка дёрнулась, уплыла в лиловый туман, вернулась, опять уплыла… вы что же, считали его до такой уж степени бездарным?

Соснин припустил к далёкому одиноко светившемуся экрану.

Тригорин: бездарным? Совсем напротив. Он был бесконечно талантлив. Теперь могу признаться, что я очень завидовал его дару. Как красиво, мощно звучала его фраза. Там было и тихое мерцание звёзд, и далёкие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе. Так и видишь летнюю ночь, вдыхаешь её аромат, ощущаешь прохладу. А я напишу про какое-нибудь пошлое бутылочное горлышко, блестящее под луной, – и всё, воображение иссякает.

Вспышка, свет гаснет.

С горячим дыханием, сопя, отбросив Соснина на лесистый склон между Римини и Сан-Марино, выволокли последний самсунговский телевизор.

– Посторонний, освободите помещение, освободите помещение! – закричали, завидев замешкавшегося Соснина, невесть откуда набежавшие манекены в отутюженных небесно-синих комбинезонах, – освободите помещение!

декорации меняются

И – вслед за ними, синими комбинезонами, – возникли из-за пятнистых охранников в чёрных масках, застывших у дверей, мойщики со шлангами; подъехал пикапчик с витринным стеклом.

В подсобке взвыл, мерно загудел какой-то оптимистический агрегат.

– Включаю питание, включаю питание, – пробно засветились стада на пастбищах, заблестели ножи забойного цеха.

И телевизоры новейшего поколения волшебно засияли-заблестели на стеллажах, с радостной озабоченностью промчался знакомый продавец с биркой «Сон»-«Сони».

– Проверка сигнализации! Проверка сигнализации! – оповестил с небес уверенный баритон, музыкально зарыдала сирена.

У пагоды, выросшей на несколько ярусов загнутых кверху зелёных, жёлтых и малиновых крыш, раскладывали татами.

Из микроавтобуса «Тойота» манекены в синих комбинезонах вытащили… и, ведомые миниатюрным японцем – очки в золотой оправе, бледно-полосатый костюмчик – аккуратненько внесли в магазин, установили скульптурную эмблему компании: «Фавн, лакомящийся трепангами, у телевизора»; на пробно воссиявших экранах, как на прогоне, уже синхронно взлетали Нижинские в белых трико, от них беспомощно отшатывались толстые Ромолы, лощёные Дягилевы…

Эпизод 8

очутился в ветреном запустении

Соснин потерянно шагнул в широкий проём, в него две жёлтых каски вставляли новую зеркальную дверь. Дверь торопливо блеснула далёкими кипарисами, проткнувшими лиственное кипение, и опустилась ночь, послышался шум прибоя, женский смех, у ног, фосфоресцируя, ударила и зашипела волна, он, отгоняя тоскливую грёзу, отскочил, беспомощно оглянулся, увидел тёмную арку Новой Голландии, в глубине которой зарозовело небо. Закат выцветал? Или заря занималась? Глотнул сырой воздух, ещё глотнул. Изгибаясь по дуге, тускло мерцал забор, мокрые доски, словно бесконечные клавиши… может быть, всё к лучшему? Погасли экраны, не пора ли собраться с мыслями? Как непривычно, как славно! – свежий и плотный, начинённый запахами, с примесью дымка и бензинных паров воздух, и дождь, и ветер в лицо, кружение листьев… осень? Сколько промаялся в светившемся кондиционированном раю? Приживался в сияющих мельканиях, казалось, защищавших его, и вот, лишился защиты – лишился обретённого было персонального пространства, стоячего времени; успел с ним свыкнуться, и чего теперь, если пойдут часы, ждать? Удастся ли, собираясь с мыслями, избавиться от тревожных предчувствий, овладевавших им? Видения донимали, давали мощный жизненный импульс, хотя для внутренней активизации, явно не хватало новой отваги, нового изворотливого ума – присматриваясь, принюхиваясь к новому времени, так и не уловил чего-то существенного, не понимал даже куда податься теперь, как выбраться из нагромождения нелепостей, в которое угодил. Темноту изредка разрывали лучи фар, высвечивалась на миг кривая, присыпанная щебнем обочина; не попалось ни одной встречной фигуры, сумка оттягивала плечо, а оглянулся опять, так обнаружил, что сверкавший огнями «Большой Ларёк», где по-хозяйски обосновывался «Сон»-«Сони» и откуда только что вытолкали на улицу, исчез, словно провалился сквозь землю. Пошёл на анилиновую, как на открытке, вязь неона вдали, когда различил надпись «евроремонт», реклама вздрогнула, погасла…

Светились в ночи лишь постеры, прельщали дивными девичьими губами, глазами; соблазнительнейшие плоские маяки.

Моросил тёплый дождик.

Посвистывал ветер.

Мерцал забор.

Вытолкали на улицу?

Куда там! – не стало и машин со слепящими фарами, не стало обочины и хоть какого-то подобия дороги, обещавшей связь между пунктами «А» и «Б», он чувствовал, как путь его выгибался, чуть ли не на ощупь шёл сквозь таинственно разраставшиеся руины: руинные россыпи, хаотично разрастаясь, будто б и не захватывали новых пространств, он будто бы кружил на месте, одолевая подвижные кучи камней, завалы панелей, старательно следуя за изгибами забора – забор ориентировал, услужливо вёл? Вписываясь в изменчивый искусственный рельеф местности, лепились заколоченные ларьки. Над одним горела лампочка, в жиденьком свете Соснин различил число: «24».

признаки жизни

Из заколоченного, как думал, ларька вышли, огрев Соснина железной дверью, двое, толстый и тощий, с битком набитыми клетчатыми баулами.

– Кризис спровоцирован, несомненно.

– Да, гэбисты с демократами спелись. Играют крайнее отчаяние, дурят отставками шестёрок, шито-крыто награбленные денежки уводят в офшоры, а нам лапшу навешивают на уши: жизнь продолжается, жизнь продолжается.

– Унгуров, говорят, и уводить за море капиталы не стал. Здесь с набитыми карманами выплыл, гордо, без маскировки.

– Не только победно выплыл, но и свой торгово-развлекательный центр обещает отгрохать, да такой, чтобы «Большой Ларёк» со своим перекрытием над руинами от зависти лопнул – с часовней и фитнесами, паркингами, вертолётной площадкой.

– Конкуренты утонули, а он, выплывая с праведной миной, ещё и издательский бизнес прибрал к рукам, строит в такое гиблое время глянцевую империю.

– У Марата на любой шторм припасены надувные плоты и пробковые жилеты… и когда делать денежки, если не в гиблое время?

– Бог в помощь ему! Не одним же евреям…

– Главных еврейских ворюг-олигархов заранее оповестили, чтобы долларовые активы успели взять и дать тягу. Заварушку с битьём стёкол для отвлечения подстроили, чтобы получить повод смыться.

– Плюнуть и растереть. Их и оповещать не надо было, сами всем заправляли, сами заварушку подстроили.

– Народ последние жалкие гроши истратил, у стариков – гробовые отняли, на муку с крупою заставили выложить, а воротилы жируют. Видали какие поместья под Малагой вымахали? Там-то жизнь продолжается!

– На Лазурном Берегу тоже!

– Нет, там берут готовые виллы, привозят наличность чемоданами и берут.

– Рубли монетаристы клятые обменяли на доллары и…

– Крах хвалёного монетаризма, окончательный крах! Когда-то люди чести стрелялись…

– У этих кишка тонка… нашпиговали зеленью кейсы и…

– Да, рублей не осталось, Каннибалов жаловался, его супруге зарплату выдали зонтиками.

– Ха-ха, привык к человечинке с кровью, зонтиками не прокормиться…

– Рублей нет, а Каннибалов с Шалодомовым участки у забора скупают… чудеса!

– Никаких чудес, у кого ключи от банковских сейфов?

– И кофе нет… ещё с неделю тому здесь подавали приличный вполне «Капуччино» с виски, вчера хотел хотя бы не прожаренной арабикой запастись, так…

– Хватили, кофе! Побойтесь бога! Постного масла нет, последнее взяли! И песок с гречей – последние… шаром покати, привет дерьмократам от коммунистов!

– Вот-вот, готовились изобразить процветание, с глобалистами Миллениум, купаясь в шампанском, справить, и такой конфуз.

– Про гнилой юбилей забудут?

– Ха-ха-ха, юбилей без штанов.

– Модными шампунями тут, – мотнул головой, – всё было, будто для одних пархатых, уставлено, теперь и мыла хозяйственного днём с огнём не сыскать.

– Скоро одни пархатые покупатели и останутся! Улетают самолёт за самолётом, а посмотришь – все тут! И при деньгах… а роскошные товары им завезут, уже завозят.

– Цены-то подскочили! Голодные черпаками в пустые кастрюли бьют, спекулянты ручищи греют!

– По партитуре всё разыграли.

– Плюнуть и растереть.

– Барыши известно в чьи музыкальные рученки стекаются! Околпачили миллионы людей, те, покорные, молчат в тряпочки.

– Шахтёры побузили, но быстренько успокоились.

– Постучали касками для телевизионщиков и разъехались, спектакль.

– Отмашку получили, всё куплено!

– И евразийцы молчат…

– Нас горстка всего, горстка на одичавшем от разрушительных реформ континенте. От того и сердце болит, так болит…

– Да, другой народ разнёс бы вдребезги продажный режим, сжёг поганые ларьки, осадил базарный Кремль.

– Ждите! Ханыгам хоть бы хны, водяры хватает.

– Им и политура сойдёт.

– Просрали Россию! Сердце обливается кровью!

– В «Большом Ларьке» всё же славно бомжи пошуровали, стеклянную мясорубку вдрызг разнесли, телевизоры растащили.

– Славно срежиссировано, слов нет! Согласен, сами олигархи спровоцировали ту заварушку, сами, чтобы, науськав прессу и телевидение, на тёмный народ вину за дозированный погромчик переложить, а самим под шумок взять кассу и смыться!

– Им любые заварушки, хоть и не дозированные, что комариные укусы, при их-то деньжищах!

– Им – чем хуже, тем лучше, тем громче в иностранных миссиях аплодируют.

– Видано ли, япошкам на блюдечке поднесли…

– Япошки для отвода глаз суетятся, попомните, сделка притворная, скоро уши еврейского капитала вылезут.

– Плюнуть и забыть, улететь на…

– Как ихний русскоязычный нобелевец сказал? Предпочитаю – США?

– В страну зубных врачей? Воля ваша, но православный Кипр предпочтительней, климат ровный, банки надёжные и ближе…

– А турки-янычары?

– Турки себя сами в резервацию там загнали.

– Ближе, дальше, главное, что держава потеряна, просрали Россию… Попыхтели, перепихнули баулы через забор. Раздвинув доски, один за другим пролезли в щель.

Голоса затихали, светало.

Выглянуло украдкой, снова юркнуло в тучку солнце.

Показалось, что стрелка дрогнула, нет же…

Шибануло дешёвым табаком, загромыхал засов на другом, с круглыми часами над стрельчатым сводиком, ларьке, откинулась фанерная ставенка: штабель пластмассовых ящиков с пустыми пивными бутылками, голые полки, кучкой – пустые мешки в углу; тихо зазвучала «Лили Марлен».

– Иногда я забываю о тебе, как забываю о том, что моё сердце бьётся, – признавался Дитрих Хемингуэй, – вдохновенно рылся в чужой переписке знакомый голос, – в связи с пожаром на телебашне и профилактикой на нашем телеканале мы оперативно сделали радиоверсию, – вот, с благоговейными предыханиями, – мы входим в вестибюль «Рица», куда Эрнест спускался, чтобы встретить Марлен… шорохи… шорохи… Святой Престол опроверг… треск разрядов… пресс-секретарь ФСБ подтвердил инвестирование на паях…

– Что они все, одурели? Нет бы собраться и время унять, вот бы им всем расстараться… – тихонько запел из транзистора…

Оранжевая и красная каски, матерясь, вытащили из-за ларька щит с надписью – розовым по синему – «Лобстеры в свинине»; Соснин поплёлся следом.

попетляли среди пробуждавшихся ларьков

– Кризис, долдонят, кризис, а богатеют.

– Кто богатеет?

– Евреи, кто ещё? Кто торгует, тот и богатеет на нас.

– Не, чурки больше торгуют.

– За чурками кто стоит?

– Не, не все богатеют, вьетнамец в подвале креветок к пиву варил, так разорился на х… вчера, денег больше нет платить за подвал.

– Ну, то вьетнамец. А другие косоглазые богатеют, вон япошки…

– И наши с ними богатеют, жируют. Строятся, строятся, вон там, над камнями, когда крышу достроят, больших креветок будут варить и осьминогов.

– На хрен их осьминогов, раньше, помню, раков наловишь, наваришь…

– И под камнями будут варить, достроят паркинг и будут…

Открывались, загружались пивом ларьки.

– Пока, что, ихними чипсами заедать?

– Чипсы заграничные, после кризиса вон как, дороже воблы, взлетели.

– И те на х… разобрали, пусто.

– Не, подвозят.

– Что подвозят-то из дешёвого? Бананы ихние, как мороженая картошка. Ждут пока подорожает, тогда и подвозят. Пельмени ещё дешёвыми брал, а сейчас…

– И пиво ох. нно взлетело, взял с утра «троечку», так о-хо-хо… за наш счёт жируют.

– Всё же «Степан» дешевле…

– Дешёвых раков точно не будет, раньше были, теперь не будет, а креветки ихние, да за вздутую цену, кто будет брать? Как с перепою все…

– Кто, кто, богатым всё по х… во всю жируют, они и возьмут! Вот и этих возьмут за милую душу, – оранжевая каска опустила на бетонный блок угол щита, отёрлась, – вот этих, лобстеров…

– Что за лобстеры такие?

– Раки, только морские.

– Не, это креветки – морские раки.

– Креветки – маленькие, эти – большие.

– Какие они, лобстеры?

– Раки и есть раки, с клешнями, усами, только большие.

– Поберегись, поберегись, – мужики в грязных спецовках торопливо пронесли в соседний ларёк продолговатые глыбы льда, ящики с остро пахнувшей рыбой.

Профырчал грузовичок с мешками сахарного песка.

Раздался перезвон часов, выросла гранёная, коричневато-розовая Думская башня.

– Ребята, как до ближайшего метро добраться? – приободрился Соснин, удачно врезаясь в паузу, – мне бы на Невский побыстрее проехать.

– Не, отец, никак не проехать, плывун, – сочувственно качнулась красная каска, – а после кризиса – хрен восстановят; красная каска поставила на бетонный облом свой край щита, заслонила Думскую башню.

– И к юбилею теперь ни х… не успеют, – кивнула оранжевая каска, не оставляя надежд, – денег ни х… нет.

– К какому юбилею? – хотел хоть что-то понять.

– К какому, какому, – зло глянув, забурчали каски, – известно к какому, юбилей и есть юбилей, – закряхтели, подняли, потащили щит.

Проплыл по ухабам, сверкая, автобус «Архангельск – Кёльн», поманеврировал, отразившись в постерах с прекрасными губами, глазами, блеснул прощально стеклянным верхом и скрылся в руинах; Соснин узнал это место – щит, оказалось, предназначался для ресторана с рыцарскими доспехами, в котором, судя по стуку молотков, повизгиванию пил, оборудовали ещё и ночной клуб садомазохистского секса «Попытка – не пытка»; багровые, как запёкшаяся кровь, буквы уже пробно вспыхивали над срезанным углом заведения, к фасадному срезу с зеркальной, таинственно задрапированной пупырчатой чёрной кожей дверью, красная и оранжевая каски, забравшись на металлические леса, зло посматривая на Соснина сверху вниз, взялись прилаживать принесённый щит.

Думской башни, – запоздало понял Соснин, – не стало.

перемены в ресторане «Камелот»

Собственно, и восково-стальные, в латах, рыцари-великаны, и уютные пыточные камеры со страшными щипцами, тисками, гвоздями и столиками на двоих, подвешенными на якорных железных цепях, оставались теми же, что и прежде, но расставлялись по залу розовые пушистые пуфики и маленькие, с нежно выгнутыми спинками, розовые и голубые – через один – диванчики, возводились тесные, как библейские ясли, укромные, из переплетённых тёмно-синих пластмассовых прутьев, скруглённые выгородки, внутри они выстилались леопардовыми шкурами с зубастыми, оскаленными у изголовий пастями, оснащались похожими на дыбы, механическими, окрашенными в синий цвет и, наверное, необходимыми для обострения страсти зажимными приспособлениями.

У камина красовалась композиция из длинных берёзовых поленьев, изящных кованых подставок для раскаливания игл.

Стройная негритянка в чёрном кожаном бюстгальтере и чёрных кожаных трусиках размещала на полках оловянных, хитроумно спаренных человечков, с полок – к услугам гостей – соблазнительно свисали бичи, плети.

Вывеска-щит, «Лобстеры в свинине», наконец-то укреплённая и подключённая, засветилась; розовое на синем, фирменные цвета, – догадался Соснин.

И по какой-то прихоти шагнул за угол.

неожиданные открытия, почти ничего, однако, не прояснившие

За выщербленным, с задраенными толем пробоинами торцом панельного дома сиял салон татуировок, в креслах с откинутыми спинками полулежали, обнажив разные части тел, клиенты с клиентками, над ними колдовали с наколками-иголками выхоленные, юные, с тонкими выйками мастерицы в пёстрых халатиках – наборы миниатюрных орудий и пузырьков, бередя фантазию, мерцали на круглых, придвинутых к каждому рабочему ложу, стеклянных столиках. Сделал ещё несколько шагов, поднял глаза и увидел Мисхорский пляжик с чугунной девушкой, горевавшей у разбитого кувшина, фоном – лиственное кипение, туи и кипарисы, подрумяненный трезубец Ай-Петри. И – исток платановой аллеи, Гагра? Это был тропический оазис гигантского аквапарка, бородатые электронщики из наладочной команды весело разгоняли волну; вспениваясь, бежала, бежала к гальке, раскиданной по телесно-розовому банному мрамору.

– Женщины той осторожная тень в хвое твоей затеря-я-ялась… – с дрожью в голосе запел на выставленном в витрине аквапарка экране, клонясь к гитаре, престарелый бард, ничуть не похожий на Окуджаву.

– Кризис, а фестиваль свой безголосый рекламируют, не отменили.

– Дело молодое, они там на озёрах живут, в палатках.

– Одни ж старики поют.

– А молодые – целуются-обжимаются, ха-ха-ха, вон сколько их… какие бабы!

– Ель, моя ель…

– Лето, он про ель.

– Им, что летом, что зимой – танцы-шманцы-обжиманцы давай!

Волна зашипела, зацокали камушки.

Да, то, что он в безотрадном своём состоянии, вытолкнутый, вдруг в полутьме увидел, оказывается, было не галлюцинацией, а обычным отражением в зеркалистых стенах, ибо «Сон»-«Сони» располагался чуть ли не впритык к аквапарку «Камелия», к его фасадному витражу-слайду. Неужели аквапарк появился, пока сам он торчал перед телеячейками? Чувства притупились, мысли замедлились, как под наркозом, когда реальность, самая примитивная и грубая, делается неправдоподобной? Но откуда взялась арка Новой Голландии с закатно-рассветным небом? И куда исчезла щебёнка? Отчётливо видел щебёнку на обочине при свете фар. Есть же люди, которые не ходят кругами, – неожиданно подумал Соснин и сразу подыскал объяснение спрямлённости их маршрутов: да, есть, но это пока незрелые линейные люди, преимущественно – юные. Да, пока ты не отягощён прошлым, ты несёшься по прямой, вперёд и только вперёд, ещё не понимая, что спешишь к самому себе в попеременных наплывах то тумана, то ясности, и вдруг – раньше ли, позже – оглядываешься, и всё чаще начинаешь испытывать крутящие позывы памяти, настойчиво замыкающие в конце концов в круг твой жизненный путь.

– А прошлое ясней, ясней, ясней, – долетело с экрана; пел – мертвец… или мертвеца старательно перепевали живые?

за гранью

– Долой Ельцина! Долой преступный режим, виновников кризиса на нары! Верим Примакову с Лужковым! – покрикивали, ходя по кругу, манифестанты.

– Нас спас кризис, спас, и жизнь вновь продолжается, поймите, лопнул долговой пузырь, упал рубль и, точнёхонько следуя законам монетаризма, – потряс над буйно-понурыми головами «Ekonomistom», – мы поднимаемся! Слепя круглыми очочками, втолковывал бедно одетым крикунам с плакатиками курчавый, чернобородый человечек, в котором Соснин с необъяснимой радостью узнал Эккера. – Смотрите, мы возрождаемся, – Эккер, как цирковой чародей, ласкающе-обводящим жестом огладил кристаллы «Сон»-«Сони» и аквапарка с прибоем и кипарисами, – мы возрождаемся, а нас тянут к дикости, изоляции.

– Ишь, уши заговаривает.

– Банковские вклады накрылись, денежки увели.

– На япошек, маскирующих еврейский капитал, вкалывать?

– Хоть японский пусть будет капитал, хоть еврейский! Но где наличность? Зарплату выдали зонтиками! Прикажете на панель идти торговать? – наседала на Эккера густо накрашенная особа.

– Эмиссия смерти подобна! Это наркотик! А неплатежи победим, вот абсолютно реальный график, – раскатал, как свиток, «Финансовые Известия».

– Скажите, как же… плывун… как юбилей… успеют ли к юбилею? – приблизился к Эккеру, робко спросил Соснин.

– Ну, это, знаете ли, за гранью! – возмущённо воскликнул Эккер, явно уловивший в обречённо запинавшейся речи Соснина что-то опасное, угрожающее его просветительской миссии, – вы не желаете слушать аргументы, но, я, независимый наблюдатель, сужу непредвзято, я говорю, что мы собираем камни, возрождаемся, возрождаемся на глазах, вы… посмотрите по сторонам, увидите, как меняется жизнь! А про юбилей я больше не могу слышать! – рот Эккера капризно смялся. Близоруко, с сожалением, уставился в Соснина, снова обводяще взмахнул рукой.

Пока внутренние голоса-подстрекатели толкали оценивать странности своего поведения взглядом со стороны, всё же проследил за эккеровским жестом и увидел за стеклом французской кондитерской, встроенной в аквапарк «Камелия», Ойсмана: преспокойно-довольный, попивал кофе с зелёным ликёром; на тарелочке сочно темнел початый клин пражского торта.

В свою очередь, проследив за взглядом Соснина, от двери кондитерской отделилась смазливая девица, прибранная под Марианну, и, благоухая цветочной водичкой, вручила рекламку: «Круглосуточно! Горячие круассаны – к холодному пиву!».

Не успел отметить странной согласованности жестов, взглядов и ответных на них реакций, как внимание его привлёк… хотя нет, сперва внимание привлёк интерьер кондитерской, насквозь просматриваемой, – в ней, вовсе невысокой, ловко имитировался фрагмент нефа готического храма с обрубком тёсаного пилона, нависанием над столиками сетчатых сводов, сверканием стрельчатых витражей и асимметричным трибунным возвышеньицем на манер клироса, залицованного тёмным и благородным деревом.

Итак, подивившись распластанности интерьера «под готику», обратил внимание ещё и на одетого со старомодной тщательностью сморчка более чем преклонных лет; медленно, еле передвигая ноги, приближался к кондитерской, и вдруг сделал танцевальное па, изящной лакированной тросточкой смахнул со своего пути окурок, у входа ласково, явно с французским шармом, потрепал за щёчку символическую девицу-Марианну, опустил в музыкальную шкатулку монетку, запели райские птицы. Встречать игривого сморчка кинулся из-за столика Ойсман, они обнялись, троекратно, по-русски, расцеловались. Тут появилось милицейское оцепление, охрана, подъехали чёрные машины и прошелестело: министр юстиции… министр юстиции… и тут же Ойсман, Стороженко и несколько театрализованный Веняков – несомненно, тросточку себе на локоть повесил он, кто же ещё! – двинулись к клиросу, вспыхнули в глубине белые-пребелые солнца, засияло бирюзой волнение аквапарка.

– Какая-то таиландская контора вложилась, а ФСБ – соинвестор с гарантиями.

– И фитнес-клуб с фондом «Устои» вдобавок инвестировали под льготы на малый бизнес, всем миром под крышей ФСБ скинулись – и отгрохали! Владыко Никодим окропил, теперь торжественно, с музыкой, открывают, телевизионщики готовятся к прямым включениям, – объяснял посвящённый.

– Жизнь продолжается, – кивал оптимист.

– Если тем, кто душит, давать на лапу, – уточнял скептик.

Громы и молнии плеснули из салона игровых автоматов.

Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, – не унывал Розенбаум.

А-а-а, понял! Понял! За стеклянную грань выстроенной на деньги таиландской конторы и ФСБ французской кондитерской уводил ещё один слайд – величавый силуэт узко, по краям фланкирующих тосканских колонн, срезанной арки, силуэт на бледно-розовом небе; в арку приглашали войти, купить голландского сыру.

Манифестанты тем временем возобновляли кружение с плакатами по грязи.

Эккер завершал хождение в народ – яростно сунул в урну свёрнутую в трубку газету, вытер о траву туфли.

Выбравшись из хоровода нелепиц и совпадений, Соснин внимательней осмотрелся. Окрестные руины и в самом деле неуловимо менялись, контуры их словно оплыли, сгладились, торчки и пучки ржавой арматуры тут и там обрезали, успели подрасти деревца, кусты, наклонные плоскости разбитых панелей были присыпаны землёй, принесённой ветром. И сырые чёрные дыры с гробами, что зияли прежде в грудах крупных бетонных обломков и кирпичного боя, чем попало замуровали, кое-где, обозначая могилы, высадили анютины глазки и маргаритки, положили плиты из мрамора и гранита, в расщелинках между плитами зазеленела трава, у въезда в новый паркинг торгово-развлекательного центра, расположенный под руинами с могильными плитами, мечтательно покачивались в лужицах мазута и цементной пыли ромашки. В маленьком палисаднике, разбитом перед землянкой со сказочной, увенчанной скворечником трубой, Соснин увидел девочку с лейкой, венком полевых цветов, когда пригляделся, так как был смущён её неподвижностью, понял, что перед ним не живая девочка, а изящный трогательный бронзовый памятник заботливому ребёнку. Заметил и монтажные краны, не только нарисованные, но и шевелившие стрелами. Да, многое менялось. Осторожно огибая краснокирпичные замки с башнями, изумрудно-зелёными угодьями для гольфа и конной выездки, стеклянные сводики растекались по неряшливой лощине, причудливо оконтуренной ветхим забором, чьи ближайшие секции кренились под мощной рекламою шипованных шин Пирелли. Поблескивали, растекались… прозрачные стеклянные кровли там и сям накрывали уже руины.

Соснин поднялся на бугорок со следами жалкого пикника.

Скорлупа крашеных яиц, пустые бутылки. С Пасхи, что ли, остались?

Уносился кортеж министра юстиции.

Всё громче тарахтели, приближаясь, по одному проскакивая горловинку между руинными осыпями и четою могучих раскидистых дубов, мотоциклисты… как хороши были эти дубы, – отрада в скучноватом ландшафте! Пышно-округлые, с золотыми трепетными блёсточками на макушках, они, стоило спрятаться за облачком солнцу, тотчас похолодевшим блеском подёргивались, и – вновь золотом загорались; ветер ласково трепал, оглаживал кроны, любовно перебирал вскипавшие листья, иные из листьев-непосед азартно срывались со своих мест, покружившись прощально в небе, разлетались, планировали. И бодряще-весело, будто навсегда подрядился, шумел, гудел в ветвях ветер, и птицы, птицы беззаботно сновали в двух надёжных своих, живых и подвижных, домах-шатрах, пение их, казалось, если вслушиваться, и сюда могло б доноситься…

А экскаваторы и бульдозеры уже подбирались к кладбищу, вот оно, совсем близко – старенькое кладбище с торчками покосившихся камней, покоробленными деревянными пирамидками с облупившимся суриком на гранях, потускневшими звёздами, кладбище с расколотыми плитами, пёстрым воском и полусгнившей бумагой искусственных цветов, прикрученных проволочинками к тоненьким деревцам, с керамическими горшочками рассады, стеклянными и консервными банками, прочим почтительным ритуальным мусором, который оставляли наедине с покойником внутри стареньких ржавых оградок, кое-где, впрочем, помазанных свежей алюминиевой краской.

Цветная скорлупа пасхальных яиц… весна? Нет, яблонька-дичок – с плодами, лето? Но дубы-то, дубы тронуты охрой, жёлтой и красной, там и сям пятнисто порыжелые, они во всю шумят, если б не тарахтение мотоциклистов, было бы и впрямь слышно как распелись в густых ещё кронах птицы – золотая осень? Нет, не осень, не лето… снег лежит у забора и щита с фасадом весёленького дома, в распахнутых, увитых растениями окошках коего улыбаются все четыре сезона счастливцы с пивными кружками, щит стал объёмным, появились боковые фасады, счастливцев добавилось; когда намело свеженькие сугробы? Картинно-белый снег опушил объёмные буквы на рекламе «Шины Пирелли».

– Долой… долой жульё… – доносились усталые выкрики.

– Снова бузит совок, чего опять недодали? – незлобиво пробасил пузатый дьявол в чёрной майке, расставив ножищи, обтянутые кожаными штанами. Шумная отлакированная кавалькада притормаживала, пыль оседала.

– Нет, это уже за гранью! – звонко рассмеялась рослая, киношного вида блондинка в чёрном, слезая с седла, – когда ни проедешь, всё они недовольны!

Байкеры разбрелись по ларькам. Толстяк погазовал, запустил во всю мощь Фредди Меркури, чтобы перебить слабевшие, но всё же раздражавшие крики.

переучёт с распродажей и галлюцинацией, причём, не одной

И как не заметил до сих пор окна объявлений? – Соснин, желая-таки собраться с мыслями, присел в тени маркизы на гранитном, в незапамятные времена тронутом бучардой, выступе цоколя.

«Безработный мужчина готов познакомиться с работящей женщиной». «Неопытная секретарша – рост, грудь, талия, бёдра – размеры в дюймах – ищет солидного хозяина солидной фирмы. Научите меня!». «Я – беременна! Хочу замуж!! Срочно!!!». «Отдам честь в хорошие руки. Виолетта».

Под объявлениями – полка с шеренгами сувенирных цацек; не раскупленные быки, упёршие рога в телевизоры, чугунные отливки замков с заметно преувеличенными павлинами, керамические свистульки в виде пигалицы с лейкой.

С кряхтением, матерком, дюжие мотоциклисты перетаскивали сверкающие «Харлеи» через нижнюю заборную перекладину.

Выбрали другую дорогу, исток которой в дыре меж иссечёнными дождями серыми досками?

Затарахтели, удаляясь за компанию с гремучим Меркури.

Окно с объявлениями и сувенирами соседствовало с витриной книжного магазина, к сожалению, по техническим причинам, как сообщала табличка на двери, закрытого. Чего только не было в этой недоступной витрине! – Бродский с Довлатовым, Тропов, Битов, сборники Кушнера, Кривулина… и даже «Избранное» Геннадия Алексеева в твёрдой тёмно-зелёной обложке. Дождались! Всех-всех напечатали! – снова порадовался Соснин. А как издан Платонов? А весь Набоков?! – русский, английский, переведённый на русский, на чуть-чуть наклонённых к зрителю полках, а-а, Джойс, пожалуйста! Книги перемежались пластмассовыми пенальчиками с букетиками из осенних листьев, какие собирают младшие школьники… В витрину пролез из тамбура длиннокудрый прыщавый юноша в потёртых джинсах, принялся деловито собирать книги: собрал в большую стопу набоковские тома, унёс в магазин и сразу открылась дверь – из магазина начали выносить картонные, из-под бананов, коробки с книгами, загружать в багажник машины.

Загружали поспешно, это напоминало бегство.

В магазине довольно громко работало радио… ищите, ищите мой голос в эфире… Ярославские авиалинии приглашали совершить комфортабельное воздушное путешествие со скидкой в Эйлат, полюбоваться подводной фауной и флорой Красного моря, сплавать на коралловый риф. В Брюсселе, на ратушной площади, доедали рекордно-длинную кровяную колбасу, изготовленную из трёх тонн мяса и двух тонн лука. Ожидалось Великое Противостояние Марса, на сей раз небесная механика обещала редчайший случай сближения с землёй, когда блеск красной планеты можно воспринять невооружённым глазом; раньше такое зрелище выпадало лишь неандертальцам… Невероятные сообщения поступали из Стенфордского университета, где нашему соотечественнику, профессору Антону Бызову, незадолго до кончины удалось записать на сверхчувствительную плёнку звучание живой клетки, которое покойный учёный назвал песнью Бога… незадолго до кончины, покойный… Антошки – нет, был и нет. И – сенсация в филологии! Опубликовано духовное завещание великого филолога-формалиста Соломона Борисовича Бухтина-Гаковского, замученного в… Машинально шевельнулись губы, до сих пор помнил наизусть всё, что записал когда-то Соломон Борисович на двух листках, долгие годы затем пролежавших на столе в его кабинете. – Да, по современным текстам бродят тени великих, бывает, не протолкнуться, – кому-то давал интервью Валерка по случаю публикации отцовского завещания. Зазвучало равелевское «Болеро»…

Сиреневая тень маркизы елозила нехотя у ног.

Между тем юноша в джинсах уносил из витрины строгие томики Гессе, Музиля в белёсо-мраморных корках, добавленного к ним Кафку, ещё кого-то… а-а-а, Соснин не поверил глазам, когда мелькнул верхний обрез тёмно-синей суперобложки. Мирон Галесник, заголовок пониже – «На гранитном причале», успел прочесть и подзаголовок: «записки из подвала»; так вот что заставляло Мирона Изральевича терпеть надругательства, сносить обиды – дело жизни было важнее жизни?

На изводящую равелевскую мелодию наложился знакомый – взволнованный, с предыханьями, – голос.

– У них что, переучёт?

– Выселяют… шибко умные, а бедные! Кризис бабахнул и – прогорели!

– Да-а, местечко-то лакомое!

Из витрины исчез Джойс – скромные «Дублинцы» и томище «Улисса» в пижонской суперобложке; если бы Соснин мог видеть какой жадной завистью сверкнули его глаза – «Улисс», по-русски?! Взялись за Пруста.

Оборвалась равелевская мелодия.

– Вы слушали радиоверсию телефильма «Три балерины и незнакомец», снятого в Париже по материалам, которые проливали свет на… Разглядывание всего одной фотографии, её, к сожалению, нельзя показать по радио, позволило приподнять завесу над тайной… радиопередача посвящена памяти нашего коллеги, неутомимого исследователя тайн культурного прошлого… он был…

И он – был? Ещё один – был. Перед затуманившимся взором промелькнули знакомые лица ушедших… пустел мир. И как все они, – посмотрел на прохожих, – живут в этой пустоте?

Приблизился старичок, позвякивая кошёлкой. – Так всё быстро меняется, не скажете, где тут бутылочки принимают?

Рассеянно покачал головой. Минута ли пролетела, час? – спохватился: спросил бы у него какое сегодня число, год…

Из книжной витрины уносили последний том Пруста, «Обретённое время». Кто перевёл? – почему-то подумал Соснин и – увидел в витринном стекле Казанский собор: рёбристый медно-зеленоватый купол, тёмную дугу колоннады, обнимающей меланхоличный фонтан. Отражение! – пронзило его, оглянулся.

Никакого собора не было.

Был и – нет.

– Простите, как к Казанскому собору пройти? – машинально спросил прохожего; тот не услышал – ухо затыкала пробочка-пуговичка, тонкий проводок тянулся к карману.

Хлопнули торопливо дверцы, заурчал мотор.

Осенние листья, пластмассовые пенальчики остались, – опять почему-то подумал Соснин, – и маркиза… кому нужен хлам?

За французской кондитерской и голландским сырным магазином с входом в виде уменьшенной деламотовской арки загорелась новая вывеска: «Еврейская кухня, суши-бар». За ней, над руинами, летал туда-сюда теннисный мячик.

Машина, увозя книги, тронулась.

Между гранитными блоками цоколя тянулась старая и шероховатая, из путиловской плиты, кладка, её испещряли детские меловые рисунки. Соснина бросило в жар – сквозь наслоения узоров и грязь проступили начертанные мелом буквы «ж», «и», «д» – три слитные буквы во всю высоту цоколя – и стрелка, направленная к маленькому подвальному окошку, его низ был вровень со слегка волнистым, вспучившимся и растрескавшимся дворовым асфальтом.

За грязным стеклом неутомимо вертелась взлохмаченная седоватая голова управдома Мирона Изральевича.

Вообще-то он был медлительный, апатичный, в обеденный перерыв шаркающей походкой брёл за нехитрой снедью на Кузнечный рынок или в угловой гастроном, да ещё успевал съесть бутерброд, выпить чаю из зелёной эмалированной кружки.

А в подвальчике домовой управы вертелся, как угорелый.

Сгорбленный, в тесном ветхом пиджачке, с длиннющим, с глубокой впадиной на переносице и красно-лиловыми прожилками, носом, на который сползли очки в тонкой чёрной оправе, вечно что-то строчил в аккуратно разграфлённых таблицах потрёпанной, в коленкоре, конторской книги, иногда что-то подчёркивал чернильным карандашом, время от времени щёлкая костяшками счёт, они всегда были у правого локтя…

Ищите, ищите мой голос в эфире… – вновь донёсся призыв из опустелого магазина. Повторное исполнение по радио? Нет, пение, сорвавшееся в мольбу, доносилось откуда-то издали, из-за забора, а из магазина – узелок завяжется, узелок развяжется…

Неужели так ни у кого и не удастся спросить какое число сегодня, какой год?

– Скорей, скорей! – спортивные молодые люди в стёганых куртках с огромными цветастыми сумками побежали к подкатившему автобусу «Кострома – Любек». Двухэтажный, малиново-фиолетовый, со стеклянным лбом и вынесенными вперёд – будто вытянутые, с отвёрнутыми вниз ладонями, руки – зеркалами заднего вида и белой, выполненной готическим шрифтом, надписью по борту, по границе цветов: «Hettich», а ниже, вдоль всего борта: mehr seen – mehr erleben. Цитата из классика? Или классик иронизировал над лозунгом туристской компании? Автобус быстро заполнился, бесшумно отъехал, открыв снова вид на кристаллические ларьки, забор, руинный ландшафт; Соснин запоздало пожалел, что не заглянул в удлинённое зеркало перед автобусной кабиной, вдруг бы…

– Туда и обратно, туда и обратно ездят, – с эпическим назиданием проворчала, подтаскивая тонкий шланг и провожая взглядом автобус, жёлтая каска.

– Кто ездит-то?

– Кто, кто, – евреи.

– Не, евреи в Израиль едут.

– И к немцам едут, ещё как едут.

– Не, их немцы не любят.

– А им что? Им всё по х… их не любят нигде, а едут.

Оранжевая и красная каски подпихивали компрессор, подключали.

Содрогаясь, компрессор горячо задышал.

– Берегись! – подтащили шланг. И отбойный молоток жадно вгрызся в цоколь.

«Хочу познакомиться с бизнесменом, заплатившим налоги, и спать спокойно (с ним). Бухгалтер». Окно объявлений не трогали.

Из-за занавеси высунулась дебелая рука со свежелиловым маникюром, принялась выставлять в первый ряд новые сувенирные поступления – фавны полулёжа, посматривая в телевизоры, лакомились трепангами.

Взвыл от нетерпения второй отбойный молоток.

Соснин бесцельно побрёл к дубам, на фоне двух лиственных шатров всё ещё взлетал теннисный мячик.

страсти накануне Уимблдона

– Отстроимся, даст бог, до зимы, зять брёвна вчера завёз… ветер шумел в исполинских дубовых кронах; кружились листья.

– А как фундамент класть? Ровного места нет, горки, панели битые, блоки все вкось и вкривь, – засомневался, вытирая руки паклей, автомеханик. – Без фундамента-то как строить?

– Кирпичи подложим, – качнул над газетой соломенной шляпой белоусый краснолицый старик.

– Так вода повсюду, рвёт и рвёт теплотрассу, кирпичи отсыреют, раскрошатся.

– Не-е-е, достали огнеупорные.

Визг дисковой пилы, мат.

– Стой, стой…

– Куда попёр, сучий потрох? Ослеп? – последние деревья остались, – кинулся на помощь автомеханик.

– На х… те дубы? Гниль одна, – отпила пива из бутылки жёлтая каска.

– Гниль и есть гниль, – привычно прилаживала хромированную подпорку к забору красная каска.

– Пишут, шереметевские дубы, тут графская усадьба была когда-то, до революции, – укоризненно отложил газету старик.

Двое в салатных комбинезонах «Омега-банка», пусть и сжатые орущей толпой, и не думали выключать пилу. Вековой – не обхватить – ствол, потрескивая, начал медленно крениться, падать, люди кинулись врассыпную, кого-то задело веткой. Взлетели, громко крича, вороны… певчие пичужки, вмиг лишённые крова, онемевшие от ужаса, панически разлетелись по сторонам, как осколочки после взрыва, за ними – насмерть перепуганные, едва опомнившиеся; ветка чиркнула и по забору, по нему, внезапно ожившему, пробежала дрожь. Принялись за второй ствол. Шофер в грузовике ждал, вяло оправдывался. – Узко, всё камнями завалено, не проехать из-за этих дубов, а кузов у нас широкий; бригадир сделал ему знак помолчать.

– А чего проезжать-то? Тут люди живут, отдыхают. Чего надо-то? Чего, суки, хотите через нас провезти? Сколько будут народ н…….ь? Скорей бы Примаков с Лужковым пришли, навели порядок! – механик раскраснелся, кровь ударила в голову.

– Мало, что «евроремонт» насмарку, «Большой Ларёк» заслоняет козырьком небо, так дубы пилят! Чем дышать будем?

– И приструнить некому…

– Деды наши сажали, поливали, растили…

– Ироды сущие! И не слушают… не за понюшку табаку, надо думать…

Второй ствол повалили, по-быстрому отрезали ещё качавшиеся от удара, ещё казавшиеся упруго-живыми ветки.

Поверженный исполин с твёрдой чёрной корой, мхом в морщинках, тёмно-зелёными бархатистыми лишаями; в ворохах сепиевых листьев шуршаще закопошились, собирая жёлуди, дети.

– Ну чего, суки, довольны? Чтобы проехать и такое… Ну, суки, з….и, но дождётесь, дождётесь, – не утихал автомеханик.

– Несмотря на жестокий системный кризис наш банк счёл своим духовным долгом, а вы… – спокойно и уверенно, с чувством собственной правоты, объяснялся худенький веснущатый бригадир в салатном комбинезоне, – да, мы на условиях благотворительности везём по заданию Правления Банка годовалые вишнёвые саженцы, да, прямо из питомника, там, – махнул рукой, – посадим вишнёвый сад. Для вас стараемся, такая красота будет, а кузов такой широкий оттого, что саженцев много.

Автомеханик, успокаиваясь, вскочил на колесо, заглянул для порядка в кузов, удовлетворённо кивнул.

– Они трухлявые были, старые, только название, что дубы, – задумчиво согласилась с потерей кислорода толстуха в коротких брюках, с боксёром на поводке.

– Сами бы дубы повалились на головы, прихлопнули бы кого, так похуже было бы, – загалдела редеющая толпа.

Салатный грузовик с позолоченной омегой над радиатором, осторожно лавируя среди каменных осыпей, продолжил свой благотворительный путь.

– Раньше деревья ранней весной сажали и поздней осенью, теперь и сажают, и спиливают, когда захотят, – утыкаясь в газету «Третьего дня», отрешённо сказал старик и глухо принялся вслух читать, шевеля губами, будто бы по слогам, – в Лондон вылетает делегация Государственной Думы. После переговоров с британскими парламентариями, беседы с наследником Престола, депутаты и советники делегации посетят полуфинальные и финальные игры Уимблдонского турнира, которому патронируют члены королевской фамилии…

Уимблдон бывает в начале лета, – с досадой вспомнил Соснин, глядя на сепиевые горы дубовых листьев.

вот так встреча!

– Илюша, здравствуйте, очень рад! – приветствовал Нешердяев, – сколько лет, сколько зим!

Опешил – Виталий Валентинович? И, конечно, великолепен.

В белых шортах, бежевой тенниске с фирменно-зелёным, взметнувшим хвост, крокодильчиком над нагрудным кармашком; козырёк синей жокейской шапочки отбрасывал на глаза приятную тень… из спортивной, с пумой в прыжке, сумки, висевшей на плече, торчала теннисная ракетка. От него, обманувшего время, повеяло свежестью, располагающей к себе здоровой силой – лёгкий загар, стройно-мускулистые ноги, отлично растянутые мышцы, угадывался под натуральным хлопком тенниски и каменный брюшной пресс.

– Я с корта, поиграли отлично! – протянул сильную и изящную руку Виталий Валентинович, – вполне сносные оборудовали площадки, – обернулся, показал в сторону, откуда доносились смачные, тугие удары, где взлетали высоко над кучами битого кирпича мячи. Взглянул на тяжёлую сумку, оттягивавшую плечо Соснина, – тоже на корт? Одиночную сыграете или микс?

Соснин покачал головой.

– Выглядите неважно, переутомились?

Соснин кивнул.

– О, здесь и прогуляться можно отлично, – радостно кивнул в манящую перспективу прелестной улочки со стрижеными кустами и розово-фиолетовым бордюром из флоксов, идеально выписанной на огромном щите, с мечтательной улыбочкой склонил голову, положил в рот мятную жевательную подушечку, – здесь много очаровательнейших уголков, вот, посмотрите, Илюша, прямо-таки Поленовский дворик, не правда ли? – землянки с фигурными, разновысокими, как многодетное семейство опят, трубами обступали парившее, недавнего разлива, озерцо, его при желании можно было принять за пруд, – тут, правда, вынужденно пару древних дубов спилили, под развесистой сенью было так уютно, спокойно, однако годы летят, наши годы летят, летят, да, пора, пробил срок.

– Зато вишнёвый сад будет, – смягчил нешердяевскую печаль Соснин.

– О, отличная идея, отличная, недавно в Вашингтоне любовался цветением священных вишен, высаженных благодарными американцам японцами, и у нас священный сад зацветёт, для нас, прямых наследников классиков, – священный, это духовный наш долг, Илюша, стать на своей земле заботливыми садовниками спасительной красоты… о, горькое время минуло, мы кризис пережили и с колен поднимаемся! Да, «Большой Ларёк», низкий поклон ему за преобразования, теснит старину, но не мы ли с вами, Илюша, готовили размах свободного творчества, приближались в гордых мечтах своих к бессмертным шедеврам, чтобы превзойти их? О, поступь нового только усиливает очарование, – восторженно огляделся, блеснул из-под козырька шапочки небесной голубизной зрачков, – вы, кстати, не соавторствуете ли в дерзкой затее? Не припомню, ей богу, не припомню других примеров столь новаторского перекрытия торгово-развлекательного комплекса большущим пролётом! А вы, Илюша, переутомились, явно переутомились. Творчество изматывает, как болезнь, изматывает… вы бледный такой, вам надо активно отдыхать, надо побольше двигаться.

Разложив костерки, в двух уродливых котлах чумазые черти варили битум… ад?

Щебёнка. Щебёнка на кривой обочине, ну да! – не увидел при дневном свете вновь пробиваемую дорогу? В разъезженные кривые колеи, заполненные водой, наспех ссыпали песок. Из грузовика с откинутым задним бортом толстые румяные гренадёрши в оранжевых жилетах и огромных ботинках сбрасывали в лужу совковыми лопатами крупчатый горячий асфальт… шипение, пар… наезжал каток.

– Где вы пропадали, Илюша? Тут недавно Шанский Анатолий Львович пожаловал в родные пенаты, прелюбопытную прочёл лекцию, все пришли, весь, как нынче уверяют справочники с телефонными книгами, Петербург, вас что-то не видно было… да, прелюбопытная, с модным душком сенсации, получилась лекция, так сказать, взгляд извне, из Парижа. Вы, наверное, за границей где-то застряли? Сейчас все ездят, летают, туда и обратно, туда и…

Сожалея, Соснин качнул головой.

– Вообще-то лекция была так себе, – успокоил Нешердяев, – по обыкновению своему Анатолий Львович многое, очень многое, притянул для красного словца за уши, где-то перегнул палку, – тронул за рукав, – вам, Илюша, помнится, неприятности выпали с той злополучной, ночью рухнувшей башней, неужто и теперь гнетёт что-то, коли вид такой озабоченный? Может словечко перед Владиленом Тимофеевичем замолвить, а? Нынче, правда, я улетаю с делегацией Госдумы поболеть, поддержать наших на Уимблдоне, это – юбилейный турнир, намечен приём у принца Чарльза за чаем с клубникой. Затем – опять в воздух! Вы не приглашены на лиссабонскую презентацию проектов «Голден-Палас-Отеля» и «Плазы-Рая»? Обидно. Но по возвращении непременно свяжусь с Филозовым, хотя его поймать трудно, за его-то перелётами и вовсе не уследить, туда и обратно, с самолёта на самолёт, но непременно свяжусь, идёт? А если раньше меня с ним увидитесь, непременно кланяйтесь, и супруге его поклон.

Соснин кивнул, чтобы поскорей…

И Нешердяев спешил, ох, столько дел до отлёта! Участливо плеснул в глаза Соснина ясной голубизной, с облегчением распрощался.

вновь осмотрелся, вновь подивился

Автомеханик сделал несколько жадных затяжек, зло глянул на рекламу шин Пирелли и отшвырнул окурок – отлавливал клиентов у колышка со стрелкой, указателя поворота к норе, где дёшево вулканизировались шины, выравнивались валы. Отловил! – тяжёлый чёрно-блестящий джип свернул, попёр по колдобинам, объезжая сползшие к кривой дороге руинные камни, могучие дубовые пни со свежими срезами.

Ищите, ищите мой голос… – едва слышно неслась певучая мольба из-за забора.

Осматриваясь, Соснин сосчитал свои упущения: проморгал дату на газете «Третьего дня», которую читал старик в соломенной шляпе, не спросил у Нешердяева о причине сезонной неувязки с началом юбилейного Уимблдона, не заглянул в зеркальце у кабины асфальтовоза. И некого спросить число, год – у редких торопливых прохожих, державших в руках откупоренные бутылки пива или минеральной воды, были заткнуты уши пробками-пуговичками, у иных пробочки в ушах были крохотными, почти невидимыми, казалось, проводок через ухо непосредственно подключался к мозгу, многие оживлённо разговаривали сами с собой, у одного, правда, Соснин заметил прицепленный к воротнику куртки маленький микрофон. Зачем раз за разом возвращался на это место? – бугорок, с которого обозревал окрестности, погреб-бункер, в нём, за щелевидными чистенькими окошками, по-прежнему молились ли, колдовали у небесно-синих экранов аккуратные молодые люди, в синеве витали…

– Сейчас в Петербурге пятнадцать градусов тепла, идёт дождь, – послышалось из джипа, когда открылась дверца.

Как? Ярко светило солнце.

удивление, подвигнувшее на поступок, вполне осмысленный

На углу забора, опутанного сверху ржавой колючей проволокой, залепленного рекламками «Секса по телефону», афишами садомазохистского шоу в ресторане «Камелот», обновившем интерьер и меню, покосилась неприметная эмалированная табличка – Проспект Художников…

Как?!

Торопливо свернул за угол, обошёл неровный штабель рваных ржавых отопительных батарей; о, кривобокий, давно мозоливший глаза панельный утёс, это, оказывается, кое-как сохранившееся основание бывшего дома-угрозы? Вокруг валялись обломки панелей верхних этажей… и, похоже, давно валялись, многие уже скрывались под позднейшими наслоениями.

Две девочки выковыривали из земли какие-то черепки.

Быстро сосчитал оставшиеся в целости этажи – шесть! Вспомнилось, что и туман тогда, когда он, уходя, оглянулся, съел все этажи выше шестого. Окна были, в основном, заколочены досками, фанерой, листами пластика, но в нескольких – вразброс – блестели стёкла, виднелись занавеси.

Кинулся искать вход между приткнувшимися к шестиэтажному утёсу ларьками, увешанными гирляндами бананов и воблы, нашёл вход у кучи мусора, пустых ящиков, потянул за приваренную скобу железную дверь.

лучше поздно, чем никогда (перезахоронение)

Громыхнула дверь, окутала зловонная тьма.

Как тогда, – подумал Соснин и сам же себя поправил, – тогда была хоть тусклая лампочка, а вот сгущение вони… тут бы одни кошки не справились. Глаза привыкали, сверху всё же просачивался свет, только дневной… А-а-а, обручи, стягивавшие мусоропровод, лопнули, в бетонном стволе зияли рваные дыры, в них вываливался мусор; картофельные очистки, слизь целлофановых пакетов. Выше этажом на площадку выставили измазанную извёсткой спинку дивана; мутно-зеленоватая, как глубоководная медуза, трубка телевизора покоилась в углу, в пыли.

Растрескавшиеся стены лестницы в точном соответствии с рекомендациями Романа Романовича стягивали толстые железные накладки с болтами; на третьем этаже сечение накладок было чуть меньше, чем на втором, и чуть больше, чем на четвёртом, о, Роман Романович был дока в градациях крутящих усилий!

Покачиваясь, хватаясь за стены, чтобы удержаться на ногах, спускался пьяный щетинистый тип с кошёлкой. Дохнув вечным перегаром, упёрся в Соснина. – Вон, соседний дом-развалюху, такой же, как наш, снесли на х… всё расчищать хотят, гады… наш-то, думаешь, устоит? Под бульдозер лягу, не дам сносить. Кому охота на выселки?

Шестой этаж.

Место разлома наспех, на манер шалаша, наклонно зашили неструганными досками, накрыли толем. В толевом ковре вырезали оконце, на раму и ту поскупились – залепили прозрачной плёнкой, но так залепили, что и на теплицу места хватило, за низкой фанерной выгородочкой с тяжёлым замком висели между листьями огурцы; из оконца капало.

Хотел позвонить, но дверь как раз сама отворилась, за ней – ещё одна дверь, железная, как в противоатомном бомбоубежище, и медленно, едва пролезая в проём, выкатилась детская коляска. Соснин вынужденно попятился, за коляской вырос крупный, средних лет, мужчина в тёмных очках. Уши его затыкали чёрные пуговички, соединённые проводком.

С опаской навёл на Соснина тёмный стеклянный взгляд, втянул голову в плечи, набычился.

– Что надо?

– Я к…

– Что-что, к кому? – вынул пуговицу из уха.

– К Анне Витольдовне… точнее, конечно, к её родственникам, наследникам, если, конечно, они здесь ещё проживают. Вы случайно не её внук?

– Вы-то сами кто будете? – круглолицый, рыхлый, с грубым голосом, он повёл бликующими очками, освободил от затычки второе ухо; из пуговицы брызнула ритмичная музыка.

– Я к ней приходил, когда ваш дом затрещал, по жалобе, вернее, к Софье Николаевне, смертельно больной, а Анна Витольдовна за ней ухаживала, но это, кажется, давно было, очень давно… вообще-то я…

– Фамилию-то свою помните?

Соснин назвался.

Коляска медленно въехала обратно, откуда-то из глубины квартиры его позвали, и он очутился в тесной-тесной прихожей… всё то же, только переклеили бежевые клетчатые обои, сквозь открытую дверь в комнатку с косой железной накладкой на растрескавшейся стене увидел чешскую люстрочку с бахромой из тощеньких хрустальных висюлек, желтело пятно протечки на потолке.

Из кухни пахнуло пелёнками, вчерашним супом.

А стены-то голые, где…

Не успел Соснин освоиться, как ему опять пришлось выходить на лестницу, вдвоём в прихожей, учитывая габариты хозяина квартиры, было не уместиться.

– Столько лет прождали и вдруг о наследстве вспомнили? – уставился с подозрением, – я вас поначалу за бомжа принял, после кризиса много нечисти развелось, с неделю тому у соседки пенсию отобрали, – шумно дыша, торопливо передавал Соснину большой, пухлый, склеенный из обёрточной бумаги, конверт и толстенную книгу, – бабушка с большим приветом была, умирая, верила, что со дня на день придёте, всё для вас приготовила, просила хранить, говорила, придёте… ну-у, хорошо хоть не выкинул…

– Умирая? – очнувшись, переспросил.

– Долго тянулось, перелом бедра, шейки… пролежни, вонь, я, – показал на конверт и книгу, – и тогда, и потом натыкался и вспоминал, места-то не хватает, сами видите. И кто напридумывал такие клетушки? Что ж, пришли, так берите, лучше поздно, чем никогда, – подёргивал коляску, укачивал разоравшегося младенца.

Что же я банку-то с облепиховым маслом… – упало сердце, вслух промямлил. – Тут акварели, картинки были, я их, пока пили чай, разглядывал.

– Их вам не завещали! – грубо отрезав, хозяин дома всё-таки слегка смягчил тон, – да и когда это было, вспомнили! Всё коллекционеры растащили: кто купил по-дешёвке, кому картинки даром достались, мебель почти всю на помойку выкинули, снаружи – дорогого вида, а так… – и пожаловался. – Настенный коврик был, гобелен, говорили, ценный, но жена глянула, когда Софья Николаевна умерла, нет, след только на обоях… спёрли, наверное.

Прокололи миллионы мелких-мелких иголочек, но сдержал позыв к признанию-покаянию, скорчил сочувственную мину.

– Извините, мне некогда чаи распивать, с ребёнком надо гулять, пока вниз стащишь коляску, потом поднимешь по тёмной лестнице…

– А это…

– Нет, это внучка моя. И опять подозрительно глянул.

Девочка засопела, затихла. Спускались молча, под его шумное, с прихрапыванием, дыхание. Не слишком любезный, наново закупорил уши, этот жест, очевидно, обозначил ускоренное прощание – он спешил.

Соснин помогал приподымать коляску, чтобы не прыгала по ступеням, потяжелевшая сумка сползала с плеча, била по ноге. Наконец-то выбрались на свет божий.

На свету, присев на одном из свеженапиленных дубовых чурбаков, которыми предприимчивый шашлычник меблировал земляную площадку перед заманчиво дымившим ларьком, захотел, наконец, собраться с мыслями и рассмотреть дождавшееся его наследство. Ну, тяжёлая книга, как и думал, «Die Traumdeutung», только её ему не хватало вдобавок к пудовому отчёту Адренасяна! Конверт заполняли итальянские дядины письма к Софье Николаевне, частично уже прочтённые, и фотографии; вытащил самую большую, коричневую, с размытыми краями, ту, что показывали по телевидению… усмехнулся, – три балерины и незнакомец, приходившийся ему дядей, упокоились теперь в его сумке.

успеют ли?

Едкий дымок, разрываемый в клочья ветром. Выползающий из-за ларька трухлявый, тут и там подпёртый забор с рекламой шин Пирелли, дождевой затёк, на котором обжилось бугристое семейство древесных грибов; над коньком ларька загорался и гас, загорался и гас круглосуточный жёлтый неон: «Guinness».

Две доски качнулись на верхних гвоздях, как на шарнирах, в щель друг за дружкой сноровисто пролезли жёлтая и красная каски.

Спицы-шампуры с кусками горячей, пахучей, прослоенной подрумяненными кольцами лука баранинки на картонных гофрированных тарелках, пиво. – Не, чёрное, горькое, не будем, «троечку»… – А мне «Степана»…

Соснину не хотелось есть… доски еле заметно покачались, замерли.

Голос из глубины ларька, с телеэкранчика. Симпатичный молодой толстяк с усиками, насмешливыми глазами. – Пойди, примерь на себя переживания Пруста! А переживания Денежкиной – вот они, каждый испытал.

– Кто она, эта Денежкина? – непроизвольно вырвалось у Соснина.

– А х… её знает! – подозрительно посмотрев, откликнулась всё же жёлтая каска, – ты о чём?

Вдруг поверх пилообразных заборных зубцов поплыли сквозь облака чёрная лошадиная морда, грива, следом – ещё одна чёрная лошадь, взнузданная, с вскинутой лепной головой, оскаленной пастью. Лошади плыли медленно, с еле различимым на слух отфыркиванием, тут доски опять качнулись, пока оранжевая каска пролезала в щель, Соснин успел различить за кустами репейника осторожно ехавший автотрейлер с длинной низкой платформой, на ней…

– Куда везут? – вырвалось у Соснина, снова непроизвольно.

– Куда, куда… – куда надо, к юбилею везут.

– Не, к юбилею по разбитой дороге не довезти.

– Так асфальтируют, и дубы спилили.

– Не, дорога к асфальту забором перегорожена, не провезти, – жёлтая каска надумала отправиться к ларьку, чтобы добавить пива.

– Так там в заборе дырища, проедут.

– Хрен, там поперёк доска нижняя, сдвоенная, вроде как порог, перешагнуть можно, а захочешь проехать – хрен.

– Там же мостки по наклону, и камни подложены.

– Не, камни дальше, – задержалась жёлтая каска.

– Так на х… вырезать нижние доски, на х… они, если проехать мешают.

– Как вырезать? Весь забор повалится.

– И на х… забор этот! Чинишь, чинишь, давно поломать пора.

– Не, нельзя без забора.

– Шашлык х….й у чурки, жилы одни.

– Чурка и есть чурка.

– Не, у меня без жил.

– Так то у тебя!

– А далеко везти? – спросил Соснин, робко пытаясь вернуть троицу сотрапезников к интересующему его сюжету.

– Далеко-о-о! – мечтательно протянула красная каска, вгрызаясь в мясо.

– Камни ещё дальше подложены, х… доедешь! – оранжевая каска потянулась к кетчупу… с губ капал жир.

– Чё-ё, дальше?

– Х… через плечо, уши заложило?

– И если объезжать, х… успеют, вон сколько ехать.

– Если б побыстрей ехали, тогда б…

– Как побыстрей-то, там теплотрасса парит, всё разлилось.

– Не, нельзя побыстрей, колесо отвалится, что тогда? – вернулась с бутылкой жёлтая каска, – укатится, потом – заменяй…

– Когда туда, на починку и очистку везли, аккурат отвалилось. Хрен знает куда закатилось, искали, искали, не нашли. И – глоток из бутылки.

– Так вот медленно везут, еле-еле, а как колесо отвалится, так быстро укатывается.

– Если бы так быстро, как колесо, успели бы.

– Колесо и есть колесо, пока обратно везут, тоже может отвалиться вполне, никто ж не подкручивает.

– А осенью грязища, увязнут. Лошади тяжёлые, ещё эти, ну, конюхи… тоже амбалы-то будь здоров! Из бронзы.

– Железо-то, на котором везут, ещё тяжелее.

– А за осенью – зима, не успеют… в пути заметёт, так хуже будет.

– Успеют! Юбилей-то ещё вон когда!

– Не, не успеть. Потом весна, развезёт.

– Ну-у, летом-то довезут… ну-у-у, опоздают, а довезут.

– Не, летом теплотрассу будем без отпусков менять, бригадир сказал, что план видел, за лето не успеть, всё разроем, а осенью… совсем близко зазвучала траурная мелодия.

– А зимой хрен довезут.

– Как справят без лошадей? Мост голый будет. И с воды ни х… не скрыть, все увидят, что не успели.

– Так и справят… на шопеновскую мелодию наложился капризно-плаксивый, почти забытый Сосниным детский голос. – Мы вновь по просьбе… с учётом приближающегося юбилея… показ десятисерийного… да, в глубине ларька, на полке над электрическими мангалами, потеснив бутылки, дрожаще светился экранчик.

из истории одного города (серия девятая: возвращение и смерть Собчака)

…по единодушному мнению осведомлённых наблюдателей внезапному бегству из-под капельницы опального, строго охраняемого политика мог посодействовать только Путин. И – несомненно – без помощи Путина парижскому изгнаннику трудно было рассчитывать на безопасное и прямо-таки триумфальное возвращение.

Сарай-стекляшка международного аэропорта Санкт-Петербурга. Собчака, загорелого, в светлом костюме и ярко-васильковой, расстёгнутой на шее рубашке, с букетом полевых цветов, стискивает толпа репортёров… а вот он медленно вылезает из машины, кладёт букет под Гром-камень у подножья Медного Всадника.

Сарай-стекляшка… тот же, из которого улетал Шанский, – единственное, что сумел сообразить Соснин.

…смерть его была неожиданной, потрясшей…

Заснеженный Таврический сад, мороз, у ограды – чёрный хвост очереди.

Новый кадр – толчея на Шпалерной, торопливо вышагивающий Кушнер с двумя красными гвоздиками, он в меховой шапке, наглухо застёгнутом тяжёлом пальто.

– С кэтчупом сдэлать или гранатовым? – кавказец, вытирая руки о жирный фартук, весело высунулся из жаркого пахучего чада, хитро подмигнул.

Соснин опасливо отодвинулся от ларька.

– Тысячи петербуржцев, – по-детски взволнованно вибрировал закадровый голос, – пришли проститься со своим первым мэром… многих, очень многих, увы, привело сюда чувство вины… белоколонное фойе Таврического дворца, гроб на вершине цветочной горы… Входит спортивной походкой, целует вдову…

– Кто такой этот Путин? – растерянно обернулся Соснин.

– Кто, кто, – зло полоснул взгляд из-под оранжевой каски, – кто надо.

Согнулись пальмы, упал кокос. Прелестная, с распущенными волосами, ныряльщица догоняла мохнатую мечту в синей-пресиней бездне… Райское наслаждение!

Чёрные головы, гривы тем временем заслонил арочный свод ларька, Соснин поплёлся на нежный стрёкот моторчика, доносившийся из-за ларька, слева.

вдоль путеводного забора

Лошадиные головы вновь вынырнули из-за ларька, поплыли, еле заметно смещаясь. Заборную дыру, в которую протаскивали из подъехавшей машины коробки с бананами, опять перечеркнула вдали платформа, казавшаяся неподвижной; опять штабель ржавых отопительных батарей, слипшиеся кособокие сараи-гаражи, сдавленные кучами мусора, два выгребных сортира, и опять чёрные лошадиные головы скрылись, на сей раз за массивной красной, с бойницами и скруглённой башенкою с пикой, стеной. Перед замком стрекотала газонокосилка, её старательно возил по травяным лоскуткам, лавируя между обломами панелей, кучами окаменелой извести садовник в блекло-голубом джинсовом комбинезоне. У высокого крыльца был разбит альпинарий с цветником, расползался по замковой стене плющ. Из зарослей лотоса, накрытых стеклянным колпаком, тянули шеи розовые фламинго.

Распуская веером хвост, зашелестел металлическими перьями приваренный к каминной трубе павлин.

На балкон вышла блондинка в бигуди и летучем сиреневом пеньюаре; рядышком положил передние лапы на перила красавец-дог.

Потянулась опять, причудливо выгибаясь и накреняясь, глухая, полусгнившая, с подпорками, дощатая плоскость.

что там, за поворотом?

За плавным, чуть ли не по циркульной дуге, изгибом забора, на который свисали ржавые рваные ветви колючей проволоки, старательно сплоченные доски были поновее, посуше, забор всё гуще пестрел объявлениями, афишами. «Предотвращаем импотенцию, лечим», «Секс по телефону, по субботам и воскресеньям – оральный секс по телефону, наш номер…», «Купим волосы, цена договорная», «Вампука, «Суп с котом», «Лазерная коррекция эрогенных зон», международный симпозиум «Конец истории», опять «Вампука». Поверх выцветших афиш «Довлатовских чтений» голая девица извивалась в объятиях железного монстра-киборга, приглашала на шоу в «Камелот»; стриженый «под горшок» русоволосый, улыбчивый Яша Блинов в огненной атласной косоворотке – с многовековой печалью во взоре и гитарой наперевес, Яша обещал вечер еврейских напевов; скоростные и комфортабельные автобусы фирмы «Hettich» при минимальном тарифе доставляли пассажиров в Германию из деревянных городов Русского Севера транзитом через блистательный Санкт-Петербург. Состоялось торжественное открытие маршрута «Великий Устюг – Дюссельдорф», Дед Мороз и Санта-Клаус заключили друг друга в объятия…

«Мозольный оператор» предлагал круглосуточные услуги.

На «Мистические прорывы в апокалиптические видения» зазывал клуб «ЛСД».

Закружились снежинки, но Соснин не ощущал холода.

Человек тридцать, в шумной взволнованности столпившихся у забора. Кто-то, невидимый из-за тёмных ушанок, оренбургских платков, клобуков, произносил дрожавшим голосом речь: чистота души, ясность и высота помыслов позволили Олегу Никитичу… снежинки кружились… зима? Под аплодисменты упала тряпка, а-а-а, мемориальная доска академику Доброчестнову; на доску не поскупились – массивная, из мясистого мрамора, с импозантным бронзовым барельефом – расплывшийся лик у заострённого цилинра ракеты. Чтобы забор не опрокинулся, слева и справа от мраморного знака признательности, накренившиеся серые доски подпирали новенькие телескопические подкосы.

Снежок растаял.

А вот это уже поинтереснее…

у книжного развала

За изгибами забора покорно следовал длинющий, составленный из множества столов, стол с книгами, их было куда больше, чем в витрине прогоревшего книжного магазина, что-то из его уценённых книг, наверное, привезли на этот развал – был и внушительный том Мирона Галесника: «На гранитном причале. (записки из подвала)».

Но были и другие книги.

И сколько!

С краю стояла – именно стояла – полуоткрытая для устойчивости – книга в твёрдом переплёте с посвящённой Довлатову поэмой эстонской поэтессы, подруги его суровых таллиннских дней, «Довлатов во мне», а стояла книга для того, чтобы можно было прочесть отрывок-врезку на задней стороне обложки: «Над Виру враждебные веяли вихри… веяло расставанием…» – поэтесса переходила внезапно на белый стих. Соснин потянулся к книге, но тут же отдёрнул руку – пожилая продавщица в очках-зеркалках и сереньком пуховом берете, жевавшая банан, машинально прикрикнула. – Если каждый будет грязными руками листать…

Вдоль книжного ряда промаршировали бритоголовые парни в чёрных рубашках с бумажным лозунгом: долой сионистскую писанину. – Долой, долой еврейское засилье, – горячо присоединился пожилой красномордый прохожий, высмаркиваясь в мятый платок, – повсюду жиды, повсюду, кто будет наших детей воспитывать? Сбоку вышагивал… О, в вальяжном, с нарукавной повязкой, вожаке чернорубашечников Соснин к ужасу своему узнал официанта Пашку, вороватого балагура, соседа по лестничной площадке, вчера ещё приветствовал у лифта. – Ильюшенция… раздобрел Пашка…

До других книг и идеально-чистыми руками было бы нелегко добраться – их защищала прозрачная, отблескивавшая небом плёнка; такой же плёнкой были накрыты и парники, которые блеснули в забранном арматурной сеткой проломе забора.

Сколько воспоминаний! Вот она, вымечтанная, но приумноженная преждевременной смертью слава! «Довлатов умер. Вся правда», «Довлатов с нами», «Мы с Довлатовым», «Рядом с Довлатовым», «Обнимая Довлатова». Надгробная поэма-стелла эстонской поэтессы опиралась на объёмистый, будто надёжный пъедестал, скорбный труд Лейна: «Я чуть не захирел без Довлатова», рядышком, за мемуаром неотразимой первой жены – «Моя жизнь в искусстве Довлатова», за ироничнейшим Михаилом Геллером, спонсированным издательским концерном «Друзья», – «Сабелька Серёжи Довлатова (гигант наизнанку)» – выделялся ещё один Лейн, он был поосновательнее, потолще, уж точно не захиревший, – «Бродский: взросление гения. (записки учителя)». Далее распелся некий Соловей из Квинса – «Русская традиция поэтов-евреев», «Три еврея и Бобышев». А к внушительному лейновскому тому, с обеих сторон, прижимался Рэм Каплун сразу двумя мемуарными произведениями – покорившим недавно Венецию «Из «Сайгона» – в «Самовар» и новейшим, «В «Самоваре» с Бродским», затем, за Каплуном, за энциклопедически-подробными «Судьбами и биографиями Рыжих (от Ван-Гога до Чубайса и Бродского)», источали благодать виноградники на холмах, сине-голубые горы и – Пётр Айль с посохом и салфеткой за воротом: «По Тоскане с Бродским. (таверны, траттории, остерии, пиццерии)», далее, по мутно-зелёному, исчезающе-смазанному фону Мариинского театра, летел в победном прыжке Барышников: «Классический балет Бродского. Уроки приземления для танцовщика». И – «Круг Бродского», «Ближний круг Бродского», «В круге Бродского», «По касательной к кругу Бродского». И – «Последние дни Бродского», «Последние часы Бродского». Тут же Бобышев: «Я здесь, я всё расскажу о Бродском и М». Уф! Когда успевали сочинять, редактировать, печатать? Откуда взялось столько бумаги? Где спрятались столь мощные типографии? За ярким, лихо, под детские комиксы, оформленным Агой Гребенчуком глянцевым бестселлером «Зоо-Принта» «Повадки кота Бродского», за скромно-деловым репринтом Фонда Архитектуры (под научной редакцией В. Нешердяева) «Обмерные материалы полутора комнат Бродского», наконец, за сборником лирических откровений поклонниц поэта «Дни и ночи Иосифа» с обольстительно-мудрой улыбкой нобелевца на суперобложке – безраздельно царствовал Головчинер! Его преклонение перед Бродским, его исследовательская пытливость, одержимость, воистину не знали границ! Помимо «Трёх русских могил» с жирно набранным абзацем из введения – «Венеция всегда привораживала и похищала гениев разных народов, последним тонущий город-миф похитил у Васильевского острова…» – взгляд выделял своего рода зеркальные эссе, столь любимые Головчинером, – в серии «Великие Венецианцы» – «Вода и Бродский», а в серии «Великие Петербуржцы» – «Бродский и вода». И, разумеется, эти эссе, сами по себе, как обычно у Головчинера, яркие и волнующие, служили лишь развёрнутыми, взаимно дополнительными предисловиями фундаментального исследования «Тема воды у Бродского: ритмические мотивы»! А фантастический головчинеровский охват и вдруг – частность, сугубо-стиховедческая, узко-специальная?! – «Эклоги, элегии и дивертисменты Бродского: ещё раз к вопросу о безударной рифме».

Хотелось перевести дух, но как, как?

Джойс, Пруст, Музиль… не те ли тома, которые вывозили из разорившегося книжного магазина?

Дальше – в трёх-четырёх шагах – толстенькие, отлично изданные, Аксёнов, Битов.

Соснин медленно продвигался вдоль бесконечного, изобилующего духовными яствами стола, продавщица, заподозрив неладное, с той же скоростью продвигалась с другой его стороны, как если бы не доверяла защитным свойствам прозрачной плёнки.

Читал шапки: «Питерские чекисты захватывают Кремль», «Питерские чекисты уже хозяйничают в Кремле», «Путин – марионетка питерских чекистов»…

– Газет нет, выходные, это вчерашние, – пробурчала, дожевав банан, продавщица прежде, чем Соснин успел открыть рот.

Соснин продвигался, искал среди всей этой волнующей пестроты…

Ого! Снова Битов – навалом! Плёнка вздыбилась.

«Необходимость ненаписанного», «Оглашение оглашённых», «Глас оглашённых», «Оглашённый в пейзаже», «Птицы над оглашёнными», – какие обложки, какие обложки! – «Оглашённые: глас и возглас», «Ненаписанная неотвратимость», «Уроки Армении и Грузии для оглашённых», «Империя оглашённых в четырёх измерениях».

Солнце ласкало корешки, переплёты.

Ого!! – теплее, теплее, это уже кое-что… снова Аксёнов, а дальше…

За батареей старых и новых – для Соснина – романов Аксёнова и «Чайкой», маленькой книжицей с фоткой лысоватого автора-лауреата в потёрто-рыжей кожаной курточке, прижимавшего к груди награду венецианского фестиваля, «Золотую маску», лежали солидный двухтомник Бухтина-Гаковского и Шанского: «К богатствам дисперсных содержаний. (диалоги о симулякре)», не менее солидное свежее исследование Головчинера: «К вопросу о структурной поэтике околонаучного говорения (на примере диалогов В. Бухтина-Гаковского и А. Шанского)», и тут же, улыбчивым ударом в поддых – подарочек от издательского концерна «Друзья» и Константина Кузьминского – «Обнищание многословия. (о диалогах В. Бухтина-Гаковского с А. Шанским)».

Но где, где… Соснин всё-таки открыл рот:

– У вас «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского есть?

Даже не удостоила ответом, только пушистою головой мотнула… в соседнем киоске звенел беззаботный голосок: узелок завяжется, узелок развяжется…

Ого!!! Из салона татуировок вышла длинноногая, в коротенькой юбочке… сумочка на обнажённом плече. Она? Или… Она направилась не к столам с книгами, а к киоску, разделявшему книжный ряд на «серьёзный» его отрезок – отрезок, столь удививший Соснина изобильною протяжённостью! – и куда более изобильные и протяжённые столы, пестревшие детективами, дамскими романами; открытый, под парусиновым навесом, киоск торговал всякой всячиной – сувениры, шоколадки, косметика. Соснин заметил в стеклянной витринке множество пигалиц с лейками, деревянных, отлитых из металла, даже выточенных из слоновой кости; были также миниатюры Зураба Церетели, включая выводок прозрачных монументиков «Слезинке ребёнка», были бронзовые с позолотой фавны, которые, возлежа перед телевизорами, лакомились трепангами. Она? Её плечо украшала свеженькая татуировка, какая-то занятная фигурка, какая-то змейка, стрелка. Соснин приблизился; она купила кулёчек солёного миндаля, крем «Lave», плоскую розовую коробочку с круглым окошечком, в нём виднелся презерватив. Послышался нежный музыкальный перезвон, она достала из сумочки драгоценно сверкнувший мобильный телефончик, посмотрелась в него, как в зеркальце. Пропев что-то с сонливой отрешённостью, взяла у продавщицы ещё одну коробочку с круглым окошком. Она не слишком-то романтична, – подумал Соснин и почему-то подошёл ещё ближе. Света? Алиса?

– «Гусарские», – протянул деньги прыщавый заморыш в камуфляжных штанах.

Она уже листала, смело вытащив из-под плёнки, остроумно иллюстрированную «Энциклопедию сексуальных фантазий и извращений народов мира».

– Правда, смешно? – весело повернулась к Соснину, вынимая из уха чёрную блестящую пробочку, волосяной проводок от которой прикусила свисавшая с плеча сумочка, показала рисуночек на полях – мужскую задницу, из которой торчала фига с наманикюренным малиновым ногтем. – В продвинутых секс-шопах можно было бы предлагать как…

Она менеджер по продажам, – вспомнил Соснин.

Нежный запах духов.

Прохладные, с искорками, большие серые глаза, чуть загнутые ресницы; поволока гипнотической пустоты – как на соседнем постере.

Ветерок заинтересованно перебирает на ключице золотисто-рыжую прядь.

Голый пупок – смуглая полоска между короткими маечкой, юбочкой.

Глупо улыбаясь, Соснин кивнул.

Охватив кистью всю толщу энциклопедии, быстро прошелестела, отпуская пальчик, страницами. – Я искала параграф о танцах алеутских эротоманок, беременных на последнем месяце.

Сегодня, во всяком случае, ей не грозит забеременеть, – Соснин увидел в витринке киоска, под вывеской «101 одна мелочь для 1001 ночи», такие же, как купленные ею, розовые коробочки «Durex» с кругленькими окошками; были и другие латексные издельица, включая «Гусарские», они прятались в блестящих, цветных коробочках, изукрашенных обнажёнными парочками в страстных объятиях, были и выставленные напоказ в коробочках из прозрачного целлулоида: чёрные, с золотой присыпкой, алые, с ягодными ароматизаторами – витринка заштатного киоска напомнила о филозовской коллекции, которая им собиралась по всему миру.

– О, я вас узнала, я вас до кризиса на «Поп-механике», потом в «Самсон»-«Самсунге» встречала, и всё вы с тяжёлой сумкой.

Соснин повторно кивнул, – и я вас узнал, вы – Алиса.

– Нет, я Света, – засмеялась.

– Извините, «Довлатовские чтения» провели?

– Из-за кризиса отложили, меняют концепцию, чтобы выгоднее… пока грандиозная «Вампука» готовится, кастинг проведён, обязательно приходите. Вам понравилась «Поп-механика»?

– Какая-такая «Вампука»? Что-то вроде чудодейственной «Вуки-Вуки»? И подумал, – что за кастинг?

– Нет, нет, – смеялась Света, – «Вука-Вука» в аптеке, «Вампука» – это представление, «Суп с котом». Афиши расклеены повсюду, не видели?

– А «Роман как тайна» Бухтина-Гаковского уже продаётся?

Загрохотали, сотрясая мироздание, отбойные молотки – оранжевая и жёлтая каски высверливали гнёзда в бетонных блоках для металлических…

Света, беспомощно шевеля чуть подмазанными, подведёнными коричневым контуром, губами, тронула длинными пальчиками уши, мол, оглохнуть можно, и протянула Соснину маленькую рекламку, и помахала узкой ручкой с часиками на сплетённом из серебряных нитей браслетике.

Раздосадованный, Соснин смотрел, как она удалялась своей стремительной и лёгкой походкой, как прямо держала спину с худыми подвижными лопатками, обтянутыми чёрной маечкой на бретельках, как покачивалась на цепочке свисавшая с голого плеча расшитая бисером, с опаловой бусиной у замковой застёжки, сумочка; затем Соснин повертел изящную белую карточку из отглянцованного картона, на ней, в обрамлении виньеток, было выгравировано: проект дискуссионного клуба «Устои», памяти великих петербуржцев – серия ГОРОДА МИРА. И совсем-совсем меленько: приурочено к «Довлатовским чтениям».

досада переливалась в решительность, которую лишь усиливала сумятица автомобильной пробки, подтолкнувшая Соснина к спонтанному, нежданному для него самого прорыву-перемещению

Досада, раздражение – мягко сказано!

Ходить и… стоять на месте? Всё время обнаруживал, что зримые результаты его блужданий одни и те же – вот засиявший заново, самодовольный «Сон»-«Сони», – за дымчато-зеркальным стеклом пружинисто прохаживался вдоль бесконечного трёхэтажного ряда телевизоров знакомый продавец в холодно поблескивавшем костюме, напротив – аквапарк, волны катали гальку; и кондитерская «Ontrome» с Марианной у музыкальной двери, и уменьшенная, в треть натуры, арка Новой Голландии. Кстати, отбойные молотки смолкли, красная, жёлтая и две оранжевых каски взялись монтировать перед аркой металлические конструкции для пышного, с эмблемой – голландка в раздвоенном крахмальном чепце с молочником – неонового послания: «Триста сортов сыра к…», осталось подвезти одно слово.

Соснину и оборачиваться не надо было – за спиной готовился к открытию переоборудованный «Камелот», в умытом стекле вспыхивали розовым по синему накладные готические литеры: «Попытка – не пытка», чуть ниже расплывались «Лобстеры в свинине». Рядышком, за грязным пока стеклом, темнели силуэты брутальных малярш на козлах, с разноцветными мотками проводки бродили электрики в анфиладе, освобождённой книжным магазином. Достраивалось ещё одно злачное заведеньице с игривым названьицем, одновременно подмигивавшим и славянофилам, и западникам: «Шаровня end Жаровня zusammen». А там, за углом проспекта Художников, – шестиэтажный обломок башни.

Сколько можно…

Слепяще блестели постеры с обольстительными глазами, губами; по-соседству с ними – ещё один постер, тематический. Соснин опьянялся маркетинговой поэмой, набранной мелким шрифтом внизу, под стройной ножкой бокала: «если подниматься от Бордо вверх по течению Гаронны, то неподалёку от замков… отличительная черта лучшего «Сотерна» – лёгкая цитрусовая нотка, которая освежает общую гамму медовых и сахарно-фруктовых тонов, такой «Сотерн» пьют даже без голубого сыра как медитативное вино…»

И почему-то потянуло вернуться к книжному развалу, содрать прозрачную плёнку, хотя бы подержать в руках эти книги! Что за мистическая тяга…

Но – стоп!

На заборе не было синей, с отбитой эмалью, продолговатой таблички «Проспект Художников». Как? То ли это место? Другое? Только что раздражённый топтанием на одном и том же месте, испугался желанной, но оказавшейся столь неожиданой новизны. В конце концов, табличка могла упасть… её могли найти, унести… растерянно оглянулся, всё как-будто бы на своих местах! Лучи вечернего солнца подпалили витрины «Сон»-«Сони», мерно вспыхивали и гасли готические литеры над «Камелотом». Поодаль – реклама «Яр-Аэро», беспересадочные рейсы в Эйлат. Где, однако, угол забора?! – исчез вместе с табличкой? А за углом? – удивлённый собственной прытью, в два прыжка очутился там, где должен был бы находиться заваленный мусором и бетонными обломками островок горбатого асфальта перед железной дверью в шестиэтажный… ба-а-а, где шашлычная с дубовыми чурбаками?

Бурьян, забор, а-а-а…

Успокаивался, увидев столы с книгами; подошёл. Странно, не мог ошибиться – столы были перпендикулярны забору, только что они тянулись вдоль него, заискивающе следуя за всеми изгибами, и вот, упёрлись.

Отблескивала ненавистная плёнка, заплывала кляксами горячего солнца.

Как табу.

Победить оцепенение, сорвать плёнку? – продавщица в пуховом берете не спускала с Соснина выпуклых, словно у стрекозы, глаз-зеркалок – как выбраться из паутины ограничений, которые, казалось, только его одного и опутывали?

На столах повышенного спроса – «Семь оргазмов», «Ночь виагры», «Секс в самолёте», а впритык к витринке со «101 мелочью для…» – «Антология подлостей.(союз советских писателей за пятьдесят лет: 1935–1985)», ага, 1985 год минул, спасибо, хоть что-то ясно, впрочем, это-то было ясно и по косвенным признакам. Далее – снова, но в других обложках, Аксёнов, Битов. Вот бы полистать «Ква-ква-ква», «Империю оглашённых в четырёх измерениях». Глаза разбегались… какая богатая литературная жизнь, Соломон Волков – Бродскому: «Берём нотой выше», Константин Кузьминский в оперативной серии концерна «Друзья», в пику обоим – «Симфония из фальшивых нот», и снова альманахи – «Признания внутренних цензоров», «Изжитое. Пережитое. Нажитое». Снова Мирон Галесник, изданный в «Литературных памятниках», с комплиментарной аннотацией на сложенном домиком листке плотной бумаги: «Мирон Галесник – одна из ярких и загадочных, несправедливо забытых фигур блестящей эпохи, которую принято называть Серебряным…»

Ещё один памятник началу века.

«… книга писалась долго, фактически, в подполье, во время войны автор и рукопись едва не погибли. Одиноко умиравшего от голода и холода Мирона Галесника вместе с коробкой его бумаг блокадной зимой вывез на детских саночках из заброшенного полуразрушенного дома в Свечном переулке один из друзей юности Галесника, Евсей Захарович Зметный, сам обессилевший, обмороженный…».

Не тот ли саночный рейд давным-давно, за чаепитием у Юлии Павловны, обсуждали три Лидии?

«Лидия Захаровна Зметная, сестра Евсея Захаровича, составитель и редактор мемуаров Галесника, рассказывает: в последний раз я видела Мирона Изральевича, сбитого трамваем, в Куйбышевской – ныне вновь Мариинской – больнице…».

До чего же измельчёнными порциями доставалось Соснину новое знание, – дисперсные содержания?

«…знаешь, Лида? В этой же палате умирал Мишенька, я виделся с ним здесь перед его смертью, как сейчас ты со мной…»

Мишенька? Ну да, Кузмин; побрёл вдоль бесконечных столов книжного ряда.

Но почему столы переставили поперёк забора?

«Деконструкция психодрамы», ого, до чего же толстая.

И – не мог в это поверить, но это было так, так – не забор подчинялся складкам местности, нет, забор сам их лепил, изгибал, чтобы затем углубляться в извилистые расщелины, и вдруг почему-то менял направление, полз поперёк лощины.

«Сотерн», сладкое золото Бордо. Постер сиял.

Нет, хватит, хватит, решительно обернулся. Вот так номер, их же не было, когда он прохаживался вдоль книжных столов! Рядышком, касаясь, лежали две любовно изданных монографии – о Бочарникове, с уменьшенной до размера крупной марки литографией по центру обложки, да-да, теми самыми красными кирпичными стенами у посеребрённой реки, под грузными облаками. В верхнем углу обложки, как эпиграф: «…он мог многократно возвращаться к одной и той же точке зрения, к тому же мотиву, менялся лишь свет и, казалось, состав воздуха». А вторая монография – и вовсе не верилось глазам! – посвящалась Художнику, на чёрной суперобложке был неизвестный Соснину карандашный рисунок обнажённого мужчины с мышцами классического натурщика, полуоткрытым брюзгливым ртом, волосами, взбитыми ветром; мужчина вскинул в загадочном жесте одну руку, вытянул вперёд другую, с растопыренными пальцами… звал, останавливал, урезонивал?

Однако Соснина отвлекли гвалт, гудки. Чёрные, синие, зелёные, сверкавшие лаком джипы, эдакие компактные танки с мощными никелевыми бамперами, обтекаемые «Мерседесы» со стальным отливом, хромированными рыльцами и стыдливо притемнёнными стёклами. Толкаясь, будто овцы в отаре, автомобили беспорядочно въезжали на кривые тротуары, расчищенные кое-как от панельных обломков; проезжая часть была забита. А как усердствовал, протискиваясь и содрогаясь, пока окончательно не застрял, голубой микроавтобус, опоясанный оранжевым призывом: «бронируйте номера в Баден-Бадене, телефон… факс…»

– Какой х… дорогу перегородил?

– Только дубы спилили и опять не проехать!

Гудки, гудки, крики.

– Новый джип пригнали, брать? – рычал сбоку, прижимая трубочку к уху, толстяк в красной майке навыпуск, кедах, – да, «Мицубиси», да, с тонированными…

– Алло, Алло! Ты с ним поласковей, не сразу по фейсу…

– Сколько? На Рублёвке сотка и то дешевле…

– Когда совок ездить научится? В воскресенье намордник помяли, сегодня в жопу саданули, багажник всмятку… тачка все бабки жрёт…

– Спятил? Сам назад дёрнул, сам мне морду смял… заплатишь, сука…

– Я тебе заплачу, мудак, я… я так заплачу, что наплачешься…

Ржал опухший бродяга с пустой бутылкой.

Авто, газуя, сталкиваясь, уже так плотно прижимались боками и бамперами друг к дружке в сизом вонючем мареве, что дверцы даже нельзя было приоткрыть, беспомощные водители ругались, высовываясь, насколько могли, в окошки. Машины, похоже, уставали тратить энергию в этом опустошавшем перенапряжении. Как живые, только у последней черты: безнадёжное рычание, предсмертные хрипы. Соснину вспомнились собственные малоприятные ощущения в пробке на Невском, вспомнился кинокошмар, случившийся с Мастроянни. Но удушливые воспоминания неожиданно отогнало зрелище, которое развёртывалось в зарешечённой дыре бетонного забора, под тупым углом примыкавшего к деревянному – там, впереди, в самом узком месте перегородили автодорогу красно-белыми барьерами с сигнальными лампочками: жёлтая и оранжевая каски наспех пытались забетонировать маленькие колодцы у чугунных столбиков с провисавшими между ними цепями, столбиков, врытых вокруг каждого из двух большущих дубовых пней; за образец почтения были взяты, похоже, столбики с цепями под мемориальным Петровским дубом. Жёлтая и оранжевая каски вкалывали, подгоняемые матом, гудками, там же хлопотали аккуратненькие старичок и старушка из «Инспекции по охране памятников». – Как не охранять? Это наша история, тут, уточнили краеведы, располагалась Шереметевская усадьба, в ней гостил Батюшков, мог Вяземский бывать на балах, – объясняла старушка разгорячённому, с перекошенным ртом, автомеханику, который, едва дорожный затор отнял у него клиентов, примчался с монтировкой. – Как память не оставить потомкам, как? Дубам-то поди под двести лет было, – старушке поддакивал старичок.

С другой стороны, от кладбища, к горловине затора приближалась бетономешалка.

– Сюда, сюда! – закричала, замахала брезентовой рукавицей оранжевая каска, а жёлтая кинулась навстречу крутящемуся слону, подхватила толстый и длинный гофрированный хобот… мгновенно заполнив маленькую ямку у столбика, бетон захлестал.

– Ты что-о?! Ох…л? Застынет, так не сбить будет!

– Бетон и есть бетон, отбойными разобьём.

– Хрен потом разобьём, хуже камня.

– Как не подлить? – мимо ехала.

– Стоп, сто-о-оп машина!

– Мало, что д……ы столбами с цепями х…..и дорогу сузили сильнее, чем дубы раньше, так ещё… тут бы подбетонить и ведёрка хватило на всё про всё! – орал, размахивая монтировкой, автомеханик, которого в этом бедламе никто не слушал.

Ветер, подхватив с земли, уносил за забор стайку дубовых листьев.

Из японского, дрожавшего от нетерпения джипа равнодушно вещало радио: в конкурентной борьбе за полёты в Тель-Авив и Эйлат побеждают Ярославские авиалинии – удобный график полётов, кошерное борт-питание… и сразу звонко, радостно – солнечный круг, небо вокруг…

Особый тип плесени Botrytis Cinerea, или «благородная гниль», и создаёт столь ценимый гурманами вкус «Сотерна» – Соснин снова перевёл взгляд с сияющего постера с винной бутылкой и тонконогим бокалом на хлеставшую из хобота лаву.

– Берегись! – резко сдвинулись доски, в щель протащили немецкий мешок с цементом. Потом принялись передавать из рук в руки – по конвейеру – ящики с зелёными фауст-патронами.

А-а-а, Соснин, осенённый, вспыхнул, подбежал к бетономешалке, наконец-то заглянул в торчавшее из кабины зеркальце.

Надвое разломанная плита с пучком арматуры, вырывавшейся из разлома.

Кирпичи, брошенные в лужу, дабы облегчать пересечение водной преграды.

Трава, заляпанная битумом.

Смотрел, остывал.

Забор, наклоняясь ли, выпрямляясь, вытягивался, прячась в лощинах, вписываясь в рельеф, и вдруг упрямо пёр поперёк рельефа, карабкался по склону из последних силёнок, и снова опасно выгибался пропеллером, снова забор в рискованном наклоне подпирали, где кольями, подкосами, а уж в самых дряхлых, трухлявых местах всё чаще поблескивали телескопические конструкции с нарезными втулками, хромированные, защищённые от коррозии. У основания каждой подпорки – кучка красноватой земли, битое бутылочное стекло. Выпивали пиво, разбивали бутылку? Одна подпорка – пропущена: для неё лишь вырыта в глине аккуратная прямоугольная ямка, на стенках ямки обрублены корни; рядышком – травянистая шапка дёрна.

Мы парни бравые, бравые, бравые, и чтоб не сглазили подружки нас кудрявые, – строем приближались курсанты с голубыми петлицами.

Соснин глянул в помутневшее небо; накрапывало.

Ревели, задыхаясь, моторы.

Пора-а-а в путь-дорогу…

Но почему цемент, бананы, ящики с патронами или бутылками – пустыми, полными – протаскивают в щели, сдвигая доски, а разноразмерные дыры в заборе забивают фанерой, затягивают толем, арматурными сетками, чем угодно, включая чугунные отливки и кроватный матрац? Досада и так перекипала в раздражение, тут новые неувязки – в груди клокотало, хватит, хватит! Не зная, что поделать со скованностью, изводящею маятой, как догадывался, вменёнными ему табуированным пространством, из которого не мог выбраться, двинулся прочь от нерассасывавшейся пробки, двинулся вдоль забора, заметил заплату из рогожи на проломленных сырых досках; коричневато-рыжая рогожа была приколочена по замахрившемуся контуру крупными ржавыми гвоздями… нижний угол рогожной заплаты отстал, его маняще задирал ветер. И гибельное любопытство проснулось, толкнуло Соснина изнутри, он дёрнул за угол заплаты, раздался треск, он смог пролезть в дыру.

Эпизод 9

транзитная пастораль

Его накрыли тёплые сумерки.

Блеснул зажурчавший вблизи ручей.

Соснин раздвинул мокрые кусты ольхи.

На косогоре размыто темнели стога, ветерок опахнул медовым духом клевера… лето? Глубоко-глубоко вдохнул, снова вдохнул целительно-свежий воздух, присел на берегу, заслушавшись соловьиной трелью. Вот где он смог бы собраться с мыслями!

Рядом угадывался какой-то круглый чёрный предмет, заросший камышами, высокой травой. Нащупал узорчатые углубления на резине – сдвоенное, большегрузное колесо; далеко закатилось… что с гудками, натужным шумом моторов, гвалтом и грохотом, которые только что оглушали? Стояла мёртвая тишина.

Сгущались сумерки, но левее, над зубчатым силуэтом забора, небо зарозовело.

Пошёл опять вдоль забора, вдоль другой, оборотной, его стороны.

оборотная сторона забора испытывает, ведёт

Ручей впадал в сточную канаву.

Канава расширялась, нечистоты сгущались – вонь становилась непереносимой. Старался идти быстрее, ещё быстрее, почти бежал, бежал, но казалось ему, что углублялся в клоаку. Хотя… сообразил вдруг, что бежит – вверх! Выше, ещё выше. Одолел пологий пригорок, следующий пригорок уже был покруче, и вверх, явно вверх текла в канаве зловонная каша – тропинка вилась вдоль взбиравшегося по склону слева от Соснина забора. То отходя от обрывистого берега канавы, то к нему прижимаясь, оставляя для прохода узенькую тропинку, забор темнел зубчатым силуэтом, вытягивался и изгибался, в зрительных наложениях своих звеньев образуя нечто пугающее – эдакого ленточного, свернувшегося, будто прикорнувшего в ожидании рассвета змеевидного монстра с пытавшейся проглотить небо пастью; небо розовело, светлея.

Поднимался, а небо удалялось.

Справа громоздился новый силуэт – гора с множеством искусственных торчков, неровностей, в которых Соснин распознал могучие ржавые ракеты, танки, понуро опустившие в разные стороны свои пушки, и даже две чудом забравшиеся на гору сумбарины; у подножия грозной горы валялись винты вертолётов, тачанки, пулемёты «Максим», дальше – простиралось автомобильное кладбище.

Железный хаос обретал цвета под жидким небесным свечением, цвета были ярче, чем можно было бы ожидать от красящего излучения бледной и далёкой зари – киноварь, пятнистая ржавчина, угольные сгустки внутри смятых кабин, ташистские мазки ультрамарина с блёстками стёкол, лака, голых, без резины, колёс, на откосе канавы выделялась смятая, когда-то жёлтая, губки-бантиком, BMW… впрочем, ВМW была одна, всего одна, повсюду, если присмотреться, разъедались ржавчиной «Волги», «Жигули», «Запорожцы», скопище машинных останков оконтуривалось чернотой, сгущавшейся от соприкосновения с розовевшим небом; чернел и репейник – вровень с забором вымахал.

С кладбища повеяло углекислой гарью – трупным моторным духом. Словно все-все роскошные машины, только что рычавшие и дрожавшие, изошли опустошавшей энергией и теперь, обобранные, жалкие, предавались распаду в открытой тесной братской могиле, но нет, нет, – «Волги», «Жигули», «Запорожцы». Ветерок доносил скрежеты, дребезжания, скрипы умершего железа; звуки, достойные готической новеллы, – успел подумать, не зная как поскорее унести ноги.

…небом голубым есть город золотой, – в одной из мёртвых машин выжил радиоприёмник? Тихонько, тонко пел Гребенщиков.

Над небом или – под небом? Не расслышал… живой голос…слабеющий живой голос среди скрежета и вздохов металла.

Ветерок прошелестел обрывком мятой газеты, в ноздри вновь ударила застойная вонь, к вони, впрочем, примешались сладкие ароматы гнили – за автомобильным кладбищем потянулась свалка.

Отбросы, завалившие всё видимое пространство до горизонта, вытеснившие наслоениями грязных куч из поля зрения небо, ссыпались в канаву со стоками. Всё круче вздымался склон из ящиков и картонных коробок, какого-то тряпья, испорченных холодильников, обгорелых телевизоров всех моделей, чьи антенны торчали из мусорной горы усами отвратительных насекомых. Несколькими уступчатыми пирамидами высились устаревшие компьютеры, мониторы. Бугорок, что темнел за ними, с приближением превратился в павшую лошадь, над ней крикливо кружили чёрные птицы.

Соснин никак не мог прикинуть расстояние, на которое протянулась свалка, думал вот-вот минует вонючие кучи, кручи, – близится избавление, а шёл, бежал, опять, выбившись из сил, шёл, но конца свалки не было видно; ноги вязли – ну да, лоснясь, кишели жирные черви…

Побежал, увязая.

И пустые консервные банки, битое бутылочное стекло, пёстрые бумажные и целлофановые обёртки уже переваливались на другой берег канавы, тот, по которому шёл ли, бежал, подвижные отбросы прижимали его и буйно разросшийся репейник чуть ли не вплотную к забору, и любое свободное местечко между кустами на берегу канавы уже занимали книги – навалом ли, сложенные кое-как в высокие стопы; оплывшие стопы книг, полусгнивших, раскисших, слипшихся и заросших слизью. Гнил солидный твёрдый некогда коленкор, к коленкоровым коркам присасывались улитки. На одной из тёмносиних обложек удалось различить надпись «Ленин». Шагов через десять, неровной подгнившей стеной с потускневшим золотом букв встало брежневское «Возрождение».

Почему книг всё больше и больше? Почему не сдают в макулатуру? И когда их сюда подвозят? – выдыхался Соснин, – не слышно урчания моторов, где гигантские самосвалы-мусоровозы?

И ни одной живой души.

Ни одного живого существа – угнетающие шорохи, вздохи отходов, сухие шевеления, как омертвевшее эхо.

Не тут-то было! – на тропинку шмыгнула большущая, в рыжеватых подпалинах, крыса, за нею – ещё одна, а третья подняла на Соснина удивлённые кошачьи глаза.

Ужас охватывал в грязном копошащемся запустении; он бежал, бежал в узком кривом коридоре между отбросами и забором, бежал, оцарапываясь репейником, облипая колючками, бежал на розовевший небесный просвет, бежал всё быстрее, легче, будто бы подгоняла, кроме страха, ещё какая-то сила. Внезапно, однако, почувствовал, что сила эта оставляет его, прижался к забору – захотел отдышаться. Из-за забора колебания чувствительной дощатой мембраны доносили какие-то тяжкие ворочанья, глухие шорохи касаний, хруст объятий, сопение, вздохи любовной борьбы, истошно-истерические выбросы семени. Доски были старательно сплочены, но, продвигаясь вдоль забора, всё же отыскал щёлку и даже щёлку со скруглённой дырочкой в месте выбитого сучка: по ту сторону рассвет уже пролился свежим солнечным утром; проснулась краснокирпичная, со стрельчатыми башнями, вилла, в бассейне шумно плавал, отдуваясь, лысый толстяк, наверное, хозяин виллы, вода в бассейне бурлила, будто из дна неукротимо били ключи. Толстяк плавал в бассейне не один! Присмотревшись, Соснин увидел мелькавшие в волнах крупные зубастые рыбьи головы, возбуждённые пожиранием друг друга, толстяк же, подплывая, если изловчался, быстро, жадно пожирал голову-победительницу. После водной забавы-охоты, которая очевидно сразу заменяла и утреннюю зарядку, и завтрак, голый, с обвислой белой задницей, он вылез, держась за никелевый поручень, из бассейна на мраморный, с цветастыми шезлонгами, берег, вытер губы крахмально-твёрдой салфеткой, поданной ему на пластмассовом, словно из столовой самообслуживания, подносе пятнистым охранником, напялил большие роговые очки и потянулся к прессе – свежие газеты ждали на другом подносе. А Соснин тем временем пустился прочь – опять бежал, но – вниз, вниз, бежал, ввинчиваясь в какую-то воронку, и небо розовело всё ближе, ближе, он будто бы вот-вот готов был потрогать этот румяно-розовый, через мягкую желтизну перелитый в голубизну с колким, холодным сверканием звёзд, шершавый, как клетчатка холста, затёк.

Мельком вспомнилось на бегу, что уже перемещался в конусе засасывавшей воронки, вспомнилось и давнее, таинственно-зелёное свечение неба – пронзительное и плотное, как сейчас – розовое. И, конечно, не мог не вспомниться ему сумасшедший спуск с Ай-Петри; бежал, набирая скоростную инерцию, бежал всё быстрее куда-то вниз, к теплевшему небу, как тогда – к наливавшемуся синевой морю.

Бежал, пока не споткнулся.

Споткнулся о ступень. Как она очутилась здесь? Каменная, со щербинками, волнисто протёртая подошвами, выпиравшая из земли ступень.

Растерянно огляделся – ландшафт явно облагораживался; свалка уплотнилась, словно перегнила, сточная канава, которая снова сблизилась с забором, была взята в бетонную трубу. Оглядевшись, увидел ещё ступень, ещё – там и сям проступали фрагменты широченной, идущей по пологой спирали циклопической лестницы. Ба-а! – ступени в трещинах, со смещениями, разновысокие, как ступени неведомого доисторического памятника, какой-нибудь соперницы Вавилонской башни, но башня-то, возможно, невиданная досель башня-соперница, возможно и такая, какой она привиделась Брейгелю, уходила куда-то вниз, словно она, перевёрнутая вверх дном, как бур, бурила когда-то землю, пробурив, развалилась. Ступени расходились веером, во все стороны, обрамляя чёрный провал, как если б вход в преисподнюю был отовсюду. И этот искривлённый провал странно разворачивался на плоскости, в него, скользяще извиваясь меж отблескивавших ступеней, вёл забор; там же, в манящей глубине, розовело небо.

Чуть ли не прижимаясь к забору, обходя подпорки, ступил в черноту, которая показалась ему бездонной.

Однако глаза быстро привыкли к темноте, он всё видел.

Сверху, к серым доскам забора был приделан чуть наклонный, тоже дощатый, козырёк, снизу его поддерживали подкосы-кронштейны. Вдоль забора тянулись мостки; шёл по ним, пружинистым, почему-то мокрым, скользким, хотя дождя не было. Доски пружинили, как сходни. Забывал наклоняться, больно ударялся головой о кронштейны, хорошо хоть не сбивал, а то бы ветхий, провисавший козырёк обвалился; с козырька, сверкая, срывались капли – дождь, наверное, недавно кончился.

Зацветал там и сям репейник.

Отдышавшись, Соснин успокаивался.

Заря разгоралась близко совсем, отсветы пламени лизали небо и покой, непостижимый покой, после всех треволнений покорял Соснина, как если бы он сделал уже своё земное дело, так и не подступившись к нему.

Внезапно пересохло во рту, замедлил шаги.

Впереди – тоже под козырьком забора, в тени – темнела фигурка в пальто; голова, втянутая в плечи, поднятый воротник.

присутствие духа

Стоял не шелохнувшись, задерживая дыхание.

И фигурка не двигалась, хотя, почудилось, голова, втянутая в плечи, слегка повернулась, к нему повернулась.

Что делать? Бежать обратно, бежать к свалке, автомобильному кладбищу? Нет, повторное одоление этих кошмаров было бы нестерпимо! Попробовать перебраться через забор? Но как – искать сдвигавшиеся на гвоздях доски?

Медленно начал приближаться к тёмной фигурке.

Мостки, прогибаясь, пружиня, поскрипывали.

Там, в дали, за фигуркою, забор обрывался.

Разминёмся ли на узких мостках? – засомневался Соснин, а фигурка резко обернулась, он очутился с таинственным незнакомцем лицом к лицу – бледный, с изогнутым в ироничной улыбке ртом… карие, подвижные и горячие, горящие, прожигающие навылет, глаза; чуть поодаль пробежал в сопровождении неверной веерообразной тени стриженый под машинку мальчик в линялой розовой майке.

Не мог поверить!

Бледный, с горящим взором… грациозно, с изящной церемонностью, словно пускался в танцевальные па, в коих был столь искусен в юности, обнял Соснина чуть выше талии, хотя Соснин не ощутил его прикосновения, и сказал. – Не бойся, пойдём. И добавил вполне настойчиво. – Решайся, ты должен выбрать новую для себя дорогу.

Художник как психагог?

Неуверенно сделал шаг, задел плечом его плечо, затем руку… задел и ничего не почувствовал, словно он был бесплотен… тотчас вспомнилось как холодел недавно от бестелесных касаний-проникновений в лимузине, когда затеяли безобразную свару двое бессмертных, между коими по прихоти Бухтина оказался; сгущались тени.

– Не бойся, я провожу, – повторил скороговоркой Художник.

– Куда? – с тихой обречённостью промолвил Соснин.

– Сейчас увидишь, – улыбнулся и повёл за собой.

на тот свет?

– Ты-то сам что здесь поделываешь? – запоздало спросил, соображая, однако, что сначала лучше было бы поздороваться.

– Смотрю из картины.

– Что за занятие?

– Прожил жизнь лицом к холсту, теперь обрёл новый взгляд, смотрю – из.

– Как это – «из»?

– О, у тебя ведь тоже появился опыт такого смотрения, пусть и краткий, – обернувшись, улыбался Художник.

– Опыт смотрения? – растерялся Соснин.

– Сквозь щель с дырочкой от сучка. Не забыл хищного толстяка в бассейне, пожиравшего рыбьи головы?

– И что это за акула?

– Совладелец «Омега-банка».

Медленно, гуськом – Художник впереди – шли по пружинившим мосткам в приближавшееся мерцание.

Протёр глаза. Нет, ничуть не обманывался, прежде видел уже это сизовато-тусклое, слабо мерцающее гризайлевое струение. Ни солнца, ни луны не было на небосводе.

– И что ты, смотрящий «из», разглядел?

– Скорее – понял. Сколько я смотрел в холст! И когда грунтовал, тёр шкуркой, опять грунтовал, и когда писал – смотрел, всматривался: лессировки ведь не сводились к тупым техническим операциям, нет, тщательные долгие лессировки помогали, медитируя, проникать внутрь холста, а уж очутившись в нём… Я не покидал холста и тогда, когда промывал в скипидаре кисти, но теперь, только теперь понял, глядя отсюда, что жизнь постоянно от чего-то нас отвлекает, от чего-то, что важнее её самой. Здесь же, за холстом, не надо желать, вожделеть, не надо чистить зубы, куда-то ехать, что-то читать, не надо даже писать картины, здесь вообще нет холстов, кистей, красок в их материальном, привычном виде. Да, всё то, что составляет там, – странным обводным жестом указал за забор, – жизнь, есть отвлечение от главного.

В смятении спросил первое, что пришло на ум. – Почему там все так спешат, так суетятся?

– Живые – эгоистичны, спесивы, жадны, самодовольны, а когда хлеба вдоволь – падки на ублажения плоти и развлечения! Суетность иллюзорно подмешивает в будни краски приключенческого романа, отвлекает от главного: не надо лезть во тьму, задумываться.

– И любовь отвлекает от главного? – замирая, туго соображал.

– И любовь, – оборачиваясь, спокойно кивал Художник, – любовь ослепляет, опьяняет, в молодости мы мертвецки пьяны, трезвеем поздно. Вспышки счастья мешают прозревать тьму.

– До смешного просто – сама жизнь отвлекает от главного в жизни?

– Именно. Но парадокс этот мнимый, как, впрочем, и все парадоксы, отжатые из земных материй.

– Что же главное в жизни? То, что вне её самой?

– Я не смогу тебе этого объяснить.

– Почему же?

– Скоро поймёшь. Пока – присматривайся.

– Допустим, жизнь, отвлекающая от главного, может завидовать приключенческому роману, но почему бы не допустить тогда, что и динамизация сюжета, попытки заинтриговать, удержать читательское внимание при сочинении романа могут отвлечь от главного в прозе? – зашёл с другой стороны.

– Разумеется, могут, но при условии, что это – проза.

– Что бы ты счёл главным в условно-идеальном романе, который сам пометил бы знаком качества?

– То, что неуловимо. В таком романе слова ли, лица, предметы, словами выписанные, затянуты мистическим маревом, смыслы вибрируют, – уклончиво ответил Художник и, помолчав, добавил с улыбкой, словно предаваясь воспоминаниям, хотя вполне твёрдо, – главное в романе – то неуловимое, что расширяет и углубляет зазоры между означаемыми и означающими. В живописи ведь тоже, – сказал серьёзно, хотя глаза смеялись, – главное остаётся неуловимым, героями композиций являются ведь не люди, не пейзажи сами по себе, а некое зыбкое состояние живописной фактуры, достигаемое игрой света. Картинные люди, пейзажи оказываются лишь средствами выражения этого состояния, то есть поводами для появления мерцающих или излучающих пятен света.

– Но где, в чём прячется в картине ли, тексте содержательно-смысловой заряд?

– В мелочах.

Из сумрака накатывал зудяще-противный гул, догоняла тележка на искривших колёсиках-подшипниках? Судорожно обернулся.

Нет, никого.

– Главное в жизни – смерть?

В ответ – молчание.

И тут Соснин прошёл сквозь Художника, замедлившего шаги, прошёл, очутился впереди его и оступился – мостки оборвались.

Под подошвами был сырой неровный асфальт, по нему скользили загадочные голубовато-сизовато-зелёноватые отсветы; совсем близко пробежал справа налево мальчик в линялой розовой майке. Почему бежит в другую сторону? – успел подумать Соснин и увидел каменный ландшафт, знакомый, но будто вывернутый наизнанку – впереди чернела дворовая арка, слева – простирались развалины, разновысокие остовы штукатурно-кирпичных стен, справа – возилась, сопела кучка каких-то озлоблённых фигур, услышал треск разрывавшейся материи… но он ведь уже смотрел когда-то кино на оборотной стороне полотняного экрана, в зеркальном изображении. Вдали, над грядой брандмауэров, тускло разгоралась заря.

– Нет, это закат, – сказал Художник.

Их накрыла тень подворотни.

можно ли приноровиться к образам инобытия?

Смотрим с другой стороны, вот мальчик и бежит в противоположную сторону. Как просто, провал в стенах, арка перезеркалились, – догадывался… – но не слишком ли просто?

– Мы… мы находимся по ту сторону живописи?

– Вроде того, вроде того, – пробормотал Художник, – и по ту сторону жизни. Не споткнись, вернее, не оступись, здесь будут, если помнишь, ступени.

– Почему они ведут вниз?

– Скоро поймёшь.

Раздался лай.

– И почему-то навстречу выскакивает собака.

– Мы на всё смотрим теперь с другой стороны, смотрели «в», теперь смотрим «из». Ну, мы, пожалуй, у цели, – сказал Художник, когда они вышли из подворотни на неверный сумеречно-скользящий свет; всё как на зеркальной картине.

Стены матово-серые, с кое-где отвалившейся штукатуркой.

Холодные отблески на ступенях.

Ищите, ищи-и-те мой голос в эфире… – жалобно взывал откуда-то сбоку… Визбор?

мертвецов голоса?

Из ближайшего окна с открытой форточкой послышались музыкальные позывные Би-Би-Си, завыла глушилка, но сквозь вой донёсся всё же прерывисто говорок Анатолия Максимовича Гольдберга; незабываемый, с хрипотцою, тембр.

– Он здесь, – улыбнулся Художник в ответ на удивлённый взгляд Соснина.

Тут наперегонки с Гольдбергом зарокотал из верхнего окна Уиллис Кановер, после его напутствия возбуждающе-зажигательно, так, что морозец пробрал, затрубил и запел Армстронг, из соседнего, затянутого сеткой от комаров, окна – бу-бу-бу-бу-у-у, опять нагло выплеснулась глушилка, забивавшая голоса «Свободы».

Соснин, однако, узнавал Некрасова, Галича.

– Каждому хочется длить свои звёздные часы, – объяснял Художник, – сидят и слушают себя, слушают старые свои плёнки; весело забалагурил Довлатов, вспоминая какой-то случай из буйной молодости.

– И Сергей тоже?

– Да, встречаемся, – улыбаясь, кивнул Художник.

– На кой глушилка, не слышно ничего!

– Наверное, жажда подлинности.

Соснин осмотрелся.

во дворе вечности?

Вот тебе и банька с пауками…

– Двор – лишь защитная видимость, возникшая исключительно для тебя, – продолжил объяснения Художник, – всё привычно, обыденно: растрескавшиеся стены, окна с авоськами продуктов, свисающими из форточек, чёрный провал подворотни. Ты – защищён привычностью, твой взгляд не воспринял бы абсолютной бесформенности, в которой этот двор пребывает здесь.

Слушал внимательно, хотя мало что понимал. Чем так с первого взгляда удивила его картина? Ошарашенно всматривался в изображение именно потому, что чуял, что попадёт в этот двор?

– Сведенборг, кажется, уверял, что после смерти для умершего внешне ничего не меняется.

– Загвоздка лишь в том, что ты, хвала Всевышнему, жив, – всё ещё улыбался Художник, – однако ты вообразил чёрт-те что и, как видишь, Сведенборг не солгал. Сей двор – мир в миниатюре, мир, или, если угодно – выморочный мирок, в данный момент отвечающий запросам личности, во дворе очутившейся. Тут все, кого ты знал, видел, читал, все, о ком помнишь.

– Где котлы с кипящим битумом, ждущие грешников? – Соснин недоверчиво осматривался.

– Разве что там! – озорно махнул в сторону забора, но вдруг стал серьёзным, – радости, ужасы жизни, которую искусство зажигает отсветами неба, там. А здесь… – добавил грустно, – терцины здесь уже не нужны.

– Отсветами неба? – смотря на гнетуще-тусклый закат, засомневался.

– Отсветы божественного – одна из животворных земных иллюзий.

– Всё пожухлое, выцветшее… высохла акварель? Ни проблеска.

– Таков трудно представимый для живущих мир означающих, мир без внутреннего огня, – вновь заулыбался, вновь что-то вспомнив, Художник, – ты попал в мир сплошных знаков, так и сяк они комбинируются для тебя в те ли, иные видимости.

– Краски потухли, я вижу лишь одни знаки?

– Учти, всё то, что они означали, умерло! Означаемых – нет! Перед тобой ворох одежд и посмертных масок упокоившегося мира. Ты попал в среду неодушевлённых знаков, ничто не просвечивает уже сквозь тусклые понятийные оболочки.

– Неодушевлённые знаки, видимости – на удивление материальны, фактурны, даже тяжеловесны. Здесь всё, что я вижу – неподвижно и тускло, там, за забором – мелькания и сияния, пляски света, красок. Жизнь эфемерна, а смерть непреложна?

Художник глянул с интересом, кивнул. – Тонкое наблюдение, ты, я чувствую, обескуражен, так тягостно всё… к тому, с чем тебе здесь предстоит столкнуться, трудно приноровиться.

Где могут быть дядя, его подруги-танцовщицы? – подумал почему-то Соснин, но промолчал, увидел молодого стройного красавца в линяло-алом, вылепленном давним ветром плаще, со шпагою на боку, – выносил мусорное ведро. Не успел заметить есть ли на плаще следы штопки, отвлекли двое мальчишек, игравших в пристенок; звенели, откатываясь монетки, мальчишки смеялись, спорили, один смутно напомнил… За игрой внимательно следил тучный, будто бы опухший, пожилой хряк в чёрной фетровой шляпе, жидкие седовато-русые волосы выбивались из-под шляпных полей, свисали на жирный затылок. Когда на мальчишек обрушилась с карниза исполинская сосулька, хряк с неожиданной лёгкостью отскочил, Соснин узнал оплывшее рыло академика Доброчестнова – таким же оплывшим видел его в траурных рамках.

– Почему именно во дворе-колодце…

– Повторяю, это видимость для тебя, – прервал Художник, – непальскому крестьянину могло бы привидеться горное селение с видом на Эверест.

– Спрессованный облик прошлого, преображённый в облик будущего?

– Допустим, – Художник старался быть строгим с определениями, он вообще, в отличие от Соснина, отменно владел собой, – не стану докучать подробностями, они лишь вызовут дополнительные вопросы, поверь на слово – двор, пусть и с немалой долей условности, служит пространственным воплощением вечности, вечности, наскоро скомпанованной для тебя из знакомых, но потускневших знаков, хотя вечность, конечно, не подвластна ни времени, ни пространству, вечность – категория престижа, взлелеянная честолюбием живых и переданная, как мифологизированная ценность, мёртвым, которые сделали её безусловной. Вовсе не беспристрастное время занимается долгим скрупулёзным отбором бессмертных обитателей неба, сие одна из стойких земных иллюзий, увы – тут такой конкурс, интриги, мадридский двор.

– Кто за тебя хлопотал?

– Бочарников, он давно здесь, – со спокойным и серьёзным достоинством сказал Художник.

– Издали, наконец, его шикарную монографию.

– Я знаю.

– Твою – тоже издали.

– Знаю.

– «Зеркала» – в Русском музее, знаешь?

Художник равнодушно кивнул. – Ты сам как это всё узнал?

– По телевизору сообщили, – автоматически отвечал Соснин, думая про себя: мрачный затхлый картинный двор превращён в посмертное пристанище гениев? Закат разгорался, но… как-то иначе! Почему-то вспоминалась аннотация к «Зеркалам», зачитанная по телевизору, чем-то знакомая, чем – ума не приложить.

Спросил вслух. – Что за нашумевший до публикации роман?

Художник промолчал, улыбаясь.

И тоже посмотрел на закат, сказал нечто и вовсе загадочное. – Гнетущая сумеречность с мглисто-розовым заревом – не настоящее небо, будто бы написанное, но – выцветшее. Из-за болезни смену времён года и дня я наблюдал в окне, в неизменном оконном пейзаже менялись только небо и свет на поверхности огромных тёмно-красных брандмауэров. С утра, в солнечный день, солнце поднималось за ними, а к вечеру освещало их сначала скользящими, потом прямыми лучами, и брандмауэры светились отраженным тем светом, и долго комната наполнялась теми отблесками. И я подолгу писал закат, вечер за вечером что-то менял, поскольку менялось небо – цвета, оттенки, сила накала. Искал своё – изменчивое, живое – небо, здесь же оно другое, лишённое сияния. Это – знак неба. Там, за забором, и в самых печальных обстоятельствах ищут спасительный источник чистого, неземного, якобы посланного отсюда света. А здесь небесный свод пожухлый, навечно погасший, безнадёжно пожухлый – ты точно подметил: подсохшая акварель. Мне и Бочарников жаловался на эту пожухлость; таков он, свет Петровых врат.

Потрогать закат наощупь? Всё-всё – тусклое, а там, за забором, только пограничная плёнка блещет?

– Ай да Сашка, ай да сукин сын! – выпорхнуло в приоткрытое окно восклицание из комнаты, залитой бледным дрожавшим светом.

– Неужели? – замер Соснин.

Художник кивнул, опять равнодушно; взвыла опять глушилка, но пробился бодрый баритон Довлатова, рассказывавшего весёлый случай из буйной молодости. – Выгуливал фокстерьершу Глашу по улице Рубинштейна, как всегда, в махровом халате с кистями, шлёпанцах на босу ногу, вдруг вижу Тропова и прелестную, выходящую из Щербакова переулка девушку, кареглазую блондинку, боковым зрением замечаю, что на нас, насторожившись, смотрит в оба милиционер…

– Кто замолвил за Сергея словечко?

– Бродский.

– А за него?

– Ахматова.

– Она-то легко в вечность допущена, без протекции?

– За неё был миф, во многом её же заботами созданный. И за неё горой стояли Мандельштам, Пастернак, Цветаева. Проголосовали «за».

– Интересно, как себя повёл Блок?

– Воздержался. С Мандельштамом он чуть ли не на ножах, символисты с акмеистами стенка на стенку ходят. Традиционалисты и тех, и других гнобят. Среди традиционалистов-реалистов, единственно-верных святому русскому духу, – повальное пьянство и сквернословие.

– Горячительное и на небе принимают за вакцину от бездуховности? И дрязги, как в эмиграции, – спросил, – небесные нравы слепо воспроизводят земные?

– Напротив – земное отражает небесное.

– Где здесь достают выпивку?

– Там! – Художник, усмехаясь, посмотрел на забор.

– Скучное волшебство!

– Угадай-ка, кто прибился по нужде горькой, – щёлкнул пальцем по шее, – к реалистам-традиционалистам!

– Кто же? – растерялся Соснин.

– Хемингуэй! Бедняга исстрадался без спиртного, его пожалели, угостили, он и пристрастился в гости ходить – не отвадить.

– Кто угощает?

– Чаще прочих – Некрасов, Бунин, Рубцов.

Подмывало узнать, как именно классические пииты, выпивохи и матершинники, распавшись до летучих молекул, предаются своим порокам, но побоялся сморозить что-ни-будь оскорбительное, покорился внезапной видимости, вполне отчётливой – поджарые Алексей Николаевич и Иван Сергеевич, всё ещё держа спины прямо, мирно собачились над стаканами, селёдкой на обрывке газеты, полновесный Хемингуэй уже отключился, уронивши буйную седую головушку в хлебницу, а худенький, в бушлатике, Коля Рубцов, посланный за добавкой, пробивался сквозь репейник и лопухи к забору.

– Ай да Сашка, ай да сукин сын!

– Он?!

– У него сквозная квартира, подобная той, что была на Мойке, квартира выходит и на главный фасад Национального Пантеона, занимающего целый квартал, но Он предпочитает комнаты дворового флигеля, тем паче главный фасад обрушился, замаскирован декоративным щитом.

– Герань на подоконниках, в окнах – счастливцы с наполненными, с шапками пены, пивными кружками?

– Начинаешь ориентироваться!

– А… – открыл рот Соснин, обернувшись.

– Да, оба здесь, – Художник указал взглядом на боковой трёхэтажный флигель, где под крышею светилось окно, на пёстрой занавеси, как в театре теней, двигались силуэты спорщиков.

В окне пониже свет зелёной настольной лампы вырывал из тёмного фона благородный, изборождённый морщинами острый профиль.

– Ремарк; пишет письма Дитрих.

– И что она?

– Отвечает. Потом Дитрих с Хемингуэем бражничают, похабничают; войдя в раж, скандалят, ломают мебель – им грозит выселение.

Силуэты устали хвататься за грудки и махать руками, покинули занавесь. Донёсся крепкий сигарный запах и тотчас к нему примешался одеколоновый аромат.

– Манн выходит курить на лестницу, Набоков – следом, чтобы доспорить.

– Манну удалось в Национальный Пантеон заселиться?

– Поблажка, исключительная поблажка! Набоков вдалбливал о его заслугах в домоуправе, благо там сидит не чуждый изящной словесности правдолюбец, заселили как гуманиста, ценителя русской классики. Хотя Бунин буянил, материл немцев, обвинял во вмешательстве в литературный уклад и осквернении русских традиций. Он и Набокову не простил «Лолиты», остеклённые стенды с бабочками за растленное декадентство хотел во двор вышвырнуть; склоки небожителей, не знающие конца.

Соснин не спрашивал о сидевшем в домоуправе, догадывался.

Про другого немца спросил. – Ремарка как в святая-святых допустили?

– Под укоризненным давлением шестидесятников, у них самое сплочённое лобби, – специальный приз за «Три товарища»!

– А Дитрих?

– Несгибаемая антифашистка!

О заслугах перед шестидесятниками культового супермена-Хэма в грубом, под подбородок, свитере можно было не осведомляться.

– Отношения между гениями, мягко сказать, натянутые, – продолжал Художник, – безысходность активизирует всю грязь души, и если бы гении могли, они изничтожили бы друг друга! Но в вечности это невозможно! К гениям-предтечам хотя бы из культурных приличий гении-наследники относятся внешне вполне почтительно, зато предтечи наследников своих ни в грош… сам посуди – для Пушкина-то кто такой Достоевский? Сумрачный припадочный парвеню, азартный игрок и пожиратель криминальной газетной хроники, ставший королём литературного дурновкусия? Да ещё вылезший с пламенной речью на открытии памятника, который оскорбил первого поэта карикатурной непрошенной рукотворностью: кудри, бакенбарды, бронзовая печаль во взоре.

Ужасом, умопомрачительным ужасом повеяло от сосуществования бок о бок в вечности гениев из разных эпох. Адская мука! Не способные находить общий язык, они должны были возненавидеть друг друга – не мог унять дрожь Соснин.

– Они и возненавидели! Сколько злобы и зависти, подножек исподтишка, сколько взаимных вздорных претензий, нарочно не придумаешь.

– Например?

– Пожалуйста, Ахматова потребовала составить расписание прогулок и строго его придерживаться.

– Чего ради?

– Не желает встречаться с Чеховым, недолюбливает как писателя… брезгливо морщится от одного его имени, объявила во всеуслышание, что драматургия у Чехова беспомощная, рассказы пахнут клистирной трубкой. Шокировала чеховских почитателей, которых здесь, как, впрочем, и там, – вытянул руку в сторону темневшего поодаль забора, – подавляющее большинство; многие с ней перестали здороваться.

– А… сам Чехов?

– Нейтрален, в склоках гениев не участвует.

– Как… как Чехову – Набоков?

– Слышал краем уха… прикидываясь старомодным, добродушно жаловался, что для него Набоков чересчур игрив и цветист, искрист.

– Каково здесь драчливым Тургеневу и Достоевскому?

Художник рассмеялся. – Ожесточённое продолжение жизненных схваток! Ко всему Тургенев, уверенный, что он выше Достоевского, кичащегося всемирными тиражами, никак не определится с принадлежностью к Пантеону – манатки то сюда перетаскивает из Французского, то обратно, из Национального Русского, во Французский.

Кто, однако, верховодит, кто стоит во главе мистической бюрократии? И все ли безоговорочно чтут её? – едва не спросил Соснин, взращённый наивным рационализмом, но благоразумно смолчал… какая разница? Измотало увиденное, услышанное, новые беспросветные подробности, чувствовал, только б усугубили уныние; обмяк, ушёл в свои, рождаемые неутолённым познаньем мысли.

– Мне трудно объяснять тебе суть того, с чем ты сталкиваешься здесь, – остановился Художник, – чувствую себя, перебирая и подбирая слова, беспомощным.

– В чём принципиальная трудность? В чём?

– В том, что я, вынужденный говорить с тобой на понятном тебе языке, безуспешно пытаюсь свести к земным смыслам опыты посмертного бытования, а опыты эти, поверь, никак не вербализуются. Ты ведь намучился когда-то с взаимной непереводимостью пространственных и словесных образов, должен теперь понять мои затруднения. Наш с тобой диалог, если с элементарной строгостью к нему отнестись, – отчаянная белиберда. Строгость, как, впрочем, и гибкость здешних понятий, учти, вовсе не зиждется на причинной логике.

– «Здесь», «здешних» – слова режут слух.

Кивнул. – Вынужденные слова-условности. Мы безуспешно пытаемся объясняться на языке земных условностей. «Здесь» – всё-таки лучше, чем романтически-пошлый «загробный мир» или замусоленное церковниками «небесное царство».

– Причинная логика завела в тупик? На каждый тезис непременно находится антитезис, мысль заблокирована, не движется?

Кивнул. – Что касается синтеза тезисов и антитезисов, то это вообще застарелый философский самообман.

– Как же мне всё-таки понять то, что я вижу?

– Когда-то, – рассмеялся, – переводить видимое в словесное, а словесное в видимое тебе мешало функциональное разделение мозга на два полушария, теперь мешает воспринять потусторонний опыт аппарат логического мышления… тебе тут не помогут, к примеру, парные оппозиции: реальность и иллюзия, правда и ложь. Тут тебя поведут к пониманию лишь проникающие за внешние преграды побочные инструменты искусства: обходные манёвры мысли и беглые впечатления, обрывки фраз, мелодий, прячущихся за границами всего того, что тебе привычно, какие-то мелочи, застревающие в глазах при случайных взглядах по сторонам, мелочи, которые вдруг сделаются значительными благодаря вспышкам интуиции.

Разорвала относительную тишину усиленная, будто доверенная громкоговорителю, английская речь; даже по-английски голос зазвучал узнаваемо – с характерно-резкой картавостью и плывучею интонацией.

– Да. Иосиф постоянно пичкает нас нобелевской лекцией, – пожаловался Художник и ребячливо скорчил рожицу.

– В котором часу?

– Здесь нет времени! – отрезал.

– Как это, нет? Соснин огляделся, как если бы искал циферблат со стрелками.

– В вечности не смотрят на часы!

– Вечное настоящее, стоячее время. Вечность, часом, не миф? – поддел Соснин.

Художник улыбнулся, промолчал.

– Ай да Сашка, ай да сукин сын! Ай да… – как заигранная пластинка. Восклицания затихали, Соснин с Художником свернули к рваному провалу в стенах. – Сюда, – старательно объяснял Художник, – вывезли засекреченный архив Ватикана; приобщили к тотальному Архиву Смерти, где хранятся все знаки минувших жизней, из них комбинируются по спонтанным индивидуальным запросам видимости; собраны воедино все-все внешние подробности умираний, не только медицинские и духовные.

– Надолго засекреченный?

– Навечно! – с сожалением посмотрел на Соснина, даже взор охладел, – в архиве, думаю, доказательства связей Пия XII и Гитлера, антисемитские выпады кардиналов, внутрицерковные доносы, протоколы-улики.

– Навечно засекретить – всё равно, что уничтожить, почему же не уничтожили?

– Поднялась бы волна протестов, так – тишина; из уважения к вечности.

Тишину, однако, не замедлила на сей раз нарушить троица неуловимо-знакомых чужестранцев. Каждый в свою дуду – английские, французские, немецкие выкрики; похоже, они осыпали друг друга ругательствами.

Один, тот, что очутился в центре разноязыкой троицы, нервно-подвижный, тощий и гибкий, был в котелке, узких полосатых штанах. Слепой, что ли? Глаза залеплены стёклами… осторожно выставлял вперёд складной зонтик-трость – боялся споткнуться, ощупывал дорожку, кое-как расчищенную в строительном мусоре, и говорил, возбуждённо, быстро говорил по-английски, подумалось, в пустоту – брезгливо отворачивал поблескивавшую стёклами очков головку от двух соседних спорщиков, невольно, чтобы тоже поместиться на дорожке, подталкивавших его слева и справа, старался упрямо смотреть прямо перед собой, хотя вряд ли что-то мог видеть. Слева… без умолку, но словно задыхаясь, на певучем французском укорял в чём-то очкастого слепца медлительный изящный франт с аккуратным пробором, с белым твёрдым воротничком под болезненно-припухлыми щеками, справа напирала отрешённо-жёсткая немецкая речь; высокий, неестественно-худой, чёрное, наглухо застёгнутое пальто, огонь и боль глубоко-глубоко в глазах. Соснин опешил, Художник не замечал его замешательства. Прислушивался к немецкой речи, – удивительно, понимал то, что своим спутникам втолковывал Кафка. – Я совершенно несуразная птица. Мои крылья отмерли, и теперь для меня не существует ни высоты, ни дали…

Прошли двое серолицых крепышей в фесках, за ними, дружелюбно поругиваясь, пошатываясь, – подвыпившие Олеша с Катаевым в коротких, не укрывавших старческих венозно-волосатых ног пляжных халатах; Олеша, поотстав и посмотрев в глаза Соснину, громко пожаловался. – У Вальки уже написан Вертер, а у меня ни травы забвения, ни святого колодца, хотя пишу по строчке в день, – ни дня без строчки.

Пш-ш-ш… – фотовспышка?!

Щуплый, рыжеватый, с крупными веснушками на большущих залысинах фотограф целил в советских классиков допотопной «лейкой».

Пока Олеша жаловался на творческую судьбу, приблизился коротконогий, круглоголовый человечек в куцей, обтягивавшей круглый живот зеленоватой блузе и грязных ботинках; тащил ослепительный змеевик, как приклеенная, сзади понуро плелась собака, гладкошёрстная… та самая, которая впрыгнула с лаем в раму картины? Соснин узнал в грузном человечке того несчастного, бездыханного, с кончиком языка меж посинелыми губами, что лежал поутру в метро, у выхода на платформу.

Посмотрел ему вслед.

И человечек обернулся, постоял, сплюнул.

– Это завхоз Национального Пантеона, – сказал Художник, поймавший изумление Соснина.

– Когда он сюда…

– Слово «когда» здесь не имеет смысла! Время, – поднял прожигающие глаза, – свойственно жизни, но задаваемые временем ритм, аритмия, самоя стрела времени лишь помогают пройти путь от рождения к смерти, подготовиться к ней.

инобытие определяет сознание, прежде всего, сознание художественное?

– Подготовиться?

– Внутренне подготовиться. Жизнь, долгая ли, короткая, всего-то экспозиция, подводящая к главному. Жизнь ведь неосознанно одержима прихотливым выбором формы и антуража смерти, всякая смерть индивидуальна, пугающе индивидуальна. Для стимуляций такого выбора в жизнь засылаются образы инобытия! Узнаёшь? – показал на круживший в руинах велосипед: сорванец, сидевший на багажнике и крутивший педали, закрывал руками глаза приятелю, который управлялся с рулём.

– Зачем-зачем засылаются?

– Чтобы чуткий, способный видеть – увидел!

– Время исподволь использует образы инобытия, чтобы открывать глаза?

– Без времени в жизни не существовало бы понятие будущего. Ты издавна мечтал проникнуть взглядом и мыслями «по ту сторону», мучился, желал понять свойства заповедного неведомого пространства, а очутился в неведомом тебе времени… – по ту сторону реальности, нашей, пока мы живы, реальности, лежит отчуждённое от нас будущее, в нём нам уже не найдётся места. В дверь будущего стучится воображение, пытается приоткрыть, но окончательно её открывает смерть.

– Путаница… словно произошла подмена – я мечтал проникнуть «по ту сторону» искусства, а получается…

– Твоему проникающему усилию всё труднее разделять искусство и жизнь.

– А как же…

– На бога не надейся, – прервал, – религиозный экстаз сулит проникновение в некий божественный универсум, тогда как для искусства понятие «по ту сторону» – сугубо индивидуальное, «по ту сторону» в порыве одинокой дерзости способно заглянуть лишь твоё художественное воображение…

– По ту сторону, – тоже прервал, – не пространство, но время? Другое время?

Художник не отвечал.

– Зачем – будущее? Зачем будущее со всеми своими соблазнами и волнующими обманами, если, конечно, отвлекаться от обыденных планов на сравнительно близкое, достижимое будущее? Зачем нам – недостижимое? Это – магнит-заманка?

– О да, в будущем, воспринимаемом-воображаемом как светлая ли, мрачная вероятность, для живущих скрыт притягательно-болезненный адаптационный заряд, гремучая смесь трагикомического, грустного и смешного, будущее – мир после нас, мир без нас. Будущее и есть для нас, пока живы мы, инобытие, запретный мир, вдруг, лишь на миг, растянутый отважным воображением, впускающий в свои тревожные покои избранных! Но не забывай о принципиальном отличии. Повторюсь, здесь образы инобытия замещены знаками – потускнелыми, не задевающими, если угодно – пустыми, как бессчётные маски подлинности; такова омертвевшая мимикрия мира. А там, в зазаборной жизни, эти образы, несут в себе энергию времени, на себе – одежды искусства.

– Простенько и сердито!

– Ну да, время прикидывается абстракцией, хотя именно время начинено конкретными образами инобытия, как бомба порохом.

– Когда случаются взрывы?

– На сломах эпох, когда… когда ослепшие зеркала прозревают, – Художник поперхнулся сухим смешком, вновь взор его прожог Соснина, – не забыл? Посредником между жизнью и смертью служит искусство. В писателе ли, живописце, зодчем, если верить признаниям великих, убывает по мере творческого горения человеческое. И как не верить? – творчество есть репетиция ухода души из тела. Куда? В скорбные хроники, которые шифруются комбинациями букв и пробелов, колонн и фронтонов, прозрачно-нежных мазочков и струпьев краски. Теперь-то я понимаю, что и все-все, кого я рисовал, писал, все, кем населял картины, – герои моего инобытия, я их, пусть и вовлечённых в якобы динамичные светоносные композиции, снаряжал в вечный последний путь, наделял прижизненной статикой, угадывая их будущую беспросветную статику здесь. Эффект застылости? Пожалуй, что-то среднее между скульптуроподобной живописью Микеланджело и динамичным кадром, остановленным, вырезанным из киноленты. Жизнь пронизывают ритмы, порывы, но как же статично всё, что здесь изображает движение, ты бы знал! В определённом смысле, искусство в целом – это сложная метафора совершенной посмертной неподвижности, ибо само искусство меняется, застыв на месте: о каком прогрессе искусства можно говорить со времён Ван-Эйка или Моцарта? Изменения в искусстве лишь терпеливо метят разные ракурсы и оттенки всеобщего постоянства, значение, весомость самих изменений – точнее, добавлений к накоплениям минувших эпох – зависит от прихотей неблагодарной памяти; поражённые чем-то новым, например, дробным светом импрессионистов, мы забываем старое, свет у Вермеера хотя бы. Что до меня, – хитро глянул, повторил то, что Соснин уже слышал от него, когда рассматривал «Срывание одежд», – с недавних пор я, видимо, больше ценю утраты, чем приобретения.

Ещё несколько шагов, ещё несколько слов о том же.

– Есть избитое выражение – творческая лаборатория, так вот, будущее, то бишь, инобытие, – творческая лаборатория бытия, но заглядывает в неё, чудесно опередив смерть, – искусство. Так? До этого раньше ли, позже догадывается всякий сколько-нибудь чуткий к нему. Ты по-моему давно догадался. Иначе зачем бы так пристально всматривался в картину?! Я следил за тобой – ты весь вечер был не в себе.

– Художник, что, инкубатор образов смерти, которые его же сжирают?

Вздохнул, кивнул. – Слово ли, кисть, резец, кинокамера обирают инобытие, перемещая пугающие образы в жизнь… искусство одержимо подспудной работой смерти, пишет её, невидимую работу, снимает.

Топтались на месте.

– И к чему та работа сводится?

– Забыл? К превращению всего живого в знаки.

– Призвать бы на помощь образ… Будущее, как дантово пространство смерти?

– Красиво! Но не точно, здесь нет пространства. И, напомню, – нет времени. А слово «здесь», прошу прощения, действительно режет слух.

– Итак, я попал в будущее, где время остановилось?

Художник молчал… потом сказал тихо. – Ты ходишь по кругу, возвращаешься раз за разом к больным для тебя вопросам, но я не смогу убедительно на них ответить. Пойми, твоё сознание порабощено земным опытом.

– А прошлое… Шанский сравнивал прошлое со сном, золотым и свинцовым одновременно.

– Выглянем из поэтического тумана? Прошлое насыщает сознание сугубо индивидуальными образами, его вспышки – длящаяся иллюзия, заселённая друзьями и врагами, оснащённая трогательными деталями, чёрточками, словечками. В жизни образы прошлого и будущего смыкаются, замыкаются, порождая новые образы, здесь же прошлое обращено в вечное настоящее, ибо здесь и будущее отсутствует, за отсутствием времени, это – застойное прошлое, концентрированный абсолют памяти.

Топтались на месте.

– Жизнь и смерть, время и искусство… – ускользающие смыслы, ускользающие зависимости.

Художник молчал.

– Искусство, самое совершенное, паразитирует на несовершенствах жизни?

– На исходном и неотвратимом несовершенстве, – мягко поправил, – все прочие жизненные несовершенства – суть производные от него.

Топтались на том же месте.

– Столько гениев умещаются в одном дворе, в тесном пространстве?

– Здесь нет пространства! – нахмурился.

Брандмауэрные стены вдали блекло подкрашивало заходящее солнце.

– Но как же… там, вдали, розовеет гряда брандмауэров, на переднем плане дворовый флигель и арка, справа – провал в стене, всё имеет высоту, ширину, глубину.

– Забудь о трёх измерениях, перед тобой – видимость!

– Видимость, по которой мы ходим?

– Ты – по ту сторону земного разума. Этим противоречием и я мучился, когда писал; лессировал стены, ступени, складки одежд, лессировал час за часом, слой за слоем и о чём только не думал, да так до алогичной сути и не додумался, потом болел, совсем худо было, когда меня привезли из больницы, вы с Гошкой Забелем тащили меня на стуле по лестнице, вы кряхтели, тащили, а мне казалось, что разгадка – рядом, вот-вот, чувствовал, схвачу за хвост тайну, и сразу – холодный пот. Едва попал сюда, едва ошмётки, которые от меня оставались, повезли в печь, я всё разом понял, всё просто.

– С Гошкой, на стуле? – усомнился Соснин.

– Потерпи, всё скоро узнаешь.

Безвольно кивнул; чувствовал как ослабевали воля, сердцебиение. Даже слова, простые привычные слова выхолащивались, утрачивали весомость. Очевидно, трёхмерность пространства, направленность времени относились к фундаментальным условиям жизни – заряжали энергией, наполняли смыслом понятия, активизировали желания, заставляли взыгрывать самолюбие, а тут… растерянность и покорность; иссякала сила, которая бы вела к какой-нибудь цели.

«Постмодернизм – мёртв»! – извещал выцветший транспарант, растянутый между полуразрушенными пилонами.

Транспарант поновее был менее категоричен – «Постмодернизм умирает»! И провисал третий транспарант, со злорадной тщательностью выписанный по линялому кумачу чётким чёрным курсивом: «Красота не спасла мир»!

И пошло-поехало: «Бога нет»! «Господа-товарищи, Бога нет»! «Бога нет и всё дозволено, ура»!

За плакатами, извещавшими о поминках по магическому реализму и неоромантизму, краснели несколько растяжек-призывов: «Отпразднуем смерть постмодернизма»!

– В этом блоке обитают критики-сатанисты, – Художник показал на обшарпанную серую стену; шли молча.

«Барынька, пора определиться! Хватит метаться между молельней и будуаром!»

– Мелкие литературные пакостники… подкарауливают… вывесили в надежде, что Анна Андреевна, уклоняясь от встречи с Чеховым, свернёт в их глухой проулок.

Навстречу попался высокий седобородый, облачённый в просторную суровую рубаху, подпоясанный верёвкой старик, который шлёпал босяком по грязи. Презрительно глянул из-под косматых седых бровей. У Соснина душа ушла в пятки, Художник и глазом не моргнул, привык.

Раздались аплодисменты. Хлопали, провожая восхищёнными взглядами важного старика, двое крепышей в фесках и примкнувший к ним щекастый усач-кавказец в кожаной кепке. Соснин узнал застреленного ларёчника.

– Экскурсанты, не верят глазам своим.

– А-а-а, – открыл вопросительно рот и сразу осёкся Соснин, словно его уже уколол острый взгляд исподлобья.

– О, Фёдор Михайлович, несомненно, срывал бы регулярно овации, и не только овации униженных с оскорблёнными, однако затворничает, выходит изредка.

– И по какой нужде?

– Сыграть в рулетку.

Следующим встречным тоже был бородатый старик в старой, но чистой, застиранной крестьянской одежде – просторном зипуне из мешковины, холщовой рубашке; он вежливо поклонился.

– Перевозчик. Он арендует причал… белыми ночами. Если б ты знал какой причал!

Прогулявшись, возвращались.

аттракцион для закомплексованных простаков-экскурсантов, помогающий им отвести души, а Соснину не только увидеть нечто невероятное, но и выслушать очередную порцию обескураживающих пояснений

– Я жив, снимите чёрные повязки, – громко-громко, как из супердинамика, прохрипел Высоцкий, когда крепыш в коричневой феске приник к окошку в железной, похожей на перископ трубе, – одиноко, никчемной колонной, высилась во дворе. За крепышом в феске дожидался своей очереди толстяк в обвислом свитере, чем-то знакомый.

– В том окошке можно увидеть по выбору как умирали знаменитости: политики, актёры. Преимущественно запрашивают судороги и конвульсии Высоцкого, чернь услаждают смертные муки певчего гения, – опередил вопрос Соснина, – для них, – кивнул в сторону дожидавшихся своей очереди у окошка, – это отдушина, им, безвестным и запрессованным, лестно…

– Запрессованным?!

– Конечно, они сжаты, запакетированы… как рвутся они на экскурсию во двор вечности!

– Наверное, умершие должны ненавидеть живых.

– Да, – сказал Художник, шагнув в сторону, чтобы пропустить приближавшуюся к трубе стайку ударниц первой пятилетки в красных косынках, – к живым отношение плёвое, с издёвкой, они такие самовлюблённые и самонадеянные, ни о чём, отсюда кажется, не задумываются. Особенно здесь издеваются над теми, кто там, за забором, фотографирует.

– Почему?

– Фотоаппарат – видеолетописец счастья, разложенные на столе под конец жизни старые фото – сценки из рая. Вот умершие и издеваются, им-то известно, чем оборачиваются мечты о рае после похорон.

– Получается, что мёртвые в каком-то, внерелигиозном смысле, – живые?

– Это проявления видимостей, их оживляет твоя фантазия.

Как? Как такое понять? Всё окрест было подлинным, во всяком случае, казалось подлинным, но… отчуждённым, предельно – до нереальности – отчуждённым. И любая мысль упиралась в тупик, развернуться не успевала, упиралась… до чего всё-таки нелепы здесь обычные взгляды, обычные земные вопросы…

– Да, – повторил Художник, стараясь быть понятым, – живых презирают, отсюда на суету за забором трудно посматривать без усмешки, но… живым завидуют… и – мёртвым, которые добились успехов в жизни.

– Кого ещё запрашивают?

– Иногда Бродского, чаще – Довлатова, он догоняет Высоцкого.

– Что их сделало популярными?

– Агрессивный шоу-маркетинг там, – посмотрел на забор.

– Каково Довлатову под сладким грузом посмертной славы? Грезил всю жизнь…

– По-моему, подавлен, хватается за голову, но поздно. И с выпивкой туго.

– А-а-а… тебя запрашивают?

– Нет, – рассмеялся, – ни разу! Я – неизвестный художник.

– Зачем мертвецов запрессовывают, сжимают? Тяга к компактности при отсутствии пространственных ограничений…

– Прошлый опыт сковывает твои мысли, чувства, не могу тебе объяснить этого вне пространственных стереотипов. Зачем сжимают? – Художник повёл плечами, – в архивах папки не расбросаны, теснятся на полках.

Закон сохранения информации? Вспомнился Феликс Гаккель, уподоблявший эфир архиву… угадывалась какая-то связь.

– Не пытайся с помощью идей Гаккеля найти сколько-нибудь точные ответы на свои вопросы, учти, здесь бессильны и самые безумные теории! Из земного контекста всего, даже многое здесь увидев, понять нельзя. Остаётся – вообразить!

– Как же время, текущее в зеркале от следствий к причинам? – не унимался.

– Здесь нет времени, ни линейного, ни кругового, ни… обратимого, способного потечь вспять, зеркальный мир, точнее, антимир, – терпеливо напоминал Художник, – это, надо думать, вообще предмет не физики, но искусства, где правят законы воображения, доверься ему.

– Плюнуть и растереть, – бросил в пустоту, медленно отходя от трубы, толстяк в обвислом свитере.

Соснин пошатнулся, еле устоял, глянув вслед толстяку.

– Я жив, снимите чёрные повязки, – громко прохрипел Высоцкий; к окошку уже приник ларёчник в кожаной кепке, для удобства разглядывания слегка поворачивал трубу за две торчавшие из неё железные рукоятки.

– Хочешь взглянуть? – с коварной вкрадчивостью спросил Художник, и, не дожидаясь ответа, шагнул к вертикальной трубе, когда место у окошка нехотя освобождал ларёчник; добавил с не допускавшей возражений твёрдостью, – тебе это поможет привыкнуть…

– К чему? – вновь пошатнулся, похолодел.

– Скоро, скоро узнаешь, пока выбери-ка, чью смерть ты… самые страшные зрелища – зрелища казней, самоубийств.

Больше ничего не слышал; провоцируя, всплыл смутный профиль Борромини, блеснуло в темноте лезвие, нет, нет. Обречённо приближаясь к трубе с окошком, внезапно решился, выбрал, – захотелось проверить! Ткнул пальцем в кнопку, указанную Художником, не осязая её, схватил потными от волнения пальцами, так и не ощутившими контакта с металлом, железные рукоятки и приник к окошку, надтреснуто зазвучал шансон – в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подаёт манто… и тотчас раздалось шипение, затем – провал тишины, как если бы ошибочно поставленную патефонную пластинку, не дав доиграть, сменили, – ваши пальцы пахнут ладаном… В окошке вытянулся скучный гостиничный коридор, белые, с накладными цифрами, двери; одна дверь приотворилась, высокий сухой изящно одетый старик, не успев переступить порог, качнувшись, резко повалился поперёк коридора на красную, с узорчатыми кантами, ковровую дорожку. К упавшему панически бросилась из-за столика дежурная.

Под впечатлением от нереально-дотошной подлинности давней внезапной смерти, всё ещё не веря, что такое можно по заказу увидеть, и сам едва не свалился, но, удержавшись с усилием на ногах, зацепил мысленным взором худющего, в узком чёрном пальто, с кострами страдания в бездонных зрачках. И азартно сжал пальцами эфемерные железные рукоятки, потребовал. – Теперь, Кафку. Художник сам ткнул пальцем в кнопку, из дрожи голубых мельканий проступила бледно-серенькая больничная палата, укрупнилось измождённое, вдавленное в подушку лицо с догоравшим огнём в глазах; послышалась упрямая немецкая речь, вдоль нижней рамки окошка пробежал услужливый перевод: доктор, дайте мне смерть, иначе вы убийца… Соснин пошатывался, как пьяный, молчал; к трубе с окошком торопилась новая группа экскурсантов; перекошенные злорадным ожиданием, бескровные…

– Поверь, пребывание во дворе вечности, – Художник обвёл рукой облупившиеся грязные стены, – колоссальное преимущество немногих, льгота. Остальные, как и эти, вожделеющие приобщиться к смертным мукам избранных, для экономного хранения сжаты. Так хранится информация.

– До Страшного Суда?

– «До» и «после» для вечности – бессмыслица.

– Но как, как выглядит хранилище?

– Если тебе удобно и дальше оперировать видимостями, то можешь уподобить архив мертвецов складу прозрачных брикетов, начинённых сплющенными телами.

– Кошмарные образы. То, что привиделось Данте, – правда?

– Искусство навсегда остаётся правдой. Хотя всякий раз недостаточной. Рай, ад – подсказанные религией земные образы воздаяния за нравственную безупречность или ущербность, образы счастья и безысходности, а здесь образы не способны устрашать, утешать. Здесь – всё безысходно, но иначе, чем в самых мрачных представлениях, куда как ужасней любых воображаемых ужасов, здесь – сплошной ужас, его не вмещает самое смелое и болезненное сознание.

– Ужас – расплата, которой никому, даже праведникам, не миновать? Ужас как непрерывная казнь?

– Беспощадная, не берущая в расчёт грехи и добродетели расплата за жизнь.

сомнения (высказанные и невысказанные)

Если повстречается с дядей, его спутницами-танцовщицами, что он им скажет, посмеет ли посмотреть в глаза? – терзал жгучий стыд, точила вина перед умершими; бессрочно сжатыми, запрессованными.

– Нет, не стоит встречаться, – читал мысли Художник, – и не потому, что они не здесь, дальше, всё здесь поделено границами на условные сектора и зоны доступности, прости за пространственные объяснения, иначе не объяснить – такая встреча стала бы ещё одним испытанием для них, подумали бы, что… ты уже здесь.

– Разве я не здесь?

– Пока, к счастью для тебя, нет.

Отлегло от сердца. И – вновь навалилась тяжесть.

Неподвижные холодные лучи скользили по стенам; суровое запустение.

Оступился – неожиданно, на ровном месте, ступень вниз.

Потом споткнулся – опять ступень, вверх.

Остро захотелось встретиться с дедом, но отбросил и это желание, подумал, что дед помимо жгучей боли испытал бы горчайшее из разочарований, кто-кто, а дед-то мечтал о блестящем будущем для внука, верил в его светлую судьбу, и вдруг бы, поглаживая яйцевидную лысину, изогнув в беспомощно-виноватой улыбке губу, натолкнулся на никчемно-анемичного, пусть и с дорогими наследственными чертами… Соснин изрядно подзабыл деда, недосуг было вспоминать и вот, спустя столько лет, ощутил прикосновение к горячему лбу сухой прохладной ладони.

сквозь невидимое столпотворение, сквозь застывшие времена и невидимые, (сплоченные воедино) памятники и пространства

– Учти, тебя окружает всё и ничто, тебя окутывает одна из множественности вероятных видимостей, видимость для тебя, обобщающая волнующую, близкую именно тебе образность, собирающая вместе знакомые тебе лица и голоса. Однако здесь же, за видимым слоем – вообрази! – непрестанное костюмированное коловращение, будто одномоментно снимается бессчётное количество исторических фильмов! Помнишь Магритта? – всё, что мы видим, скрывает нечто иное. Где ещё тебе было бы дозволено, правда, не заметив того, повстречать Лоренцо Великолепного, что-то горячо обсуждающего с Боттичелли и друзьями-поэтами? А через шаг всего ты, возможно, минешь догорающего на костре Сованаролу, заденешь плечом Наполеона Бонапарта, наступишь на белую тогу Цезаря, ненароком толкнёшь локтем комиссара в пыльном шлеме. Вечность густо заселена! И все эпохи, все их разноликие видимости, совмещённые, перемешанные и непрестанно наново дополняемые, наново перемешиваемые непрерывным ходом земных событий, в терпеливой готовности ждут, когда кто-либо одну из них, изменчиво-постоянных, подчиняясь позыву, выберет. И декорации разных эпох совмещены, перемешаны, в этом дворе уместились и Версаль с Лувром, и Капитолийский холм, Букингемский дворец, Шартрский собор, Исаакиевская площадь, непостижимо вставленные друг в друга, здесь не только все мировые города и ландшафты, но и причудливые их фрагментарные сочетания, потрафляющие любому вкусу, любому внутреннему запросу… да-да, это касается и упомянутого горного селения с видом на Эверест.

безответный вопрос (попутно заданный самому себе)

Добро и зло, красота и уродство, мрак и свет… тоже на вселенской палитре смешаны во всех вероятных и невероятных вариантах? Тоже ждут, что кто-то когда-нибудь спонтанно выберет свой вариант? Как такое вообразить? – смотрел под ноги, на просевший у канализационного люка, потрескавшийся асфальт.

обескураженность сильней объяснений

Подняв голову, заметил в обшарпанном, будто затвердевшей дерюгой обтянутом курдонерчике россыпь мраморной крошки и груду мелких осколков белого мрамора, обнесённую узорчатой железной решёточкой.

Мрамор, как колотый рафинад.

– Памятник хаосу, распаду?

– Это печальный памятник Микеланджеловскому Давиду, его мистической изнаночной сути. Воздаётся должное тому, что скульптор посчитал для образа лишним и убрал из караррского блока, когда высекал… убрал с гримасой боли, превозмогая её. Отбор – это всегда авторская трагедия.

– Памятник отходам творчества?! – прервал Соснин, – что-то новенькое…преклонение перед тем, что принято считать излишним, ненужным.

– Конечно, отходы – в каком-то глубинном и благодарном смысле – органичная часть общепризнанного творения. Разве мраморные осколки не достойны разделять с Давидом все восторги и поклонения? – осколки, мраморная крошка и даже мраморная пыль хранят на себе и в себе следы того же, что и на мускулах пастушка-героя, божественного резца. Всё, что скульптор отсёк как лишнее, – нельзя отделить от творческого усилия, аморфной кучке отходов обязана своим мучительным рождением гармония. Памятник отходам – памятник мукам творчества.

– Выходит – ничего лишнего для искусства, всеохватного по внутренней своей сути и по главному своему посылу, нет?

– Нет! Всё сочтённое лишним, всё отсечённое или вычеркнутое, неотделимо от исходной и итоговой цельности. Автор, превозмогающий себя, – предвзятое существо, он отбрасывает всё, что ему мешает в процессе творения. Однако в метафизическом смысле невозможно разрушить цельность, ибо ничему сущему не дано исчезнуть. Здесь, кстати, хранятся не одни мраморные осколки. Есть и галерея эскизов, в ней, например, есть пропавшие для живых картоны Леонардо и Микеланджело, их начатые во Флоренции, но так и не доконченные «битвы на мостах», навсегда заинтриговавшие искусствоведов, есть ошмётки верхних красочных слоёв и грунтовок отсыревших и осыпавшихся когда-то фресок, той же «Тайной вечери», и, само собой, есть все-все поисковые нюансы улыбки Джоконды, их особенно много, есть запоротые полотна, отвергнутые кинодубли, вырезанные кадры, есть специальная библиотека отклонённых авторами, редакторами и цензорами вариантов романов, вычеркнутых из романов абзацев, фраз, слов.

и опять во дворе

Обогнала со звоном колоколов пожарная машина; из окна дворового флигеля вырывались языки огня, вылетали обугленные клочки бумаги.

– Опять! – вздохнул Художник.

– Что опять?

– Опять Николай Васильевич рукописи сжигал – пишет, пишет, как напишет, так перечитает восемь раз и – в огонь.

– Почему восемь?

– Не морочь себе голову! Этого вообще никто не может понять! Тем более, что тексты, отобранные вечностью, непрестанно меняются; здесь – это единственно-допустимая форма изменчивости.

– Изменчивость вне времени невозможна.

– Возможна, с помощью лёгкой путаницы: время почитается, всуе упоминается и приплетается надо-не-надо, по любому поводу, там, на вечность же, царящую здесь, где времени нет, только ссылаются.

Соснин ошарашенно замер.

– Ну да, вечность отбирает живые тексты, то бишь тексты-хамелеоны, тексты, способные изменяться.

– Изменяться под воздействием вечности? Будто вино, выдерживаться?

– В каком-то отношении – да. Не забывай, изменения и накопления, раздувая культурную гордость живых, обнаруживаются лишь там, за забором, – взмахнул рукой, будто отмахивался от досадливой мошки, – хотя, конечно, возможность изменений заложена изначально, развязные шекспировские комедии, к примеру, столетиями набухали серьёзностью. Таков гениальный удел славной и беспечной бессмыслицы, которой рукоплескали в «Глобусе». Всё заранее закладывается в произведение, всё. Чеховские пьесы знают наперёд всё о перекомпоновках и продолжениях, режиссёрских трактовках, интерпретациях, включая самые хулиганские из них.

– Кто тебе это…

– Чехов рассказывал.

Посмотрел на Художника со смесью ужаса и восторга. – Рассказывал почему провалилась «Чайка»?

– Ничего новенького: от Александринки ожидали комедии в духе Островского, на худой конец – в духе Чехонте; комедию без положений, с многослойными разговорами «ни о чём» не сумели сыграть актёры, понять зрители. Да и как было сыграть-понять такую комедию? – и при забавных поворотах сюжета разве не ощущаешь ты, что никому не дано уцелеть, что все персонажи обречены? На сцену дохнул могильный холодок будущего, а зрителям хотелось тепла, уюта.

– Что не сумели понять, сыграть?

– Холодный бурлеск! Застывающие знаки чувств, страстей.

– Холодность, застылость, отторгнутые Петербургом на премьере, но вроде бы превознесённые затем Москвой, которая вдруг оказалась понятливей?

Художник весело обернулся, прощупал горячим вглядом. – Парадокс, но, по правде говоря, холодный бурлеск и молодому МХАТу не удался, жизнеподобные потуги Станиславского заслужили лишь издевательскую чеховскую усмешку, да и вообще холодный бурлеск пока что нигде не сыгран, хотя и самые ленивые издавна ставят «Чайку»… не исключено, что ещё сыграют, у Чехова там, – махнул за забор, – большое будущее. Правда, сам он раздражён кутерьмой фестивалей, пустой шумихой.

– Холодный бурлеск – бурлеск, заворожённый смертью?

– Мы кружим, опять вернулись к тому же. Всякое искусство заворожено смертью, её въедливой подспудной работой. Чехов же находит подробности, мелочи, которые будто бы целиком принадлежат вздорной и пустой жизни, хотя на самом деле… У Чехова, беспощадно-трезвого, не опускающегося до раздачи надежд, утешений, а в стиле своём строгого, экономного, и в пустячных бытовых подробностях, брошенных случайно словечках и репличках «ни о чём», на первый взгляд досадно засоряющих пьесы, ощущается неусыпная неумолимая работа смерти.

– Та самая подготовительная работа?

– Ну да! Помнишь? – «сейчас же подавай и чай». Или – «вот вещь, о которой я давеча говорил… ваш заказ»… Отлично, думаю, помнишь расслабленно-напряжённые реплички Шамраева и Тригорина по поводу доставаемого из шкафа чучела чайки, предваряющие выстрел за сценой.

– Неусыпная неумолимая работа смерти, работа времени. В этом, рабочем, смысле время и смерть – синонимы?

Художник молчал.

– Чем здесь занят Чехов?

– Пьёт шампанское.

В окне второго этажа блеснули крылышки пенсне, блеснули и исчезли в темноте комнаты.

– Нет, – сказал Художник, – это Соломон Борисович.

Этажом выше на занавеси дёргались тёмные силуэты; взвывали глушилки – вражьи голоса зачитывали последние известия, предания минувших лет.

– И чем взволнованы? – следил за порывистыми жестами силуэтов.

– Вернулись с приёма по случаю столетнего юбилея Гессе, заспорили.

– Разве здесь всё ещё 2 июля 1977 года? – спохватился Соснин.

– Здесь нет времени, нет и дат.

– Как же тогда празднуют юбилей?

– Тайком, – помолчав, прошептал Художник.

– Набоков на юбилее Гессе? Он на дух не терпел нобелевцев.

– Его привёл Манн, тоже нобелевец, к которому Набоков притерпелся, хотя без конца с ним по любому поводу спорит, подкалывает его.

– А каковы отношения с Бродским? Владимир Владимирович ему, если не ошибаюсь, в годы ленинградских гонений присылал джинсы.

– Иосифа до сих пор от того давнего подарка коробит. Он не очень-то лестно отзывается о набоковской прозе. Однако – раскланиваются.

Занавесь отлетела, распахнулось окно; мелькнул вишнёвый рукав пижамы.

– Они ревниво следят за тем, что пишут о них, как их переводят, – усмехнулся Художник, прислушиваясь к разгоравшемуся скандалу, – вот, им доставили свежие переводы и началось! Манна раздражает, что не способен оценить качество русских переводов, у Набокова, чересчур уж тонко оценивающего, случаются мизантропические приступы нервного, со слезами, смеха. Приступы острые, из них его трудно вывести.

– Откуда ты знаешь?

– Бывает, пью чай у них.

– Недавно они чудом забрались за забор.

– Знаю, рассказывали.

– Художественные антиподы обитают вместе, в запущенной коммуналке?

– Да, прокатились по Петербургу и – не разлей вода!

В окно полетела сопровождаемая истеричным хохотом книга, Художник, вспомнив о вратарских подвигах детства, поймал. «Ада, или эротиада» – завлекательно! Заголовочек – на продажу! Довели до белого каления автора!

Держась за облупившуюся оконную раму, высунулся озабоченно Манн – душа болела от извечного русского беспорядка? Тускло блеснули лацканы фрака.

Соснин машинально потянулся к книге в белой обложке.

– Ах да, ты ещё не читал, а прочтёшь в сомнительном переводе! Хотя можно ли эдакую языковую фантасмагорию точно перевести? У тебя пудовая сумка… Правда, это не натуральная книга, видимость.

Соснин затолкал в сумку бесплотную добычу, раздвинув тома-кирпичи Адренасяна и Фрейда, и сразу почувствовал крайнюю усталость, уныние. Подавлял жалкий и скучный уклад небесного инобытия: обшарпанная штукатурка, грязные стёкла. Славненькое пристанище презирающих комфорт гениев!

Прогремел выстрел.

– У Гумилёва дуэль, – сказал Художник.

Из-за разрисованной мелками, исцарапанной стены высунулась аристократическая, с белой манжеткой, рука, загонявшая пулю в ствол.

Соснин опешил.

– Не бойся, не бойся, здесь нельзя убить, поскольку нельзя умереть вторично, дуэль здесь символический акт, не дело чести, но процедура. Гумилёв так честолюбив и прямодушен, так раним, что невольно упивается процедурой! Поквитался с Волошиным и…

– Ай да Сашка, ай да…

Зачем все терзания, мучения, поиски?

– И зачем, чего ради – если отвлечься от сугубо-адаптационных, если угодно, сугубо-утилитарных, задач – врываются в жизнь образы инобытия, зачем нам искусство, в конце концов? – остановился Соснин, – прости за глупость, неужели подспудная подготовка к смерти превыше всего?

– Есть что-то инстинктивное, что сильней нас, пока мы живы. И уж точно это что-то и подготавливает к смерти, и отодвигает её, пересиливает нас даже в покорном, растерянном ужасе последних мгновений, ужасе нереализованности. Я чувствовал, что умираю, но сопротивлялся – отчаянно вцепился в карандаш, чтобы успеть дорисовать скатерть под облаками, нож на ней, отрезанные уши. Успев, взялся за водосточные трубы.

– Скатерть? Водосточные трубы?

– Увидишь ещё. Что же до образов инобытия, то они, то бишь образы искусства, собственно и внушают смертному, обдумывающему житье-бытьё, ужас нереализованности; помнишь? – вовек не живший, жалкий люд… не знал ни славы, ни позора… Ужас нереализованности – мотивирует, это полезное состояние для художника.

– Ужас нереализованности? От чего ты испытываешь ужас теперь, когда ничего нельзя изменить?

– У меня нет к прошлому сверхпретензий. А ужас, именно липкий ужас, если не убояться высоких возгласов, я испытываю от того, что не выпало… увидеть Италию, – печально улыбнулся. – Где ещё, – лукаво глянул на Соснина, как если бы они мирно обсуждали за чаем пассажи из дядиного дневника, – где ещё столь полно и тревожно-восхитительно явлены в камне все волнения духа?

Как… он читал? Мысли спутывались.

– Да, Италия то реальна, то иллюзорна, ближе её образы, дальше, – неуверенно, запинаясь, с трудом подбирал слова, – да, каменная энциклопедия волнений духа, немое назидание культуры, где на все времена пластически воплощены абстрактные мечтания о гармонии. Но какого дьявола… искать всякий раз гармонию заново, мучительно реализовываться, раскрываться, испытывать нечеловеческое напряжение жизни? – вспылил Соснин, и хотя на сердце заскребли кошки, сдержаться не смог, упрямо повторил, – ради чего испытывать нечеловеческое напряжение жизни, творя искусство, завороженное работой смерти? Ради того, чтобы попасть, наинтриговавшись, в этот раздираемый склоками гениев паршивый двор? Поиском какой истины одержимы мы? В чём, скажи, смысл жизни? В самом поиске, отвлекающем от бессмыслицы?

Художник молчал.

– Никакого абсолютного смысла вообще нет?

Художник молчал, еле заметно, как показалось, покачав головой; возможно, хотел, чтобы Соснин выговорился.

– Почему главная мечта всех культур – мечта о бессмертии? Смысл жизни, согласно банальной формуле, в преодолении смерти. Преодолении – как?!

Молча Художник смотрел Соснину в глаза.

– Искусство, поскольку остаётся после нас, смертных, важнее жизни?

Молчание, лёгкий поворот головы.

– Все наши беды, страдания, болезни, предсмертные муки окупаются лишь тем, что после нас остаётся искусство?

Художник молчал, смотрел с сожалением; Соснин почувствовал, что повторяется.

– Недавно я вычитал мнение насчёт того, что искусство – особая религия, религия Бога… возвышенное утешение для Создателя безутешного мира… Но это, если это и так, – смысл для Бога, а есть ли смысл для простых смертных?

Художник кивнул, дав понять, что знает о крамольном мнении Тирца, однако на вопрос Соснина не ответил.

– Смысл, напротив, появился бы, если бы человек вдруг обрёл бессмертие? Если бы живых не подстерегали здесь, за забором, все эти затхло-тусклые ужасы?

Художник молчал.

– Впрочем, мне не нужны утопии. Скажи, есть побочный, непостижимый, какой-то дьявольский смысл? И ради него, тайного побочного смысла, мы обречены все отпущенные богом земные дни, вслепую мучаясь несбыточными мечтами, тревожась и сомневаясь, мало-помалу отравляться трупным ядом, проникающим отсюда туда, – дёрнул плечом, – туда, за забор?

Художник смотрел со спокойным сожалением. – Стоит мне сказать тебе в чём смысл жизни, как ты здесь, по эту сторону забора, останешься, не сможешь вернуться.

Соснину почудилось, что легче было бы умереть на этом месте, чем трусливо отринуть разгадку тайны, до которой так близко, но он, немея от боязни, что не увидит больше небо с бегущими облаками, Неву, промолчал.

Потом, впрочем, потянул Художника за рукав, будто потянул пустоту. – Получается, что сколь счастливо ни раскрывался бы человек в жизни, главное, то, что всё-таки не раскрыто, он уносит с собой? Назначение смерти – забирать главное, да?

– Да! – безжалостно отвечал Художник.

Соснин продолжал теребить пустоту, прикинувшуюся рукавом. – А мне-то как выпутаться, как… Взор притянуло заплясавшее в оконных стёклах пламя.

как вернуться? и можно ли?

– Смирись! И жди. Тайна так бередит, так дразнит воображение, воспользуйся этим! Я сказал – смирись и жди? Нет! Смириться – значит извлечь из тайны творческий импульс! Ты спросишь опять – зачем, ради этой вот жалкой вечности? А я опять не отвечу, не объясню, чтобы у тебя оставался шанс. Это круг, понимаешь?

Опять донёсся крепкий сигарный дух, к нему примешался запах одеколона. Голова закружилась.

Зазвучал заупокойно орган.

– Где, как я смогу использовать шанс? – с надеждой спросил Соснин; пламя в окнах разгоралось, отражённое пламя.

– Всё зависит от тебя, пройдёшь испытания – используешь!

– Испытания чем?

– Всем, что видишь! И увидишь ещё.

– Я видел уже этот двор, входил в него, потом всё, что видел, развалилось, всё-всё. И меня засосало, как щепку, в фантастическую воронку, засосало кружение масок, удравших из сновидения?

– Ты забрёл в условное пространство не смысла, но замысла, забрёл в воображаемое чистилище: прихотливое, путаное, ха-ха-ха, – кольнул насмешливым взглядом, – в сём лишённом строгих измерений поисковом предбанничке композиции премного глубин, слоёв, искривлённых и причудливо пересекающихся поверхностей, изменчивые свойства новообретённого твоего прибежища, мешая ориентироваться, накладываются, далёкое оказывается рядом, близкое – чёрт-те где, а уж какая донимает временная чересполосица! Поди-ка разберись, что раньше случалось, позже, кто и когда мелькнул в поле зрения – люди, их речи наперебой, бессвязные события, толчея воспоминаний – вторгаясь в робкий начальный замысел, обращают его в первородный хаос, где время, ломая логические схемы, идёт рывками, то вместе с тобой, куда-то вперёд, в манящую и отпугивающую неизвестность, как в иллюзорно-привычной жизни, то навстречу тебе, возвращающемуся в прошлое, или, напротив, от тебя-убегающего, назад, как в зеркале – от следствий к причинам; о, время в своевольных границах замысла способно то легко и незаметно струиться, то налетать смерчем, недаром замысел превосходит потенциальными новациями сопряжений и ритмов любое, самое смелое, но законченное произведение – замышленная взволнованная форма, как картинные краски на палитре, как рассыпанный и перемешанный романный набор – слова, литеры.

– Роман, набранный до того, как его сочинили, и – рассыпанный? И картина… разложенная на краски…

Художник кивнул.

– И что же, замысел, прибежище путаницы, затолкал меня в будущее?

– О, ты и здесь-то очутился лишь благодаря толчку откровения! Толчок откровения – эпизод, чреватый неизведанными впечатлениями-переживаниями, толчок – эпизод. Переходы из эпизода в эпизод всё более тебя озадачивают, ибо умножаются сущности, откровение наделяет не каким-то конкретным знанием, но полнотой взора; станет ли откровение для тебя откровением для других – это открытый вопрос, в нём, собственно, заключён риск искусства.

– Меня толкают, я почему-то не сопротивляюсь?

– Ещё бы, ты испытываешь помимо толчка извне толчок изнутри. И как бы тебе не было трудно, отбрось мысли о необратимости времени, пространственных измерениях, векторах, прочих заумных земных условностях – оба духовных толчка сливаются! Разве не велик соблазн воспринять библейский завет как именно к тебе обращённый? Иди, смотри, то, что увидишь, напиши!

– Напиши? – изумился Соснин и вспомнил о романе, нашумевшем до публикации. – Писать, чтобы проникать за покровы видимостей?

– Ну да, ты, наивно мечтая о сложной архитектуре, о самовыражении в камне, компоновал и перекомпоновывал постылые схемы, теперь у тебя появился шанс компенсироваться словом. В камне трудно высказаться, а? Ты и сам об этом задумывался, не так ли? В слове – не легче! Но разве тебе, – хохотнул, – ухватившись за новую иллюзию постижения, не интересно узнавать, как по кирпичику складывается твоя собственная судьба?

Соснин кивнул. – Да, вторичный импульс, сублимация сублимации! – ощутил вдруг сшибку своего невнятного, помимо его воли вызревавшего замысла – разорванного, клочковатого – с замыслом куда более обширным, многонаселённым, точным и бесшабашным – как неравные облака столкнулись; посмотрел на обесцвеченные, с отвалившейся штукатуркой стены, на окна, зализанные языками огня; нехотя вдохнул дух тлена.

– Но как, как, к примеру, написать… остановку времени, его отсутствие?

– Это не труднее, чем написать его присутствие, – озорно хохотнул Художник, – архитектура, выписываемая тобой во всех её видимых и невидимых подробностях, – это ведь окаменевшее время, не так ли? Архитектура понуждает неуловимую абстракцию отвердеть, обрести форму, так? И в этом смысле, не преминул бы заметить Шанский, архитектура – потрясающая материальная метафора смерти. И вообще, когда достраиваются дворец или хижина, когда дописывается картина, умирают творящие импульсы, – Художника уже разбирал нешуточный смех, – Микеланджело, завершив ваяние, ударил по коленке Моисея и не смог от него услышать живое слово, ибо сам своё творение умертвил, остановив время, вменив скульптуре вечное статичное совершенство. Кстати, осколки белого мрамора, так тебя удивившие, те самые осколки, о которых ты сейчас вспомнил, были принесены в жертву совершенству Давида, они умерли до него. Однако «до», «после», как я не устаю повторять, – лишь дань привычным тебе условностям, отдельные высокие метафоры смерти, вкрапленные в жизненную суету, вообще не способны глубоко ранить, зато прочувствовав здесь отсутствие времени, ты изменишься внутренне, перенесёшь затем новое для тебя состояние души туда, за забор. Попробуй-ка, – подавил смех, зашептал, будто, боясь посторонних ушей, касался опаснейшей засекреченной технологии, глаза горели на бескровном лице, – следовать перво-наперво совету, который ты уже получал: попробуй писать время, как пейзаж или натюрморт.

Знает всё обо мне? Всё-всё о чём вспоминаю, о чём читал, думал, даже и то знает, что пока со мной не случилось, что я не успел ещё испытать? Перипетии жизней, заданные индивидуальными судьбами, отслеживаются отсюда, как суета бактерий под микроскопом?

Допустим, расстараюсь, напишу время. Что может получиться?

– Если будешь пристально всматриваться в своё время, получится жизнеописание, – прочтя немой вопрос, отвечал Художник.

– Жизнеописание? Неожиданный для меня жанр. Не слишком ли много неожиданностей? Осколки белого мрамора, жертвы художнического отбора, опередили смерть готовой скульптуры… Я запутываюсь, – сказал Соснин, – фабула, сюжет, композиция, прочие инструменты искусства, позволяющие проникать за покровы жизни и подводящие к совершенству формы, служат, выходит, инструментами смерти?

– Ну да, у попа была собака, он её любил… никак нам не сойти с круга. Посмотрел в глаза. – В жизни ведь нет фабулы, сюжета, композиции, если вдруг не посмотреть на неё сквозь призму искусства, не отнестись к ней, как к… Хаос превращается в космос лишь при взгляде на жизнь сквозь эту призму.

– Ослабление композиционных начал, кажущаяся бессюжетность, незавершённость использовались модернистами, чтобы сблизить искусство с жизнью?

– Не сблизить с жизнью, а помочь разглядеть её неуловимые свойства. Искусство гонится за непреднамеренностью, боится определённостей, боится поставить точку, но…

– Слова, слова, слова. Я перестаю что-либо понимать.

– Не жди от меня исчерпывающих объяснений, ты сам их должен добыть.

– Постой! – схватил за эфемерный рукав, – Создатель, завершив своё семидневное творение, тем самым умертвил его?

– Человек, венец творения, по крайней мере, сделался смертным; таково, увы, если ты не забыл, исходное несовершенство жизни, порождающее искусство.

– Заколдованый круг! Итак, главное в жизни – смерть. Работа смерти – главная интрига искусства. Но каков у искусства смутный начальный импульс и стимул? Я столько наслушался об этом от Шанского, и живого, и телевизионного, столько умных, хотя озадачивающих рассуждений нашёл в итальянском дядином дневнике, – Художник кивнул, он всё знал, всё, – однако и казавшиеся чёткими формулы сейчас предательски расплываются. Каковы же импульс и стимул, если на проблему взглянуть отсюда?

– Пожалуй, человеческий испуг, зачастую неосознанный. Ужас нереализованности – потом, а начинается искусство с интуитивного испуга исчезновения. У испуга этого, всегда индивидуального, ибо ад у каждого свой, возможны разные стадии. В последний миг перед взором умирающего, уверяют сведущие люди, – горько улыбнулся, – проносится вся жизнь, не отсюда ли простейший и вполне смиренный художественный позыв к сохранению своей ненаглядной жизни, позыв к мемуару, эгоистичной попытке свой последний миг отсрочить, заранее представив его во всех значимых подробностях и, стало быть, растянув? Изначальный импульс-стимул – чувство обречённости; мемуар попахивает смертью.

– И чему же тогда обязаны сложные формы искусства?

– Бесстрашию! Именно бесстрашие преобразует ужас нереализованности – зрелая стадия испуга! – в череду плодотворных, зовущих за видимые преграды-заслонки импульсов. Как учил Шанский? – многократно умирая, раз за разом уплотняя и наново заключая в раму бескрайний мир, одинокий упрямец-художник, забывая о тщете своих усилий, приближается к жгучей разгадке… безутешная и счастливая фиксация искусством таких приближений – концентрированный эквивалент тайны.

– Концентрированный? Действительно, твои холсты как сгустки энергий, сделанных тобой зримыми, они, кажется, вбирают в себя всё сущее.

– Станковую картину принято сравнивать с окном в мир, но я искал в самой картине концентрат мира, внутренне-экспрессивную форму абсолютного визуального охвата и захвата его. Всё, что мы видим, скрывает нечто иное? Вот я и подразумевал-прозревал в картинном дворе – за подкладкой непосредственного изображения – многослойный сонм видимостей, зато вокруг холста, когда я заканчивал писать, разливалась пустота, – хохотнув, посмотрел Соснину в глаза, – что-то знакомое? Да, вспомнился твой зеркальный, мельтешащий сгущёнными отражениями сферический театр в опустошённой искусством реальности, на белом поле листа.

– Что за пламя отражается в окнах?

– Это – сфокусированное пламя земных крематориев, погребальных костров на Ганге. Умерших успокаивает, примиряя с неизбежным, зрелище вечного, беспощадного ко всем огня.

– И кому же нужны тщетные усилия? – вернулся к брошенной мысли.

– Сперва никому. Никому, кроме самого художника.

– А ему для чего они? Для чего?

– Чтобы не сойти с ума.

– Допустим, ты по палитре восстанавливал картину, я возьмусь собирать рассыпанный романный набор, но чьи у этого романа, этой картины замыслы?

– О-о-о, – помедлил с ответом, – на первичность замысла могут претендовать высшие, враждующие меж собой силы, тем паче, авторские позывы – стихия противоречивая, однако ты упрощай, считай, что замысел – твой и Бога! – щадяще рассмеялся, – повторить? Толчея бытовых и образных излишеств, не желающих покидать передний план ищущего сознания, несводимые в нечто цельное несуразности… тебя донимает не оформившийся, с переборами, художественный язык, ты угодил в тотальную пограничность, где разгулялось, пока не взяли в раму, искусство. Не противься избыточной путанице, деформациям зрения, внутреннего и внешнего, дай перебродить замыслу – доверься ему, он выведет! Ты не застрянешь между жизнью и смертью, ты ещё вернёшься, вернёшься, откровение вытолкнет тебя в очередной эпизод! – отошли от забора. – Пока – терзай себе на здоровье сердце, ломай голову, переболей всем тем, чем озадачился здесь, чтобы потом прозреть – посмотреть другими глазами на свою жизнь и жизни многих, на то, что вызревает в тебе.

кто ещё обитает в вечности?

Двор шуршаще подметал метлой на длинной палке сухощавый изящный человек в ярко-синей сатиновой рубахе, с усталым желтоватым лицом. Художник, поровнявшись с ним, поздоровался, когда прошли, шепнул Соснину. – Платонов.

пронзительный, насильно подавленный крик души

– Задыхаюсь! Не могу больше, не хочу! К чёрту эту вечность, это оскорбительное беспомощное бессмертие… Надя, где ты? Почему нас разлучили?

Раздался звук, похожий на сирену.

Затем – хрипение, и – тишина; будто санитары в психушке скрутили буйного.

Художник был смущён. – Многие не выдерживают, вот и… срываются на крик… крик повторяется…

Это… Мандельштам? – замер Соснин.

Художник хмуро кивнул. И усмехнулся. – Экскурсанты полагают, что Ленин.

непроизвольное подключение к сенсорному сеансу и последовавшие за ним (подключением) обескураживающие сведения и объяснения

В окнах дворового флигеля сквозь отражения вечного огня голубовато замерцало свечение, будто бы включённое разом… телевизоры? – остановился Соснин.

– В известном смысле, только без трубок, ящиков, открытый эфир; голубое свечение пробивало пляску погребального пламени.

– Что показывают?

– Здесь угнетающее программное однообразие, как изобразительное, так и музыкальное! Главное развлечение – многоканальные трансляции казней, агоний, смертей, похорон, поминок. Из музыкальных произведений, кроме, разумеется, траурых маршей, реквиемов, исполняют рондо; заголубевшее подвальное окошко исторгло, однако, наложив на музыку, ёрнический, загадочно-знакомый, но на сей раз ощутимо сдавленный голос. – Радей, Господь, о нас, радей! Плоди, злодей, чертей-людей, пруди их в давку площадей, плети удавки из идей… Декламация, наложенная на рондо?

– Почему рондо?

– Меломаны ворчат, надоело, но здесь не исполняют ничего имеющего направленность, ничего, что хотя бы намекало на движение от какого-то начала к какому-то концу, это было бы диковато, поскольку здесь не работают законы времени и пространства, а рондо – пожалуйста, даже весёленькие рондо закольцованы в круг.

Всё ближе звучал орган.

– Транслируют все-все смерти и похороны?

– Конечно, эфир открыт, но каждым абонентом чаще выбираются смерти, похороны родственников, знакомых. Или – ещё чаще – врагов.

– Как выбираются?

– В отличие от смертей Вертинского, Кафки, которые почему-то ты предпочёл увидеть, нажав кнопку вызова у окошка специальной подзорной трубы-колонны, это – чисто сенсорные включения, вроде реакций телеэкранов на запрос взгляда, выбирающего зрелище почти что непроизвольно. На выбор влияют случайные импульсы, ассоциации. Души обострённо чувствительны, шарят по эфиру и высматривают там то, что им ближе. Благо в эфире – исчерпывающая видеоинформация, там – всё-всё-всё, есть даже картинки похорон тех, кто ещё не родился.

Так можно и с Томом Сойером сравняться, на собственные похороны поглядеть. Но, – отогнал шальную мысль, повернулся к Художнику.

– Ты тоже смотришь?

– От подобных зрелищ, бывает, не оторваться. Перед встречей с тобой я засмотрелся на то, как похоронная бригада венецианцев в защитных масках сбрасывала в яму и заливала известью умершего от чумы Джорджоне. Потом в костёр швыряли, чтобы не заразиться, его наряды, лютню, холсты. Удалось, замедляя действие, пусть и бегло, рассмотреть некоторые, возможно, превосходившие достоинствами письма «Грозу», «Сельский концерт», «Юдифь». Фантастическая плотность композиций, богатство оттенков умбры, марса и терракоты, колорит – чудо! А сколько вариантов «Спящих Венер» сгорело! Не рождались ли затем Венеры с зеркалами и без зеркал из пепла того чумного костра? Хитро улыбнулся, вздохнул. – Зрелище, живым недоступное. Ты бы знал, какими чудными, но, увы, непрочными фресками украшал Джорджоне с учениками-подмастерьями фасады дворцов на Большом канале; когда следишь за траурными процессиями на гондолах, вплоть до семнадцатого-восемнадцатого веков в поле зрения попадают удивительные осыпавшиеся фрагменты… коллекции эфира необозримы!

Можно ли именно здесь, получив доступ к необозримым тайным коллекциям инобытия, воспользоваться исключительным знанием? И ещё, ещё. Перед – после, замедляя – ускоряя, это же временные категории… сплошные противоречия! Но как иначе объяснить? Иначе я бы вообще ничего не понял? – терялся в догадках Соснин, не решаясь оспорить услышанное, ощущая никчемность причинной логики. Художник, улыбаясь, молчал. Поощрял самостоятельную работу мысли? Голова кружилась, спросил, растягивая слова. – Кажется, Джорджоне уподоблял человечьи жизни скольжениям теней?

– Да! И был близок к истине.

– Ты действительно рассматривал до сожжения картины Джорджоне, потерянные для искусства? – опомнился Соснин, желая подтверждения тому, что никак не укладывалось у него в голове.

– Да, рассматривал! И не раз, опередил самого Шанского, – рассмеялся и вдруг прикусил язык, как если бы ляпнул лишнее.

– Как, – непроизвольно выпалил, – как умирал Сталин?

– Ничего драматичного, отталкивающие отправления дряхлого старика, какие-то тихие бульканья агонии под поскрипывания-покачивания дверки платяного шкафа; ты ещё увидишь это в кино, камера будто б скрытно подглядывала.

В кино? В замешательстве помолчал.

– А видел… – захлебнулся собственной смелостью, невероятным показался ему сам вопрос, но он не мог его не задать.

И Художник понимал, что Соснин не мог этого не спросить, глядя в глаза, сказал. – Рутинная казнь среди раскалённых солнцем камней, одна из многих. Всё близко к тексту Писания, но обыденно, ошарашивающе обыденно, весь пафос оттуда, – протянул руку в сторону забора, – пафос мифологии, религии и искусства.

– Лица, толпа? – залепетал Соснин.

– В «Несении креста», к моему изумлению, получилось похоже.

– Ты написал «Несение креста»? Я не видел…

– Увидишь.

И тут опять из подвального окошка, излучающего голубую вибрацию, словно затянутого голубым тюлем, с которым нежно заигрывал ветерок, зазвучал знакомый, почудилось, окликавший и укорявший голос. И Соснин узнал, узнал торопливую, задыхающуюся интонацию Кондратова. – Откуда преступное отвращение к трупам? Разве мы живые – и ты, и я? Страсть как я люблю красивые трупы!.. Какую тяжесть испытывал Кондратов в своём подвале, сжатый, расплющенный. И слова, выдавленные из него неподъёмной тяжестью, уже безрадостно, чуть ли не обречённо вылетали в окошко-щель. Но разве и при жизни Кондратов не был сдавлен чем-то немыслимым, что нёс на себе? Был сдавлен даже тогда, когда запивал в «Сайгоне» портвейн горячим бульоном.

Эфир, вместилище душ, зашифрованных траекторий судеб – вспомнил туманные объяснения Феликса Гаккеля, его безумные, с бесовским взблеском, глазки, резко повернулся, махнул рукой так, что надвое, будто саблей, рассёк Художника, тот, целёхонький, засмеялся. – Не забывай, я всего лишь видимость!

– Ты… ты – знак?! Знак себя-живого?

– Ну да! Я тебе уже с пол-часа втолковываю.

– Как? С пол-часа?! Здесь же нет времени.

– Прости, инерция жизни… или то, что называют фантомной болью, – виновато улыбнулся Художник, – заболтался с тобой, вдруг ощутил, что жив.

– Смерть спокойно дышит, её дыхание ровно, смерть пульсирует в каждом виске и гуляет, ничуть не хромая, по панелям, по звёздам, по крышам, – неслось вдогонку из голубого окошка.

– Мы с тобой почему-то деликатно обходим Бога… обошли, когда о смысле жизни заговорили, по сути обошли, едва коснувшись, когда говорили о смертельном совершенстве творения, и сейчас… скажи, Бог, создавая всё это, пёкся о нашем благе?

Художник молчал.

– Правда ли, что Бог с нами играет в кости? – замедлил шаги Соснин, – играет в кости, воплощая в себе-играющем вероятностный проивол судьбы?

– Не с нами – нами! Ещё точнее – не думая о нас, играет в кости.

Вспомнил про биологический компонент, введение коего сулило превратить в теорию гипотетическую гаккелевскую галиматью, глянул на Художника… гаккелевский эфир – архив Бога? Архив, пополняемый итогами непрерывной игры? Мистика загробных грёз, прорвавшаяся в реальность, подавляла, голова всё сильней кружилась.

– Да, Бызов здесь, пока на карантине, – отвечал на немой вопрос.

А я? Всё-таки – где я, где? Здесь или там? Ничего определённого, только намёки; хотел вдохнуть и не смог, дыхание затруднялось. Или – и здесь, и там? Толкались навязчиво-невнятные мысли, еле удерживался на ногах.

– Ты и здесь, и там, за забором, это разные миры, межа непреложна, но пока ты волен передвигать её, переступать туда-сюда, даже – стирать, ибо для пространства замысла, пространства воображения, где рвётся всякое лыко в строку, не существует границ, ты – в сомнамбулической паузе своего же сознания, в паузе, усыпляющей одни центры мозга и возбуждающей другие, те, что контактируют с непостижимым, но неизбежным… кстати, что-то о таких провидческих паузах, позволяющих за доли секунды лихорадочно перелистывать страницы будущего, рассказывал Бызов, помнишь? Помнишь поражающе-странный его вопрос: кто умнее – мозг или человек? Здесь, конечно, мертва теория, абсолютно мертва. Как, впрочем, мертвы и опыты быстротекущей жизни. Трудно понять? Что поделать, прими на веру! – будто бы удаляясь, голос Художника затихал, а голубоватое мерцание приближалось, окутывало, Соснин испуганно подумал, что растворится в нём.

да, было так (или точнее? – так ещё только будет)

После выписки из больницы привезли домой на такси. Соснин с Гошкой Забелем тащили его на пятый этаж по лестнице, посадили на стул и тащили, отдыхая на площадках, Художник посмеивался, подбадривал, неожиданно замолкал. Наконец-то внесли в квартиру, подвели к креслу.

– Помнишь, – кивнул в сторону «Срывания одежд», – Людочка с Татой допытывались отчего написал такие страшные рожи? По ночам в больничной палате они, именно они, тёмные типы, ворочались на соседних кроватях, полумёртвые, а злобные, мерзкие… монстры на смятых наволочках.

В последний год отказался от многодельного масла, сил хватало только на карандаш, сангину и карандаш; в основном, писал жёстким, как проволока, кохинором. Писал, лессировал. «Несение Креста», библейское, но не каноническое. Писал истончение материи, получалась серебристая живопись карандашом; и вдруг, как всполох, на склеенных полотнищах обоев, на оборотной их стороне – опять «Несение Креста» сквозь взрывчатую злобу толпы, огненно-коричневое, энергично и размашисто, сочно исполненное сангиной… наверное, из последних сил… и опять – лессировки жёстким карандашом. Прозрачные карандашные лессировки напомнили обесцвеченные акварели Бочарникова, написанные накануне ухода. Возможно ли и словом передать бесплотность и хрупкость, как если бы отвлечённо передавалась самоя непостижимость излёта?

Прислушался.

Гошка, отдышавшись, – нашёл время! – рассказывал о нелепой кончине Бызова, сверхуспешного стенфордского профессора, реального претендента на нобелевскую премию; несчастный случай в лаборатории, царапина, сепсис. Первым о беде узнал Головчинер, он читал спецкурс неподалёку от Стенфорда, на другом берегу залива, в Беркли, и частенько встречался с Бызовым, как-то даже щёлкнул, прощаясь; по рукам пошла последняя Антошкина фотография.

Цветная, из поляроида-автомата: крупный и бритоголовый, как Юл Бриннер, Бызов – под зонтиком пиццерии, на выбеленной солнцем улочке Пало Альто.

В тот вечер и Художника живым видели последний раз.

да, Художник умер

Заплаканные лица, тёмные фигуры на лестнице.

Белый кафель морга. Небритый санитар в коротком грязном мятом халатике угодливо ведёт вдоль выставки загримированных покойников, возлежащих на высоких каталках. Неожиданно – чужой, румяненький, с затверделыми пучками морщинок у уголочков поджатых губ; шарж смерти на родные черты.

Вынос… напротив распухал отсырело-белый Троицкий собор, заслоняя небо синими куполами. И почему-то промелькнули, как в кинонаплыве, Плёс с кудрявыми берёзками на сказочно-округлых зелёных холмиках, осенний пярнусский пляж, белёсый, с порывистым ветром, который загонял в укрытие за шелестевшими камышами. Несмолкающий беззаботный смех… всё – впереди… Потом путь в объезд раскопанной дороги, мимо заборов, бараков, чадящих заводиков – оскорбительно-унылый последний путь? Похороны как избавление от трупа?

Тихое горе и фальшивый обряд; Гена Алексеев, сидевший рядом в автобусе, подавленно молчал.

Думал о том же?

За мутноватым витражом крематория – дёргающийся оранжевый экскаватор, бетонные коллекторные кольца в грязи.

Поодаль – прозрачный лесок… весна?

Чёрный дым из высоченной, с языком копоти у жерла кирпичной трубы. – Пушка, палящая в Небесное Царство, – шепнул Гена.

на поминках

Молчаливая толчея по обе стороны сросшихся спинами шкафов, платяного и книжного. Свидетельство о смерти, размером с почтовую открытку, белеет на полке, у букетика крокусов.

Теснота, негромкие разговоры.

Стаканы поминального киселя, рис с изюмом на бумажных салфетках.

А картины – масляные ли, карандашные – с почтительным удивлением впитывают разлитую по комнате скорбь; учатся самостоятельно жить.

картины после картины (после «Срывания одежд»)

Лессировки жёстким, остро заточенным, точно игла, кохинором по ватману, пепельно-серебристая, мерцающая живопись.

После многослойного масла.

«Окна», силуэты-бюсты-портреты на подоконниках. Словно глаза из-под дуг бровей, пялятся два белёсых арочных окна, пробитых в толстенной, сложенной из тёсаных блоков стене. На просторном подоконнике располагаются мужчина и женщина: срезанные по грудь, чуть повыше сосцов, торсы, по локти – руки, идеально срастаются с подоконником по плоскостям срезов. Застылой античной гармонией лучатся беломраморные точёные бюсты, а лица – живут, страдают, но эта жизнь – страдающая, страждущая – отдельная, напрочь отсечённая от собственных тел, от околокартинного быта.

Лысый мужчина с шишкастым лбом, гибкими губами, отвислой, вспухшей флюсом, щекой, длинным нервным, с горбинкой, носом.

Вполоборота к нему жмётся безвольно женщина – безрукая, но отнюдь не Венера: измождённая, с большим рыбьим ртом, устало заглатывающим воздух, она преисполнена преданности, покорности, а длинноносый, чуть склонившись над ней, прикрывая, защищая её, с заискивающе-жалкой, молящей улыбочкой пронзает дали маслисто-тёмным, набухшим горечью фанатичным взором, смотрит на себя молодого? Или – старого, застывающего у последней черты? Да, мраморные шеи, плечи каменно-недвижимы, плотские лица живут – сминаясь, вытягиваясь, непроизвольно гримасничая; лики – и её, и его – словно ещё не выбраны, не закреплены окончательно, пластичная плоть облепляет ещё не сформированные черепные кости, хрящи.

И – живут, живут, засмотревшись друг в друга, лица второй парочки справа, сросшейся, как и первая, та, что слева, с зеркально зашлифованным подоконником.

Двойники, дубликаты, копии – если мысленно растянуть картину, то очередная парочка застынет знакомыми силуэтами в проёме третьего арочного окна: завязка живописного сериала, запуск изобразительного конвейера, начало ряда?

– Начиная, он плохо по общему мнению рисовал, плохо в том смысле, что не умел следовать ремесленно-классическому канону.

– Помните рисунки гипсовых слепков? Будто бы ваксой мазал!

– Да, да, но внезапно стал так рисовать, что классические барьеры пали.

– Хотя сам не верил в прогресс искусства.

– Похоже на озарение… эманация напоследок, овладение тайной перед уходом.

Отпил киселя; крахмал с давленой клюквой.

Парочка справа… Второй мужчина с лысой шишкастой головой тоже заглядывается и в глаза пассии, и в даль куда-то, и хотя неуловимо иное у него, в сравнении с первым, выражение глаз, он тоже тщится что-то там разглядеть, понять, боль неосуществимости, отчаяние от недоступности чего-то, что точит изнутри, но влечёт в дали-дальние, тлеют в тёмной сетчатке, он не покорился – взгляд рвётся к чему-то, таящемуся за краем, ему тесно в изображении, хотя сколько не продлевай ряд парных портретов, сколько ни добавляй окон и подоконников с их парными бюстообразными обитателями – пусть слева, пусть справа – третий, четвёртый, пятый резиновогубый носач всё равно засмотрится в бесконечность, а женщина…

Мужчина, женщина, это ведь дань условности, где их признаки пола? Ах да, обвислые мешочечки-груди, посрединке срезанные подоконниками.

Но главные отличия, пожалуй, во взглядах.

Женщина справа, как две капли, схожая с той, что слева, сочувственно перехватывает страдающий, ищущий утешения или новой боли вдали мужской взгляд, меняет позу, выражение лица – не довольствуясь мимическими отличиями от своего дубликата слева, она вдруг запрокидывает голову, волосы отлетают, обнажая напряжение сильной шеи, о, она противится смирению постылого прототипа, застывшего в соседнем окне: как пластична она, с какой угловатой грацией приподымается, заостряясь, одно её плечо и – оплывает другое, как скругляется срезанный наполовину грудной мешочек! Камень размягчается, чтобы можно было ещё и ещё, раз за разом, выверять соотношения живых пока что форм, линий, а взгляд её исчезает напрочь – уползают зрачки за веки, пучатся нездоровые предобморочные белки. Зато её сосед-покровитель смотрит, смотрит, не мигая, куда-то вдаль, смотрит и натыкается взглядом на скучноватую чарующую дьяволиаду – за длинным столом, фронтально, четыре лысых монстра с зеркальцами в скрюченных пальцах; зеркальный прямоугольный провал – между попарно сгруппированными монстрами, на главной оси симметрии…

Да, силуэт-бюст-портрет, вылепленный невидимыми карандашными штрихами, а за ним и Соснин, принялись рассматривать «Зеркала».

Как, избавившись от липучей литературщины, описать сожалеющий взгляд, пойманный всеядным хаосом зазеркалья? – Ха-ха, мелковато, – посмеивался, было дело, Художник, – отгадывающая маята слов, ловушки псевдологики, дурная бесконечность подсчётов; ну да, подстаканники на столе, подстаканники в зеркальцах. А тут – второе пришествие как пришествие пустоты; знобящий провал в ничто между парами унифицированных масляных монстров-апостолов. Но неуёмный взгляд вылепленного карандашными штрихами страдальца, не задерживаясь в осевом зеркале, возвращается, притянутый скульптурно-неподвижным танцем громил над распростёртым телом.

Круг замыкается, это – триптих!

Слева и справа две удлинённых, горизонтальных вещи – масляные «Зеркала» и карандашные «Окна»; в центре – «Срывание одежд», мощь масляного многофигурного полотна.

– Но рука не была только техническим инструментом, нет.

– Помните притчу об удивлённом слонёнке, который узнал, что у него есть помощник-хобот?

– Он, кажется, в последние годы вообще не сталкивался с техническими трудностями, если не считать борьбы с крупнозернистым холстом!

– Кисть, карандаш в руке стали инструментами судьбы, наступавшей на пятки.

От безличности, умозрительности, от магической бесплотности «Зеркал» – к показной телесной гипертрофии «Срывания одежд». Затем – «Окна»… усечённые страдальцы на подоконниках уже опробывают бытование вне тела, осваивают безутешный потусторонний опыт, который освобождает от земного поиска смысла жизни; они ещё ищут, ищут по инерции, подчиняясь фантомной боли, – не только тел лишились, жизни отсечены; в глазах горечь, им ведома тщетность поиска.

Чья-то спина заслонила зеркало, триптих распался.

– Как можно было столько успеть? Зашёл проведать и – бац! «Несение креста», сопутствующие эскизы – как самостоятельные картины!

– Невероятно, между больницами!

– Карандашные лессировки, пожалуй, посложней масляных, ватман махрится… а какие сложные композиции, да и площади огромные надо было покрыть, площади…

– На «Срывании одежд» извёл сердце, – Гошкин голос за шкафом, – как дописал масляную громадину, показал, так и случился приступ, потом всё хуже…

Солнце заиграло в стёклах книжного шкафа, вспыхнул в руке стакан с киселём.

Подливали спиртное, голоса звучали громче, толчея у шкафов активизировалась; поминки перетекали в оживленный вернисаж.

Допивал кисель.

Сангиновый, на склеенных полотнищах обоев, эскиз «Несения креста» – огненно-коричневый выброс злобы! Пышущие энергией громилы из «Срывания одежд», лишь сменив объект атаки, обнажившись, пустились в злобный танец по земной хляби. Нависшие над несущим крест, почти раздавленным тяжеленным брусом, культуристские торсы, занесённая плётка…

И – карандашная версия! Скорченная фигурка, скорбное лицо несущего крест, в картинном фокусе; и – наваливающиеся, указующие, подгоняющие и понукающие… опять злобный танец масок, но – земля ушла из-под ног, внизу, за голыми коленями, икрами, щиколотками, ступнями лишь провисшая, продавленная тяжёлым облаком, складка тверди, за ней ещё одна земная складка, с капустным полем, оборвавшимся рядом деревянных телеграфных столбов… злобный ажурный мерцающий оттенками серебра надоблачный танец? Закружившись, не заметили, что уже на небе?

Рядышком в толчее очутился Гена Алексеев; подняли молча рюмки.

Наверное, так! Уже на небе… А вот небольшой рисунок – те же лысые маски, только закрывающие сами себе глаза костлявыми руками с длинными-предлинными пальцами. Словно кисти скелетов!

Ещё один триптих! – сообразил Соснин – в центре серебрилось огромное и объёмное, пронзительное «Несение креста», слева и справа – те же фронтальные «Зеркала», «Окна», по четыре головы в каждой картине…

Тут-то Соснин разглядел на «Несении креста», у самого обреза подрамника – спиной к шествию – маленькую фигурку в тёмном пальто, такую же, как на «Срывании одежд», под козырьком забора… спиной к шествию? Всё уже знал тогда?

– В Гагре пересеклись, звала на Пицунду, а он…

– Он в Гагре в холодном море перекупался, схватил ангину, с осложнением.

– Где Бызова-то похоронили? Там или сюда привезли? – спрашивала у Гошки Милка, с трудом сдерживая слёзы.

– Там кремировали, здесь похоронят.

Из-под века выползает опаловая слеза, и пульсирует на каменной женской шее жилка, горьковатая усмешка собирает морщинки у щели рта, выдавливается улыбка, помнящая былое счастье горячего, ещё не отсечённого тела, улыбка, понимающая непрочность всего-всего, даже этого холодящего, отнимающего последнее тепло мрамора, который тоже перетрётся временем в пыль, развеется.

– Толя в Париже, не знает ничего, – вздохнула-всхлипнула Милка, – так один за другим и вымрем, не повидавшись.

Обрубки мраморных тел с живыми головами окутывает пепельно-серебристая теневая испарина пушистого блестящего облака.

Камень, мрамор? Нет, нет, вот где разгадка карандашной грифельно-серебристой гаммы! – бюсты вылеплены из летучего праха.

– Болезненная раздвоенность, на всём, что делал, печать дуализма.

– Нестираемая печать христианства.

– С больной головы на…

– Нет, это в основе основ: раздвоена Библия!

– То есть как?

– Так, – Ветхий Завет воспевает жизнь, Новый – смерть.

– Не смерть – воскресение!

– Блажен, кто верует.

Лица искажает испуг, им ясно уже, что каменеют, холодеют, жизнь, перебрав все варианты предсмертных состояний, медленно покидает их, уступает белоликому ознобу, твёрдости, гладкости, неподвижности. Миг остаётся до превращения лиц в предметы с погасшими остановленными глазами, а облако – спокойное, величаво-плывучее – зримо предрекает воздушность, прозрачность каменеющей плоти, да-да, слеплены бюсты из чего-то нежно-шелковистого, летуче-недолговечного, вроде сигаретного пепла, о, их опасно касаться – рассыплются, развеются.

Тень уплывает, точёные культи, плечи опять засветились изнутри паросскою белизной, линию шеи уже не ломает биение пульса, бюсты успокаиваются, окончательно застывают в холоде совершенства, и угадывается за ними, в туманящихся глазницах оконных арок пейзаж с косым войлочно-клочковатым облаком, только-только пересёкшим картинную плоскость, пейзаж, разделённый надвое узким межоконным простенком на одинаковые симметричные перспективы.

– И уже не спросишь почему так нарисовал, – снова вздохнула Милка за спиной Соснина, – рассматривала карандашную миниатюру: под облаками, на складках скатерти, лежали столовый нож и отрезанные уши, как балетные туфельки.

– Или это вот, как понять? – Гошка, Милка сдвинулись к изображению лысых, громоздящихся одна над другой голов: из ртов лились потоки воды, рисунок назывался «Водосточные трубы».

А на подоконниках – чем не мраморные прилавки-стойки? – перед застывшими бюстами вписанных в арочные окна парочек – по два пузатых бокала: смаковали, глотали, да проворонили занесённый нож?

И что там маняще-непостижимая, недостижимая бесконечность! – бокалы рядышком, но не дотянуться, рук уже нет! И назад, назад, в заарочную глубину, звали буколические ландшафтики, по которым не погулять.

На тонком стекле винных бокалов расплывались блики.

В бликах на точь-в‑точь таких же бокалах, стоявших рядом с серебряными подстаканниками на застеклённой полке буфета, выгибались оконные рамы, алели вдали, отсвечивая закатом, кирпичные стены.

история?

Да, карандашом подробно писалась история, протяжённая, запутанная… история усечения человека в бюст, история, превращённая затем в концентрат. И – воссозданная из серебристого порошка.

государственные похороны 1

Траурная мелодия, почётный караул у цветочного кургана в центре притемнённого Колонного Зала, на кургане возвышается гроб.

Орудийный лафет с гробом отчаливает от Колонного Зала, аккуратные солдатики с карабинами на плечах печатают, с зависанием в воздухе сапог, гусиный шаг.

Гроб заплывает-таки на Красную площадь, соратники, ставшие претендентами, лезут на Мавзолей.

государственные похороны 2

Траурная мелодия, почётный караул у цветочного кургана в центре притемнённого Колонного Зала, на кургане возвышается гроб.

Орудийный лафет с гробом отчаливает от Колонного Зала, аккуратные солдатики с карабинами на плечах печатают, с зависанием в воздухе сапог, гусиный шаг.

нечто знакомое (очередное свидетельство подлинности эфирных видео-данных?)

Дёрнувшись, понеслись навстречу чьи-то ботинки в глине, пук травы, стенка могилы с жирно-сыпучими коричневыми мазками, сплетениями тонких и жёстких, как дратва, корней, корчился на дне ямы разрубленный надвое лопатой дождевой червь, плыло в лужице потустороннее облачко.

Наново пережил миг падения, рывок за руку, вернувший устойчивость, увидел заплаканные мятые лица, услышал в наступившей тишине, как сосна уронила шишку.

И вспомнил о дядиной причуде фотографировать похороны.

перед кремацией Геннадия Алексеева

Опять путь в объезд, мимо заборов, бараков, чадящих заводиков.

За мутным витражом крематория – сломанный оранжевый эскаватор, бетонные коллекторные кольца, вмёрзшие в грязный лёд.

Чёрный дым из высоченной, закопченной у жерла кирпичной трубы.

Пятна снега на бурой земле.

Прозрачный лесок.

одна из анонимных ежесекундных смертей (неразборчиво, среди мельканий)

Неряшливый больничный коридор, одинаковые кровати вдоль стен. Изображение – притемнённое, матовое, со случайным, но словно застывшим на переднем плане блеском перевёрнутой вверх дном склянки с глюкозой в железном захвате капельницы.

Рука, лежавшая на сером байковом одеяле, вздрагивает, свешивается, безвольно повисает, как плеть.

Кто это умирает, кто?

на панихиде по Олегу Ивановичу Гуркину (ещё одно свидетельство подлинности)

Всё точно: Филозов, Нешердяев у изголовья гроба, закутанная в чёрную шаль вдова на стуле, фотопортрет молодого Гуркина над неаккуратной горкой венков с искусственными цветами; увеличенная копия той самой фотографии, что была наскоро налеплена на лист ватмана с некрологом – вдохновенно вскинутая голова с пышною шевелюрой, тощая шея, расстёгнутый воротник ковбойки.

государственные похороны 3

Траурная мелодия, почётный караул у цветочного кургана в центре притемнённого Колонного Зала, на кургане возвышается гроб.

на панихиде по Собчаку

Заснеженный Таврический сад, мороз, у ограды – чёрный хвост очереди… толчея на Шпалерной, торопливо вышагивающий Кушнер с двумя красными гвоздиками, он в меховой шапке, наглухо застёгнутом тяжёлом пальто.

Шопен… Белоколонное фойе Таврического дворца, гроб на вершине цветочной горы. Входит Путин, подходит к вдове, целует…

на чьих-то похоронах, где-то в Америке

Развесистые кроны могучих деревьев накрывают изумрудный пологий холм у рукава запруженного машинами хайвея, чёрная цепочка людей медленно и понуро движется по гравийной аллейке между торчками отблескивающих небом камней.

Зазвучав, оборвалась симфония Малера… а-а-а, что теперь, «Рондо Каприччиозо»?

Кого хоронят?

Ни одного знакомого лица… хотя нет, нет же, в большой чёрной шляпе с волнистыми полями – Вика? Нет, не Вика, опять обознался – это, наверное, похожая на Вику дочь её, да, она уже такая по годам, какой была Вика, когда случайно увидел всю семейку, обедавшую в Мисхорском парке. Рядом с Викиной дочкой – оплывшая развалина с ярко намазанными губами, не без напряжения Соснин узнал всё же – укрупнились заплаканные глаза – Мирру Борисовну; голубое свечение размывало черты.

И сразу перенёсся в прелестный прибалтийский городок, прижатый к заливу дюнами; возвращался с музицирования при свечах – шёл мимо рыбачьих домиков с мальвами, вдоль плескавшегося залива. Какая связь была между тем камерным концертом и этими похоронами?

Подножье кладбищенского холма. Из-под вибрирующей мутной голубизны, как из-под тумана, как из пращи пущенные, вылетали яркие свежеумытые автомобили.

после кремации Антона Бызова

Незнакомки в трауре, в больших шляпах, медленно-медленно направляются под палящим солнцем к увитым диким виноградом решётчатым воротцам; а-а-а, Антошкины дочери, они идут вдоль тоскливо-длинного колумбария в Сан-Хосе. Антошки нет, был и нет, – шептал Соснин, чувствуя, что ему захотелось быть там вместе со взрослыми дочерьми Бызова, такими же, как отец, статными и плечистыми, захотелось медленно идти вместе с ними по ровненькой гравийной дорожке.

Цветочный – жёлто-белый – бордюр стриженого газона.

Чёрные шапки низкорослых калифорнийских кипарисов – поодаль.

предсмертные минуты Томаса Манна

Светлая комната, кровать напротив широкого окна.

Голова Манна – по центру большой высокой взбитой подушки. Манн, не мигая, смотрит в окно; августовский зной… лазурная бликующая гладь Цюрихского озера, яхты, сверкает цепь заснеженных пиков. Приоткрыта стеклянная дверь в соседнюю комнату, в солнечном клине – чёрный пудель.

а это… это умирает Валерка Бухтин?

– Валерка умер легко, во сне, – расслышал утешения Художника, – он страдал старческим слабоумием. И зазвучал женский голос откуда-то издалека, из детских прослоек памяти: поколенью раскрывает объятия земля…

Стерильно-белые покои мюнхенской богадельни, сухонькая седая дамочка в сиреневом халатике, склонившаяся над Валеркой; Соснин присмотрелся.

– Да, это Таточка, не удивляйся. Сначала она за Валеркой поехала в ссылку, на Колыму, когда его засудили, если бы не Таточка…

Валерка и Таточка… Валерка и – слабоумие?!

предсмертные минуты Владимира Владимировича Набокова

Зелёное яблоко на тумбочке у кровати. На низком столике… Данте и… – разглядел, – «Атлас бабочек Северной Америки».

Набоков лежит на боку, положив под щёку ладонь.

Призрачные сумерки госпитальной палаты, в щёлку меж занавесями проливается, стекая по подоконнику, струйка света; в щёлке – блеск Женевского озера, голубизна французских Альп.

перед кремацией Софьи Николаевны Сташевской

Тесный притемнённый казённый залец, гроб с букетиками на чуть наклонённом пъедестальчике, неряшливо облицованном искусственным мрамором.

Яркогубая служительница крематория в форменной жакетке держит у изголовья гроба привычно-скорбную речь.

В разреженной шеренге ветхих приодетых старушек, под чёрной шляпкой с вуалеткой – Анна Витольдовна.

перед кремацией Анны Витольдовны Тышкевич-Гарамовой

Тот же тесный притемнённый казённый залец с приоткрытой в коридор дверью, гроб с букетиками на чуть наклонённом пъедестальчике. Тоже яркогубая, но другая, плотнотелая, служительница. Несколько аккуратных старушек, силуэтом, на переднем плане, – мужской затылок, сбоку – округлый женский живот; вот-вот родит?

Служительница заканчивает речь, после скорбной паузы нажимает педаль; доносится струение воды – в коридоре уборная.

Опускается медленно гроб, Соснин… с потолка смотрит? По-детски маленькое, словно только сейчас, на его глазах, уменьшившееся, словно выточенное из дерева личико с серебряным завитком на лбу, отверделые ручки с узкими кистями, покорно вытянутые вдоль субтильного тельца.

предсмертные минуты… Марии Болеславовны? (под общим наркозом)

Операционная, свет большой потолочной лампы бьёт в прореху между простынями, где копаются руки в резиновых перчатках.

– А, чёрт! Гной разлился уже…

на похоронах Сергея Курёхина

Разбитая асфальтовая лента – на пол-пути к Щучьему озеру.

Калитка Комаровского кладбища, пропускающая понурых людей. Потухшие музыканты, красавицы на все вкусы, только – в чёрном, заплаканные.

Озирающиеся, притихшие дети.

Некто – тщедушный, в курточке – подтаскивает к яме деревянный крест.

на похоронах Родиона Белогриба

Медленно-медленно и картинно мимо стен Новодевичьего монастыря несут гроб, под ноги несущим гроб, под ноги холёным господам со шляпами в руках и дамам в дорогих шубах, идущим за гробом, кидают розы на длинных стеблях.

Сотни, тысячи алых роз! – захлёбывается диктор.

смерть Анатолия Шанского (врасплох, в прямом эфире?)

Как? Почему? Соснин покачнулся – прореху в голубом клублении заполнил Шанский, взятый крупным планом, залитый лучами софитов. Глаза искрили: явно был в ударе, острил. Вдруг вздрогнули и перекосились губы, его, беспомощного, вытряхнула неведомая сила из глубокого кресла. И сразу – Толька, распростёртый, на блестящем плиточном полу, фоном – бесконечные книжные стеллажи, стенды, толпящиеся люди… многие листают книги. И срывающийся от волнения победный возглас. – Смерть в прямом эфире! Исключительно на нашем канале! Вы увидели в прямом эфире… и командный закадровый рык. – Внимание, третья камера! Ближе! Вновь укрупняющийся на глазах план – на неподвижное, лоснящееся гримом бездыханное лицо Шанского наезжает камера, срезаются рамкой кадра чьи-то пальцы, безнадёжно прощупывающие пульс. И – паническими голосами Изы и Ики. – Анатолий Львович! Анатолий Львович! И почему-то сбоку, за книжными стеллажами, будто бы на иной грани изображения, – густая подвижная голубизна, как клубление облака. В рвани голубых клублений проплывает чёрное небо, и толстая, чуть наклонная пароходная труба, белая, с красной широкой полосой; царит оживление на верхней, празднично иллюминированной палубе, играет оркестр.

как умирал Довлатов

Тесная, забитая медицинским оборудованием реанимационная авто-карета, которую заносит на поворотах. Толстый санитар-негр в крупных каплях пота. Некрасивая блондинка-врач в форменной бирюзовой блузе прижимает к лицу Сергея кислородную маску… на её лбу тоже блестит пот, душно.

Довлатов не двигается, не дышит.

как умирал Бродский

В домашнем халате… неестественно-медленно, как при замедленной киносъёмке, оседает и, безвольно откинув руку, задевая рукой деревянные перила лестницы, падает перед дверью спальни. В стекле над лестничной площадкой – промельком – ярко освещённый, но пустой, без машин, Бруклинский мост.

Глубокая ночь?

а так отпели и вынесли Виктора Кривулина (с неожиданностью при выносе)

Сумеречность Князь-Владимирского собора, позолота, тонущая в дымах кадильницы. У гроба Тропов, Рубин, Дин.

Хор затихает, вплетаются слова в невнятицу заупокойной молитвы, кто-то, сбиваясь, громко, прерывисто дыша и мучительно вспоминая, читает Витины стихи: чёрный хлеб, изогнув глянцевитую спину, бельмо чеснока, бельевая верёвка сообща составляют картину отрешённого мира…

Дин склоняется для прощального поцелуя – касаются, сплетаются бороды.

Вынос на слепящий свет.

На свету, когда выносили гроб, на глаза попались белые гвоздики в бескровной худой руке, чем-то неуловимо-знакомое лицо, стеариново-бледное, в обрамлении бецветных редких волос… – Это Милка, после химиотерапии, – донёсся голос Художника.

насильственная смерть (убийство) Ираиды Павлиновны Рысаковой-Тирц.

Выстрел, негромкий.

Полная женщина в домашнем платье падает с высокого каменного крыльца на кусты красных и жёлтых роз.

когда-то в Риме?

Чёрные спины провожающих.

Запятки траурной кареты-катафалка… большущие, пышнейшие банты из чёрного шёлка на выпуклых боках кареты, четвёрка медлительных чёрных лошадей под чёрными бархатными попонами с массивными золотыми кистями. Что за процессия? Движение по Лунгара? Вдоль фасада Фарнезины?! А слева – вытянутый фасад… ещё не одетый в рококо палаццо Корсини? Впереди – мост через Тибр…

– Да, – тихонько сказал упрятанный в голубых клублениях Художник, – хоронят королеву Христину.

торопливый обряд

Отец ещё хрипел, голова валилась на спинку кресла и – набок, набок.

Мутные беззвучные мелькания в чёрно-белом телевизоре.

Треск из транзистора, упавшие на пол большие чёрные каучуковые наушники.

– Его нельзя было спасти, возраст, – как умел, утешил молодой, заросший длинными волосами и бородою врач в расстёгнутом халате с болтавшимся на шее стетоскопом; подписал бумажки, на цыпочках вышел.

Бессмысленно измерял шагами комнату, от окна к двери, от двери к окну.

– Две простыни, поскорее! – скомандовал бригадир в пропотелой коричневой футболке и спортивных тёмно-синих трикотажных штанах.

Сноровисто расстелили по полу простыню, ухватили за ноги и подмышки… избавление от трупа? До чего ловко, быстро они завязывали узлами простыни на углах, засовывали квитанцию, как в тюк грязного белья в прачечной. Потащили.

Сдвинул в угол подоконника «Спидолу», высунулся в окно; уже заталкивали в задние дверцы дряхленького чёрно-жёлтого автобуса продолговатый свёрток, белевший в серой ночи.

Труповозка фыркнула, откатила.

Шелестела листва.

жизнь вслепую и прозревающий шок

Да, жизнь отвлекает от главного, Художник прав; захваченный жизнью, её импульсами, ты смотришь, но не видишь главного, не видишь, счастье и вовсе в неведении, это особый краткий вид слепоглухоты – промелькнуло, едва на миг замерла пульсация голубоватых наплывов… и ты наспех задумываешься о чём-то бесценном, но бездарно упущенном навсегда лишь на похоронах, столкнувшись с ритуализованными хлопотами по избавлению от тела. Что это? – еле устоял на ногах, беспомощно заколотилось сердце. Кто?! Два стула, спинками придвинутые к постели, ускоряющееся дыхание агонии, вдох-выдох, вдох-выдох и – резко, на выдохе – обрыв дыхания… вылетела душа?

Невероятная, как обрыв времени, тишина.

блеск слёз

Сидела на кровати, опустив ноги в толстых шерстяных носках на пол.

Поседелые нечёсаные пряди… покачивалась с безумной ритмикой голова. – Какой кошмар, какой кошмар, – тихо приговаривала.

– Что за кошмар? – машинально спрашивал Соснин, подкладывая ей под спину подушку, подавая сырник на блюдце.

– Всё кошмар, всё!

– Что же всё-таки этот кошмар творит, жизнь?

– Да! Жизнь, такая долгая… так муторно, так тяжело умирать… И блеснула блекло-голубым глазом.

Внезапная виноватая нежность захлестнула его. В замешательстве спросил. – Лучше не доживать до старости, умирать молодым?

– Наверное, лучше.

– Как, как?

– Так… на войне могли каждый день убить, а я не боялась, теперь так страшно умирать, так страшно, кошмар… тебе не понять. Соснин думал, что понял… нет, слушая её, он, ещё распираемый желаниями, надеждами, хотел, но никак не мог понять одинокий ужас на грани безумия, её объявший; старческий ужас жизни на переходе к смерти.

Ещё одна процедура.

Снял с обвязки ветхого стула чёрное коленкоровое сидение, задвинул под стул ведро. Сидела согнувшись, клоня беспомощно голову; круглилась сгорбленная спина. Слабая струя ударила в стенку ведра.

На стене, за склонённою свалявшейся сединой – памятная, от Сени Ровнера, фотография: острое крыло белой крышки рояля, откинутая голова, молодая и вдохновенная, с золотистыми, волнистыми волосами; взлетела над клавишами рука.

– Это было, было и прошло, всё прошло и вьюгой замело…

Она прислушалась.

– Летний сад, Фонта-а-нка и Нева-а… – тихонько пел, протяжно артикулируя имена, Вертинский. – Мишенька Брохес аккомпанирует, – совсем тихо, словно про себя, прошептала, Соснин хотел добавить громкость, но песенка про чужие города кончилась.

по рекам, каналам

Стучал мотор, но шаланда с парусиновым балдахином над кормой не отваливала, болталась в маслянисто-чёрных волнах у гранитной площадочки, к которой вели гранитные ступени крутого спуска, врезанного в набережную Мойки у угла Невского; душная и светлая ночь, незнакомые, подвыпившие весельчаки, кричавшие вразнобой. – К нам, Илья Сергеевич, к нам!

– Нет, к нам, к нам, мы быстрее подбросим, успеете! – зазывали незнакомые развесёлые голоса и с других больших лодок; беззаботные люди выглядели едва ли не по-курортному – в майках, шортах, открытых цветастых кофточках; были и торжественно разодетые, там и сям темнели попы в клобуках.

Откуда все они знают меня? И куда меня так спешат подбросить? – удивлялся, спускаясь по узкой гранитной лестничке. Испытывая позывы тошноты от одних только воспоминаний о яхте, покорно погрузился в шаткое, дождавшееся его и теперь медленно-медленно, пропуская выплывшую из-под моста переполненную поющую ладью, отваливавшее судёнышко.

Летняя охмелевшая толпа осталась на Зелёном мосту с так и не зажжёнными фонарями-жирафами, на набережных виднелись редкие парочки, словно все, кто не спал, – плыли, пили, орали; медленно пошли против течения, рулевой, почему-то отиравший пот с лица белым вафельным полотенцем, глядел в оба, расходясь со встречными катерами, на них тоже гремела музыка, раздавались счастливые вопли, хохот.

– Илья Сергеевич, вам водочки, коньячку? Или, может быть, хотите шампанское? Не сомневайтесь, у нас охлаждённое.

– И непременно – блины с икрой, горяченькие!

Не задумываясь, хлопнул полную хрустальную стопку ледяной водки и только тогда увидел между изогнутыми вдоль пузатых бортов скамьями с тесно сидевшими едоками шикарно накрытый стол с рыбными разносолами, отменно зажаренной, оперённой петрушкою птицей в почётном центре, стол на диво устойчивый, неподвластный качке. С таким-то столом и сама шаланда выглядела куда внушительнее, чем почудилось поначалу издали, с набережной. – Вам с красной или чёрной икрой? – улыбнулась дородная влажноглазая блондинка в длинном вечернем платье, присыпанном блёстками, и песцовой накидке, которая норовила соскользнуть с оголённых плеч, – держала наготове тарелку с аппетитнейшим бледным блином.

– Илье Сергеевичу и той, и другой икрицы кладите, не ошибётесь! – басисто посоветовал, багрово отблеснув лысиной, щедрый толстяк в роговых очках и крахмальной манишке, и, подбадривая живым примером, старательно запихнул в рот завёрнутую в блин деликатесную смесь.

Чавкавший визави красноносый пегобородый батюшка в роскошной рясе благосклонно кивал клобукой, на груди ритмично болтался крест.

Соснин растерянно благодарил, не без удовольствия жевал; блондинка, ловя наплечного песца, ещё и протянула розовую салфетку.

Мотор мерно стучал.

Белым огнём слепили блицы.

Город, кренясь, играя ракурсами, вырастал над гранитными берегами, словно прибавлял и прибавлял к росту своему новые этажи. Сумрачные, с блеском стёкол, громады косо стремились ввысь, затекая теменью кверху, контрастно касаясь неба. Когда-то видел эти же прибрежные нагромождения стен, окон, карнизов в контрастах солнечной светотени, с плота. И вот ведь, привелось поплыть белой ночью; только – против течения.

– Не нервничайте, успеете, пока подкрепитесь, – наклонился чмокавший жирными губами толстяк в очках и манишке.

– Я никуда не спешу, – всё больше теряясь, объяснялся Соснин.

– Все так говорят, все, а как на иголках сидят! – загадочно ухмылялся толстяк и отправлял в рот очередную добычу, на сей раз фазанье бёдрышко.

Хмурая многооттеночная палитра стен с тёплым продолговатым россиевским мазком напротив. Под Певческим мостом сдавила приступом духота, необъяснимая у воды, да ещё ночью. Стянул через голову свитер, безуспешно попытался засунуть в сумку; мелькнуло – не выкинуть ли балласт? И ещё мелькнуло: сначала качка – потом что-то непременно случается; и почему-то приступы удушья накатывают в неподходящих местах – у реки, на берегу моря. Если бы нашёлся прибор, который умел бы регистрировать смену состояний, настроений, сбивчивость и противоречивость желаний, то наверняка получилась бы прихотливейшая кривая – с множеством ям и пиков, аритмичных изломов, однако же плавание продолжалось, ему не становилось легче. Когда выскользнули из-под черноты моста на бледненький ночной свет, усиленный воздушным прогалом Дворцовой площади, духота вовсе не отпустила, тягостно-равномерное удушение продолжалось, хотя увидел, что не одному ему было худо – рулевой уже выкручивал полотенце перед тем, как утереть пот. На беду горячо приваливалась соседка, противно покачивало; да и он сам хорош – бездумно опрокинул под бодрящие крики ещё одну стопку водки.

Рулевой притормозил, немного подал назад, бурляще вспенивая кормовым винтом воду, – пропускал встречный плоский, со стеклянным верхом, залитый огнями кораблик, в котором нарядные господа и дамы оцепили длинный банкетный стол.

– Этот палящий пробками крейсер главы региональных отделений зафрахтовали, а мы захотели на открытом воздухе справить, вам не холодно? – заботливо наклонился жующий толстяк в очках и огладил лысину.

– Что справить? – промокал пот салфеткой.

– Юбилей, нашему банку пять годков стукнуло! – улыбаясь, блондинка с песцом поднесла на плоской серебряной лопаточке к тарелке Соснина паштет из гусиной печёнки, – нынче трудное время, но наш банк, слава Богу, выстоял, вот и пригласили со всей России глав и топ-менеджеров региональных отделений на белые ночи в Питер, с благословления Патриарха, совместно с Епархией. И с Банковским Конгрессом в Таврическом Дворце совпало тютелька в тютелечку. Поправила меховую накидку; нити речного жемчуга на полной шее, родинка у верхней губы. – «Сотерном» запьёте? Славно с гусиным паштетом будет!

– Да-а-а, времячко трудное, смутное, не зевай, – промычал под нос мужчина в очках и манишке, оглядел стол, потянулся вилкой к утиным головкам стерляди, которые увязли в чесночном соусе на удлинённом фарфоровом блюде; когда смачно высосал сок и захрустел жабрами, Соснин узнал его… опять вытер пот промокшей салфеткой.

– Я-то вас сразу узнала, Илья Сергеевич, мы давно-давно виделись, столько воды утекло, но не меняетесь, – с неожиданной лирической доверчивостью прижалась блондинка и взмахнула ресницами, сказала тихо, – что-то плохо выглядите опять, устали? И скорбите, скорбите… всё-таки общая судьба. – Да, – сокрушённо вздохнула, – такой удар, ужасно, ужасно.

О чём она? С кем – общая судьба? Какой удар? Что – ужасно? И что-то знакомое было в ней: смех и вздохи, родинка над губой…

У чугунных перил колбасила молодёжь с пивными бутылками в руках; блестящие глаза, разгорячённые лица, кто-то выпустил воздушный шарик.

– Крутится, вертится шар голубой, – внезапно завёл дивно поставленным сильным голосом рулевой.

– Каково? – гордо мотнула песцовыми плечами соседка, – волновался, трясся бедняжечка, видели, как пот утирал? Ему послезавтра Мазепу петь в «Ковент-Гардене», а сегодня впервые за штурвал взялся! До последней минутки гадали выгорит ли затея, речная инспекция лицензию на управление плавсредством мурыжила, там хуже, чем в ГАИ, засели взяточники и волокитчики, но мы мечтали, чтобы звезда из Мариинки и управляла флагманским банкетным судном, и пела, ведь гондольеры так по-оперному петь не умеют… и чтобы на воздухе…

Рулевой пел и брал влево, влево.

– Боялся, что спеть не сможет без концертного фрака.

Ещё левее… – прицелился в узкое горлышко, поднял нос.

И в Зимней Канавке случился оперный шторм.

Чёрные, с плывучими небесными отсветами волны бились о гранитную стенку, мгновенно отражались и ударяли в борт, но шаланда, кренясь, не успевала захлебнуться, тут же настигал удар в другой борт, и чёрный вал с пеною взлетал выше крыш, а корпоративные юбиляры хохотали глупо, громко и беззаботно, шторм-аттракцион возбуждал, веселил, пугал, как американские горки; громче забренчали гитары, забили в бубны цыгане, пёстро мельтешившие на корме. – Море волнуется – раз! Море волнуется – два! – заливаясь звонким смехом, блондинка забыла о своенравном песце, схватила Соснина за локоть, словно он мог защитить её от стихии. – Ого-го-го-о! Юбилей удался – и килевая, и бортовая качки! И потемнело, как же потемнело, когда сблизились берега! Угрюмо-плоские, резко рванувшие ввысь фасады, сжимая канал, угрожающе качаясь, не унялись – всё ещё рвались вверх, вверх, небо вытеснялось ими из поля зрения, недостижимое, оно светлело лишь под угольными арками мостиков.

– Море волнуется – три!

И какое же необозримое, какое высокое небо упало на головы, едва нос взрезал стекловидную невскую рябь! Упало, смахнуло скопище вертикальных уступов, плоскостей, прерывистых, устремлённых ввысь линий? – плотный каменный ландшафт исчез за спиной, показалось, мгновенно переродился в распластанное обрамление водных просторов с доминированием единственной, зато игольчатой, вертикали – колокольни, продлённой ввысь шпилем.

Ветерок?

Соснин оживал.

Жёлтая парчовая нить окантовывала огнём зари бастионы Петропавловской крепости, но чуть выше протяжённых стен с башенками матовое небо шафранно теплело, даже розовело слегка от мглистой подкладки ещё не угасших закатных красок, омывавших острый графический силуэт.

Оглянулся.

Пусть и сносимые течением, покачивались на середине Невы… пирующие, поющие шаланды в кильватерном строю выплывали из Зимней канавки следом.

– Приглашены все влиятельные клиенты нашего патриотического банка, – радостно объясняла Соснину ухаживавшая за его тарелкой блондинка, – сколько лодок, сколько лодок! Такого веселья, на вольном таком просторе, на водных праздниках в Венеции вовек не увидеть, там лодки из-за тесноты борт о борт или о цоколи дворцов трутся, бьются! А от Медного Всадника будет какое зрелище! – разводом мостов насладимся, постреливая шампанским! Рыбки по-гурийски хотите? – не дожидаясь согласия, положила золотистый кусок, ложечкой добавила гранатовых зёрнышек.

– Почему меня-то пригласили? Я не только не влиятельный, но даже и не клиент! – недоумевал Соснин.

– Часом расскажете обо всём, что видели, а? – откликнулся дохрумкивавший жабры банкир, – мы-то, повязанные банковской тайной, помалкиваем. И захохотал, радуясь удачной остроте.

– Расскажете? А то будто бы и не было нас, будто бы мы не жили, – подхватила загадочную тему блондинка, кокетливо зарываясь подбородком в белого пушистенького зверька; осоловелый батюшка пучил бараньи глазки.

– Я, по вашему, в летописцы сгожусь, или, чего доброго, в банкописцы? – пробовал вяло отшутиться Соснин.

– Не зарекайтесь, не зарекайтесь, с кем не бывает…

– Вдоль по-о Питер-р-р-ско-о-й, вдо-о-ль…

Опустил руку за борт, в воду; холодная.

Нева раздваивалась у Стрелки Васильевского острова, солист-рулевой, похоже, не справлялся с коварным течением – шаланду сносило, упругая дуга стенки, шапки лип были всё ближе, ближе; в невнятице нахлынувших картин, слов и песен угадывался неумолимый сюжет, услыхав «расписные Стеньки Разина челны», съёжился… и вслед за отчаянием беспомощности испытал вдруг необъяснимый прилив сил и бодрости, привстал, когда шаланда изготовилась чиркнуть пузатым бортом о пъедестал гранитного шара, оттолкнулся одной ногой от скамьи, другой – от борта, да так, что шаланда, качнувшись, чуть не зачерпнула воды, и с тяжеленной сумкой ловко выпрыгнул на брусчатку.

– Успели, успели! – с озадачивающей радостью зааплодировали хмельные пассажиры, многие схватились за фотокамеры, чтобы заснять на прощание Соснина, к овациям и фотоажиотажу бурно присоединились и на шаландах сопровождения, сбившихся – на Венецианский манер? – в анархическую флотилию. Но – пьяный гам, крики, музыка удалялись, смолкали за Дворцовым мостом.

на причале Харона

Ветерок пронзал, остужал; повезло ещё, что свитер, не помещавшийся в сумке, не утонул в момент прыжка, только рукав промок.

Натянул свитер. Плавно закруглявшиеся гранитные ступени терялись в тёмно-коричневой глубине; стоял над холодной блестящей водой.

Нева, широкая и пустынная, мощно обтекала гранитный мыс.

От эрмитажного дебаркадера сонно заскользил в опускавшемся тумане белый снаряд, оказавшийся «Метеором»… на траверсе Малой Невы встал на крылья, улетел под Биржевой мост.

Игла, проколов туман, засияла.

Пустынно, тихо. Лишь всплески у ног.

И – всплески вёсел, всё ближе, всё громче.

В тумане темнел, приближаясь, большой баркас.

Соснин почуял запах верёвок, просмолёного дерева.

И увидел бородатого старика-перевозчика в мешковине.

Он медленно, сноровисто выгребал назад, сдерживая течение.

Скрипели уключины… Баркас покачивался у гранитных ступеней.

Дожидался кого-то?

Перевозчик зло глянул на Соснина, налегая на левое весло, правое оставил неподвижным в уключине, зачерпнул некрашеной деревянной ложкой невскую воду, пил…

Сопрел, что ли? Старик по-богатырски повёл плечами, расстегнул на застиранной синей рубахе без воротника белую пуговицу под задраной бородой, у горла.

Знобило, свитер не грел.

Трепетали на ветру липы.

Пропустил момент, когда из-за спины, слева и справа, следуя пафосной мизансцене какого-то дьявольского спектакля, начали спускаться по пандусам, толкаясь, гомоня, стуча зубами, бледные продрогшие люди.

С кроткими глазами, стеснённые в движениях, они торопливо, хотя и боясь свалиться в холодную воду, забирались в баркас, самых неловких перевозчик подгонял, угрожающе замахивался веслом… баркас заполнялся, тяжело переваливался с борта на борт; плескали волны.

Непереносимый, до кончиков пальцев, озноб.

Ледяные уколы брызг.

Баркас переполнялся и будто бы вырастал, на подобных, хотя и не таких больших баркасах в путину выходили за корюшкой, на этом – теснились плечом к плечу, заслоняя гребца, многие, очень многие путники, вёсла торчали в стороны из подвижного слитка покорных разношёрстных фигур, а по пандусам спускались, спускались…

Вдруг увидел там, в толчее на баркасе, весёлого, хитровато улыбавшегося Лёню Соколова. Лёня призывно махал кому-то, кто был ещё на причале, тут из-за спины Соснина выскочил, словно опаздывал, и запрыгнул в баркас большеголовый, с растрёпанной шевелюрой, запыхавшийся… Лёня его подхватил… да, Акмен со связкою книг подмышкой; спешил, не мог отдышаться.

Соснин смущённо следил уже за осторожно спускавшимся по влажной брусчатке Кривулиным, он опирался на палку, боясь поскользнуться, еле подволакивая парализованную ногу, ему захотелось помочь, но опередила Галя Старовойтова, подхватила под руку Витю, вдвоём влезли кое-как на качающийся баркас, за ними твёрдо, с осанистой горделивостью прошагал и поднялся на борт Гена Алексеев. Галя, Галя! – порывался закричать Соснин, но промолчал, и тут же, – Витя! Гена! – мысленно прокричал Соснин, но поэты не откликались, следом за ними – Рубин: непривычно сосредоточенный, серьёзный, едва не задел плечом, впервые, наверное, не попросив трёшку. Машинально отступил в сторону, наткнулся на стулья, спинками придвинутые к постели, ударил страшный последний улетающий выдох, ударила, едва не сбив с ног, страшная, невероятная, как обрыв времени, тишина, и ты увидел фигурку в палевом коротком пальто, золотистой косынке, передававшую собачий поводок сутулому старику в обвислом светлом плаще, заскулила собака… Затем с поднятой головой по пандусу сошёл с плащём на локте, помахивая замшевыми перчатками, Собчак. Легко узнаваемый, такой же, как в кинокадре, – в песочно-клетчатом пиджаке, с вдохновенным взором; Собчак взялся руководить погрузкой, но никто не обращал внимания на него. В суете Соснин не сразу заметил устало и виновато улыбавшегося отца, мать, шаркавшую распухшими ногами в плоских разношенных туфлях, заметив, закричал. – Папа, мама, я здесь, с вами! – закричал, не услышав своего голоса, а она… сутулая, с птичьим профилем, опустив глаза, беззвучно шевелила губами и шла, упрямо шла к воде.

Где, где промелькнувшая только что золотистая косынка?

Баркас медленно отплывал вверх по течению, головы в задних рядах уплывавших уже доедал туман. Гребец умело орудовал вёслами.

И не смущала, скорее морозцем пробирала, театральность финала.

Тут откуда-то сбоку раздались смех, весёлые пререканья, гигантскими шагами сбежал по пандусу Кешка, бесшабашно прыгнул.

Соснин с пугающей ясностью понимал, что среди отплывавших не только отец с матерью, не только друзья, почти все лица отплывавших были ему знакомы, и он шептал, составляя мысленный мартиролог, их имена; увидел рядом с Соколовым и Акменом, прижавшимися друг к другу, чтобы смог протиснуться Кешка, неприветливую тётку в пуховом берете, продавщицу из газетно-книжного ряда, она дожёвывала банан. Были и те, кто запомнился по встречам на Невском, в метро, ещё где-нибудь. У борта, рядом с Собчаком, сладко зевала крашеная львица в мохеровой кофте; встряхнула гривой, толкнула Гену Алексеева, тот отшатнулся… все, все-все, набившиеся в баркас, уже казались добрыми знакомыми, даже близкими. Все они, горожане и современники, уплывали куда-то вверх по Неве, их не перевозили с берега на берег, нет, они покорно уплывали против течения, а смотрели, смотрели назад, будто бы жалели Соснина, одинокого, продрогшего, покинутого ими на опустелом причале. Многие из навсегда уплывавших и его могли запомнить, когда-то где-нибудь повстречав, кто-то, кого он как раз позабыл, знаками и мимикой звал его, удивлённый, что он оставался.

Баркас удалялся, все, кто сгрудившись на нём, уплывали, смотрели уже только на Соснина, задержавшегося на покинутом ими берегу.

Пахнуло напоследок смолой.

Неверный силуэт растворялся в тумане, туман разрывался, развеивался.

Вставало солнце.

Внезапно воду, тёмные стены крепости и колокольню, из-за которой выползал огненный диск, поглотила клубящаяся голубая вибрация.

Тут и голубая вибрация выдохлась, небо затянулось тусклым закатом.

неужели? (да, опять в том же дворе)

– Ты один на свете видел это отплытие, – Художник виновато развёл руками, – не мог тебе не показать всё, как есть, ты вынес испытание правдой… откровения смерти изменят твой взгляд на жизнь.

У Соснина подкашивались ноги. Молчал, приходя в себя; недоверчиво потрогал мокрый рукав.

За углом сухо прогремел выстрел.

– С кем стреляется на сей раз?

– С Розановым!

Соснин с упавшим сердцем наново обживался в этой стоической скуке, в её безнадёжной герметической заведённости, накрытой сумеречно-тусклым закатным сводом; неужто образы искусства и впрямь есть вовсе не образы, рождённые жизнью, но пронзительные умопомрачительные подсказки из инобытия? Не образы ли искусства выявили жуткий круговорот пристрастий? – жизнь одержима смертью, смерть – жизнью… ну да, ну да, самое жизнелюбивое искусство одержимо работой смерти.

У жизни со смертью ещё не закончены счёты свои… – упрямо, уверенно. Откуда донёсся знакомый голос? И завыла сразу глушилка, весело прорвался Довлатов. – Выгуливал однажды фокстерьершу Глашу по улице Рубинштейна, как всегда, в махровом халате с кистями, шлёпанцах на босу ногу, вдруг вижу…

А прошлое ясней, ясней, ясней, – откуда-то сверху пропел Окуджава.

Шалуны играли в пристенок.

К ним вышагивал академик Доброчестнов.

Поглядит на игру, едва загрохочет сосулька, отпрыгнет.

Знобило, как на причале.

Виноградную косточку в тёплую землю зарою, – всё ещё долетал из мансардного, криво окантованного ржавой жестью окошка надтреснутый хрипловатый голос; пошли медленнее, прислушивались к затихавшей мольбе. – Дайте дописать роман… до последнего листочка… И совсем тихо, вдогонку. – Так тяжело расстава-а-ться… Звук иссякал.

Не стало Валерки, Антошки, Тольки, их, неотделимых от него, нет. Сможет ли он жить без них? Он последний из четвёрки, кто жив ещё? Или пока живы все, ему всего-то было позволено заглянуть отсюда в опустевшее будущее? И почему прежде так редко разговаривали всерьёз? Но о чём – всерьез? Как – всерьёз? Расточительно утекало время, разменивалось на шуточки, зато теперь, когда поздно… Соснину, захваченному и потрясённому всем тем, что приоткрылось ему, остро захотелось назвать Художника по имени, но лишь прошептал имя про себя.

Пересекли тень подворотни.

За спинами пробежал, описывая свой вечный круг, наголо остриженный мальчик в линялой розовой майке. Бежал в другую сторону… ну да, ну да, взаимная зеркальность жизни и смерти.

У забора Художник глухо вымолвил. – Ты столько повидал, поупражнялся… теперь пора, – указал куда идти.

– Как? – удивился Соснин, – я же хочу вернуться, а пришёл я оттуда, – махнул рукою в обратную сторону, где красовались на подсвеченных щитах домики под чистым небом, палисадники с карликовыми деревцами, флоксами.

– Захотелось опять одолевать свалки, автомобильное кладбище? Так – ближе; выход сам найдёшь, не заблудишься.

Почему-то отводя глаза, попрощались.

Соснин, ещё не веря, что выберется, шёл вдоль забора по тропинке, которую тут и там теснили кусты репейника, накрывали буйные лопухи. Когда прерывистую тропинку пересекла ещё одна, перпендикулярная забору, попробовал сдвинуть доски. Нет, доски были накрепко приколочены, зубцы досок – именно в этом месте! – старательно оплетены колючей проволокой. Но за изгибом забора увидел сквозь кусты, затянутые паутиной, заплату рыжей рогожи, дёрнул рогожу за край и пролез в дыру.

Эпизод 10

(10.1 – откровение с завязкой)

вот так встреча!

Пролез, не успевая встать на ноги, получил оглушительный удар в ухо, и сразу второй удар, третий – теряя сознание, подумал, что оглох навсегда, однако – хвала зрению – понял, что вплотную к уху дрожал и дёргался большущий, с лакированными деревянными ободками и блестящими накладными цацками барабан, по которому истово колотил старец в бордовом фраке и белой рубашке со стоячим воротником, подпиравшим острый высохший подбородок; встречали с оркестром?

Подняв повыше глаза, увидел солнце, выцветшую синюю растяжку-транспарант, трепыхавшуюся на ветру между фонарными столбами, лозунг – «Жизнь продолжается!» – не мог не вдыхать оптимизм в тех, кто вылезал из кое-как затянутой рогожей дыры. Соснин, благо никто не обращал на него внимания, отполз от прыгавших в такт ударам небесных щиблет барабанщика, начал различать звуки.

– Если всё не так, если всё иначе, если сердце плачет от невысказанной боли… – безнадёжно постаревшая Валечка, комкая в руках платочек, по-чечеточному перебирала остроносыми туфельками. Красовалась неугомонная певичка чуть впереди оркестрантов, охватывавших по дуге центральное, занятое ею округлое возвышеньице, которого она касалась подолом бордового, в тон мужским фракам, панбархатного платья.

Ярко светило солнце… как приоделись-то оркестранты! – порадовался за неувядаемых лабухов, начинавших свою вторую жизнь у лужи с картонной коробкой для подаяния, но обретших-таки достойный их энергичных талантов статус, и тут же запоздало сообразил, что возвышалась Валечка на одном из мемориальных шереметевских пней, обнесённых чугунными столбиками с цепями… если сердце плачет от невысказанной боли… на втором дубовом пне, рядом с недостроенной оркестровой раковинкой и постером, зазывавшим на мелодии Золотого Века, теснились, балансируя и толкаясь, дети. Хватало и взрослых возбуждённых зевак, внимавших славным мелодиям, притопывавших. Многие расселись на бетонных торчках из разбитой мостовой, будто бы на разновысоких надолбах, которые защитили от автомобильных посягательств проезжую часть.

а пробка рассосалась

Наспех заасфальтированную, всю в кривых наплывах дорогу пустили в объезд, заключив в транспортную петлю оба исполинских дубовых пня и причудливые бетонные торчки из заброшенной трассы, на торчках-надолбах виднелись околы, выгрызы… пробовали, наверное, извести отбойными молотками, бросили… у надолбов сквозь разломы старого асфальта росла трава… по объездной дороге медленно, бампер к бамперу, продвигались машины.

концерт заканчивался

Сердце в груди бьётся, как птица…

– Хорошо, музыку играть стали, раньше одни машины гудели, пыхтели, дыши ихней вонью, – одобрительно качнул головой, когда смолкли жиденькие хлопки, а Валечка откланялась, краснолицый белоусый старик в соломенной шляпе.

– Чего хорошего-то, батяня? Помирать, так с музыкой, да? – беззубо улыбался бродяга, подбирая в мешок пустые бутылки; их оказалось больше, чем было слушателей.

Потёр ухо – не всё хорошо, густой дрожащий звон угнездился в каких-то потаённых глубинах, хотя барабанная перепонка выдержала. Опасливо оглянулся на забор. Теперь-то, наконец, удастся собраться с мыслями?

– Поберегись! – двое в пятнистых пропотевших комбинезонах протащили мимо продолговатый дощатый ящик.

Окрестности престранно сжались и искривились, играли принаряженные старички, сидя у самого забора, играли и отыграли концерт, не ведая о том, что творилось за их сутулыми спинами? Или умопомрачительные корчи пространства донимали только одного Соснина? По забору бежал паук. Ну да, по ту сторону забора репейник опутала многослойная паутина. Рекламы, афиши. «Купим волосы, цена договорная», «Новые услуги «Яр-Аэро», за дополнительную плату в полёте: персинг, тайский массаж в исполнении победительницы конкурса «Русская красавица», проведённого на борту, ужин с топ-моделью, в воздушном меню натуральные продукты – норвежская лососина, астраханская икра, вологодское масло из Финляндии».

Ловко объезжая надолбы, как на автослаломе, через пустевшую концертную площадку, навстречу расходящимся музыкантам двинулся синий джип; следовал по направлению, указанному стрелкой: центровка валов, вулканизация.

всё как-будто бы на своих местах

У кондитерской «Ontrome» – кучка кричащих людей, красные флаги, а-а-а, очередной приступ благодарной памяти, мало, что с помощью подпорок водрузили на хлипкий забор мощную, подстать комплекции самого академика, мемориальную доску Олегу Никитичу Доброчестнову, так теперь ещё на стеклянную мембрану хотят в экстазе приладить массивный камень; хитроумнейшая конструкция держала зашлифованный, с рваною окантовкой, мраморный камень на относе, нагрузка передавалась с помощью системы тросов-растяжек на опоры каркаса и псевдоготические своды кафе.

Тут же – двое чернорубашечников.

Соснин прочёл золотые литеры, выбитые по мрамору: «На этом месте располагался дом, в котором Владимир Ильич… выступал перед военным комитетом РСДРП с речью об агитации в солдатских массах… дата…»

Так-так-так, жизнь действительно продолжалась, ничего пугающего, не то, что там, за забором. Присел на гранитном выступе цоколя, у окна объявлений: «Я имею большой опыт отношений с женщинами!!! Правда – пока неудачный», «Познакомлюсь с женщиной на день-два с самыми серьёзными намерениями. Ребёнок помехой не будет. Гия». В витринке сувениров лишь одна, да и то задвинутая в угол, девочка с лейкой, зато какое разнообразие льноволосых фавнов, которые, непринуждённо меняя позы, но не забывая поглядывать в телевизоры, лакомились трепангами! Один, самый большой, подарочно-кабинетный, развалился под развесистым деревом, другой, комнатный, присел на пригорке, третий… что сталось с книжным магазином? Витрины были аккуратно занавешены серой тканью.

На краешке книжного ряда, вдоль коего прохаживалась молоденькая продавщица в джинсовой курточке, – две солидных книги Устама Мухаммедханова: «Ждёт ли нас третий срок?» и «Третий срок для России. Узурпация власти». Однако… за то время, которое Соснин провёл за забором, похоже, переменились мода и издательская политика, книжки уменьшились и похудели, но как расцветились… на столах уже не видно было великих модернистских романов, даже толстые Аксёновские и Битовские произведения стыдливо исчезли; преобладали, главным образом, отглянцованные тощие книжечки одинакового размера, одинаково броские, яркие, с непременными загадочно-игривыми рисуночками и заголовочками, тут же, аккуратными стопками, красовались многочисленные наставления для автопутешественников: «По Франции с навигатором», «По Италии с навигатором», «По Испании с навигатором». И тут же – тусклые, позорящие сионистов, брошюрки, и шикарный, любовно оформленный кожаный том с тиснениями: Иоанн Златоуст, «Восемь проповедей против евреев»; бумажный плакатик с надписью чёрным фломастером от руки – «азбука антисемитизма». Привлекали или отпугивали покупателей? Покупателей не было, в двух шагах скучал, как часовой, бритоголовый малый в чёрной рубашке, узких штанах и тяжёлых ботинках. Перед часовым притормозил тёмно-коричневый «Volkswagen», из него выбрался Пашка с двумя соратниками в чёрном, с красно-белыми нарукавными повязками, украшенными витиеватым значком под свастику, очевидно, объезжали посты, но едва Соснин подумал как бы избежать встречи с раздобревшим, облачённым в сшитые из дорогого шевиота гимнастёрку и галифе Пашкой, тут же, по центру ряда, случился ажиотаж, нахалы проталкивались, протягивали деньги над головами. Подвезли «Аду, или эротиаду»! Маркетинговая хитрость переводчика удалась – расхватывали бойко, словно горячие пирожки!

Хотя и торговцы снедью в накладе не оставались, все вокруг что-то жевали, сосали; сбоку, совсем рядом, хрустели.

Обернулся – она? Или…

Встретившись с его взглядом, с кокетливой робостью улыбнулась. – Пировать собралась всю ночь напролёт, но не дотерпела. Я узнала вас, угощайтесь, – протянула пёстрый кулёчек с чипсами, и добавила, растянув ангельскую напомаженную улыбку, – не чесночные, не бойтесь, только с перцем, пахнуть не будет.

И Соснин выдавил улыбку. – И я вас узнал, Света…

– Нет, я Алиса, – улыбку разорвал и смял смех, – Света скоро подъедет, пока – угощайтесь!

Какая нарядная! В воздушной сиреневой блузке с узкими у запястий и взбитыми у плеч рукавами, длинной чёрной, изборождённой белыми и сиреневыми разводами юбке, которую, протянув кулёк, с изящной беспомощностью поддела свободной рукой, чтобы не подметать асфальт.

Соснин смущённо извлёк из кулёчка усохший жёлтенький лепесток.

гульнём?

Грохнул и ритмично – бух-бух-бух – загрохотал барабан, за ним задудели трубачи, раздувая красные щёки, слепя мельхиором и медью, за уличным духовым оркестром бежали мальчишки. Впереди самодеятельных музыкантов шли звёзды диксиленда, правда, какие-то облезлые… и сразу, словно по тайному сигналу, появились празднично-франтоватые, дорого одетые люди, многие пробирались через руины и, очутившись-таки на плоской тверди, смахнув цементную пыль, пожёвывали мятные подушечки, которые облегчали дыхание, и, прижимая к ушам почти невидимые плоские телефончики, что-то возбуждённо говорили, говорили, как заговорившиеся сами с собой уличные сумасшедшие, – с чувством победителей стекавшие с руинных троп люди толпились на замощёной площадке перед злачными заведениями: загорались и гасли, загорались и гасли сине-розовые огни «Камелота», свекольно-изумрудные «Шаровни end Жаровни zusammen». Впрочем, подлинные победители в вечерних туалетах подплывали в лимузинах с притемнёнными стёклами.

Бух-бух-бух! – неистовствовал барабанщик.

– Привет! – выпорхнула из белого «Опеля» солнечная, загорелая Света; её «привет» в музыкальном грохоте угадывался разве что по движению губ. Тоже нарядная… на ней было короткое, на лямочках, золотистое платье с широким гороховым кушаком, глубоким вырезом на груди; сверкали брильянтики.

– Ой, и вы с нами? Где пропадали? – радостно приблизилась к Соснину, широко распахнув светло-серые глаза, приложила к ушам пальчики, – опять, как при прошлой встрече, грохот, ничего не слышно, поговорить не дают!

– И не дадут! Объявлена программа гульбы, а не разговоров! – возвестил Тима, с наигранной солидностью вылезший из болотно-зелёного спортивного «Ягуара» с помятым крылом; Тима тепло, как старому знакомцу, кивнул Соснину, – помню, помню, вы ещё до кризиса телевизор выбирали в «Самсон»-«Самсунге», – и царским жестом отпустил угрюмого провожатого.

– Ура, ура! – заплескала нежными ладошками Света, – кто чересчур умно заговорит, возьмём фант.

– Кто глупость сморозит, с того – два! – страшно прорычал Тима.

– А брать фанты будем из вашей сумки! – под общий смех Алиса попыталась заглянуть в сумку Соснина, – ого, какие фанты, пудовые!

– Вперёд! Сначала по аперитивчику! – скомандовал Тима, по-дирижёрски взмахнул рукой и, подчинившись, загрохотал барабан, задудели трубы.

– Я, знаете ли, не голоден, не собирался… и денег не взял с собой… – залепетал Соснин, зажатый между Светой и Алисой весёло напиравшей, что-то напевавшей, пританцовывавшей толпой; умудрился совместить жалкий лепет с пиком музыкальных оркестровых усердий и дожёвыванием сухого картофельного лепестка, который до того, как отправить в рот, нелепо держал в руке…

– Не отвертитесь, не отвертитесь! Силою в «Рай» потащим! – засмеялись Света с Алисой, цепко схватили за локти.

– Два кавалера, две дамы – комплект! И чтобы о пиастрах – ни-ни! – прикончил спор Тима, приложив к губам палец, – приглашаем, у нас дисконтные карточки от «Сон»-«Сони».

– Почему отпустил охрану? – забеспокоилась вдруг Алиса.

– Не хочу, чтобы соглядатай мне в рот смотрел.

что ещё в программе

– Ой, как всё-всё успеть за вечер и ночь! Финал «Букера» в «Золотом Веке», акции «Довлатовских чтений», вампука «Суп с котом» с фейерверком.

– Ничего, всем, как миленькие, снабдят нас телекартинки!

– И ещё «Большой Ларёк» откроет новые секции.

– А танцы, кулинарные паузы в «Раю»?

– Сначала сыграем!

началось

Тима решительно шагнул к неприметной, обитой тёмным листовым железом двери с массивной, как самоценное накладное украшение, наружной пружиной, просунул карточку в едва видимую горизонтальную щёлку.

В полутьме плавали клубы дыма… все знали всех – фамильярные улыбочки, окрики, хохот, но бурным было не само веселье, его предвкушение. Слева и справа коробчатого протяжённого помещения, в его торцах, сверкали две ярких, оккупированных сверхяркими длинноногими девицами буфетных стойки с горками разнокалиберных бутылок. Затянутые в чёрное музыканты соревновались в кривляньях и громкости извлекаемых из инструментов звуков, громкости, многократно усиливаемой подвешенными к зеркальному потолку динамиками, а на полу в центре был стеклянный, просвеченный снизу, будто витраж, сияюще-цветистый круг, на нём качались на манер донных растений, колеблемых разнонаправленными течениями, разобщённые пары; впечатление бедлама удачно дополняла огромная, во всю длину и высоту помещения, стена-фреска за спинами музыкантов, обильно заляпанная разностильно-подражательной – вырви глаз – живописью, местами – мастеровитой, в основном – более чем посредственной даже с учётом её демонстративной, заявленной, как кричащий приём, вторичности; широченные грязно-розовые мазки на синем фоне… свёрнутые пропеллерами, расплющенные тела…

– Это «Танцпол», – вспомнив одну из вывесок, сообразил Соснин, – но где и во что здесь играют? Вверх уходил световой колодец с кольцами этажей.

– Играют в шаровне, – Алиса кивнула на проём в четвёртой стене, у которого их уже по-хозяйски поджидал Тима.

– И как не заметил? – по-моему «Танцпол» и «Шаровня…» располагались в разных местах, как же…

– Когда «Шаровню…» строили, догадались объединить.

– А где жаровня? – не унимался Соснин.

– Не всё сразу! – усмехнулся Тима, с которым они как раз поровнялись, – сначала шары покатаем и охладимся аперитивчиками. Тима показал швейцару карточку, их почтительно пропустили.

Узкий длинный зал боулинга, переименнованного в шаровню, был перпендикулярен «Танцполу», в него, то бишь круто вниз, вели белокаменные ступени.

Нет, решительно Соснин не хотел уняться. – Позвольте, – тронул за руку Свету, – ведь в «Шаровню…» вела с улицы лестница вверх, «Шаровня» на втором этаже, не в подвале, в подвале наоборот «Танцпол», точно помню.

– Не помню, что вверх!

– Но я не мог ошибиться!

– Хоть убейте, – не помню!

– А я не обращала внимания, – пожала плечиками Алиса.

– Сейчас разберёмся, – пообещал Тима и, помахав карточкой, заказал джин с тоником и дорожку, одна, на удачу, освободилась.

Соснин и опомниться не успел, как сидел уже за круглым столиком с четырьмя высокими стаканами на кружевных салфеточках, столик стоял чуть поодаль от истока тёмно-синей прорезиненной дорожки, на другом её конце какая-то умнейшая машина одним махом выстроила пирамидальный замок из кеглей.

Первой, резко согнувшись, да так, что сверхоткровенно взлетел волнистый край короткого платья, покатила шар Света, промазала.

За ней Алиса неуверенно задела крайний кегель; качнувшись, устоял.

Не повезло и Тиме.

Все ободряюще и с надеждой посмотрели на Соснина, ему, ругавшему себя последними словами за то, что ввязался в удалую забаву, пришлось собраться с духом, взять у атлетично сложеного служителя тяжеленный, будто налитый свинцом, светлый блестящий шар. Испугался, что не сумеет это ядро катнуть, а если вдруг и сумеет, то навряд ли оно прокатится и до середины длины дорожки, весёлые молодые люди, столь необъяснимо доброжелательные к нему, станут свидетелями его позора, но всё же решился, ухватил шар, просунув пальцы и часть ладони в специальное тесное углубленьице, вложил все силы в бросок, почувствовав в миг броска, как заныла мышца спины… шар покатился, глухо набирая скорость, точнёхонько по оси дорожки, катился, катился, зловеще отблескивая, словно оповещая о своей взрывной мощи раскидыванием по замершему пространству бессчётных бело-огненных искр, и вот шар сокрушающе-звонко ударил в основание центральной башни, и – весь замок вдребезги разлетелся, и вместо прозрачного замка где-то в темени, в которую вонзалась дорожка, вернее над ямой в полу, куда повалились обломки-кегли, а за ними и разрушитель-шар, победно вспыхнул сине-белый, с красным восклицательным знаком, экранчик.

– На новенького, на новенького!

– Везёт новичкам!

– Ура-а!

Тима церемонно подал Соснину, будто приз, запотелый высокий стакан с квадратным и толстым дном. – То ли ещё будет, пока глотните для аппетита!

Втянул ноздрями можжевеловый дух.

– Я вообще-то текилы хотела, – повела капризно плечиком Света.

– Текилу принято лимоном с солью закусывать? – надумал неожиданно для себя уточнить Соснин.

– Ну да… пьют серебряную, золотую текилу.

– И с червячком бывает.

– С каким ещё червячком?

– Натуральным, кактусовым, когда кактусы зацветают, в цветках заводятся червячки, на них и настаивают.

– Нет, – передёрнулась Света, – никаких червячков, пью золотую и только с солью.

Сутолока у дорожек, гул голосов.

– А я серебряную люблю.

– Золотая крепче.

Глухо катился шар… свёл лопатки, мышца не отзывалась.

Грохот.

– Ура-а!

– Говорят, «Сон»-«Сони» платиновую текилу закупил.

Тима кивнул.

– Сюда подвезли?

– Знаю куда подвезли, – идём?

перед тем как «Сезам» открылся

Поднялись в «Танцпол», где бушевал бал, протиснулись сквозь голые руки, плечи, спины, сквозь букеты духов, косметики, сияние улыбок, сверкание драгоценностей. Соснин уже рассматривал торопливо-собирательную живопись на фоновой, за спинами музыкантов, стене другими глазами. Любопытно! – всё, что когда-то поразило Соснина, все изобразительные сокровища бызовского сундука с какими-то нервными искажениями, с какой-то животной грубостью, залихватской яркостью воспроизводились на этой стене, с которой краски, стили и композиции, смыкаясь в невиданный декоративный коллаж, возбуждающе плескали в танцующих. Любопытство Соснина разогревалось не собственными свойствами этой подражательной, хотя и открыто издевавшейся над почтительными копиистами живописи, но вполне оригинальным, возможно, что и концептуальным художественным подходом; с игривой наглостью фреска замахнулась синтезировать едва ли не всю историю живописи, она, эта впечатляющая многовековая история, вся без ограничений, превращалась безответственным смельчаком-художником в отдельный объект изображения и будто бы писалась с натуры. Вот именно, протяжённая запутанная история писалась, как пейзаж или натюрморт! Угадывались имена, сюжеты, манеры. Всё, что накопило станковое искусство, изымалось из условной копилки, рассредоточенной по мировым музеям, чтобы смешаться и перемешаться в новой, вольной, если угодно – фривольной композиции на стене. В самом деле, зачем ходить по музеям? На одной стене, на всего одном участке её, на который упало световое пятно, были и вангоговские подсолнухи, и розовые плоские плясуны Матисса, и стареющие клоунессы Тулуз-Лотрека, и экзотические заросли таможенника Руссо, и, вперемешку с постимпрессионистами, самые примелькавшиеся из флорентийцев с венецианцами во всей их ренессансной красе. Вот, к примеру, боттичеллиевский «Неизвестный с медалью…», выписанный с иронической тщательностью, даже тонкостью, при том, что плодородный тосканский пейзаж за оконтуренным солнцем плечом Неизвестного сменила песчаная пустыня с монстрами на паучьих ногах, явно украденная у Дали. А вот, чуть поодаль – всплывший, как зрячее светило, над тёмным сбитнем фигур рембрандтовского «Ночного дозора» – небесный глаз, ага, «Фальшивое зеркало», только вместо зрачка – чёрный квадрат. Породнились Магритт с Малевичем, а подкладкой для их противоестественного союза служили слепяще-яркие пятна и зигзаги абстрактных эскпрессионистов: синее и жёлтое, зелёное и красное. И всё это – для чего? Подробный рассказ живописи о живописи как фон? Соснин удручённо посмотрел на танцующих, музыкантов, которые неутомимо дёргали струны, извивались, что-то выкрикивая и подпуская цветного дыму; Тима же тем временем приоткрывал дверцу, совсем незаметно врезанную в один из расплывчатых фовистских сюжетов. Тима и Алиса, Соснин и Света друг за дружкой, с детской веселостью сцепившись руками, словно и сами пускались в какой-то танец, юркнули в зыбкую пустоту.

И очутились в безоконном, со многими дверьми и серыми бархатными банкеточками в простенках зальце, застланном мягким бледно-серым ковром, стены и потолок были задрапированы штофом, таким же, как ковёр, бледно-серым.

Их встретил худой сосредоточенный юноша в строгом сером костюме.

Внимательно повертел Тимину карточку, успокаиваясь, оглядел всю компанию, задержавшись полным сомнений вглядом только на Соснине; для порядка склонил прилизанную голову, тихо осведомился нет ли у них взрывчатки, огнестрельного или холодного оружия, и – услужливо распахнул центральную двустворчатую дверь, залицованную каким-то редчайшим серебристо-серым тропическим шпоном, дверь, неотличимую от стен и потолка по цвету.

игра, приглушённые страсти

Убранство большой залы, в которую они попали, было выдержано в тех же тонах, только зала, похоже, вытянулась вдоль фасада, во всяком случае внимание Соснина сразу привлёк ряд высоких окон, наглухо затянутых присобранными серенькими – в тон стен, пола и потолка – батистовыми гардинами.

– Как тихо! – шепнула Света.

Да, тишина после «Танцпола» с «Шаровней» ошеломляла, тем более, что в зале находилось довольно много людей; они чинно сидели у удлинённых, поставленных косо, под острым углом к стенам, залицованных серым шпоном столов; низко над столами, высвечивая что-то сверхважное, что-то, из-за чего, собственно, люди и собрались, повисли светильники с конусообразными серыми абажурчиками; косо поставленные в прямоугольном зале столы заряжали нервным напряжением пространство.

Обо всём этом успел подумать Соснин, пока их, соблазнительно покачиваясь на шпильках, подводила к свободному столу душистая крошка с бледными глазками, на ней был серенький приталенный костюмчик – короткая юбочка, жакетик с вздёрнутыми острыми плечиками – и узенький коричнево-синий, в косую полоску, галтук; стол был крайний, рядом с ним в мерцавшую серенькой тканью стену был искусно вмонтирован декоративный каминчик с матовой беломраморною доской, которая лежала на повисших в воздухе холодных, из голубовато-серого полированного мрамора, кронштейнах.

Гости рассаживались, крошка мельком оценила карточку, протянутую ей Тимой, и плоской лопаткой сдвинула по столешнице в неглубокое, залитое светом лампы, оклеенное серым фетром корытце, несколько твёрдых коричневых и синих кружков; после чего перекинулась с Тимой парочкой невнятных словечек и крутанула какую-то торчавшую из корытца, похожую на горизонтальный штурвал, штуковинку с латунными пальцами и остриём в виде стрелки.

– Тима на семнадцать поставил, – зашептала Света.

– Почему на семнадцать?

– Так выпало.

В это время Тима, явно сдерживая азарт, сгрёб в кучку кружки… Алиса бурной пантомимой изобразила аплодисменты.

Лопаточка придвинула кружки; заколебалась, замерла стрелка.

На сей раз в бесшумной восторженности сложили ладошки и Алиса, и Света.

– Сколько выиграл? – переходя на шёпот, наклонясь к уху Светы так, что задел прохладный брильянтик, спросил Соснин, когда увидел как крошка-крупье взяла Тимину карточку, сунула её в щёлку, расположенную в торце стола, у края его, и повозила карточкою в щёлке туда-сюда.

– Тысячу!

– Ой, уже три!

– Где же деньги?

– Их мигом переводят на банковский счёт, видели, она магнитную карточку… Соснин видел, а привиделись ему горячо горящий камин, пачки купюр, безумное пламя в зрачках…

Встал, подошёл к одетому в штоф простенку у ближайшей гардины.

Освежавшей прохладой дышали кондиционеры.

За всеми серыми столами, тонувшими в гипнотической тишине, игроки заведённо священнодействовали с коричнево-синими кружками и карточками.

Задев плечом, непроизвольно качнул гардину; качнул и обмер – в дневной просвет у подоконника втиснулся гранитный берег Мойки под Строгановским дворцом, борт и стеклянные чешуйки крыши расплющенного, медлительного кораблика; почудилось даже пыхтение мотора.

Судорожно взялся вычислять, где в игорном лабиринте могла бы прятаться лестница, чтобы дать дёру, вдруг сообразил, что такими же серенькими гардинками были затянуты витринки книжного магазина, вернее, бывшего книжного магазина, да-да, к окну с объявлениями службы знакомств и сувенирными фавнами примыкала та самая железная дверь, через которую они… но почему попали в «Танцпол»? А «Шаровня» и вовсе через дорогу. Отогнал пространственные сомнения. Итак, воодушевлялся, книжный магазин переоборудовали в казино? Если так, казино на первом этаже, и лестница не нужна, в окно… и – на набережную Мойки!

– Теперь попробуем-ка текилу! Платиновую! – вполголоса позвала, бесшумно подходя и одёргивая платье, Света, – Тима грозится пустить на пропитие выигрыш!

водка лучше (отрыжка квасного патриотизма в богатом на сюрпризы текила-баре)

Первое, что пришло на ум глотнувшему горящую жидкость…

Но сначала за затейливо присобранными портьерами из серебристо-серого плюша обнаружилась полукруглая ниша с двумя тощими, холодно отблескивавшими серомраморными колоннами по краям.

Каких только мексиканских бутылок и бутылочек не было на полукруглых стеклянных горках, перед которыми изгибалась стойка с высокими табуретками, обтянутыми серой кожей, какие только кактусы с пылевидно-серым налётом на мясистых листьях, иголках не красовались в керамических горшочках, подвешенных на невидимых нитях!

Тихонечко пел, постанывая и притопывая, ансамбль латинос.

– С червячком есть текила? – на миг осмелел Соснин.

– Есть и с червячком, если отважились – пожалуйста!

– Не стоит рисковать! – две очаровательные гримаски.

Молоденькая барменша тоже остерегающе и смешно поморщилась; ей дивно шло коричневатое пончо, гармонировавшее с серебристою гаммой стен.

А как хороши были Алиса и Света! Какая лучше? – рассеянно подумал, обжигаясь вторым глотком, заметил биение жилки на загорелой Светиной шее, Света наклонила голову, потянулась к бокалу, на качнувшегося Соснина глянули его собственное отражение и отражения двух одинаковых ангельских головок, теснившихся в зеркальной глубине полок, и эта серебристо-серая летучая гамма… их ждало увядание, сияние глаз настоится горечью…

– Может быть, не платиновую, может, «Страсти Ацтеков»?

– Ничего особенного, в Акапулько на шведском столе распробовала.

До чего похожие, наверное, близнецы, – тупо думал Соснин, – интересно, какая старше… прислушался.

– Да, сёстры-близняшки! – заболталась с любопытствовавшей барменшей Света, – родились в один день, 2 июля 1977 года, Алиса на пятнадцать минуток младше.

Как, сегодня?! Ну и чушь… подгадали с датой! – мысли тяжело заворочались в голове, – как? Они – родились сегодня? И сегодня, 2 июля, – Валерку арестовали? Валерка сам сказал, назвал число. И ещё сегодня умер Набоков-Сирин? Не в состоянии логично увязать и додумать факты, спросил невпопад. – У вас сегодня, что, день рождения?

– Почему сегодня? – искреннее удивление в один голос, синхронный взмах ресницами четырёх серых прозрачных глаз.

Тут-то Соснин, не находя быстро простых слов, чтобы объяснить загадочное для близняшек умозаключение, смущённо отвёл глаза, обратил внимание на лившийся сверху свет: в зенитном фонарике голубело небо! Вот так номер, – вконец потерял дар речи, – казино-то с кактусовым закутком вовсе не на первом этаже, на последнем! Хорош был бы, если бы сиганул в окно…

– Забористая платиновка, но водка на мой вкус лучше, – признался Тима, кидая Соснину спасательный круг.

Охотно кивнул; Света сказала. – Встряхнуться пора, мне скучно.

– Я есть хочу! – встала Алиса.

– А я – есть и танцевать!

где?

Долго спускались по помпезной лестнице с лепными, пышногрудыми, придавленными слоистыми многопрофильными карнизами кариатидами и аппетитными росписями под Пиросмани, ветвистыми позолоченными перилами, скользкими мраморными ступенями; один этаж, другой, третий… чуть не наступил на рясу спускавшегося впереди попа. На лестничных площадках со светящимися синими предостережениями «выхода нет» толпились расфуфыренные возбуждённые люди, перебегали из двери в дверь раскрасневшиеся официанты с подносами. Между маршами сновал вверх-вниз большой, с огнистыми, как у брильянта, гранями панорамный лифт.

– Мы сюда поднимались? – решился проверить себя Соснин.

– Не помню, – беспечно повела плечиками Алиса.

– Но ведь мы…

Света и Тима тоже не помнили: хоть убейте!

– Как же так, ведь…

– Мне без разницы, и вы выбросьте из головы! Поднимались, спускались… лишь бы музыка играла и танцевали, и вкусно было… есть хочу, умираю.

Музыка не заставила себя ждать – всхлипывания и повизгивания труб неслись из широкого, высокого, с массивным малахитовым порталом, входного проёма ресторана, который заманивал уже на ближайшей, спустя марш, площадке лестницы, казавшейся бесконечной, – поскользнувшись, ухватившись за перила, не увидел в пролёте дна… закружилась голова, вновь закружились бессвязно мысли – почему в один день не могут вместиться день рождения, день ареста, день смерти? Над проёмом висела многофигурная титановая отливка – шлемы, сабли, пики, штыки, знамёна – героический барельеф над порталом храма кулинарии; сбоку от входного проёма возвышался внушительный канделябр из бронзы – корявый, дуплистый ствол с матовыми фонариками в густой листве, под сенью осветительного древа, на бронзовом же травяном пригорке, возлежал вылепленный в стилистике «Арт-нуво» фавн – возлежа, лакомился трепангами, не забывая посматривать в плоский бронзовый телевизор.

Пока Соснин, замешкавшись, любовался затейливым канделябром, усмехаясь, оценивал розовый приветственный лозунг на растяжке из синей бязи – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙ! – за ним с возраставшей подозрительностью следили два розовощёких швейцара в синих цилиндрах. Согласно качнувшись вперёд и сблизившись, они на всякий пожарный предприняли-таки манёвр по отсечению сомнительного спутника от Алисы, Светы и Тимы, никаких подозрений бдительным швейцарам, судя по всему, не внушавшим; однако юный Ротшильд с деланной ленцою замедлил шаг, дабы Соснин успел поравняться с ним, и равнодушно вытащил из кармана волшебную карточку.

западня прикинулась рестораном

Ножки, ножки в ажурных и прозрачных чулках свисали с высоченных крутящихся табуреток; выставка ножек на фоне припухло-пупырчатого пурпурного кожемита, которым облицованы цоколя барных стоек… столы под синими скатертями…

Подозрительность швейцаров вызвало, конечно, прежде всего замешательство, написанное на лице Соснина – не только в глубину лестничного пролёта глянул и не увидел дна! Ошарашило, что и зенитный фонарик мексиканского бара дурил близостью приятной голубизны: они вовсе не на последнем этаже попивали текилу, нет! Топчась у канделябра, на беду свою обернулся, вверх посмотрел – лестничные марши, спутываясь, терялись в какой-то невообразимой перспективе, уводили озадаченно-беспомощный взгляд в небесные катакомбы.

Но пора было углубляться в меню.

аскет начинает осваиваться на пиру чревоугодников

Легко сказать! Углубляться в разгадывание ребусов на мелованной бумаге с изящнейшими виньетками по углам каждой страницы, когда кухни разных стран мира жарили и парили тут же, на глазах едоков?! Феерия поварских колпаков, блеска кастрюль, облаков над сковородками. Дымил индейский вигвам, где два раскрашенных полуголых ирокеза, сидя на корточках, жарили на открытых углях седло бизона, за вигвамом фокусничал с лапшой и длинными червями китаец, за китайцем…

– Кто комплексный обед хочет? – с серьёзной миной Алиса зачитывала: чёрная и красная икра во взбитых сливках, с авокадо, плавник ската под майонезом, борщ украинский с салом и кулебякой, люля-кебаб с бокалом «Шато Марго», творог с черникой, пирожное «Наполеон», чай «Липтон».

– «Фрутти ди маре» вдобавок не пожелаете? – подыграл Тима, – салат из крохотных осьминогов, раковых шеек, креветок на ломтике дыни, сервируется маслинами.

– И ещё «Перепёлку-табака в суфле из дикой сливы».

– Жаль, компота из сухофруктов нет, для комплексного обеда – запивка незаменимая, – серьёзно сказал Соснин.

– Что за компот? Вкусный? – заинтересовалась Алиса.

– Божественный!

– Может быть, на закуску возьмём горячих мидий в… соусе? – неохотно оторвалась от меню Света.

– В каком-каком соусе? – переспросила Алиса.

– Ну… в «Жаровне» пробовали, я рецепт запомнила: взбивают оливковое масло с белым винным уксусом, добавляют мелко нарезанный лук-шалот…

– И каперсы…

– Нет, это для устриц, не для мидий, соус, – уточнил Тима.

– Я и хочу устриц, запечённых под шампиньонами.

– Лучшие устрицы в «Пола-клубе», сырые, только-только из океана. Потерпи, – отсоветовал Тима.

– Ладно, мидии, – согласилась Алиса, – и тёмные ракушки, «морские финики». И светлое пиво, холодненькое. А то краснокожие жарят-парят.

Соснин, разумеется, соглашался тоже.

– Что из сыров у них?

– Рокфор…

– Бешеные деньги платить за эту вонь?

– Тогда Гаргонзолу? Или – Камбозолу?

– Слишком жирные, шестьдесят процентов жира.

– Лучше Пармезан, такие сырные камушки.

– Зубы сломаешь! Пусть тёртый принесут.

– Зелёный? Помнишь, мама рассказывала про зелёный тёртый сыр, которым толстые серые макароны посыпали после войны?

– Откуда у них тот сыр?

– Из стратегических запасов!

– Сыры – потом, на десерт. На второе «Лобстеров в свинине» возьмём?

– Закусим, потом и со вторым, и с «сырной тарелкою» разберёмся.

– Разве «Лобстеров в свинине» не в «Камелоте» готовят? – не удержался от вопроса Соснин.

Юные гурманы шумно выразили восторг его посвящённостью в тайны происхождения порционных блюд, разъяснили: у ресторанов объединены кухни.

– «Камелот» вон где расположен, а мы… – занудствовал Соснин.

– Лифт в кухню «Камелота» спускается, заказывают по радиотелефону… есть и телесоглашение, отсюда можно садомазохистскую любовь посмотреть… вон в тех кабинках, за отдельную плату.

– Карточка и там действует, – успокоил Тима. – Ещё и бонусы предлагают.

– Лифт вертикально ходит, а «Камелот» в-о-о-о-н где! В стороне.

– Ну-у-у, значит придумали, чтобы по наклону ходил.

– Или горизонтально. Вам-то какая разница?

– Мне тёмное пиво, пожалуй, «Гиннес», – передумала Света.

– Вам светлое, Илья Сергеевич? Какое любите?

– «Тройку» или «семёрку», – догадался сказать Соснин, хотя про себя засомневался: может быть, «Степана»? Или «Степан» был бы простоват в обрамлении этой роскоши? И другие сомнения не отпускали – как очутились здесь, в подвешенном состоянии? И смогут ли выбраться – куда всё-таки вела лестница, достигала ли земли?

К столу приближался официант.

Без устали наяривал джаз.

Танцевали.

музыка в подтаявшем льду

Свинговая взвинченность со срывами в хрипоту, взвизги саксофонов, бои тарелок и барабанов… возбуждение синкоп вдруг будто бы сникло, убавилась резко громкость, фразы сопровождения стихали и вовсе стихли, уступив попурри из божественных фортепианных мелодий прошлого.

Потные пожилые джазисты трубной, струнной, ударной групп словно переводили дух. Или отдавали должное корифею? А пианист… пронзительные пассажи! Низенький, полный, со слипшимися редкими волосами над опухшим нездоровым лицом – такие лица осаждают винные отделы магазинов перед закрытием! – он, этот неопрятный, обрюзглый поседевший блондинчик, то валясь на клавиатуру и перебирая пальцами где-то под грузным туловищем, то демонстративно отстраняясь от инструмента и выпрямляя спину так, как если б позвоночник вспоминал молодость, так, что до клавишей едва дотягивались его короткопалые кисти, о, он вовсе и не играл, казалось, исключительно – пронимал энергией: высекал искры, посылал не ноты-звуки, но таинственные вибрации в жующий и пьющий, занятый собой зал.

Батюшки!

Это же Вихарев!

Юра Вихарев – в экзотическом ресторане?! С вигвамами?

– Вы знаете музыканта? – наклонилась Света.

– Знал когда-то! Он из тех, кто умел растапливать лёд… даже тогда, когда играл холодный джаз.

а что играют-распевают тогда, когда лёд растаял?

– Джаз умирает, – поставил окончательный диагноз Тима, – искусство импровизации не находит спроса, ваш старинный знакомец, – посмотрел на индейцев, раскладывавших по тарелкам кусищи жареного бизона, у бедолаг от жары плыли колера боевой раскраски, – последний из могикан.

– Попса джаз вытеснила, давит и давит на сознание, сохранился лишь облегчённый песенный рок, – сказала Алиса.

– Не на сознание, на подсознание давит, – вспомнил Соснин.

– Но спрос растёт, дикие сборы! – со знанием дела кивнула Света, – одни и те же шлягеры гоняют, они и давят.

– Подсознанию, значит, нравится, чтобы на него давили, – Тима исповедовал позитивизм.

новые, щедро оплачиваемые заботы очаровательных проводниц давления

Через зал пробежали Ика и Иза в пылавших платьях.

– Что здесь поделывают?

– Кушать всем хочется, – засмеялась Света, – не грех подкрепиться, им заключительную церемонию «Довлатовских чтений» поручили вести.

– Ика с Изой выиграли, когда бесед с умниками лишились в прямом эфире. Ведущие попсовых ток-шоу в разы получают больше, сумасшедшие у них гонорары.

– И в конвертах приплачивают!

– Ну, в конвертах всем дают.

– Не всем, не всем, – не отрывался от меню Тима, – конверт надо заслужить.

приблизился момент, сравнимый с моментом истины

Бледный длинношеий официант с блок-нотиком и карандашом, эффектно повязавший бёдра полосатым, сине-розовым полотенцем, почтительно склонил маленькую, украшенную карими глазками навыкате и шоколадной бородкой-эспаньолкой голову, ждал.

– Нет, мне тоже светлое пиво, холодненькое, – снова передумала Света.

не только заказ

– Компот из сухофруктов есть? – вспомнила Алиса.

Изобразив сожаление, официант молча покачал головой; заказ был подробный, официант переспрашивал, глядя прямо в глаза, уточнял.

И быстро, понятливо записывал!

Записал, убежал.

В углу зала Ика с Изой следили за установкой высокой ширмы.

– За ширмой большой и объёмный плазменный экран смонтируют, чтобы гонять всю ночь свежие эфирные новости, репортажи, церемонии награждения, – объясняла Света, – ешьте и пейте, набирайтесь силёнок!

– Что-нибудь из программы «Довлатовских чтений» покажут?

– Обязательно!

– «Суп с котом» будет?

– Будет, будет!

– Это знаете кто? – тихонько спросила Алиса, указывая на путавшуюся в просторных жёлтых шелках плосколицую каланчу с большим ртом, которую белопузый, как пингвин, кавалер в расстёгнутом смокинге, поддерживая за спинку кресло, усаживал за соседний стол.

– Кто же?

– С неё лепили когда-то «Девочку с лейкой», у неё контракт с русским «Космополитеном» и заказов на клипы, на рекламу, невпроворот.

– Сюда к ночи съедутся VIP-персоны, звёзды, всех увидите.

– Спасибо, я ненадолго… мне бы поскорее домой вернуться, но метро…

– Да, плывун.

– Какой плывун, объясните.

– Какой? – строго взглянула Алиса и слегка отодвинулась, как если бы заподозрила в нём носителя дурной болезни.

– С плывуном безнадёга, итальянцев разбираться позвали, те деньги проглотили и смылись, – пригладил волосы Тима, – не стоит, Илья Сергеевич, домой спешить, тем более, что нас много ждёт интересного; в подтверждение заиграла бодрая музыка, заиграла вполне интригующе, где-то рядом, хотя музыкантов не было видно.

– Хорошая установка, от «Филипса», – похвалила Света.

– И акустику голландцы отлаживали.

– Какой плывун… смешно. Сами-то вы откуда, Илья Сергеевич, вы часом не инопланетянин? Или действительно из Питера, но вопросами своими нас рассмешить хотите? Бог мой, здесь вас увижу, там, слоняетесь неприкаянно, будто бомж, – Алиса сложила жирно-ярким сердечком губки.

– Всё время в Питер хочу вернуться, хочу, но не могу, – печально усмехнулся Соснин, – то Михайловский замок, то Петропавловка промелькнут близко-близко… в другой раз – Думская башня, или Казанский собор, или колокольня Владимирского собора, только внезапно всё исчезает, так же внезапно, как появляется.

– Лазерное шоу репетируют к юбилею!

– К какому юбилею? – поймал на слове Соснин.

– Шутник-инопланетянин? Совсем уже не смешно. Надоела юбилейная шумиха, сил нет, – отмахнулась Света, а Алиса с Тимой ей согласно кивнули, – Илья Сергеевич, получается, вы по кругу бесцельно ходите?

– Даже до Невского не могу добраться.

– Пробки, – посочувствовал Тима, – все на машинах.

– Я, по-моему, заблудился.

– Взрослый человек… почему не спросить дорогу?

– Мои вопросы не понимают. Я с другой планеты не прилетал, а не понимаю ответов, не понимаю, где нахожусь. Всё другое… всё попадало, одни обломки остались.

– Не отчаивайтесь! Мой дедушка на вас похож, такой же смешной! Отправится погулять, заблудится… его, запуганного разрухой, участковый, будто маленького, доводил до дома за ручку, – успокаивала, как умела, Света.

– А вы вообще-то кто по профессии?

Соснин сказал.

– Здорово! И что вы…

– То, что я построил – разрушено.

– Спешили, кое-как строили. Не то, что раньше! В Риме на ватиканскую колоннаду, с типовыми-то колоннами, и то, слышала, десять лет угрохали.

– Одиннадцать!

– Ого! – поразилась Света, – время не ценили, зазря тратили.

– Не зазря! – барочная ватиканская колоннада, как живая – при движении по площади впечатления от неё неожиданно меняются, её многоколонные дуги, то сжимаются, то вытягиваются, будто бы перестраиваются непрестанно.

– Правда? – недоверчиво посмотрела Алиса, – знала, что барочная, но не обращала внимания. Перестраивается, не перестраивается, главное – стоит до сих пор. А ещё есть и круглый храм с большим куполом, в куполе – отверстие, тоже круглое, тот храм… или не храм, точно не знаю, тысячи лет простоял и стоит, почти новенький… как смогли…

– Это Пантеон языческих богов, отлично сохранившийся со времён античности, ему около двух тысяч лет, – согласился Соснин, – как смогли? Император Адриан проявил себя искусным строителем. Для возведения купола повелел по мере его подъёма заполнять внутреннее пространство огромного храма землёй, в которую подмешивали золотые монеты. Потом, после возведения стен и купола, бедному люду позволили найденные монеты забирать себе, так землю и вынесли.

– Умный император, психолог! – конструктивная хитрость Адриана понравилась, Тима головой закачал и языком зацокал.

– Вот бы такого в «Большой Ларёк» председателем совета директоров! Вместо болвана Салзанова!

– Болвана и старого козла!

Тима дипломатично промолчал.

– Вы, Илья Сергеевич, грустите, жалеете о порушенных постройках? И о домах-кораблях, полосатых, жалеете? Недолго простояли.

– Боюсь, не поверите, но ни капельки не жалею! – с удивившей самого искренностью воскликнул Соснин, – естественный срок пришёл. Схематичная утопия развитого социализма не могла устоять, вот дома-времянки и рухнули.

– Так всё изменилось! – растянула губки Алиса, – всё-всё попадало.

– Попадало-то быстро, а ничего не изменилось с тех пор! Никто не разгребает, не расчищает, чудом уцелевшие дома-угрозы усиливают зазря, хотя морально устарели давно, – возразил Тима, всё ещё не отрываясь от французской карты меню, – если продолжать поверх старья и рухляди строить, расходов не оберёшься, у «Большого Ларька» бизнес-план сверхнапряжённый… из кризиса еле вылезли…

– Мало что строительство дорогущее, это какой-то бесперспективный созидательный мазохизм, – воодушевился, делясь впечатлениями, Соснин, – допускать, чтобы руины прорастали сквозь новые этажи, крыши? Будущее заражено гнилью, тленом. Строится будущее, обречённое на вечную муку.

– У совка, оплакивающего серп с молотом, на поводу идут, спятившее старичьё ублажают, – Тима листал меню.

– Маразматики в политбюро правили, теперь маразматики, благами обделённые, повсюду права качают, к ним прислушиваются. Не им жить через десять лет, а диктуют.

– Исторически невиданный пассеизм! Доведённый до извращения!

– Что за пассеизм?

Соснин объяснил.

– Много знаете! – удивилась Алиса; он действительно знал многое, чего не знали и не могли знать они, но и они знали то, о чём он… как ни крути, квиты.

– Но людям душевности, сердечности хочется.

– От власти?! Патология.

– Сечёте, – похвалил Тима.

– При коммунистах, которых официально последними словами ругают, всем хватало всего, все дружили, в «Старой Квартире» видела, – вздохнула Алиса, – со слезами на глазах вспоминали, разве не так? Мама с папой тогда были счастливы! Славно отдыхали два раза в год – весной в Крыму, осенью на Кавказе, на Пицунде! Мама координирует программу «Конец истории», весь мир объездила, а забыть не может.

– Раньше бы не объездила, не выпускали.

– Вы, Илья Сергеевич, сгущаете краски! Или разыгрываете, как детей. Не сбивайте с толку меня. Как посмели бы не выпустить? – показали в аэропорту заграничный паспорт с визой и улетели.

Соснин, едва сдерживая смех, восхищённо посмотрел на Алису, она на него – с сомнением.

– Не смейтесь, не смейтесь, – взмолилась. – Что-то не понимаю?

– Вы – дитя свободы… С паспортом на все четыре стороны – страшилки про границу на замке не понять.

– Что тут понимать? Мне и песни старые нравятся, мелодичные, добрые. Не зря те годы назвали Золотым Веком.

– Да, арестовывали, пытали и убивали под лёгкую чудесную музыку. Композиторы с вокалистами расстарались.

– Мрак и Золотой Век одновременно? Что такое – прошлое?

– Сон! И золотой, и свинцовый. Прошлое – это то, что было, было и прошло… прошло и вьюгой замело.

– Чья-то песенка? По-моему, в машине по радио слышала.

– А я в самолёте, в наушниках, когда в Таиланд летела.

– Да, песенка Вертинского.

– И по телеку пел актёр, почему-то с белым лицом.

– Вертинский запел с эстрады в образе Пьеро, грустного персонажа площадного итальянского театра с меловой маской.

– О чём грустил Вертинский?

– О том, чего нельзя вернуть.

– Об ушедшей молодости, наверное, он был старенький, – вздохнула, теребя салфетку, Алиса, – он давно умер?

– Давно и скоропостижно, в «Астории». Накануне принимал гостей; распивали отборный коньяк, поглядывая на Исаакиевский собор, наутро Вертинский собрался позавтракать, открыл дверь своего номера и выпал в коридор, поперёк красной ковровой дорожки… у Соснина запрыгало сердце.

– Ой! – воскликнула Света, взмахнув ресницами, – словно сами видели.

– Жизнь, смерть… не понять простых слов – что такое жизнь?

– Жизнь – это приключение, случайно выпадающее каждому из рождённых уникальное приключение, в нём есть что-то магическое, оно будто во сне развёртывается, как эфемерность, требующая, однако, непрестанных внутренних порывов, усилий, заставляющая душу работать, а смерть – страшное в своей безнадёжности пробуждение. Смерть непреложна, огорашивает окончательной подлинностью.

– Добренькие у вас мысли, спасибо, – опустила голову Света.

– Так много знаете, – Алиса не отводила глаз, – и понятно, почти понятно, объясняете! Скажите, где находится ад?

– Если поверить церкви, ад – это не место, но состояние души, вечная безысходность души.

– Зато рай – место, – Тима с наигранной весёлостью огляделся по сторонам.

– Что такое будущее? – не отставала Алиса.

– Мир без нас, после нас. Холодный мир для других, его, пока мы живы, нам не дано понять, только – вообразить.

– Мир без нас? И вообразить не могу… смерть, то, что после смерти, страшно вообразить, хотя утешают приятно светящейся голубизной в длиннющем туннеле. Илья Сергеевич, какой он, тот свет? Знаете?

– Знаю, – окончательно осмелел Соснин, – тот свет тусклый, будто на накале лампочек съэкономило Небесное Царство, всё-всё там пригашенное, унылое, ни одной яркой, сочной краски. И всё проницаемое, но прочное, тяжеловесное – не сдвинуть.

– Почему, почему?

– Энергия Небесного Царства, вероятно, тратится на излучение в жизнь. А неподвижность, тусклое оцепенение на том свете от того, что там нет времени. Без времени ничего нельзя изменить.

– Ой, вы так страшно всё объясняете, не хочу туда! – передёрнулась Алиса, – хорошо, что не скоро.

– Каково тем, кому скоро, старикам?

– Они жизнь прожили.

– Тем тяжелее им, мучаются, вспоминают. Ошибок не исправить, ничего не изменить уже; сначала, пока ты молод, на тебя сваливаются разнообразнейшие подарки, потом, с годами, подаренное с саднящим равнодушием уценивается или – если растёт в цене – с тупой жестокостью отнимается.

– Легче умирать молодым?

– Конечно. Легче умирать и легче отнимать жизнь у других, когда сам ты романтически и физиологически воодушевлён иллюзией собственной неуязвимости. Молодые ещё не научились дорожить жизнью, такой короткой, они, умные или лоботрясы, безоглядно бегут впереди локомотивов истории, вспомните маняще-преступные песнопения коммунистов про молодость мира; недаром и заурядные убийцы – сплошь молодые.

Тима задумчиво посмотрел на Соснина.

– Допустим, умирали бы молодыми, что изменилось бы?

– Всё! Не было бы философии, литературы, живописи, архитектуры… не было бы городов, так, землянки, норы… первобытные наши предки умирали-то молодыми. И не было бы науки… из искусств-наук – разве что дарованные от Бога юным гениям поэзия, математика, как предчувствия высоких гармоний. Нет, вру, отчаянно вру! Кто бы, без пожилых, без стариков, воспитывал с младенчества чувства юных гениев, кто бы прозревал гениальность в них, учил уму-разуму? Ничего бы не было, вообще ничего, когда бы сплошь скашивала молодых смерть, ничего! Мир вне протяжённой традиции, которую непроизвольно, поколение за поколением, закладывают люди всех возрастов, был бы пуст и убог. И учтите, учтите – нынешними своими богатствами мир немало обязан именно тем, чьи прожитые жизни переполняют и бессонно терзают их память перед уходом; бездумные буйства молодости оплачены муками у последней черты.

Света съёжилась.

Алиса, опасливо поглядывая на Соснина, молчала.

Тима, хотя заказ был сделан, принят, почему-то закопался в меню.

И Соснин смолк, смущённый своим возвышенным многословием.

– Столько узнали, прочувствовали, намучившись, старики, а опыт их никому не нужен, лишь их собственную память терзает под конец жизней? – очнулась Алиса, – какой в этом смысл?

– В человечьем мире, настроенном на вечное движение, есть некий обязательный дисбаланс, изначальная и неустранимая дисгармония, мешающая остановиться. Её, дисгармонию, как наследственную болезнь, нельзя устыдить, смягчить моральными увещеваниями – каждое поколение, есть ли в том смысл, нет, должно своевременно выходить на старт нового забега.

– С целью? – насторожился Тима.

– Увы, – лишал надежды Соснин, – частные цели индивида, пусть и азартно заявленные на старте, на разочаровывающем финише сплошь и рядом оказываются недостигнутыми или скомпрометированными, а общая цель самого движения – заведомо не известна.

– Страшно объясняете, Илья Сергеевич, умно, но страшно, – сказала Алиса, – хоть бы шепнули что-то приятное.

Соснин, желая выполнить заказ, призадумался.

– Мрак, слышишь со всех сторон, мрак был при коммунистах? Но весной, на майские праздники, – круто меняя тему, прервала молчание Света, – мама с папой улетали в Коктебель, Форос, туда, где разноцветные пляжи!

– В Форосе всё перегораживали шлагбаумы, там, в запретной зоне, были цековские дачи, санаторий для космонавтов.

– Но они прорывались.

– Чтобы пообедать, они, цепляясь за колючки, карабкались по горе к Байдарским Воротам, в чебуречную, оттуда смотрели на море, синее-синее до самой Турции.

– Да! – Соснин вытащил занозу из памяти, – какова судьба форосского узника? Расскажите…

– Слышать про него, лукавого предателя, не хочу! Столько наобещал, – надулась Алиса, – с его подачи вместо демократии в дерьмократию окунулись.

И Света с Тимой, явно недовольные, мимо ушей пропустили вопрос.

– Конечно, самоё понятие демократии скомпрометировано тем, что за неё теперь в первую очередь истерично радеют левые, те из бывших коммунистов, которые о социализме с человеческим лицом всю жизнь промечтали, – охотно соглашался Соснин.

– Какой ещё социализм с человеческим лицом? – поразилась Алиса.

– Как какой? – утопический! А демократия штука реальная. Нынешние её радетели, во всяком случае, самые истовые из тех, кто о её высотах талдычат, мороча доверчивые чересчур головы, спалили партийные билеты и легко переквалифицировались.

– Сечёте! – похвалил, не отвлекаясь от меню, Тима, – покидали в огонь красные корочки и думают, что чисты.

– Обличают с пеной на губах мракобесов, – не мог остановиться поощрённый Тиминой похвалой Соснин, – обличают, искренне уверовав, что сами они, светобесы, лучше.

– Классно! Илья Сергеевич, вы бы разом всех тупых аналитиков за пояс заткнули! – усилила Тимину похвалу Алиса, – от них умных слов не услышать, лабуду гонят.

– Телерейтинги от умных слов падают, каналы не хотят разоряться.

– От скуки, – кивнул Тима, – и мухи дохнут.

– Если бы умно, как вы, анализировали, – не соглашалась Алиса, – не заскучали бы, мне, например, не скучно узнавать правду.

– Ко всему на политическую авансцену повыскакивали записные моралисты с плаксивыми голосами, они знают как не надо делать, а вот как надо… – распалялся Соснин, – однако советуют, обличают, топают на неправедную жизнь ножками.

– В Явлинского метите? – догадывалась Алиса.

– Не только! – разважничался, – хотя Явлинский, несомненно, один из предводителей самовлюблённых плакс. Вслушайтесь в стенания горемык худо-бедно взрослеющей демократии, вы уловите болезненную тоску по застойному прошлому, по относительно безопасному рабству, где им было дозволено ходить в вольнодумцах.

– Сечёте, сечёте, – Тима, копаясь в меню, пристально глянул на Соснина, повторил, – сечёте.

– Так умно анализируете, а телевидение – тупое, смотреть не хочется… зачем вообще телевидение? – недоумевала Алиса, – только для развлечений?

– Для охмурений, – хмыкнул Тима.

– Да, – согласился Соснин, – раньше охмуряли пыльной идеологией, теперь глупые, но яркие шоу преобладают. Телевидение ведь появилось как раз тогда, когда человечеству пришло время сделать лоботомию.

– Сечёте, сечёте, – снова похвалил Тима, ничуть не обижаясь за человечество.

– Не только в Коктебель, Форос ездили отдыхать, – подала голос Света. – На Пицунду осенью слетались с друзьями.

– Били баклуши в своих НИИ, дожидаясь отпуска.

– Не обязательно все били баклуши, не обязательно, мама с папой, их друзья, диссертации защитили.

– Вот именно! Спешили защищать диссертации, чтобы безнаказанно, так сказать, на законных основаниях бить баклуши; теперь весь свой неизрасходованный тогда темперамент опять-таки безнаказанно можно пустить на слезливую защиту якобы гибнущей демократии.

– На Пицунду слетались с друзьями, до гор плавали! – повторялась, упрямо связывала рвущуюся нить Света, которую не только судьба форосского узника, но и судьбы русской демократии не занимали.

– До гор? – недоверчиво повернулся Тима.

– Ну-у, далеко заплывали в море, чтобы заснеженные вершины поднялись над сосновой рощей, заплывали и – любовались, к вечеру, когда солнце садилось, снег становился розовым.

– Таким, наверное, увидели сказочный мыс подплывавшие аргонавты, – предположил Соснин, легко проглотив обиду, вызванную той небрежностью, с какой его юные спутники отметали вопросы о почему-то раздражавшем их узнике, юбилее, – аргонавты увидели тёмно-зелёную, мягкую, как мох, рощу, захлёстываемую гребнями волн, бело-розовые вершины гор, похожие на облачную гряду. Но случился шторм, аргонавтов отнесло к югу, к колхидскому побережью, куда, собственно, они и стремились.

– Что за аргонавты?

– Древние греки, они плыли в Колхиду за Золотым Руном на корабле «Арго», но сбились с курса и…

– Представляю, как обрадовались, завидев рощу и горы!

– Думаю, Орфей не удержался, запел.

– Орфей?

– Ну да, он был на борту.

– А Эвридика?

– Увы, это из другой оперы.

– И чёрно-лиловый, с голубым налётом виноград там выращивали. Сладко-терпкий, вкусный-вкусный, с ароматом особенным.

– Да, «Изабеллу»!

– И ещё на Пицунде разводили китайский фрукт, или ягоду, вкус, как у смеси земляники и ананаса, запах – хвои.

– Фейхоа, – подсказал Соснин.

– Пробовали?

– Грешен, полакомился.

– Счастливый!

– Фейхоа продают в сезон на Кузнечном рынке, – вставил Тима, – покупай сколько хочешь.

– А мандарины…

– Лучше марокканских?

– В зелёной кожуре, с кислинкой.

– Ночью на пляже, мама рассказывала, пили молодое вино из поллитровых стеклянных банок, которые от кабачковой икры оставались, в трёхлитровых банках у грузин с абхазами вино покупали, из поллитровых пили, и купались голые, и опять пили у костра, пограничники прогоняли с берега, прятались от них в роще и пили, пели… забыла их весёлую песню, задорную, немножко блатную… про какое-то райское местечко, про сказочный Марсель… там…

– Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях?

– Да, да! – а воры носят фрак!

– Послушать маму, так на Пицунде, когда дожди заряжали, дикари на парочки разбивались, забирались в свои сарайчики с протекавшими крышами и – трахались, трахались, трахались, – Света взмахнула ресницами, блестящие, холодные прозрачно-серые прожектора ослепили Соснина, но успел увидеть огоньки, вспыхнувшие в блестящих прозрачно-серых глазах Алисы.

– Мокрый рай в шалашах.

– Почему в шалашах? «Трёх звёзд» не было?

– Даже и «двух звёзд» не было.

– Надоело в пятизвёздных бунгало трахаться, потянуло в сарайчики с дырявыми крышами, – глухо объявил, не поднимая головы, Тима; Света сделала каменное лицо, лишь брильянтовая подвесочка качнулась под мочкой уха, но Света, зло посмотрев на Тиму, всё-таки спросила. – Как пенистое молодое вино называлось?

– Маджари, – помог Соснин, – слетали бы в сентябре-октябре, когда давленый виноград забродит, попробовали бы.

– На Кавказе война, чеченцы взрывают, похищают, головы отрезают.

– Война? Из-за чего? – оживился Соснин.

– Не желаю говорить о войне! Вам самому-то не надоело? Только о чеченцах и слышишь, по телеку – сплошь взрывы, расстрелы.

– Ладно. Нынче попивают в своё удовольствие молодое винцо? В благословенных краях, там, где не воюют?

– В Лион летала на день «Божоле», на Новый Год по французскому винному календарю – упилась. Хмельное молодое вино, сортов не сосчитать, свой сорт в каждом баре, но ничего особенного, вино как вино.

– В Москве, Питере день «Божоле» в тот же день, что в Лионе, – Тима, погружённый в меню, не расставался со своими мыслями, чем-то всерьёз озабоченный, в болтовню вставлял лишь краткие, точные реплики.

– А за что вы пили вино из банок, тогда, на пляже? – спросила Алиса.

– За то, чтобы они сдохли!

– Кто – они?

– Это был обобщённый тост-ритуал. Подразумевались все, кто «держали и не пущали», все партийные вожди, все их опричники.

– Ну дождались, сдохли кремлёвские старички, опричники бизнесом занялись, что с того? Кому лучше стало? В «Старой Квартире», – не сдавалась Света, – у людей слёзы на глазах навёртывались, когда вспоминали… и как весело на целину ездили! Через всю-всю страну, романтичную песню в вагонах распевали, забыла название. Её не исполнят в мелодиях Золотого Века?

– «Сиреневый туман». Распевали не в плацкартных вагонах, на целину в теплушках везли, а Золотой Век к тому времени благополучно кончился.

– Тысяча лет прошла, – усмехнулся Тима, а перед взором Соснина пронеслись картины, которые, казалось, писались ещё вчера.

– Ну и память у вас, Илья Сергеевич! Так почему же…

– Коллективная аффектированность. Постаревшие дети самообмана в юность возвращались, вот и навёртывались на глазах слёзы. И ещё они по-детски удивлялись тому, что их юность вовсе не вылилась в вечный праздник, что в них, неумолимо дряхлеющих, опасно что-то меняется, жизнь убывает… прошлым умилялись, настоящее обвиняли в своих душевных бедах, понимаете?

– Со скрипом, – развёл руками Тима.

– Но ведь уникальная цивилизация рухнула, народ у разбитого корыта остался, – Света явно повторяла чьи-то слова.

– Зато свободу получили.

– Кому свобода эта нужна? – удивилась Алиса. – И не смотрите на меня так, я хоть и смахиваю на дурочку, спрашиваю серьёзно.

– Как кому? Всем. Свободой, не замечая, как воздухом, дышат.

– Свобода? Где вы-то её увидели?

– Разве не свободно, когда и куда хотите, летаете?

– Всё разрушено, разграблено. Думаете – ради свободы?

– Как же, ради свободы! – презрительно протянула Света, – не зря по телеку полицейским государством пугают. Вчера раздолбал всё и всех на круглом столе… ну как его, вальяжный, с дорогими кольцами, ну-у, этот, из Исламского Комитета.

Соснин молча пожал плечами, хотя понял о ком зашла речь.

– Вы-то, Илья Сергеевич, от гайдаровских реформ не пострадали? Долбаете, как молодой реформатор.

– У меня ни кубышки, ни сберкнижки, что мне, кроме цепей, терять? – сухо засмеялся, – те, кто считают потерянные деньги, не понимают, что потеряли фикцию, реальных денег ни у кого не было, так, бумажки. Ничего не было – ни товаров, ни денег.

– Толково, – похвалил глубину эконом-анализа Тима, – не по делу совок шумит, обратно в нищету для всех тянет. И многим газетчикам с телевизионщиками заказ дали назад тянуть.

– Кто заказал?

– Кому выгодно, те и заказали. Нарочно затягивают переходность, чтобы ни социализма, ни капитализма, чтобы в тени большущие косить деньги.

– И левая интеллигенция, ослеплённая идеальными абстракциями, как нанятая, шумит, клеймит, – откинулся на спинку стула Соснин, – левакам-идеалистам заведомо всё не так, а пора хотя бы научиться спокойно говорить, когда не затыкают рот.

– У нас теперь все левые, даже правые, все хотят у государства урвать и для отвода глаз за народ радеют, – объяснял Тима, опять уткнувшись в меню.

– Страна дураков! – сказала Света.

– Унгуров тоже левым заделался? – спросила Алиса.

– Левым патриотом-государственником. Два фонда Национальной Стратегии финасирует, леволиберальный и патриотический.

– И ты левачишь? – стряхнула волосы с глаз Алиса.

– Я что, с другой прилетел планеты?

– Тима Гарвардскую бизнес-школу окончил с отличием, – шепнула, коснувшись пахучей щекой, Алиса.

– А вы чем, пока по кругу ходите, занимаетесь? – не очень-то ловко вернула Соснина к больной привычке Света.

– Хожу, смотрю…

– Вы, Илья Сергеевич, извращенец какой-то, – хихикнула Алиса и торопливо зажала ладошкой рот.

– Смотрю? – переспросила Света, – это не занятие.

– Ну почему же, проникающий взгляд обновляет жизнь.

– Странно! Ходить и смотреть!

– Можно что-то изменить взглядом? Это, это, простите, пассивное донкихотство; резануло слух – её ли слова?

– Можно что-то внутри изменить, в себе.

– В вашем-то возрасте… – проронил и осёкся Тима.

– Зачем менять? Что за зуд? – подняла простодушно-бездонные глаза Алиса, – наслаждайтесь жизнью на всю катушку и будь что будет! Лучше любить, чем…

– Менять, любить – предназначение мужчины, вы ощущаете куда, направляя ваш путь, ткнул указующий божий перст? – вновь заговорив на чужом языке, взяла высокую ноту Света.

– Бог мой путь от меня скрывает!

– Бросьте аутистом прикидываться, притворяетесь неловким и нерешительным, а завсегдатаев посрамили, когда шар катнули, все в «Шаровне» на уши повставали… Тут запела Валечка про сиреневый туман, про полночную путеводную звезду, загоревшуюся над тамбуром, и тут же Света послала воздушный поцелуй кому-то из входивших в зал.

– А, мерзкий лево-патриотический тип, – скривилась Алиса, – лёгок на помине! И с новой причёсочкой!

Тима на миг напружинился, однако тут же, будто обрадовался достойному поводу покончить с тяжкими размышлениями, отложил французскую тетрадку меню, к удивлению Соснина вполне приветливо, даже приглашающе помахал, хотя зло кольнул взглядом Свету; на тиминых нежно-румяных скулах обозначились побелевшие желваки, чувствовалось, что Тима внутренне к чему-то решающе-важному приготовился; к чему?

– У него шефа испанского филиала с месяц тому пришили.

– Под Малагой. Вышел за калитку виллы и… за компанию аборигена-прохожего пристрелили, убрали свидетеля.

– И – шито-крыто, в телекамере наружки с приветом застыл только затылок киллера.

– Профессионально!

– До того двух вице-президентов немецкого филиала убрали – одного в «Мерседесе» взорвали, другого в гараже нашли с дырявым виском.

– А на той неделе – компаньона из кипрского инвестбанка с любовницей-переводчицей забили наёмные чистильщики бейсбольными битами, выследили в горной укромной хижине, ещё и поиздевались – трупы чинно поджидали полицию на двуспальной кровати в чёрных пластиковых мешках.

– Убийц ищут?

– В ус не дуют, проплачено!

– Класс!

– Чьи заказы?

– По трезвому размышлению – «Омега-групп».

– Зачем сел в главное горячее кресло? Компаньона с шефами заграничных филиалов показательно убрали, а он рискнул?

– Пёс его знает, Карабаса-Барабаса, нахрапистого не в меру, но, думаю, из чувства самосохранения опасное кресло занял, у него теперь блокирующий пакет «Омеги»! – усмехался, поводя плечом, пыжась и словно готовясь к решающей схватке, Тима, – и вдобавок надеется, наверное, на охрану, нанял спецназовцев, которые краповые береты выслужили в горячих точках; Света вяло поддерживала беседу, зато Алиса…

– Они раньше цапались с…

– Временно замирились, выжидая кто кого кинет.

– Он и закадычного друга кинул, пинок под зад и…

– А как вероломно конкурентов топит! Поджопниками не ограничивается.

– Сколько у него скелетов в шкафу?

– Не помещаются.

– С криминальным бекграундом, а принимают в лучших домах… на пасху в патриаршей трапезной разговлялся.

– На него заточили зубы архиереи-фундаменталисты – чересчур прыткий, влияние их ослабил, когда единолично сорвал встречу Папы и Патриарха.

– Он и «Большой Ларёк», который встречу готовил, ослабил, да? – Алиса не спускала глаз с Тимы.

– Патриарх и не собирался с Папой встречаться, это была телевизионная утка в рекламных целях. Получился комариный укус, – успокоил, – дыши глубоко и ровно.

– Шахтёров он снарядил, чтобы кризис усугубили?

– Он! На его денежки отмыли от угольной пыли, привезли из Кемерова и Воркуты, «Версии», присосавшиеся к его фонду, пока шахтёры в цивильном касками об асфальт стучали, поджигательски дули в свою дуду.

– Отчего до восстания не довёл?

– Он, что, пламенный революционер? Продление переходности ему выгодно… с шахтёрами не всерьёз связался, так, поматросил, бросил, – Тима украдкой глянул на окаменевшую Свету, – хватило козу показать «Большому Ларьку», чтобы валютный курс обвалился, на панике заработал.

– К «Большому Ларьку» не подбирается?

– Слишком жирный кусок.

– Отпостился, может и проглотить.

– Дыши глубоко и ровно.

– В списке «Форбса» на два пункта Салзанова, старого козла, обогнал, за год на шесть пунктов поднялся.

– Старый козёл ещё и разжирел, отстаёт.

– Абрамовича не догонит!

– Как знать… мелкотравчато начинал, а ворвался в высшую лигу. Пока не прикупает футбольные и хоккейные клубы?

– Сказал – дыши глубоко.

– Проскользнуло, банки-конкуренты со всех сторон под него копают. «Омега-банк» скоро грохнется?

– Непременно грохнется и куда скорее, чем ожидают экономические писаки – неразборчиво кредитуют, на пропитие своего пятилетия вышвырнули миллион зелёных, я мамаше велел уносить и деньги, и ноги!

– Зачем за акции «Омеги» цепляется?

– Когда жареным запахло, сбросил пол-пакета на бирже.

– И в издательский бизнес вкладывается, говорят, до трети активов в глянец перекачал, лучшие издательства к рукам прибирает.

– Зачем?

– Задавака и всё тут!

– Для души старается, не для денег?

– Нет, осторожничает, чтобы яйца хранились в разных корзинах.

– «Довлатовские чтения» сумасшедшими деньгами спонсирует: океанский лайнер для многопалубного шоу арендовал, в «Города мира» вложился как соинвестор.

– Отобьёт деньги?

– Не факт.

– Посмотрим! А в глянец и впрямь миллионами загоняет баксы, купил и вмиг перепрофилировал «Тревожную молодость», все приложения.

– Чутьё. Глянец дорожает и дорожает.

– Дураки берут нарасхват.

– Хочется сказки!

– Такие деньги… как отобьёт?

– Отобьёт, с лихвой отобьёт. Начал связывать разные сегменты медиарынка, не зря в кино и телевидение влез, не слыхали? «В постели с шахидкой» – секретный его проект… и не зря он Адель Аврову стотысячным тиражом напечатал, аккуратненько к букеровскому финалу.

– Многообещающее начало!

Тима саркастически заулыбался, с ленцой, как богатырь перед нанесением смертельного удара, потянулся – предвкушал что-то, о чём никто из сидевших с ним за столом не подозревал?

– Он и видео-акции с писателями анонсирует, тоже крутой проект.

– Писатели на льду? Писатели на цирковой арене? Это – его? Света кивнула. – Фантазёров-креативщиков собрал в своём продюсерском центре.

– Если писатели выдюжат, в десятки раз тиражи подскочат!

– Пока писатели на коньках и трапециях дрессируются, «Скандалы Недели» для политического прикрытия покупает.

– В Юбилейном Комитете свой, в лазерное шоу шумно вложился.

– Игра на публику.

– Имиджевое вложение, мелочёвка, хотя тоже политически прикрывает.

– Откуда такая прыть?

– Готовит цунами на книжном рынке, надумал разом выкинуть на продажу весь спектр любовных дамских романов – от сентиментальщины для незамужних училок, до мягкого порно, которым зачитываются интеллектуалки-синечулочницы и бизнесвумен; Тима знал рыночные запросы, знал.

– «Лексикон любви» заказал, всё на мази – прошла корректура: все-все словечки, и неприличные.

– У него и в аллюминии интересы.

– И в «Птицепроме».

– А сеть фитнесклубов?

– Мускулы наращивает фитнес-империя Карабаса-Барабаса! «Большой Ларёк» пустит его под новую крышу на правах аренды?

Тима хитро улыбался.

– Зачем ему фитнес, зачем?

– Престиж! Пьёт, как сапожник, а пропагандирует здоровую жизнь.

– Почему отмылся от нефтянки?

– Очередной имиджевый ход! Подгадал момент… якобы в пользу сирых и убогих отмылся. Заодно, чтобы позитивно мелькать повсюду, раскручивает «Ассоциацию прозрачного бизнеса».

– После того, как нагрел руки на кризисе!

– Ха-ха-ха, нагрел – обжог!

– Где деньжищи отстирывает?

– Будто бы в Таиланде, через чекистский фонд, тот, с которым в «Городах мира» партнёрствует.

– Чекистов честит при этом на всех углах.

– Часть имиджевой стратегии! Уже почти всех прикупил – почему бы чокнутым интеллигентам не подмигнуть?

– Демшизе кидает наживку? Им их же монетой платит?

– Самоуверен, до наглости! Кричит направо-налево, что его прозрачный бизнес вне конкуренции! И повсюду подмазал, повсюду тайно запустил щупальца.

– Прошлый министр юстиции с проплаченными им валютными девушками парился в бане, когда попался.

– Сколько министров парились, но не попались!

– Скольких сам напарил!

– Генеральному прокурору не он ли, часом, подложил в постель ночных бабочек? Ха-ха-ха, – вопрос был обращён к Тиме.

Тима изобразил немое возмущение блюстителя нравов.

– В совет-то директоров «Сон»-«Сони» ещё не пролез? – Алиса испытующе смотрела на Тиму.

– Не пролез, – буркнул Тима.

– Ты, надеюсь, не играешь с ним в поддавки? – не отступалась Алиса, Света не без интереса следила за перепалкой.

– Надейся и жди!

– Я-то подожду, ты, главное, его заманку не прозевай, он вошёл во вкус крови. А беспринципен! Связи сомнительные, ты сам говорил… с либералами в Давосе пьёт на брудершафт, – я видела, мы с Вернером тогда на лыжах катались, – и взасос с патриотами, самыми нечистоплотными.

– Ха, о яйцах печётся, ненароком патриоты к власти придут.

– Вот начнётся пиф-паф!

– Но пока-то стихла стрельба?

– Ха-ха, пока – киллеры потянулись каяться в церкви!

– Отдыхают перед новыми подвигами? Отдыхают, пока он выбирает цели?

– Да, большой передел грядёт!

– Откуда он, ненаглядный наш?

– Провинциал. Из Касимова, из бедной семьи.

– Питерскую мореходку из-за пьянок не без проблем окончил.

– Пора бы сочинить слащавую историю о мальчике, который своим умом и упорством…

– Да, жизнь не баловала, но вдруг отовсюду миллионы хлынули, теперь в шоколаде, всё вокруг него цветёт, пахнет.

– По Сардинии, по горным дорогам, гоняет на «Ломбардини».

– В курсе? Недавно ему за долги отдали на Сардинии, в Порто-Черво, модный отель с кактусовым альпинарием, рестораном, дансингом.

– Попробовали бы не отдать! Под оптическим прицелом.

– Я там Цуккеро слушала, танцевала.

– Голые девицы обливались шампанским?

– Не совсем голые, в кокошниках.

– На своей Сардинии так подкоптился?

– Не обязательно, – посмотрел косо на Свету Тима, – мало островов в Средиземном море? Света сделала каменное лицо.

– У него шикарный дворец в Монако.

– Видела, когда с Мигелем на автогонки ездила! – с гольфовыми полями, бассейнами, пирсом для океанских яхт.

– Абрамовича страсть как хочет догнать и перегнать, на верфи в Генуе длиннющую яхту-невидимку по технологии «стеллс» достраивает.

– Ему и реактивный межконтинентальный «Боинг» оборудовали по спецзаказу, с бильярдной, сауной, конференц-салоном.

Мерзкий тип, за минуту выросший в глазах Соснина в циничного, драйзеровских величин, воротилу, оказался молодым бритоголовым хлыщом с мутным взором и трёхдневной щетиною на впалых щеках, на нём болтался просторный бежевый пиджак в крапинку, шею небрежно, сбившись вбок, стягивал плоский и блестящий, бледно-оранжевый галстук; пиджачный воротник был усыпан перхотью странного – при голом черепе – происхождения.

– Привет честной компании! – театрально-весело пророкотал, дохнув смесью мяты, табака и какого-то крепчайшего зелья, наклонился над Светой так, чтобы той было удобней конвертировать воздушный поцелуй в плотский, дружески чмокнул Алису, троекратно, но ритуально-холодно облобызался с Тимой и по-хозяйски пододвинул от свободного стола кресло. Усевшись, изумлённо уставился в Соснина, вопросительно обвёл взглядом юную троицу. – Что за новообретённый антиквариат?

– Марат, это Илья Сергеевич, знакомься, – сказала Света.

– Марат – многоглавый бизнес-спрут, но особенно увлечённо издательским домом командует, продюсерствует в кино и на телевидении, – представил Тима; похвала сквозила издёвкой.

– С театрами сотрудничает, преуспел в эксклюзивных проектах и массовых зрелищах, вот сегодня вампука грянет. И нашу маркетинговую компанию подпитывает выгодными заказами, – уточняла Света.

– Моя задачка скромнее, я исполнитель, – криво ухмылялся Марат, – куда мне Божий перст укажет, там я и ищу финансовые и режиссёрско-актёрские ресурсы, способные перемалывать эксклюзивы в массовидные зрелища! И, конечно, – провожу маркетинговый зондаж. И нагловато к Соснину повернулся. – Вы-то чем будете интересны? Взор у вас романтический, с сумасшедшинкой, не поэт ли?

Глаза безумно блестели, он уже был под мухой.

Пока Соснин соображал как бы ему отбрить получше развязного издателя и продюсера, Тима не смог смешочка сдержать. – Илья Сергеевич ходит, смотрит.

– И что вы, господин-созерцатель, видите? Надеюсь, не по сторонам, на грязь, разброд и бред смотрите, а в прошлое, ведь уникальную цивилизацию разрушили, народ у разбитого корыта оставили, – в шалых зрачках Марата вдруг заискрил живой интерес, – у моего издательства на колёсах несколько мемуарных серий, с руками отрывают, а всё мало, мало. О том, что ушло безвозвратно, хотят читать, – придвинул к себе вазочку с бледной лилией, почти касаясь острым носом чёрных и красных родинок на лоснившемся зеве, понюхал и пристально Соснину в глаза глянул. – Вы знали Довлатова?

– Ну-у… немного… – опешил, ещё не понимая на что нарвался.

– Интересно! – искры слились в огонь. Нервно закурил, привстал, вытащил из заднего кармана фляжку и, запрокинув голову, жадно глотнул.

– Ну и нюх у Марата, я не догадывалась спросить, – протянула Света, а Алиса посмотрела на Соснина так, как если бы в нём внезапно и именно сейчас обнаружилось что-то новое и сверхценное, досель не явленное; почувствовал, что и Тима искренне им заинтересовался.

Соснину, угодившему в центр внимания, становилось, однако, не по себе под пронзительным взглядом самозванного друга народа.

– Как это – немного? Что за пассивное донкихотство или – чистоплюйство, если угодно?! – приступил к допросу Марат и досадливо отодвинул лилию, не хотел, чтобы хоть что-то отвлекало его. – Не темните, карты на стол.

– Мы жили поблизости, у Пяти углов, сталкивались… раза два вместе выпивали в случайных компаниях.

– Например? Чур без военных хитростей, всё выкладывайте.

– Помню, у приятеля-одноклассника на кухне сидели, окно во двор-колодец глядело, в эдакую овальную трубу, во двор собачка-фокс забежала.

– Пожалуйста, поподробнее! И ярче, чётче, у меня нет времени на оттенки! – Марат затянулся дымом, выхватил из пиджака блок-нот.

– Ну-у, собачка во двор забежала, за нею – Серёжа, в шлёпанцах, в махровом халате с кистями.

– Не хотите ли об этом написать? Сумеете сплести интригу? Учтите, из всего, что вспоминаете или врёте, надо плести интригу, иначе читать не будут. И пишите не заботясь о стиле, прочих глупостях, мы отформатируем.

Света и Алиса широко раскрытыми глазами пожирали Соснина, словно потенциального жениха в ранге мультимиллионера.

– О чём писать? Ну забежала во двор собачка… – пожал плечами, – эксплуатировать алкоголическую фактуру?

– Обо всём, обо всём, что помните или позабыли, идёт? В жизни умершего гения всё в масть, всё интересно!

– Всякий пустячок на вес золота! – многозначительно уточнил Тима; Марат резанул Тиму ревнивым взглядом.

– Знаю, приватизировать гения нынче выгоднее, чем нефтяную скважину, но…

– Что за «но», когда в корень смотрите?!

– Столько пустяковых сенсаций наворотили уже, столько нафантазировали.

– Чем активнее интерпретаторы, тем крупнее писатель, – важно отчеканил Марат, а Тима, ревниво глянув на Марата, кивнул.

Тот выпустил облако вонючего дыма.

– Дымишь, как испорченный паровоз.

– Душу отвожу, деточка, после стерилизованной Европы. Замордовали правящие экологисты! Во Франкфурте вчера мой борт заправлялся, в ресторане курить не дали.

– Скоро есть и пить не дадут.

– В корень смотрите, в корень, – одобрил Марат, – так как, господин-созерцатель, ещё чем порадуете?

– Однажды шёл по улице Рубинштейна, – под давлением вспоминал, – и увидел Сергея, выгуливавшего собачку. Он был в шлёпанцах, махровом халате с кистями, по другой стороне улицы шёл Тропов, а из Щербакова переулка показалась ослепительная блондинка, причём, за всеми следил боковым зрением милиционер…

– Колоссально, ну и память! – прошептала Алиса.

– Заходите завтра ко мне в офис на Малой Морской, оформим заказ, аванс. Для начала спрос протестируем, тысяч пять тиснем, – вновь выдохнул дым Марат и посмотрел на Тиму. Почудилось Соснину, с опаской.

– Ему не зайти, плывун, – скорбно захлопала ресницами Света, – и на машине не подъехать, пробки.

– Не беда, мой сайт в интернете… – протянул визитную карточку, – условия свои на факс скиньте; глаза прищурил, глотнул из фляжки и волевым жестом огладил череп, – что ещё вспомните?

– Довлатова отличали забавнейшие формы презрения, тихо меня запрезирал за то, что я не принадлежал к литературной богеме, не пил по-чёрному. Как-то выпивали заполночь, он позвал в другое место, чтобы добавить, но я спать отправился… как он на меня посмотрел…

– Отлично! Завтра же состряпаем с юристами договор, суровый, но справедливый! – не без удовольствия отхохотался. – Не пугайтесь, пиратов и хакеров на пушечный выстрел не подпустим к компьютерной базе, защитим до копейки авторские права! Вам пять-шесть авторских листов хватит? – достал маленький телефончик, затянутый в змеиную кожу, послал кому-то победный сигнал на пейджер, кому-то, приговаривая, страна дураков, страна дураков, намылил шею. – Без интеллектуальальной тягомотины и созерцательности, идёт? Сможете заунывной песне своей наступить на горло? Ничего лишнего, ни описаний, ни отвлечений-отступлений, всё равно всё на х… выкинем при форматировании. Нужна динамика, живые реплики, стёб.

– Стёб? А что…

– Ну да, стёб! Со скуки и мухи дохнут! – Марат уже ласково материл кого-то в Севилье по телефону.

– Пять-шесть листов – это сколько?

– Страниц сто двадцать – сто пятьдесят.

– Почему всего сто двадцать?

– В кейс с деловыми бумагами иначе не влезет, – объяснила Света, – формат.

– Формат?

– Ну да, формат победил содержание, об этом и по телеку было.

– Форма в искусстве победила, форма, а не формат; форма и есть художественное содержание.

– Без разницы.

– Допустим. Для чего побеждал формат?

– Для того, чтобы кратко и увлекательно упаковывать истории. Наш редактор первым делом спрашивает у авторов, которые аванса хотят, – сумеете ярко упаковать историю? Не сумеете – до свидания! Вам не грозит популярность.

Историю? Вынь да положь историю? Кажется наклёвывается схема, – подумал Соснин: из варева литературы извлекают всё то, что легко глотать, то бишь увлекательную, с динамикой и стёбом, литературность, соответственно, из кино – киношность, ну да, всё то, что в кадре бежит, стреляет, целует. Извлечённое затем упаковывают; в памяти ожил ловкий симпатяга, робот-упаковщик с застывшей улыбкой, сноровисто заталкивавший зразы и сосиски в пакеты из яркой глянцевой бумаги или целлофана.

– Что ещё, кроме искусности упаковщика, требуется для популярности?

– Раскрутка!

– Раскрутка должна быть талантливее самой книги?

– Желательно, но это не самое трудное. Надо для телека всё новые и новые скандалы придумывать. У нас в издательстве для этого специальная креативная группа вкалывает, мы со «Скандалами Недели» на договоре.

– Светиться надо, – сказала Алиса. – Светиться, а то забудут.

– Постоянно светиться, минимум раз в год форматную книгу выкидывать на прилавки, с ярмарочными презентациями под телевидение, автограф-сессиями в больших магазинах.

– За год новую «Войну и мир» не сочинить.

– А зачем сочинять? Кто покупать будет? – удивилась Алиса, – толстые книги отпугивают покупателей.

– В формат для продажи новую «Войну и мир» никак не вогнать, – тряхнула головкой Света, – вот никто и не берётся тягомотно писать зазря. И хорошо. Помню, вчитаться не могла в «Войну и мир», одни пустые разговоры.

– Нет ничего интереснее пустых разговоров и препирательств прошлого! Начало «Войны и мира», пересыпанное милыми и вздорными пустяками, по-моему, куда интереснее теперь читать, чем умные толстовские рассуждения. Если бы кто-то записал без изъятий и нашу с вами болтовню за столом, такая запись наверняка тронула бы наших потомков, в ней бы запечатлелось время… у каждого времени, поскольку время неповторимо, свой шум, свои бессмысленно-смысловые рисунки речи.

Света с Алисой слушали недоверчиво. – Если не форматировать, не прочесть никак будет болтовню, не прочесть. Тима, мигом прикинувший, что к чему, заметил. – Чтобы впрок, для потомков, форматировать-консервировать то, что сейчас с языков слетает, понадобятся длинные деньги, а где их взять? Кредит дорогой.

– Довлатов не отстал от Бродского, тоже получил нобелевскую премию? – неожиданно для себя спросил Соснин.

– Не успел, – вздохнула Алиса.

– Иначе бы такое творилось, – мечтательно улыбнулась Света.

– А у вас всё впереди! – горячо зашептала Алиса, – найдёте свой формат, раскрутитесь и проснётесь знаменитым.

Марат нажимал телефонные кнопочки, Соснин молчал, рассеянно рассматривал гладкую и здоровую, розовато-смуглую кожу на Тиминой щеке, да, для Тимы, молодого и сильного, для кого же ещё, предназначалась плоская глянцевая картонная коробочка с кругленьким прозрачным окошком. Посмотрел на танцующих: гримасы, выламывания рук, ног. Повзрослевшая «Девочка с лейкой», высоченная, с соломенною копной и ртом сладострастницы, бравируя соблазнительнейшим изгибом бёдер, доканывала партнёра. Да, в отличие от «Танцпола», где танцующие поглощены были самими собой, здесь танцевали напоказ, чтобы выделиться и привлечь внимание зала; оседая, клубились розовые дымы, как если б танцующие дышали кирпичной пылью.

Еле слышно щёлкнула крышечка телефона.

– Известные персоны высказались, друзья-алкаши, что смогли выгребли из развалин памяти, да ещё каждый приврал с три короба, но спрос не удовлетворён, растёт даже, надумали закидывать сеть в сопутствующие круги, вы, – небрежно глянул на Соснина, – первым попались!

– Всё о Довлатове хорошо идёт, только успевай подпечатывать! – кивнула Света.

– После раскрутки на «… чтениях» пойдёт ещё лучше, – с уверенностью гарвардского отличника, но не пряча при этом лукавой усмешки, пообещал Тима и спросил, повернувшись, – писателей скоро на лёд и цирковую арену выпустишь?

– Всё не безоблачно в стране дураков, но формируем, стиснув зубы, звёздные команды, спешим. И на Соснина глянул. – Быстро напишете?

– Куда вы так торопитесь? – встрепенулся Соснин.

– Жизнь торопит! Жить надо, – строго прищурился, – жить, а не закисать.

– Марат, как фильм продвигается? – спасла Соснина Алиса.

– Запустились с божьей помощью! – помолчал, надувшись, – актёрские пробы на натуре снимаем… не прячемся, всё – прозрачно.

– «В постели с шахидкой»?

– Да, с убойным названием на экраны выйдем! И вверх дном перевернём страну дураков! – взыскательная публика замерла в ожидании.

– К юбилею успеете?

– Верю, надеюсь.

– Если всё прозрачно и нет секретов, чем удивлять собрались? По слухам, гуляющим в интернете, помимо горы трупов ожидается групповуха, правда, под целлофаном.

– Опять чернуха! Не надоело? – сморщила носик Алиса.

– Не надо морщиться, деточка, такова современность, в которую мы по милости демократических недоумков вляпались! Всё, что прочным и надёжным было, попадало, народ бедствует, голодные старики в мусорных бачках роются… на обломках великой страны можно ли не запачкаться? – зло блеснув глазами, Марат запрокинул голову, глотнул из фляжки, – вот, питерским чекистам власть отдали, под опричников и их цензоров легли, покорненько в диктатуру катимся. О третьем сроке смотрели по телевизору круглый стол? Молодчина Мухаммедханов, всё своими именами назвал. Тошно, взорвать бы всё на х… А киносекретов у нас нет, зачем? Наш бизнес прозрачен, конкурировать с нами, видит бог, некому. Сценарий ориентирован продюсерской компанией на жёсткий, даже жестокий видеоряд, хотя и разбавленный флэшбеками из сопливых шестидесятых.

Тима подавил усмешку. – Да, сейчас модно загрязнять грёзы, подклеивать к ним кровавые жестокости и жёсткое порно.

Упрекал ли Тима, хвалил? Марат на всякий случай смолчал.

– Чего тебе-то с твоими связями в верхах питерских чекистов пугаться, – ангельски заулыбалась Алиса, – вместе «Города мира» строите… неужто соинвесторы обмануть могут, твой прозрачный бизнес слегка подвинуть?

– Меня не обманешь, не подвинешь, я повсюду стою! Народ жалко, за чертой нищеты уже.

– Если народ и стариков жалеешь, почему не поможешь? Ты бы поделился, – снова зацепила Алиса.

– Я не дойная корова, но помогаю и делюсь, деточка, ещё как помогаю! Видела, в Рязани возвёл храмину? И в Касимове поднял из руин колокольню, освятили уже. Теперь в Смоленске часовню заложил, главный колокол отливаю для Лавры.

– Так ты за это, примазавшись к церковному фонду, беспошлинно и монопольно сигареты и алкоголь завозишь.

– Клевета! Законную выбираю квоту.

– А махинации на стройподрядах? Все газеты писали, что твоя церковная благотворительность…

– Не все газеты, – жёлтые! Слышала, деточка, сколько я исков по защите чести и достоинства вчинил газетчикам и чистенько в судах выиграл?

– Дорого обошлись победы?

– Да, адвокаты гребут.

– Марат, высоки ли шансы Адель Авровой?

– Мы победим! – поднял волосатую, сжатую в кулак руку.

Алиса издевательски изобразила аплодисменты.

– Как у вас со слогом? – неожиданно взволновался Марат, до того велевший не думать о стиле и прочих глупостях, но тотчас же сам себя успокоил, – ладно, не сподобитесь хлёстко писать, наотмашь, дадим диктофон, редактора-креативщика, чтобы конфетку сделать. Учтите, нам нужна динамика, всё лишнее – долой, слова – простые, фразы – короткие, в три-четыре слова, формат у нас беспощадный; Света кивала.

Успокоился Марат, похоже, не до конца, внимательно посмотрел на Соснина и, оценивая, опять схамил. – С вами, господин-созерцатель, хлопот не оберёшься, точь-в‑точь, как в том собачьем анекдоте – глаза умные, сказать не сможете. Но, – задумчиво опустив тёмные веки, помолчав, – оставьте-ка свою атрибутику.

– Что оставить?

– Адрес сайта, факс, телефон.

Нехотя продиктовал телефонный номер.

Сомнения Марата перерастали в подозрения, как и швейцаров, интуиция, судя по всему, не подводила его, вновь пронзил изучавшим взглядом. – Не напутали? Кировская АТС давно заменила шестизначные номера семизначными.

– Чепуха! – ответил, как мог твёрдо, Соснин, – мне вчера по этому номеру трезвонили целый день.

– Готовы съесть свою шляпу? – сверлил пьяными зрачками Марат.

– Если бы у меня была шляпа, я себя чувствовал бы сейчас ещё уверенее.

Алиса зааплодировала.

– Прямое попадание! – констатировал Тима. – Как поживает авантюрно-мистическая серия? По-прежнему берут? – спросил, чтобы отодвинуть скользкую тему.

– Нарасхват! Не хуже глянца.

– Новеньким чем-нибудь порадуете?

– Таинственное посещение состоялось!

– Опять инопланетяне?

– Нет, двое великих, один – Нобелевский лауреат.

– Всё-таки Бродский тайно наведывался? Из Швеции?

– Нет, якобы Манн и Сирин.

– Ху ис ху Сирин?

– Якобы Манн с Набоковым в один прекрасный день в Питере объявились. Пронюхав, «Версии» под безумной шапкой напустили туману.

– И по телеку промелькнуло что-то, – кивнула Света.

– Да, история вполне мистическая, замешаны органы, если спрессовать, идеально ляжет в формат. Мы заказали пробную главу и историческое введение, заключили договор с головастыми мухаммедхановскими огольцами, хотя процесс идёт туго, – драматично подпёр лоб, – две редакторши, как выжатые лимоны: в четыре руки вычёркивают оккультную и околонаучную заумь, никак не развязать узелки интриги. И не хватает фактуры, свидетельств, приглашали очевидцев заходить на наш форум, глухо пока, – огладил бритую голову, покачал другой рукой, с дымившей сигаретой, глянул на прикусившего язык Соснина, пошутил, не боясь обидеть, – увы, тут и Илья Сергеевич бессилен помочь.

Соснин вспомнил объявления на заборе о покупке… страна дураков? Он что, хоть и миллиардер, продал волосы по сходной цене?

– Быстро, закуски несёт! – возвестила Света, – раз, два…

– Три! – подхватил Тима, – пионеры мы, папы-мамы не боимся, писаем…

Посмеялись, Соснин внимательно посмотрел на Тиму.

Над столом навис официант, заслонил огромным подносом люстру, и Марат с весёлой церемонностью стал откланиваться.

– Ещё увидимся, пересечёмся ночью! Блистайте! И чмок, чмок… – и поднял сжатую в кулак руку.

– И на устричном пати увидимся, в «Пола-клубе»! Чмок… Марат глянул на часы. – Пора проконтролировать, а то мои олухи забудут белый лимузин в аэропорт снарядить, да, Элизабет Хаас прилетает.

Несколько отойдя, вернулся. – До смерти селёдки с картошкой и солёного огурца хочу, до смерти! И горчицы на хлеб, не сладенькой, как у них, в изнеженной Европе, – нашей, со слёзами из глаз от горечи. А вы попробуйте их фаршированные оливки! – показал на французский кухонный прилавок, который тянулся за скруглённой стойкой с неугомонным жонглёром-китайцем в поварском колпаке, подбрасывавшим над дуршлаком лапшу с червяками, – на Библии готов поклясться, оливки классные, гастрономические этуали, выписанные из Парижа, стряпают! И к Соснину резко наклонился, с воротника посыпалась перхоть. – Сохранились у вас письма Довлатова?

– Мы были не настолько близки, чтобы переписываться.

– Не переписывались? Странно, Серёга всем, не обязательно близким, писал.

И доверительно добавил. – Жаль, очень жаль. И строго напомнил. – Значит – не растекаться, никакой чеховщины с подтекстами и болтовнёй ни о чём, – Тима улыбался собственным мыслям, – жаль, если бы скандальные Серёгины письма подверстать к отформатированной памяти склеротичных мемуаристов, получился бы смертельный залп – я купил «Скандалы Недели», цитатами бы расстреливал в прямых включениях.

Наголо обрил череп, а перхоть с пиджака не стряхнул, – сообразил Соснин.

и попробовал чудесное пиво

Четыре бокала, одновременно поднесённых к губам.

Глотнул, ещё глотнул, ещё… никогда не пил такого пива! Неприлично-быстро пил, пил…

– Балтийцы хорошо варят! – похвалил Тима, ставя на стол бокал, – им французы недавно солодоварню отгрохали, супер!

И пододвинул Соснину тарелку с двумя большими раскрытыми ракушками, соблазняя бугорками кремовой плоти; ракушки покоились на салатном листе.

– Слюнки текут? – спросила Алиса.

попробовать мидии было не так просто (проще задать вопросы)

Мякоть моллюска приросла к раковинке, нож и вилка были беспомощны… Соснин медлил, боясь совершить оплошность.

– Другим ножичком попробуйте, с мелкой пилочкой, ножичек надо между раковинкой и… – бросилась на помощь Света.

Вкусно!

Макнул в соус – ещё вкуснее.

Продолговатые раковинки – такие же, как те, что грелись утром на мокром песочном пляжике. Спрыгивали с яхты, раковинки похрустывали под подошвами.

– Откуда эти мидии?

– Думаю, из Новой Зеландии, – оценивающе глянул в тарелку Тима, огладил ладонью розовато-смуглую щёку.

– Откуда вам мидии поставляют? – переспросил Соснин у снова подошедшего официанта.

– Из Новой Зеландии, – не поднимая глаз, пренебрежительно процедил официант, положил на синюю скатерть свежие розовые салфетки.

– А «морские финики»?

– На кухне сказали, что португальские, с Мадейры.

– Дижонская горчица есть, не сладкая? – задержала официанта Алиса, – к «финикам» была б в самый раз. Ну, обычная, из растёртых семян чёрной горчицы, но с чесноком, анчоусами, трюфелями… и с чёрной смородиной… нет не сладкой?

– Я «финики» пробовала с имбирной крошкой. Что-то надо добавлять, сами по себе пресные.

– Разве розовое на синем – не исключительно «Камелотовские» цвета?

– Нет, общие фирменные цвета у холдинга.

– Кто или что всех объединяет?

– «Сон»-«Сони».

На Тиме, кстати, ловко сидел добротный синий костюм. Белая рубашка – в розовую полосочку.

– Позвольте, «Камелот» расположен, как минимум, метрах в трёхстах отсюда, а тот же «Танцпол» разве пространственно не оторван от «Шаровни» с «Жаровней» улицей и огромной торгово-развлекательной новостройкою на руинах? Между ними два квартала, однако мы поднялись по лестнице и…

– Я сказал, холдинг объединяет.

– Да, давно хотел узнать, все твердят: интернет, интернет, какой смысл…

Алиса со Светой прыснули в ладошки, Тима посмотрел строго, – игра игрой, но он не привык, чтобы над ним издевались.

– Да, да, и что такое сайт, форум? – вспомнил загадочную болтовню Марата и не удержался спросить.

– Столько знаете, про сайт не слыхали? Откуда вы знания черпаете, если… – удивилась Алиса.

– Ну и шутник вы, Илья Сергеевич! – заулыбался, смягчившись, Тима, – вы что, и слова «форум» никогда не встречали?

– Почему же, на форумах собирались римляне, чтобы…

– Вы когда были последний раз в Риме?

– Я вообще не был…

– И не жалейте! Теперь там на форумах сплошной бомжатник, – брезгливо шмыгнула носиком Алиса, окунула мидию в соус, – за командой «Поп-механики» на экскурсию увязалась, так там между колючими кустами и древних камней уже не увидеть; кучи бумажных пакетов из-под вина, провонявшие картонки… как лежбище, пьяные бомжи раскладывают коробки от бананов и спят вповалку.

– «В постели с шахидкой»… что за шахидка? – вспомнил Соснин.

– Сами всё знаете лучше нас, а издеваетесь, экзаменуете, – обидчиво подпёрла кулачками щёки Алиса.

– Мидии классные, вот «морские финики» напрасно взяли, безвкусные, – Света отпила пива.

на эстраде и вокруг (вопросы не иссякают)

Джазмены выдохлись и потихоньку, не удостоившись и жиденьких аплодисментов, ретировались, Вихарев вместе со льдом растаял? На маленькой закруглённой эстраде выламывалась и непостижимо надстраивалась друг над дружкой четвёрка семейных акробатов-альбиносов в красных трико, с одинаковыми платиновыми чубчиками… а танцы не прерывались ни на минуту, танцующие и акробаты дёргались и замирали, достигая желанных поз, независимо, не согласовывая пауз и кульминаций…

Через зал пробежала Иза.

Над синей ширмой уже белел, высовываясь, словно плавник хищника, заострённый край многогранного плазменного экрана.

Каждая грань для другого изображения?

– На одной – концерт «Помнишь ли ты?». В антрактах – новости из горячих точек.

– А на другой грани – «Русь, куда несёшься…», встречи-беседы с героями гламура, на третьей – забористые боевички будут всю ночь крутить, – объясняли Света с Алисой, Тима вновь погрузился в размышления, отрешённо кивал.

– Героями гламура?

– Ну да, теми, что на обложках в глянце и шоколаде.

– Точнее – что такое гламур?.. Вспомнил, что до гламура дотянулся тараканьими усами Дали.

– Это когда блеска больше, чем красок, – попыталась найти формулу Света.

– В плохой живописи тоже лак забивает цвет, – сказал Соснин.

– Умно! – похвалила Алиса.

Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин… – послышалось из дальнего угла зала вслед за громким, усиленным динамиками, шипением, имитировавшим кружение старой пластинки.

Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось? – задорно перебил Вертинского опереточный дуэт пародистов, который сменил на эстраде семью акробатов.

По диагонали зала, догоняя Изу, пронеслась угорелая Ика, расплескалась огненной расклёшенною полой, Ике с шутливой галантностью уступил дорогу Марат.

– Писатели на льду, на арене… а если кататься на коньках и акробатничать не умеют? – поделился сомнениями Соснин.

– Захотят свои тиражи поднять, потренируются, – допивала пиво Алиса.

– Им в наставники олимпийских чемпионов дадут, – Света отодвинула бокал, – и вы, Илья Сергеевич, не отвертитесь, когда договор подпишете, Марат быстренько вас раскрутит… и вы…

– Не успеет раскрутить, – помрачнев, отвлёкся на миг от своих размышлений Тима.

– Почему не успеет? – спросила Алиса.

– Успеет! – с бездоказательной твёрдостью отвечала в пику Тиме, вернувшемуся к своим мыслям, Света, – и страховочной сетки под куполом цирка не натянут, не надейтесь, со страховкой не интересно.

– Нет, не успеет, пожалуй, – согласилась с Тимой, глотнув, Алиса, – не обижайтесь, Илья Сергеевич, но жадюга-Марат не захочет рисковать суперпроектом, только надёжно раскрученные имена-бренды выпустит на лёд или на арену. Вы потерпите, всё равно проснётесь знаменитым, но – позже.

Боясь потерять сознание, вообразил плотного джинсово-твидового Аксёнова с невесомой, накрытой широкополой чёрной шляпой Ахмадулиной в перебежках и поддержках зажигательного парного танца на льду, Битова с Лейном, Кушнера, затянутых в белые трико, летящих на трапециях под куполом цирка.

Через два стола бецветный кавалер надзирал за вкушавшей микроскопических осьминогов на дыне пышногрудой хозяюшкой премиальной церемонии в «Золотом Веке»; судя по наряду, эффектно подготовилась к финальному вечернему шоу – в декольте бального платья из мешковины сверкало колье, располневшую талию стягивал широкий сафьяново-алый, с глянцевыми вставками, пояс…

Алиса подмазывала губки, в маленьком зеркальце промелькнул ряд занавешенных окон; обернулся: да, окна.

– Как это заведение называется?

– «Плаза-Рай», – сказала Света.

сюрпризы (попутные, добываемые случайно)

– Почему бы по раю не прогуляться? – Соснин встал.

– Не заблудитесь! – подколол, напутствуя, Тима.

– И не поскользнитесь! – весело крикнула вдогонку Алиса.

Как скользко, как скользко… без коньков на отшлифованном льду. Кухонный ряд одурял экзотикой, ароматами. Индейцы из племени Навахо, не боясь расплавиться, жарили, парили, отбивали каменными молотками бизоньи стейки; китаец до сыта нажонглировался дуршлаком с лапшой и червями, взялся за змей, их, извивавшихся в последнем импульсе жизни, он виртуозно вспарывал узким, длинным и острым, как бритва, лезвием и, брызжа смехом из щёлок глаз, поблескивая жирными скулами, кидал за плечо, в кастрюлю. Искусство парижских этуалей было не столь наглядно, хотя Соснин не мог не заметить как в неправдоподобно-крупные зелёные оливки заталкивалась пахучая кашица. И чем-то шпиговали утку, в нечто, соблазнительно шипевшее на глубокой сковороде, улыбчивый колдун с седоватыми бачками и капельками пота над верхней губой подливал красное вино.

В душе моей запечатлён портрет одной прекрасной дамы… – голос Окуджавы доносился откуда-то с неба.

И куда-то ввысь, к стелянному небесному своду, уносилась лазерная реклама: «Хотите в карибский круиз на суперлайнере по системе «всё включено»? Хотите?! – в наших офисах – всё включено»; вдали горела синими буквами табличка: «выхода нет».

Рай в западне, рай в западне, – бормотал Соснин, медленно, осторожно скользя по зашлифованным до слепящего блеска плитам.

Тихоокеанские крабы, пахучий пар над котлом.

Уха казачья, окрошка.

Кухонные ниши различались глубиной, задняя стенка в иных нишах лишь слегка выгибалась, оставляя для показательной поварской сноровки минимум места. Так эскимосская кухня, где старуха в нерповом башлыке, надвинутом на слезящиеся глаза, и с трубкой в зубах предлагала дымившуюся оленью печень и подсоленные ломтики сырого моржового языка, с успехом уместилась бы в малометражной квартире. Иные, та же французская кухня, и уж тем паче – русская, к французской примыкавшая, уставленная горшками и ухватами, декорированная в фоновой перспективе под натуральный трактир с угловым бревенчатым венцом и восковыми половыми в косоворотках, обживали просторнейшие полукружия, глубина коих была пропорциональна роли той или иной кухни на гастрономической сцене мира… а! За мангалами, очагами с поленьями, влажными пышными горками пахучих трав, палицами для дробления мамалыги, подвешенными на цепочках рогами для винопитий и руководствами по их же пусканию в ход, доходчиво и ярко выписанными на клеёнках и гордыми стягами свисавшими с потолка, так вот, за всей этой серьёзнейшей мифологической пестротой в обрамлении лавровых кустов, занимавшей площадь, которая была вполне достойна вкусовой грузинской полифонии, и далее – за норвежским прилавком, на коем рыжебородые викинги в голубых блузах разделывали только-только выловленных лососей, – сверкал красно-жёлтыми огнями, зеркалами, толстыми латунными поручнями, шлемовидными абажурами бра и шарами-набалдашниками над высокими спинками кресел, очевидно, неподъёмных, если судить по квадратным сидениям из мраморных, с зелёными прожилками, плит, да-да, сверкавших и светившихся деталей убранства не перечислить – сверкал и светился за гигиеническими стёклами и надувными Мики Маусами гигантский, прямо-таки необозримый «Макдональдс», вмещавший и компьютеризованную кухню, и суверенный котлетный ресторан на ступенчатом возвышении, под завязку набитый, переплюнувший по площади…

– Внимание! – оповестил голос из поднебесья, – затруднён проезд по Владимирскому проспекту. Пробка от Графского переулка… на углу Стремянной улицы столкнулись две иномарки…

Поднял глаза.

Сверху уже лилась задорная песня Визбора… качнётся купол неба…

Да, площади кухонь и ресторанов – отменные, здесь всех гулящих обжор накормят… и главная скользкая райская площадь, названьице-то, «Плаза-Рай», подобрали с толстым намёком, простенько и со вкусом, – снова забормотал, обходя ярмарку кухонных тщеславий.

Но – не по себе делалось, не по себе.

Тут и там вспыхивали в светящихся розовых прямоугольниках синие буквы «выхода нет», а глаз напарывался на новые и новые нагромождения несуразностей из отглянцованных фасадов и перспектив, вдруг открывавшихся, тут же надо-не-надо деформировавшихся, сминавшихся цветистою суетой подсветок и умножавшихся стёклами, зеркалами, – наслоения теряющих и обретающих контуры разностильных деталей, чередования обескураживающих ракурсов, воспринимаемые на ходу, в движении, как ни странно это было для Соснина, нагнетали впечатление общей застылости, словно всякая отдельная частица сооружения-зрелища ещё, возможно, имела душу, но всё вместе, в целом, было бездушным; ступал по зеркально-зашлифованному мрамору, мёртвые отражения лишь благодаря шагам качались, разбивались на блики.

«Приглашаем на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах. Вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт»!

Он уже прилично удалился, раза три-четыре боязливо оглядывался, чтобы не потерять из виду Тиму с сестричками, не хватало ему и тут заблудиться, в издевательском Тимином напутствии был смысл, был. И не подозревал сколь пространственно сложна и загадочна «Плаза-Рай», без сомнения – материальная, с танцующими, жующими, но являющая безутешный образ какой-то вымечтанно-вымученной архитектурной метаморфозы.

Сделал шаг – всё изменилось. Исчезла куда-то и ширма, над которой возвышался монтируемый экран… до сих пор экран служил ему ориентиром.

Ещё шаг… скользко…

Миновал имитирующий выделку протёртой клеёнки прилавок, за прилавком, на придвинутом к нему кухонном столе-шкафчике, толстая усатая повариха фаршировала щуку; очутился в точке крестового пересечения двух сверкающих анфилад?

Увидел, успокаиваясь, поднимавшийся над ширмой экран.

Анфилады – в какую сторону ни посмотри – уводили взгляд в бесконечность, навязывая по пути множество побочных зрелищ… да, эта точка и была, собственно, центром зала бескрайнего интернационального ресторана, обойдя кухни и попав в неё, эту точку, Соснин даже приблизился к своему столу, вон там, метрах в ста, допивали пиво Тима, Алиса, Света… хм, из-за стола не удалось бы увидеть взаимно-перпендикулярных цепочек анфилад. Взаимно-перпендикулярных? Закрадывались сомнения, что примитивная геометрия смогла бы здесь править бал!

Не только проёмы между разноразмерными зальцами, нанизанными на невидимые оси анфилад, кичились свободой конфигураций, – перекошенные, разорванные, искривлённые арки… – причудливо изгибались и сами оси, изгибались, ломались, смещались, а перспективы казались всё равно бесконечными, точка же, в которой он невольно застыл, вернее, пространства-формы, которые окутывали-обступали его, могли бы служить – подумал! – образным ядром всеядного храма многих религий, несущих к собранному из фальшивых камней и бликов чудо-экуменическому алтарю свои разношёрстные верования по гулким и торжественным, отвергавшим стилевые догматы глянцевым нефам, замирая на скользких плитах лишь у своих, огороженных от чужаков-иноверцев, алтариков, в своих приделах.

Едва засомневался в уместности уподобления храму развесёлого жующего торжища, непроизвольно сдвинулся с перекрестия анфиладных осей, образ раздёрганного, хотя величавого, фантастически уравновешенного, окаменевшего покоя, достойного иглы Пиранези, тотчас рассыпался.

И снова экран-ориентир исчез.

С удивлением, однако, заметил, что при взгляде издали разномастные фасадики кухонь смыкались в затейливый, прелюбопытный фронт, кое-где его венчали – выше, ниже – разноразмерные треугольные классические фронтончики, словно блокировались боковыми фасадами храмики… спасибо за сюрприз!

вдоль и поперёк, а также по кругу, но с неослабевающим упрямством и любопытством углубляясь в райскую западню (попурри)

С неменьшим удивлением Соснин обнаружил, что прогуливался по причудливому необозримому залу, скомбинированному из многих залов и зальчиков, не он один, меж столами толкались перекусившие, отобедавшие: встречались, целовались, болтая, порой и смешиваясь с танцующими, забавно подлаживаясь к музыкальным ритмам, внезапно их захватившим.

Одетые свободно и пёстро, вели себя, словно на пикнике.

В развесёлой, кое-где сгущавшейся до вязкости толчее услужливо крутились плоские длинноногие девицы с оголёнными попками и прочими прелестями, доступными не только жадному взору, впрочем, для отвода глаз они рекламировали всякую чушь, сваленную на подносиках, которые, когда им надо было продраться сквозь скопления подвыпивших болтунов, гордо поднимали над своими вылепленными парикмахерами головками, демонстрируя идеально выбритые подмышки.

И ещё были летучие птички-фигуристки с голыми животиками, латунными заклёпочками-бусинками у пупков… как грациозно безо всяких коньков, на шатких шпильках, скользили… опутанные тончайшими проводками, экипированные крохотными плоскими ящичками с откидными крышечками-экранчиками, они по первому же взгляду-заказу пробегали пальчиками по клавиатуркам, экранчики, брызнув бодрящей музыкой, передёргивались судорогой курсовых котировок на международных биржах.

Тут же шныряли бледненькие девчушки при узеньких чёрных галстучках, в аккуратненьких мужских костюмчиках; как удавалось им, разносчицам какого-то фирменного порока, опознавать своих клиентов? – на ходу передавали крохотные пакетики, билетики, фотки, с торопливыми улыбочками принимали купюры.

И – сдуло бледнолицых служивых пигалиц, где они? – Приглашаем, на райское наслаждение номер два! Ко мне, прошу ко мне, приглашаем на наслаждение номер четыре, – пересмеиваясь, принимая картинные, с отставленными ножками, позы, весело кричали, силясь перекричать музыку, совсем другие девицы, разодетые и разукрашенные с претензиями на артистично-броскую индивидуальность.

И все, чувствовал Соснин, все, кроме него, охотно заражались возбуждением и весельем от нелепиц происходящего!

На смену пародийному опереточному дуэту на эстрадку выбежала голая, вымазанная с ног до головы красной краской, вся словно вывернутая наизнанку, дева; приподняв плакатик: «нет – попсе»! затем отбросив плакатик, мелодраматически прижала руки к груди и под гогот светских пьянчуг…

Включились прожектора – три синих, розовый…

«Выхода нет», и там – «выхода нет», и там…

Вертел головой, пока не заметил Тиму, помахали друг другу.

Райское наслаждение номер одиннадцать! Наслаждение номер…

Его тем временем оттеснили к ширме, над ней возвышался уже почти что состыкованный из отдельных секций многогранный экран.

Из-за ширмы доносились кряхтение, переругивание в пол-голоса, ширма ходуном ходила, вот из ткани выпер вдруг чей-то зад, потом два локтя – там ворочали тяжести? Да, над синей тканью поднималось новое звено составного экрана, по нему заскакали, смазываясь у края, блики прожекторов.

– Успеем?

– Бригадир грозился головы пооткручивать.

– Лучше б подвёз шурупов.

– Ни тебе передохнуть, ни пивка.

– Видал какое богатеям чёрное подают, ирландское?

– Темней «Мартовского»?

– Оглох? Сказал – чёрное!

– Чё-ё?

– Х… через плечо!

– Не, «Мартовское» лучше.

– Ты ирландское пробовал?

– На х… мне ихнее пойло пробовать? Я «Мартовское» не променяю.

– Где оно, твоё «Мартовское»? Только «Тройку» со «Степаном» и пей!

– А «Семёрка»?

– Дорожает и дорожает! Мочи нет, взорвать бы всё на х..!

– Ещё «Бавария», подешевела.

– Подделка та «Бавария», вот на х… и дешевеет.

– А они жируют и жируют! Видал какие ракушки богатеи жрут?

– Богатеи и есть богатеи.

– Им и денег не надо.

– Как это?

– Так, картонки показывают.

Пожалуй, кружа по площади, Соснин рассматривал всё-таки не алтарное ядро храма с лучами-нефами, прихотливо устремлявшимися к этому магнетическому ядру, нет, чересчур сложным, но вовсе не сакральным, было самоё пространство, действительно, оно скорее походило на центральную рыночную площадь какого-нибудь неправдоподобного, чудесно расцвеченного и до навязчивости искусно обновлённого поздним историческим декором – по мановению волшебной палочки стерилизованного? – средневекового городка, с втекавшими в площадь улочками, с острыми углами домов, похожими на стилизованные носы каравелл, с утрированно преувеличенными цокольными этажами и нарочитыми выступами из циклопической кладки, этакими щедро декорированными накладными ордерами каменными ящиками, выдвинутыми из грузных шкафов-фасадов, в них, выступах-ящиках, умещались магазинчики и кафе, но помимо выступов были и многочисленные ниши… да-да, в нишах располагались не только кухни, заменявшие по сути витрины лавок, но и полукруглые, стеклянно выпучившиеся на площадь залы для бильярда, игровых автоматов, корпоративных вечеринок, тут же били фонтаны, струи сверкали на фоне бегущих реклам, вывесок; «Живая косметика Мёртвого моря», «Модная одежда из Европы, элитарный секонд-хенд», «Трактир «Уха», всё исконно-русское, всё, кроме углеводородов»… садовая скамейка с ажурной чугунной спинкой, как где-нибудь в Тюильри.

Иди, смотри, нда-а, засмотрелся.

Многогранный экран возвышался над ширмой… как новомодный тотем.

Не присесть ли?

Давно хотелось собраться с мыслями, но раз за разом размышления сами собой откладывались. Свежие впечатления захлёстывали, картины прошлого, как если бы оно, цельное прошлое, наделялось обратной силой, дробились под напором всеохватной текущей дробности, память включалась ассоциативно. Всего несколько дней назад шёл с Бухтиным по Невскому, вдоль эклектичных фасадов. В них, лучше ли, хуже прорисованных, угадывались человечьи черты, словно в показной ряд, соревнуясь, как на конкурсе красоты, выстроились фасады-лица – морщинистые, немигающе-многоглазые… да, кичливо-породистые, бездумно-гордые, самодовольно-усталые… ну да, грудастые паралитики в старомодных шляпах; телесно-фактурные, вылепленные из штукатурки мимические знаки своего времени, сочтённого безвременьем… откинулся на спинку скамьи.

– Внимание! Затруднён проезд по Владимирскому проспекту…

А безличное разностилье этих, обступивших площадь фасадов – тоже окаменевшее время?

Скоропалительно окаменевшее новое время?

Чужое время, в котором он заблудился?

Неужто, если и его, это чужое время, писать, как пейзаж или натюрморт, получится жизнеописание, а не скачки пятен?

Рехнуться можно!

Раздалось еле слышное нежно-прерывистое шипение – очаровательная разносчица наслаждений, длинноногая, с голым смуглым животиком ещё и постреливала из пистолетика лазерными рекламками. «Живая косметика Мёртвого моря», «Живая косметика Мёртвого моря». Посмотрел туда, куда задорно уносились рекламки, вверх. Фасады на разной высоте, хотя и с непременной кокетливостью, завершались башенками в духе дряблого историзма, в башенках сияли салончики мобильной связи, бюро турфирм, бары; тут и там каскадами ниспадали висячие сады с тропическими растениями, воздушными сентиментальными беседками, где ворковали парочки, пиликали виртуозы, над садами клубились – именно клубились, каким ещё словом можно было бы точнее выразить зрительно-подвижные наплывы ячеистой, каменно-зеркальной, затмевающей стеклянное небо массы? – клубились грозди ларьков; каждый в отдельности что-нибудь азбучно-известное из долгой истории архитектуры напоминал. В иронически-условных, переименованных в бутики, вознесённых в поднебесье ларьках, предлагалось всё, что самой прихотливой душе угодно, купить, съесть, выпить, затем – выйти из ларьков-бутиков на балкончики, чтобы опять-таки выпить и закусить, заодно, перекуривая, полюбоваться площадью сверху, кстати, с главного видового балкона с толстыми базальтовыми балясинами и многопудовыми агатовыми вазами, с этакой торгово-прогулочной, без устали обстреливаемой, дабы теребить потенциальных покупателей, лазерными рекламками, галереи, которая на высоте четвёртого, нет, пятого, этажа огибала райскую пропасть, стекала к зашлифованному мраморному дну пропасти-площади широкая, с фигурно изогнутыми площадками лестница. Да, каскадные балюстрады, криволинейные площадки, ступени, как на Испанской лестнице Рима, в цветочницах навечно загорелась азалия. Но зачем-то две круглые внушительные беседки торчали – ехидничая над славным барочным прототипом? – по бокам лестницы; одна почему-то копировала римский храм Весты, другая – храм Дружбы в Павловске, однако обе беседки одинаково были увиты ветвями с удлинёнными тёмнозелёными листьями и кроваво-красными пластмассовыми цветами, да, прав Шанский, какая-то азиатчина; в цветах белели циферблаты часов, укреплённых на куполках беседок. Часовые стрелки не двигались, зато по внушительному нагромождению узнаваемых, но зачем-то изуродованных диспропорциями архитектурных форм, щедро подсвеченному потайными, спрятанными у каждой важной детальки лампами, скользили лучи, блики; слепяще вспыхивали витрины. Скопище камней и стёкол, броских рекламных слов, вечнозелёных растений, спонтанно атакуемых светом, теряло определённость, замещалось какой-то бесплотной, непрестанно колеблемой абстракцией… ха-ха-ха, как когда-то вразумлял Нешердяев? Миссия зодчего – образное покорение тяжести, а не дематериализация? Смешно. Неожиданно включился отложенный ум. Нет, то, что он видел, навряд ли наследовало добротно вылепленной руками эклектике девятнадцатого века, что-то иное, поспешно-неопределённое, но вызывающе-многодельное и по сути безразличное к прошлому, сквозило… – ощутил вдруг поколенческую вину. Не он ли с сотоварищами, отважно отвергнув когда-то аскетичный авангард по-Гаккелю, строгий классицизм по-Гуркину, невольно поспособствовали рождению этой самовлюблённой безнаказанной мешанины? А что оставалось делать? Их, вдохновлённых, озарённых, толкало, если не погоняло, время.

Будущее приближают вслепую, будущее непредсказуемо?

Встал со скамьи, прохаживался.

Ноги одеревянели.

И почему скован так?

Жизнь кипела вокруг, кипела напоказ, а у него замедлялся пульс.

С усилием поднял руку, пошевелил пальцами.

Присесть бы на корточки и резко встать, как на физзарядке, присесть и встать, затем – припустить вприпрыжку.

Нет, куда там.

Напор впечатлений опустошал, райское зрелище ничуть не взбадривало, заражало не весельем, но анемией.

Над верхней балюстрадой лестницы и чуть поодаль, на прямой священной стезе в пивную вселенную «Пузо от «Синебрюхофф» вздымалась бледно-розовая трёхпролётная арка с массивным рельефным аттиком, старательно напоминавшая ту арку, которой когда-то, лет за двести до нашей эры, римляне восславили свои победы в Мессапотамии. Прорисовку окон, убранство фасадов, лепившихся слева и справа от арки, будто бы – при пропорциональных, конечно, искажениях – взяли у дворцов Капитолия, прислонив к фасадам для монументальной убедительности по знаменитому двухмаршевому крыльцу от Дворца Сенаторов, добавили ещё и толстомордых херувимов из алебастра, приморозив их к отполированному до зеркального блеска желтоватому, в зеленовато-серых прожилках, мрамору оконных простенков. И спиральный пандус, тут и там накрытый дырявой, просвеченною шубой синтетического плюща, устало ввинчивался ввысь по вогнутой белой стене, ввысь, ввысь, к вспарушенному потолку со стеклянным фонариком, привет реликтовым знатокам от выпотрошенного Райта?

Зеркала разом выплеснули накопленные впрок, но искажённые перед выплеском отражения?

Калейдоскоп, холодная игра в непреднамеренность?

Взмыла стайка рекламок, следом – стайка лиричных нот… эту песню не задушишь, не убьёшь? Ох, всё и вся вместе! – смело и… рутинно сопрягались классицизм с модерном, барочные мотивы с хайтековскими, какой-то напористой немощью веяло от тотальной выдумки. Домечтались и доигрались до глумливой расправы с прошлым? Стоило ли копья ломать на лекциях Шанского, после лекций, за что с пеной у ртов боролись? За механистично сплоченную полую невнятную образность?

О, Соснину, недотёпе-первооткрывателю, безжалостному к себе, не способному поверить в то, что он проник-таки «по ту сторону», так и не удавалось собраться с мыслями, почему бы не разобраться в чувствах? Проник, не проник… вспоминал, что «по ту сторону», не пространство иное, – время. Его, поражённого тем, как поменялись художественные предпочтения, подавляла и смешила эта совсем другая эклектика: хвастливое, издевательски-заискивающее подражательство, помноженное на несусветную вкусовую неразриху. И никаких творческих колебаний – не представить проектные поиски, ворохи эскизов. Пространственный коллаж в своей изначально-холодной и окончательной готовности был нагл, р-р-радикален, заведомо игнорировал любое ответное чувство зрителя, хотя чрезмерностями коллажа скорее выявлялась, чем маскировалась его внутренняя пустотность, неизбывная вялость. Не видимость ли перед ним, видимость для него одного, слепок из мёртвых знаков? Нет, ладонь ощутила прохладу ближней витрины, шероховатость цоколя, без устали заглаживаемого лучами. Постучал по цоколю из рваного камня – отозвалась пустота… всё всерьёз и будто бы понарошку. Если фреска в «Танцполе» игриво синтезировала всю историю станковизма, то здесь, на райской площади, в абсурдно-своевольном коллаже наспех обобщалась долгая история памятников и стилей?! Торопливые глупцы походя поупражнялись в пластическом остроумии? И уже не понять, что получилось лучше, хуже, лишь холодок пробегал – чем-то зловещим веяло от всех этих легковесных, беспроблемно парящих форм… чем-то зловещим. Вновь окинул взглядом досель невиданное великолепие. Накапливались недоверие, раздражение. За что боролись, за что боролись, – беззвучно шептал Соснин; воочию напоролся на походя реализованную мечту, искры из глаз посыпались. Вот оно, расхлябанно-бессознательное бытование среди одних отражений, среди означающих, завлекательно-равнодушным блеском отторгших подлинность, отражений-означающих, суетливо сменяемых, по сути – неотличимых. Ну да, утопия закономерно выродилась в антиутопию: искусство разъедалось кривой усмешкой, как если бы разнесённые по векам плоды творческих мук именитых усопших зодчих, отныне бесправных, произвольно скрещивались и сращивались, превращаясь в объект безответственно-пытливой забавы. Да-да, не иначе как окаменевшее время, застывший знаковый шабаш, вот бы увиденное обсудить с Бухтиным, Шанским, Бызовым, обсудить вчетвером, с шуточками, подколами, как прежде, вот бы… Соснин поёживался. Старая-добрая, давненько уже одомашненная эклектика, смешивая стили прошлого, демонстрировала какую-то старообрядческую неприязнь к любому свежему дуновению, тщилась задержать перемены, а новейшая эклектика, та хотя бы, которую столь эффектно, как на выставке-продаже, представлял «Рай», перемен вроде бы не страшилась, напротив, к переменам была открыта – разве в отверделых отражениях минувшего зримо не воплощалась динамичная, куда-то зовущая, устремлённая куда-то в неизвестность реальность? Так-то так, хотя в глаза бросалось, что реальность сия мучилась каким-то внутренним ступором, была обескуражена собственной торопливостью. Вот так перемены, будто бы бег на месте! Приглаженный, даже заглаженный разнобой. Симулятивная мельтешаще-хаотическая застылость. Отвердевший… окаменевший симулякр. И при этом – симулякр вездесущий, покорявший зрение, слух, осязание, обоняние, да, дисперсные частицы симулякра насыщали атмосферу «Рая», вызывали одышку, как если бы лёгким не хватало кислорода, частицы сгущались. Или нос, рот забивали распылённые в воздухе частицы ароматизатора?

Попытался вспомнить как пахнут море, снег, скошенная трава.

Симулякр, – окаменевший симулякр.

Семейство стилей пополнилось?

Ну да, если под напором массовизации и на её потребу из литературы извлекается литературность, из кино – киношность, то из архитектуры – архитектурность, то бишь – расхожий набор знаков-деталей. Вот они, все эти примелькавшиеся колонны, фронтоны, арки, беседки и балюстрады отформатировали, симулируя композиционный поиск, и упаковали, получился невиданный досель стиль. Ну да, все среднеобывательские представления об архитектуре, выраженные перво-наперво в наборах её обязательных элементов, свалили в кучу, а подвижные рекламы, скользящие лучи, блики навели глянец.

– Внимание, автомобильная авария на углу Стремянной улицы и Владимирского проспекта привела… стоит Загородный проспект, пробка – от Звенигородской улицы до Владимирской площади, затруднён поворот с Разъезжей…

Всё ещё борясь с приступом анемии, мысленно перетасовал выступы, запады и скруглённые нишки, канавки, пилястры, карнизы. Взаимозаменяемость черт на загримированном лице симулякра? Никто бы, уверен, не заметил разницы, так ли сопрягай, иначе – никакой фактурности, все черты-детали безупречно подогнанные, заглаженные, с волосяными швами. И – неутолённая юношеская мечта вновь настигла его? – удайся ему без потерь для зрительного восприятия перевод в слово всего того, что он видел сейчас и здесь, получился бы патологически боявшийся естественности, принимаемой за косноязычие, текст, в нём, этом гипотететическом заглаженном тексте, не было бы ни одного корявого слова, ни одного синтаксического сбоя.

– Литейный тоже стоит на всём протяжении – затор от Невского до моста. Итак, внимание автомобилистов! – сплошная пробка, стоят в обе стороны Литейный, Владимирский, Загородный.

Некому доверить сомнения, не с кем поделиться догадками – не было рядом Бухтина, Шанского, не с кем было всё-всё, чем донимала отлакированная действительность симулякра, безотлагательно обсудить, затеяв жаркий спор о пугающе-новых сущностях, дискурсах, спор с неистощимым запасом аргументов в защиту самой уязвимой позиции, и не было Бызова, неподражаемого Бызова, способного, помрачнев, одним махом доказать «от противного» что-то не приходившее им, заспорившимся, на ум, что-то воистину неординарное, кстати, именно Бызов, кто же ещё, сравнивал их, упрямых и безнадёжных искателей первооснов, с мухой, которая без устали буравит, жужжа, стекло. И все их давние и недавние споры, чудесно склеившись в строку, но не подчиняясь никакому ранжированию, никакой логике, хронологии, пронзили хаос сознания этой бесконечной, с убористо набранными словами, строкой, несущейся из пустоты в пустоту, споры и впрямь были бесконечными, прерывались многоточием лишь тогда, когда иссякала выпивка, пора было расходиться, но и на ночных улицах, расставшись, рассуждая сами с собой, продолжали мысленные баталии, разминали дерзкие несуразные идеи, иссушали их своим настырным интеллектуальным изяществом… умчались грёзы… и – вернулись, вернулись, – чтобы устоять, схватился за чугунную перекладину на спинке скамьи, ибо побоялся выпасть в окно, – в остром, влекущем ракурсе, устремляясь к неровному асфальтовому дну колодца, зажелтели продырявленные блеском стёкол стены двора, из дальнего угла, из-за помойки, выпрыгнул и сразу впрыгнул в глаз зайчик, и тут же, ослепнув, увидел Соснин сверху, уже из Валеркиной кухни, многооконную овальную трубу, где гуляло гулкое эхо умерших голосов, и вот уже окно поменялось, он лежал, дождавшись своей очереди вкусить смертельного риска, поперёк широкого подоконника в гостиной, Шанский с Бухтиным, хохоча и балагуря, держали за ноги, чтобы не вывалился, слева, за гранью графитно-серого эркера, в перспективном небесном просвете Загородного маячила колокольня Владимирского собора, до поглощения которой хрусталиком по условиям головокружительного эксперимента, собственно, и надлежало вытягивать, откидывая голову назад, шею; эркер слева темнел близко-близко, косой взгляд ощупывал все крупинки на штукатурке, внизу, как рогатый жук, проползал по чёрной узорчатой брусчатке троллейбус, его обгоняла, газуя сизым бензиновым дымком, одинокая горбатенькая «Победа», да и сам-то Соснин покорно вышагивал по противоположному тротуару Загородного, заведённо, день за днём, год за годом, в школу, из школы. В любую погоду, но, чаще всего, под моросящим дождём возвращаясь домой, заглядевшись на собор, сказочно выраставший на фоне неба, спотыкался за шаг до площади о ступеньку угловой «Чайной», а тем временем громовержец-Бызов подначивал. – Илюшка, не трусь, высовывайся подальше, хоть что-то невиданное, прощаясь с жизнью, увидишь, всё равно ведь Валерке с Толькой тебя за грязные ботинки держать противно, сейчас всё равно отпустят, чтобы поскорей вымыть руки, однажды, и правда, едва не отпустили от неожиданности, Юлия Павловна врасплох застигла, раньше срока покинув свой пост в театральной кассе.

– Внимание, последствия автомобильной аварии на углу Стремянной до сих пор не устранены…

В который раз растерянно осмотрелся.

Плывучий блеск, текуче-яркие пятна; прочной, твёрдой была лишь чугунная спинка скамьи.

Чувствовал, размышления его не имели выхода, как не имело выхода и само пространство. Искусство отменила бьющая по глазам искусность? Искусность нахраписто-демонстративная, доведённая до комбинаторного автоматизма, что с того? Попробуй-ка достигни этакого пластического богатства хилым своим умом, вообрази и скомпануй из разных, едва ль не враждебных дисперсных форм-содержаний какой-никакой ансамбль, удержи в голове связи между бесчисленными фрагментами, изобрази затем столь затейливое сочетание несочетаемого посредством тушевых линий, проведённых рейсфедером по рейсшине, угольнику, пусть по лекалам. Дудки! Рейсфедеры, циркули, прочие чертёжные принадлежности традиционно оснащали ведомую чувством и умом руку, а здешние пластические фантазии воспринимались поверх чувств и разума, гипнотизировали, словно оцепеневший в гордой неестественно-эффектной позе монстр-культурист, фальшивым напряжением всех своих глянцевитых мускулов; можно ли не ощутить тут никчемность готовальни, потешных её игрушек? – тут порезвился всесильный мозг-инструмент, тогда как приставленный к нему для сотрудничества и даже для руководства зодчий охотно покорялся тишайшему помощнику-властелину, подлаживался к его вкрадчиво-неукротимому норову и скрытным повадкам; какие там поиски, эскизы, – эклектичная вседозволенность не нуждалась в художнических страстях, душевных терзаниях, никто из причастных к созданию этого заражавшего анемией чуда, наверняка, не страдал, никто себе в отчаянии не перерезал горло. Урок не в прок. И никто… Хм, когда всё это было? Гримаса творческой боли исказила скуластый, с глубокими глазницами, лик великого скульптора, – хм, мучительное отсечение лишнего; горка осколков белого мрамора, принесённых в жертву Давиду. Но что отсекалось и отвергалось во имя прохладной пространственной квазискульптуры «Плазы-Рая», которую не охватить взглядом? Новая безотходная технология предъявляла свою, также безотходную, идеологию? Безыдейную, но – всеобщую, с ласковой неумолимостью подавляющую всех и вся иллюзорную идеологию симулякра? Чего ради, однако, анонимным инструментальным разумом в симбиозе с исподволь подавленным им зодчим-подручным демонстрировались вымученно-вычурные умения? Прозрачные намёки на хрестоматийно-знакомые памятники, игривые подмигивания их деталям, досадливо-дешёвые шуточки с их золотыми пропорциями ничуть не помогали вникнуть в умыслы мозга-инструмента, чьё стратегическое могущество не вызывало сомнений.

Не мозг-инструмент, а торопливое, уставшее от собственной торопливости божество, заранее отпустившее зодчим-подручным все творческие грехи?

С какой стати отпустившее? Вроде бы всё сходилось – в угоду безоглядно заспешившему времени?

Часы, однако, стояли.

Тупо посмотрел в витрину-экран турфимы.

«Приглашаем в круиз, приглашаем в круиз на суперлайнере с заходом на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах… вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт».

«Где начинается круиз»?

«На нашем сайте…».

Мажорно взлетели и замерли над пилонами бизнесцентров, универмагов грозди и гирлянды ларьков.

Один ларёк, верхний, с баром «Седьмое небо», красовавшийся на многоэтажном рустованном утёсе, который, гласила реклама, вмещал супермаркет роскоши и был сложен из пухлых, облицованных анодированным аллюминием блоков, будто бы специально для Соснина – чур, не видимость ли инобытия всё-таки перед ним? – скопировал Ласточкино гнездо, чуть пониже романтического замка-ларька, на скальном уступе, росла одинокая стройная колонна с кудрявой коринфскою капителькой из малахита… белоствольная, беззащитная… над бездной. Что ценилось в недюженном пространственном образовании самим творящим мозгом, или, если угодно, симбиозным автором-компоновщиком? – внезапно упавшая тишина поглотила музыку, голоса, Соснин, всё ещё вопросительно озиравший равнодушно-лукавое произведение абстрактного божества, наконец-то нашёл развеселивший его ответ – в ранг хорошего, тонкого вкуса возводилось пародирование безвкусицы. Вот так площадь! Впрочем, сравнение хромало; допустим, языком неразборчивой полистилистики пародировался облик условной исторической площади, при том, что новомодная площадь, пространство безвкусицы и пародии на неё, была без ратуши, без кафедрального собора, и была она, большая-большая, под крышей, вернее, под множеством причудливо пересекающихся щипцовых, вспарушенных и плоских стеклянных крыш, допустим. Однако пластическая усложнённость и спонтанность любого натурально-старого города обуславливались наслоениями лет, из-под них мог лишь тайно светиться исходный план, а разнообразнейшие и, слов нет, соблазнительные для глаз и кошельков чертоги пронумерованных наслаждений, обступавшие, теснясь, площадь, старательно – до натужности – имитировали спонтанность, но не имели шанса набухнуть прошлым, ибо ни на грош не зависели, как казалось, и от запросов настоящего, тщились поскорее над ним подняться. Площадь, чертоги, по сути ничему не наследуя, ничего заранее не отбраковывая, фамильярно выпячивали известные, навскидку выбранные, собранные вместе формы и стилевые эмблемы, лишённые пор, способности что-либо впитывать, сохранять, и, похоже, доведись скороспелым формам-гибридам, формам-эмблемам много пожить на свете, они так и не обрели бы заслуженные трещины и околы, не ощутили бы бега лет. В несокрушимой самонадеянности отблескивали мраморные грани, стёкла, зеркала, судьбы новоявленных гедонистов, осаждавших прилавки лощёного «Рая», этой изобильнейшей площади под стеклянным небом, никак не сцеплялись с дышавшими замогильным холодом откалиброванными камнями: вопреки кипящей многолюдности, площадь казалась всеми и навсегда покинутой уже в миг окончательного её оформления. Каким одиноким почувствовал себя вновь Соснин сейчас и здесь, в раю, каким одиноким! И то правда – умирая, никто и частички души своей не оставлял здесь после себя на одаривающей лишь суетой, пестротой и взрывами опустошающего веселья площади…

Площади, на которой бушует вечная ярмарка.

– Внимание, внимание! Спонсор – транснациональная корпорация программного обеспечения… На эстрадке разбитной толстяк в тельняшке, коротких парусиновых брюках, с носовым платком на голове, завязанным на углах-концах четырьмя узлами; форсируя одесскую интонацию, представлял участников пляжного скетча, которые под аплодисменты с наигранной прытью выскакивали друг за дружкой из-за тряпичной кулиски: Инга Файл, хозяйка увеселительного заведения… Ха-ха-ха, – задастая дебелая блондинка раскланялась. Зиновий Принтер, её партнёр и любовник… – Спарринг-партнёр! – подсказал кто-то из весёлых, находчивых, – х-ха-ха, задохнулась благодарная публика. Поклон, расшаркивания. Ха-ха-ха-ха! – взрывались зрители-слушатели, едва толстяк называл новое имя, – Иван Абрамович Сайт, белоэмигрант, обедневший потомок владельцев пляжа, Бен Хакер, правозащитник, кузен Сайта, Сергей Сервер, племянник Принтера, преуспевающий израильский бизнесмен, Юлий Юзер, его сводный братец, старшеклассник математической школы, возмужавший после ночи откровений в заведении мадам Файл. Савва Блоггер, независимый депутат Государственной Думы, оппозиционер, Григорий Сканер, диссидент-невозвращенец, сотрудник радио «Свобода». Проворный, вооружённый портативным компьютером Юзер, выскочив, прижимая к груди плоский чемоданчик, изловчился сделать кувырок через голову, как-то неловко вышло, изобразил смущение. – Будет перезагрузка, готовьтесь, готовьтесь к перезагрузке, – оповестил Юзер и сделал ручкой, словно вправив себе мозги, и решился повторить кувырок. Ха-ха-ха, за ближайшими столиками покатывались от хохота.

Над чем смеются? Хм, Иван Сайт… сайт… Прочь, прочь…

«Обеспечиваем прозрачность любой компании» – промчалась над головами лазерная рекламка, следом – ещё одна:

«Приглашаем в виртуальное путешествие по Великой Октябрьской Социалистической Революции! Желающие смогут выпить на брудершафт с Лениным, переспать с Крупской, арестовать Дзержинского, подёргать за усы Сталина».

– Кто на «Нормандскую дырку», прошу ко мне, кто на «Нормандскую дырку», спешите ко мне, – выкрикивала в подведённый к губкам на изогнутом стерженьке микрофончик смазливая девица с плакатиком на высокой палке, она поднимала плакатик повыше, чтобы увидели издали; вокруг неё столпились предвкушающие обжоры. – Первый сеанс через десять минут, – девица повторяла приглашение по-французски. Ну да, ту самую, что стояла у дверей «Ontrome», у музыкальной шкатулки, сюда перебросили. Однако не далеко, не далеко. Присмотревшись, потрясённый Соснин сообразил, что и французская кондитерская совсем рядышком, пониженный отсек зальца, примыкавшего к «Плазе…», перекрывали сетчатые своды «под готику», они плавно перетекали…

Ну да, «горячие круассаны к холодному пиву», причём круглосуточно, обещала оборотная сторона плакатика, который, вставая на цыпочки, поднимала девица, успевая при этом выстреливать из специального изящного пистолетика лазерными рекламками: «Засахаренные фиалки из Тулузы», «Засахаренные фиалки из Тулузы». Но как всё сближалось, соединялось? Где «Ontrome» и где…

Или сам перемудрил?

Нет. Подлетела по-балетному бесплотная милашка в передничке поверх бирюзовой туники и белоснежном крахмальном чепце, подлетела с берестяным подносиком на вытянутых руках, инкрустированным крохотными ломтиками сыров, вдобавок вручила рекламку: триста сортов к юбилею… вспомнил стилизованную, лихо подмигивающую Новой Голландии арку, но где она, та кирпичная арка, и где…

– Холуи-то им таскают и таскают полные подносы, таскают и таскают!

– И все всё подряд уминают, и змей с червяками, всё!

– Богатеи и есть богатеи!

– Взорвать бы их на х… всех, взорвать…

– Баб ихних видел? Глянь в щёлку – длиннющие, кожа с костями, пощупать нечего, а украшения – зашибись!

– Если жопа плоская, украшай, не украшай, один х…

Не заметил, как приблизился к ширме; отошёл, смешался с толпой. Экран был, похоже, почти готов.

«Хотите прозрачности? Мы ждём вас!» – лазерная рекламка взмыла, растворилась над баром «Седьмое небо», под стеклянной крышей.

«Продаётся и покупается всё, что душе угодно! Мы ждём вас!» – ещё одно воззвание унеслось под крышу.

– Сколько денег вбухал Сорос в «Конец истории», где результаты?

– Какие результаты? Разве история не кончилась…

– Устричное пати в один сеанс будет?

– Гебуха всё прихватила, душит и душит…

– Куда мы катимся?

– Риторический вопрос!

– Умоляю вас, спросите кремлёвских силовиков и цензоров!

– Ещё и надвигается третий срок… читали Мухаммедханова?

– Дописал трилогию? Ха-ха, трилогию о третьем сроке, боевитому Устаму Султановичу не откажешь в последовательности… В клубных пиджаках, с бокалами.

– Нет, пока два тома…

– Безбожно засорён дешёвкою книжный рынок…

– Скороспелые продукты клипового мышления…

«Мобильные телефоны для мобильных людей», «Мобильные телефоны для мобильных людей»… буквы растворялись под крышей.

– Клипового безмыслия…

– И вокруг сплошная виртуальщина. Как в балагане – всё крутится-вертится днём и ночью, весело… будем здоровы!

– Пока не кокнут!

– Чего от него ждать? Массовых репрессий? Когда со свечкой в церкви стоит, мороз по коже.

– Умоляю вас! Слабоват, чтобы душить по полной программе… ну, будем здоровы!

– И что же?

– Устрицы из Бретани, их в специальных вакуумных контейнерах перевозят…

– Что-нибудь выборочное учинят православные чекисты, кого-нибудь для острастки выберут и посадят на диету в Лефортово, чтобы другим не повадно было… – кому как повезёт, кто не успел, тот опоздал…

– Что не успел? Смыться?

– Блеск!

– Шик, блеск и хорошая перспективка! Ваше здоровье…

– И грузины вооружаются, на Кавказе вот-вот бабахнет…

– Умоляю вас, побросают оружие и разбегутся…

– Они всегда начинают драку, потом бегут…

– Жизнь дороже…

– А как поют, как поют…

– Мне, помню, к лобио кувшин крестьянского «Саперави» подали, густого-густого, на бокале оставался лиловый след… и пели, до утра пели…

– Кто их вооружает так? У них, гуторят, и гаубицы дальнобойные есть, и армейские джипы-«Хаммеры» с пулемётами на быстром ходу…

– Там, в «Хаммерах», и электроники набито до грязи, чтобы ночным боем руководить, даже пулемёты ночного видения.

– А я на х… загнал свой «Хаммер», «Мерседес» шестисотый взял.

– Надоело людей пугать?

– Блеск!

– Скромнее надо, скромнее. Чтобы не пугать слабонервных, я на «Саабе» шведских социалистов езжу, не жалуюсь.

– Блеск!

– Это американы из Вашингтонского обкома пугают, грузин науськивают, нам фитиль хотят вставить…

– Им бы кто фитиль вставил, достали…

– Американам? Умоляю вас, они всем миром владеют, всех, кого захотят, бомбят…

– Не надорвутся?

– Скорей бы…

– Боже упаси, вслед за долларом всё повалится…

– Вот наши чекисты, зелени нахапавшие, засуетятся! Что тогда с нами будет?

– Загонят в осаждённую крепость?

– Типа того…

– Нет, я же сказал, – посадят кого-нибудь для острастки… Властям-то, силовикам с либералами, грызущимся между собой, валится ли доллар, не валится, что принципиально делать?

– Удерживать власть – надавливать, тянуть резину, волынить…

– А шатким миром пусть китайцы, потеснив американов, владеют, пусть они теперь надрываются…

– Государственная философия?

– Типа того…

– Блеск!

– В детстве, когда я была моделью… видели «Девочку с лейкой»?

– Забудьте!

– Ха-ха, дамоклов меч – из картона?

– Ума не приложу…

– Больше пейте…

– Даю на отсечение…

– Поверьте, господа, при любой государственной философии без настоящих репрессий не обойтись. Осаждённая крепость – это оптимистичный сценарий. Грохнутся нефтяные цены и что останется хозяевам жизни делать? Тут уже выборочными посадками не ограничиться. Голодным и озлоблённым надо будет трупы наказанных предъявить, горы трупов…

– Знаете как гениально гильотина устроена? Засовываете голову, ха-ха, в круглую дырку и ждёте, когда на шею упадёт нож…

– Умоляю вас, сначала допьём шампанское…

– Устрицы лучше, чем Вука-Вука стимулируют! Слышали? Казанова каждый день съедал дюжину устриц…

– И запивал шампанским! Будем здоровы!

Памяти великого барда! Памяти великого барда! – Эта женщина в окне в платье розового цвета, – приторно запел с эстрады женоподобный тенор с кошачьей мордочкой.

В проёмах сияли мониторы, синие, голубые.

– Рейтиги последние получили?

– Телевизионные?

– Страны! Поздравляю, уже ниже, чем Зимбабве, скатились…

– Зато по уровню коррупции поднялись – на шесть пунктов обогнали Нигерию…

– Не заказали ли лестные нам рейтинги пропагандисты и агитаторы из вашингтонского обкома?

– Умоляю вас, во всех нефтяных странах третьего мира такой бардак…

– Зимбабве не нефтяная страна, там людей кушают…

– Мы что кушать будем? Рост экспорта замедляется, где деньжат возьмём на пропитание?..

– Нечем торговать, кроме нефти и балетного нафталина…

– Нафталин – для салонного приличия. А нефть и газ надёжно текут за кордон по трубам, нефть и газ, пенька-то кончилась, ха-ха, не плачьтесь, экспортные денежки за нефть и газ обратно текут, в казну…

– Устричное пати в котором часу?

– В казну? Умоляю вас, в закрытые фонды, где рассажены свои люди…

– Он что, генерал ФСБ?

– Нет, генералы сейчас для мебели в корпорациях, для имиджевой солидности, сейчас, ха-ха, подполковники из разведки деликатные делишки вершат! Шустрый, быстро стал у общака на раздаче, там контора в конторе, денег навалом. Я за зубчатой стеной справлялся – самые лучшие рекомендации, любых западных инвестбанкиров обштопает…

– Я бы с ним не пошёл в разведку…

– Блеск!

– А вас позвали? В разведке той дикие делят бабки…

– Блеск!

– Да, шик и блеск! ФСБ инвестирует направо-налево, потом генералы по команде подполковников для маршалов прибыль лопатами загребают… и сами подполковники не в накладе…

– Вишня в ликёре, вишня в ликёре…

– И у газпромовских мальчиков денег куча, уже не знают куда вложиться… видели новый высотный офис?

– Карманы лопаются! В нищем Питере и то надумали небоскрёб зафигачить…

– Я вчера из Эмиратов, вот где небоскрёбы!

– Да, напротив Смольного…

– Басилашвили вроде бы против…

– И Фрейндлих против, там грунты слабые…

– А Боярский с Розенбаумом – за!

– Конфликт интересов?

– И фонтан у Биржи забабахали! Самый большой в Европе. На газовые денежки прямо из Невы бьёт… украсили самое красивое место…

– Умоляю вас! Я на экономический форум ездил – ни х… не видно вокруг! Ни Биржи, ни Петропавловки. Одна вода… стена воды до неба!

– Ха-ха, им, углеводородным олигархам, большой фонтан подавай, как всеобъемлющий образ ихнего изобилия! Нефтяной и газовый фонтаны, ха-ха, для них сливаются в фонтан долларовый. Вот и на нищих не жалко было потратиться, нищим подарили стену воды и музыкальное шоу, с цветной подсветкой!

– Как у Скрябина?

– Громче! Уши закладывает…

– Тому, из «Позы», ну, тому, который газпромовскими шоу из Надыма заправляет теперь, так в рыло хотелось дать, руки чесались…

– Ха-ха, ему дашь, его унгуровские бойцы из продюсерского центра крышуют…

– То-то обнаглел! Двухдверная спортивная BMW, ураган…

– «Позу» переформатировали уже?

– Без промедлений! Видели разворот о свадьбах черепах на Галапагосских пляжах?

– У черепах медовый месяц, а денежки Унгурову капают…

– Унгуров, пока за океаном черепахи е….я, зарабатывая ему на бензин, у себя на Сардинии гоняет на «Ломбардини»… Отчаянный, по горным дорогам… другой давно бы в пропасть свалился…

– Если в финансовую пропасть не ухнул, когда был кризис…

– Отчаянным везёт…

– Ваше здоровье. Как вы-то по Италии прокатились?

– Славно, с навигатором!

– Не барахлил?

– Нет, у меня американский…

– А мне не повезло, кормили паршиво… надоела их паста…

– Вишня в ликёре, вишня в ликёре…

– С оркестром и речами питомник вишнёвых саженцев заложили, прослезились, потом… безумец-изобретатель подвёл… саженцы вымерзли, а Шалодомов – денежки отмыл, вроде бы чистенький…

– Он, гуторят, дефолт готовил, помогал, кому надо, серые банки брать…

– Унгуров не устаёт удивлять, как вам последний его проект?

– Писатели на льду, в цирке? Унгуров – молоток! Внедрит эффектную антигеморройную профилактику! Вынудит писак оторвать зады от стульев, заставит потешить публику, на халяву теперь миллионы за «Большую книгу» давать не будут!

– Аксёнов, отрапортовали из-за океана купленные Унгуровым корреспонденты, не исключил своего участия…

– Вася не одинок! Многие писаки руки-ноги готовы переломать, лишь бы на виду оставаться…

– Шоу превыше всего… властителей дум превращают в массовиков-затейников!

– Как вам…? Чем не шоумен? Ух, как вверх попёр…

– Ещё бы, потомственный чекист, питерец…

– Ого! Опять есть биографию делать с кого…

– И ради чего сплотились, попёрли? И душат, душат…

– Умоляю вас! Спешат активы хапнуть, переделить…

– И всё же кто…

– Душитель свободы ваш Путин, вот кто…

– Побойтесь бога, кого он задушил? Всего-то отвадил Гуся, Берёзу и Унгурова ногами открывать кремлёвские двери…

– Руками – можно?

– Не всё сразу!

– Гуся с Берёзой так отвадил, что в бега куда подальше пустились…

– Умоляю вас, пора было еврейский капитал приструнить…

– Унгуров? Он свой, за страну болеет, и Патриархат в Кремле за него просил…

– Здоровья ему, богатырского…

– Умоляю вас, нам тоже здоровье не повредит!

– Блеск! Ещё подлейте…

– Вчера я во Франкфурте пересаживался, так Унгуров в ресторане подливал и подливал себе, в хлам накачался, когда его утихомирить хотели, на немца-официанта полез с кулаками, потом михайловский гимн запел…

– Я и говорю, что он свой…

– Если свой, то только наполовину! Отец у него мулле касимовскому прислуживал, точно знаю…

– Свой, свой в доску, мусульмане наши братья на век…

– А я говорю – душитель! И с диктаторскими замашками! Собрался на третий срок, предал великую идею свободы…

– Уверены, что собрался?

– Не сомневайтесь! Свобода медным тазом накрылась, но мы…

– Вы… вы – бесы, господа левые либералы! Всех через коленку согнуть хотите.

Иди, смотри… Старался не терять из виду Тиму; смотрел и слушал.

– Вы сами, вы сами, бравируя своим консерватизмом, смыкаетесь с демшизой!

– Чтобы гарантировать стабильность, спонтанные позывы и прорывы свободы осталось взять в интеллектуальную раму… Не Арганов ли? Сошёл в рай с телеэкрана, пора выпить и закусить? О, не один Арганов сошёл, не один…

– Согласен, согласен! И всё-таки мы, замыкаясь в умозрительных схемах, постыдно не любопытны, не хотим замечать сколь естественно новизна прорастает снизу, из гущи народной, вот, к примеру, по пути сюда… – Соснин обернулся на голос Эккера, и он с экрана сошёл? – По пути сюда набрёл на площадку, где мило играли самодеятельные музыканты! Там стояла когда-то Шереметевская усадьба, шумели вековые дубы, но время, время… и вот дубовые пни заботливо обнесли чугунными столбиками с цепями, отвели в сторону шоссе, на петле бывшей дороги, огибающей пни, из бетона отформовали…

– Это там, где вечная теперь пробка?

– Да, да! – возбуждался Эккер, – и автомобильная пробка убедительнее, чем статистика, свидетельствует об укреплении среднего класса, все на машинах, средний класс – залог стабильности.

– Стабильность не в пробке у пней, а за кольцевой дорогою поищите!

– Что я за кольцевой дорогой не видел?

– Не видели, как народ живёт!

– И как же?

– Как в Африке! Только мёрзнет.

– Укрепление среднего класса? Стабильность? К взрыву идёт дело, господа либеральные мечтатели, к страшному кромешному взрыву.

– Личное мнение изволите излагать, Устам Султанович, или всего Исламского Комитета? – съязвил Арганов.

– К взрыву?! Оглянитесь по сторонам – мы собираем камни! Разве здесь, в «Плаза-Рае», не бросается в глаза благотворность и, подчеркну, общедоступность достижений цивилизации? Среднему классу гарантируется удовлетворение всех потребностей!

Арганов наклонил лысину, слушал, на губах Мухаммедханова, медлительно наливавшего «Боржоми», застыла глумливая улыбочка.

Светились постеры с чувственными бледно-розовыми губами… один, второй, третий. На четвёртом постере холодным огнём горели серые широко раскрытые глаза… где-то видел эти губы, эти глаза.

«Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»!

Порхали лазерные рекламки, порхали райские птички с подносиками… личики иных птичек и голые их животики при ближайшем рассмотрении были присыпаны серебряной, золотой, брильянтовой пыльцой, драгоценными микроскопическими веснушками. «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей», «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! – наперегонки летящие буквенные цепочки, сталкиваясь, свёртывались в пёстрое облачко.

Комплесное шоу-зрелище, какие могли быть к нему претензии? Возможно, пластическими вольностями, развесёлостью и пестротой своей оно вообще отвечало не столько специфике райской функции удовлетворения всех желаний, сколько глубинным запросам и свойствам своего времени, его авральному, при остановленных часах, ускорению, когда… когда маячит, если не случился уже, конец истории, а надо ещё столько всего успеть! Всё драматичное и трагичное, чем чревата жизнь, всё возвышенное, серьёзное, строгое, весомое пребывало, несомненно, и в этом застойно-авральном времени, где, как и в любом другом времени, рождались и умирали, однако выражалось всё это – здесь хотя бы, в мельканиях и замешательствах земного рая, – не концентрированно, как когда-то, в целостные эпохи, помеченные великими памятниками искусства, а дробно, почти распылённо. Слепленная из эфемерностей, мельтешаще-напористая среда органично несла в себе дисперсные содержания момента, да, дисперсные содержания во всей их совокупной, словно застывающей напоказ, словно позирующей, красе.

– Оча-а-арова-а-тельная шляпка! – кокетливо кинулась, отрабатывая рекламную акцию, эстрадная дива в многолепестковой шляпке-хризантеме, выплетенной из белой соломки, и синей свободной юбке до розовых, как у пластмассовых манекенов, щиколоток.

Кружил, кружил по площади.

– Внимание автомобилистов! Пробка на…

Это не форма, собравшая воедино много пространств и форм, – с дураковатой ухмылкой напоминал себе, – это формат, хотя пространства и безграничны, это искусство не компановки, но всеобъемлющей завлекательной упаковки. Надо же… уютные закутки для потех и утех кокетливо вгрызались в самые суровые и неприступные из обступавших площадь, сложенных из дымчато-рваных камней фасадов! Со второго этажа и до вписанной в крутую, с блестящими чешуйками стёкол, крышу мансарды – бизнес-центр высшего класса, внизу – слева и справа от массажных салонов с полуголыми азиатками-кудесницами и школ спортивного рок-энд-ролла, где дёргались пары в трико и атласных брючках – словно произведения гигантов-стеклодувов, полусферические витрины, за ними – приоткрытые для нескромных взоров, преувеличенные альковы, выстланные туркменскими узорчатыми половиками ручной работы! Какие радости сулила хотя бы задрапированная зелёным и оранжевым шёлком тахта для возлюбленных из рода Гулливера с тугими, белыми и коричневыми, игриво вышитыми подушками, на них воспроизводилась статичная акробатика Камасутры!

А какие кренделя вывязывали над головами подвесные воздуховоды, тянувшиеся из кухонь! Каждый – из оранжевой, лимонно-жёлтой или бирюзовой платмассы, из тусклых оцинкованных коробчатых профилей или в виде блестящих гофрированных змей – казалось бы, имел свой маршрут, а все вместе… воздуховоды страстно спутывались, смело протыкали встретившиеся им на пути фронтоны и своды, дорогие, изысканного дизайна люстры, расписные плафоны, с насмешливой стыдливостью заслонялись там и сям чёрными ли, густо-лиловыми перфорациями, а то и намеренно грубыми, словно из подвальной котельной, ржавыми железными сетками, которые вдруг обрывались, чтобы дать какому-нибудь яркому удаву вволю поизвиваться, пересекая туда-сюда ленты окон, за стёклами же, с дразнящей независимостью от развесёлой хаотичности извивов-виляний скользил панорамный лифт.

Иди, смотри. Но сколько можно ходить, смотреть?

– О тяжёлой болезни «Омега-банка» слыхали? – долетал зычно-самодовольный баритончик Мухаммедханова, полыхавшего огненно-красной вязаной жилеткой из-под расстёгнутого клубного пиджака с золотыми пуговицами, – если бы слыхали, не радовались бы музыке на каких-то пнях. Часы стояли.

– Пусть умирает поскорее, чем меньше сомнительных банков, заменяющих прачечные, тем… пусть, туда ему… – вскрикивал, размахавшись руками, Эккер, – всё, всё, кризис оздоровил экономику, поставил крест на бандитском капитализме!

Когда ты сбрасыва-а-а-ешь платье-е… – голос тенора достигал высот, разве что доступных кастрату.

– Жирный крест поставили на свободах, о которых болтуны-мечтатели так пеклись! Пока бархатные революционеры из девяностых почивали на обломках самовластья, будто на лаврах, Кремль захватили питерские чекисты, началась реставрация репрессивного аппарата, реставрация имперского духа, а вы…

– Да, я шестидесятник! И горжусь, что в революционные девяностые…

– Снимаю шляпу! Но не вы ли, дети Двадцатого съезда, поверили хрущёвским сказкам, потом спокойненько проглотили…

– Неправда! Мы были искренни, твёрдо шли к цели, именно нам довелось перевернуть последнюю мрачную страницу русской тоталитарной истории, перевернуть навсегда! – Эккер расслабил узел фисташкового галстука и отпил из кружки «Праздроя». Посмотрел строго на официанта. – Шпекачки пражские, не поддельные?

Официант мотнул головой в сторону стилизованного портала собора Святого Вита, за которым шипела чешская кухня.

– Ха-ха-ха, мрачную страницу перевернули! Ха-ха-ха, экономику оздоровили! – в мухаммедхановский смех подмешались зловещие тембры, – людям есть нечего, понимаете? Аморально радоваться удовлетворению желаний мифического среднего класса, когда люди голодают, когда у них элементарно нет денег!

– Хватит лукавить, Устам Султанович! – закричал, вновь заводясь, Эккер, да так громко закричал, так надрывно, что перешиб музыку, голоса едоков, гуляк, – вы не хуже меня понимаете, что эмиссия была бы губительна для экономики! Затосковали, подпевая социалистам, по новому кризису?

Однако, публично защитив интересы малоимущих масс, Мухаммедханов отвечать криком на крик не пожелал, отпустил царским кивком телеоператора с камерой на плече и примирительно улыбнулся, велел и себе принести шпекачки.

Ага, вот они, тот самый лифт, та самая лестница!

Вот они где!

– Давно все свободные и равные стали братьями, милейший, зачем толкаться? Включите фары!

Да, Соснин толкнул Марата.

Марат, изрядно поднабравшийся, упёрся было горчично-стеклянным взглядом, но сменил гнев на милость. – Вспоминаю, господин-созерцатель, вспоминаю, вы с Серёгой Довлатовым за девчонками гонялись у Пяти углов, как же. И вновь разгневался. – Чего теперь от меня хотите? Сроки и гонорары я не пересматриваю! Вы на договоре, дерзайте! Тут на шею магнату в порыве наглевшей чувственности бросилась распорядительница премиального шоу, после троекратных поцелуев шаловливо приникла фигурной отлакированной причёской к крапчатому плечу. Марат прижимал к уху плоский телефончик в змеиной коже. – Почему чёрный лимузин? Мудаки, кого хоронить собрались?! Страна дураков! Мигом перегнать белый в аэропорт, Элизабет Хаас через час приземлится.

Разыскал лестницу, лифт, толку-то, они же там, за лентами окон! – мучимый чёрной завистью к выдумщику этой пространственной заковыки, не мог вообразить всё сооружение в целом, его коммуникационные узлы, рекреации, всё-всё в нём было перемешано, все объёмы, полости вдвигались друг в друга – всё невпопад… ни вертикального, ни горизонтального зонирования, аморфный конгламерат, главным, если не единственным, содержанием которого оставалась тайна!

«Выхода нет», свернул.

Прорезь в мраморной стене, за ней – серебристо-блестящий обтекаемый поезд, люди с чемоданами на перроне, повыше – ряд окошек, опутанных настенными растениями, в окошках – ряды синих квадратиков-экранчиков, аккуратные молодые колдуны-операторы, ещё выше – ленточное остекление; синие светящиеся квадратики – не клетки ли мощного и вездесущего мозга?

«Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! – мелькнули лазерные рекламки.

Шутки шутками, но как, как лестница и лифт очутились за ленточными окнами, снаружи? Разве не по той самой лестнице спускался? Несомненно, сверхзагадочная, но разве не интерьерная лестница?

Я сошёл с ума, сошёл с ума, – шептал Соснин, – все вокруг нормальные, в своё удовольствие едят, пьют, а я – сумасшедший.

Две статные девицы в блёстках вручили ему билетики: посетите… испытайте райское наслаждение номер три… какое именно, – сюрприз, узнаете посетив… попробуете – полюбите, желаем вам…

– Чинзано!

Судорожно обернулся – за стойку усаживалась Аденька. Оголённая дряблая спина, ноги в лакированных туфлях с высоченными каблуками повисли. Претендентка-фаворитка явно скрывала волнение, вечером решалась её судьба.

Аденька как феномен конца истории

– Всё-таки, что ни говорите, Адель Григорьевна – баба с яйцами! Ни одному мужику-борзописцу не удалось так откровенно…

– Да, именно она выразила эпоху, когда моральные табу пали. Не хочу отбивать хлеб у высокого жюри, ему и только ему выбирать лауреата, но, по-моему, Адель Григорьевна феноменально сумела привлечь нового читателя в лоно…

– Соровские гранты ей в помощь.

– И рекордные гонорары от Унгуровского издательства!

– Что за эпоха, очередное безвременье?

– Ничуть! Конец истории – рубеж глобального обновления.

разминка языков перед литературным обедом

Поодаль сосредоточенно жевал Лейн, через столик – ковырялся в салате Тропов, а Битов быстро намазывал хлеб с маслом красной икрой.

Официант вёл к свободному столику Аксёнова, тот был с дорожной сумкой, свисавшей с твидового плеча, прямо из аэропорта; ещё один официант нёс коньяк. Оркестр приветливо заиграл «Мой Вася».

– Постарел, мешки под глазами.

– Устал, устал от поисков жанра.

– У него всегда синие мешки были, и когда в гебуху таскали, и когда в Крыму кантовался с бабами, всегда держится молодцом, бобёр.

– Бобёр, да потрёпанный.

– Хоть куда ещё! Бабы до сих пор оглядываются!

Ага, номинировали произведения, сейчас торопились отобедать, чтобы успеть в «Золотой Век» на другой обед, литературный, где назовут победителя… – Соснин вспоминал плотную программу торжеств. Битов, похоже, торопился больше других, явно обгонял друзей: загнал бутерброд с икрой в широко открытый… – вспышки, вспышки, папарацци целили камерами в жующие рты прославленных номинаторов, благо меж столами вертелись, хотя Битов на папарацци плевал, лишь побыстрее намазывал икру на новый…

– Вас считают ярым приверженцем постмодернизма, последователем… – выкрикнув из-за голов, попыталась отвлечь Битова юная репортёрша.

– Я не приверженец, не последователь, я – основоположник! – грозно бурчал, не прерывая намазки, Битов, – я задолго до болонского профессора-бестселлермахера додумался, что у каждого исторического времени – свой постмодернизм, в наше время, покончившее с историей, постмодернизм стал тотальным.

– Шанский Анатолий Львович, искусствовед с мировым именем, какого-то Борхеса считает основоположником, – нерешительно возразила, опуская микрофон.

– Кто такой Борхес? – наклонился к своей девушке тучный господин с твёрдой глянцевой табличкой на лацкане: «Ассоциация прозрачного бизнеса».

– В те годы, когда я уже был основоположником постмодернизма, даже Шанский Борхеса не читал.

– Чем хвастать-то? Постмодернизм умирает.

– Он ещё простудится на ваших похоронах!

– Кто-кто простудится, постмодернизм? – тихо переспросил, не надеясь на ответ, осветитель, подкатывавший софит.

– Но ведь раньше, вы, потомственный петербуржец… теперь, растолкав писательский стар и млад локтями в первопрестольной, взялись за ностальгическую деконструкцию своих ранних текстов, приспичило наново окунуться в меланхолию белой ночи?

– Это только кажется, что раньше я лучше был, раньше я хуже был…

– В день «Довлатовских чтений», что бы вы сказали…

– Довлатова я гонял за водкой!

– Ещё кого?

– Многих! И Тропов бегал, – смерил снисходительным взглядом жующего друга.

– Литература, искусство становятся частью потребительской корзины?

Битов задумчиво принимался за очередной бутерброд.

– Василий Павлович! – одинаковые девицы с микрофонами кинулись к угрюмому Аксёнову, – как вы, кумир бурных шестидесятых, относитесь к захлестнувшей книжные прилавки волне «экшн»?

– Рано вы меня, барышни, в бронтозавры списали, я и сейчас кумир, – с напускной обидой прохрипел Аксёнов, – что же до «экшн», то это, э-э-э – псевдоинтеллектуальное чтиво, потакающее дебилам из торопливого сословья белых воротничков, ну а для бойких штукарей, по меткому выражению моего метропольского подельника, бестселлермахеров низкого, в отличие от болонского интеллектуала, пошиба, э-э-э, загадивших ярким книжным дерьмом прилавки, э-э, – весёлые усталые глаза, желчная ухмылочка, – э-э, для штукарей «экшн» служит ускоренному зарабатыванию денег!

– Человек раскрывается в действии! Как раскрутить книгу без закрученного сюжета? Рефлексия лишена энергетики, не способна выразить…

– Очень даже способна, сюжет – не главное! – глухо засмеялся Аксёнов, – барышня, вы читали Пруста?

– Что за Пруст? – снова наклонился к своей девушке тучный бизнесмен, поборник прозрачности.

– Читала «Куклу», неинтересно.

Аксёнова, казалось, удушит смех. Да, обстоятельства менялись, и как! А Аксёнов оставался самим собой?

– И чем же ценно для вас писательство?

– Свободой самовыражения!

– Самовыражение всем обрыдло, – растерянный одинокий голос. – Зачем, зачем вам свобода самовыражения?

– Зачем? Чтобы, э-э… чтобы творить полифонизм.

Будто не обрыдли опусы полифонизма!

– Как соотносится полифонизм с форматом? Вы отвергаете краткость?

– С форматом – никак не соотносится. Ха-ха, краткость когда-то была сестрой таланта, нынче нанялась в служанки формата.

– Не погрязли ли сочинители вроде вас в гордыне? Вам хочется написать роман века, но не года хотя бы, а то и месяца.

– Посмотрите на лотки у метро, – сотрясаясь, смеялся Аксёнов, уберегая, однако, от расплескиваний коньяк, – навалом романов месяца, даже недели, если не дня, а роман года попробуйте-ка сыскать… какой там роман века.

Разочарованные юные репортёрши, сопровождаемые телевизионщиками с камерами на плечах, потянулись к Тропову, тот прикинулся простаком. – С чем едят «экшн»? И пошло-поехало, но сути не разобрать; хотя бы музыка играла потише.

– Когда-то, на заре туманной юности, вы проснулись знаменитым. Легко ли, смешивая фантазию с бытописательством, столько лет высоко удерживать планку?

– Тянуть лямку? – отбиваясь, симулировал глухоту Тропов, глаза были грустные-грустные; зачем ему эта мука?

– Вы, претендент на премию «Большая Книга», готовитесь к участию в сенсационном продюсерском проекте Марата Унгурова «писатели на льду»? Лишние баллы не помешают.

– По утрам зарядку делаю, вечерами коньки точу.

Однако куда трудней, чем Тропову, приходилось Лейну, он разрывался, как минимум, между тремя желаньями: доесть-таки обильное горячее блюдо, судя по лейновской жевательной энергии, очень вкусное, сдаться напору юной кареглазой интервьюерши со смоляным завитком на лбу, она изящно наседала на Лейна сзади, и – продекламировать раскатистые стихи на телезаписи поэтического турнира, которую потом будут прогонять в паузах между прямыми включениями с литературного обеда в «Золотом Веке». С пяток телекамер ловили момент, заранее поставили свет… как рыба в воде! – восхитился Соснин. И то правда, кто ещё, кроме Лейна, сумел бы выражать себя столь сладостно, вольно, велеречиво, держа в одной руке собственного сочинения фолиант, в другой – фиал?

и вновь вдоль и поперёк, а также по кругу, по кругу, замкнутому и разомкнутому одновременно

Пересёк световую дорожку на синем ковре, проложенную к Лейну софитом, словно луной по морю, подошёл к скруглённому барьеру из матового стекла.

Барьер огибал глубокую воронку, сужаясь в перспективе, уходили вниз этажи со стеклянными барьерчиками на каждом, на дне – танцевали у круглого фонтана с цирковым морским львом, удерживавшим сверкающий гигант-брильянт на носу, оттуда, снизу, как огнедышащая лава из кратера вулкана, вырывалась буйная музыка, взлетали воздушные шары, о, там, внизу, всего лишь «Танцпол», – догадывался Соснин и сразу опровергал собственную догадку, ибо… отчётливо помнил, в «Танцполе» был потолок, не было фонтана; примерещивалось и сходство бесшабашной многоэтажной воронки с тёмными ступенями, которые, прерываясь, шли по круговой дуге; преисподняя, возбуждённая музыкой, эхом радостных голосов?

Этот мир придуман не мной, этот мир придуман не нами, – с эстрады радостно сообщал певец, пробуя микрофон.

Облокотился на поручень барьера, латунный, прохладный.

Вертел в руке твёрдый билетик на райское наслаждение номер четыре.

Сбоку, в крайней кухне, накрытой куполком с небесно-лазурными выпукло-фигурными изразцами, два многопудовых узбека в белых колпаках прислушивались к урчанию казана; парился плов.

Поднял голову: такая же воронка, только перевёрнутая, сужавшаяся кверху! Преисподняя кверху дном?

Хотя, пожалуй, она-то и не была перевёрнутой! Перемудрил, перемудрил.

Или… как посмотреть.

И какое там дно, дна как раз не было…

Её-то, эту воронку, этот набранный из концентрических колец конус, устремлённый заострением в небо, и опоясывали ленты окон, последняя, верхняя, как светящийся обруч, накрывалась прозрачной ротондочкой со шпильком антенны, заодно служившей громоотводом… последняя лента была разомкнутой…

За стёклами, считая этажи, плыл лифт; горящий фонарик с фигурками.

Но если поверхность воронки, то бишь полого конуса, была наклонной, а ленты окон уменьшались в диаметре… я сошёл с ума, сошёл с ума, – вновь зашептал Соснин. Хотя экран был отлично виден, экран, понял, располагался в выгодной точке, на пересечении многих пространственных осей… словно в центре многолепесткового цветка…

И расходились веером коридорчики, в торцах их светились синие одинаковые предупреждения: «выхода нет»… славненькая композиция из тупиков!

О, ему явно мало было трёх измерений; вспомнил предостережения Художника от поспешных оценок, но вспомнил и рассуждения о чудесном предбанничке замысла, где всё возможно… находился в огромном пространстве, однако какая-то внепространственная теснота сдавливала его; слишком тесно от образов?

не туда

В раздражении толкнул дверь, оказавшуюся справа, попал в маленький задрапированный серебристо-серым штофом залец, его озабоченно измерял шагами молодой человек в сером костюме, оберегавший казино от проникновения диверсантов… поднял на Соснина настороженные стальные глаза; прочь, прочь…

может быть, туда? (сомнения с множеством побочных эффектов и, пожалуй, главным сюрпризом)

Да-а, неудачный экспромт.

Снова посмотрел, не понимая что к чему, вверх.

Шарахнулись синие пушистые лучи, потом – розовый.

Всё отдавало бессмыслицей, каким-то мрачноватым кафе-шантаном.

В шикарной уборной рулонные реки мягчайших бумажных полотенец и туалетной бумаги были усеяны розами. Шипы рисуют? – выходя, подумал запоздало Соснин, – или, дабы не оцарапывать визуальной угрозой изнеженные зады потребителей, которые всегда правы, опускают ботаническую подробность?

Двинулся в одну из анфилад, взошёл по дубликату Испанской лестницы, прошагал под светло-розовой мраморной аркой с массивным аттиком, густо заселённым многофигурными рельефами, скорее египетского толка, чем римского, медленно обогнул «Пузо от «Синебрюхофф», обитель пивных толстяков в гигантской, прозрачной, залитой синей вибрацией, лежащей на боку бочке, символизировавшей, надо думать, и потребляющее пузо, и производящее брюхо одновременно; пересёк ренессансный дворик с периметральной аркадкой и волосатой пальмой, потянулись фахверковые стены – искусственный мрамор, красное дерево крест-накрест, пластмассовые стеклопакеты; полыхнула реклама над скатом прозрачной крыши: «Колбасы и телевизоры «Сон»-«Сони», но – вниз, вниз – спустился на бесшумном эскалаторе, ограждённом прозрачными, почти невидимыми перилами, упёрся в тупик. Обошёл уродливую тумбу, с одной стороны увешанную нежным дамским бельём, с другой – заклеенную афишами: «Суп с котом», «Все на Вампуку!», «Все на Вампуку!». К бессчётным райским наслаждениям направляли, разбегаясь в разные стороны, светившиеся розовым, жёлтым, ядовито-зелёным и голубым неоном стрелки… над заветными глухими дверьми, в которые стрелки с чувственным нетерпением вонзались, деловито охлаждая страсти, попыхивали белым пламенем табло с номерами и хитрющими, как ребусы, прейскурантами. Глянул на свой билетик – райское наслаждение номер… войти? Не потребуют ли доплаты к пригласительному билету? Не решился. За очередной бельевой тумбой потянулась галерея, на которую засмотрелся стеклянными бельмами ювелирный ряд; слепили подвесные потолки из золотых планок, стены с серебряными пилястрами, жемчужно отблескивали полы. Выносные витрины, витрины, нашпигованные кольцами, колье, браслетами, ожерельями; а сколько разноразмерных брильянтовых серёжек-слезинок! Растерянно – в который всё-таки раз? – огляделся: повсюду дробилось его осунувшееся лицо. Ответвилась ещё одна галерея, на сей раз с мобильными телефонами, сверкавшими на фоне чёрного бархата ярче, чем драгоценности.

Вниз, вниз.

Ряд цветастых зонтов, как вдоль курортного променада. По другую сторону галереи, на один этаж ниже, жевали, пили; ресторан – размером с футбольное поле… блеск толстых латунных поручней.

Новая анфилада, новый поворот.

Новая площадь.

Она, эта площадь, опоясанная балконами, была всего в три этажа высотой, её перекрывал стеклянный купол, частично раскрашенный, угадывались жёлто-коричневато-зелёные материки, синие океаны, вот Африка, вот обе Америки, северная и южная. Полый глобус, взгляд изнутри: в просветах, вместо неба, н-да-а, какое там небо! – над куполом нависали чугунные – или бронзовые? – копыта, два чёрных брюха, лошадиные гениталии.

Прочь из ямы.

«Выхода нет»; свернул, поднялся на эскалаторе, свернул.

С колбасно-телевизионной улицы – на обувную, с неё – на джинсовую. За салоном красоты «Новый мир» – опять торговая площадь, поменьше, с одиноким вздыбленным скакуном над стеклянным куполом; по границам площади – «выхода нет».

Не заблудился ли?

Из стен торчали пёстрые маркизки и затейливые указатели, напоминавшие исключительно о еде, – сшибались пивные кружки с пенными шапками, скрещивались, как холодное оружие, ножи и вилки, большие и маленькие чашки, казалось, источали пахучий кофейный пар; тут и там посверкивали золотыми луковичками часовни, где можно было между блюдами помолиться.

Опять поплыл вверх, вверх, ну да, «выхода нет», свернул… откуда-то снизу взлетали воздушные шары, отлегло – эскалатор-поводырь вынес к перевёрнутым одна над другой воронкам; и – к тайской кухне с ярко-красными проперченными насквозь цыплятами на пальмовых листьях. За витриной тайских кушаний окутывала пряным ароматом узбекская кухня, плов сварился; но это был лишь миг успокоения.

Смешно, не правда ли? Надо было обладать недюженным чувством юмора, чтобы пронзить желтым виниловым воздуховодом изразцовый лазурный купол, служивший вытяжкой над казаном… и подвесить вытяжную трубу над площадью, воткнуть её затем в слуховое окно!

Труба покачивалась, нежно поскрипывала.

Из озорства Соснин повертел головой – что ещё? Не пора ль образумиться, не лучше ль пить и есть, вместо того, чтобы…

Смех смехом, вертел, вертел головой, да так и не увидел Тимы, где их столик? Зато увидел высокие занавешенные окна, не те ли, которые отразились в зеркальце, когда в него смотрелась Алиса? Искушение было слишком велико.

Воровато сдвинул розоватую занавесь, не поверил глазам! Пасмурный денёк, Аничков мост, на углу – по диагонали – краплачно-красное штакеншнейдеровское барокко. Но где клодтовские кони? – все четыре гранитных куба-пъедестала пусты… это, стало быть, не лазерное шоу…

Действительно, не успели?

Невский, угол Фонтанки. Но почему внизу тент японского ресторана… куда подевалась угловая аптека?

И как, как могло получиться, что окна казино смотрели на Мойку, а…

в фокусе пространственной диалектики

На сей раз поманило оживление у большого стеклянного шара с макетом «Плаза-Рая», правда, макет состоял из множества разъёмных фрагментов, суперсложное сооружение прихотливо разрезали на ломти и ломтики, они по рельсикам и пазам разъехались; в адекватности составных частей макета убеждала натура… вот полукруглые витрины, вот наклонный выступ с балкончиком.

– Прямо из Лиссабона привезли, с презентации!

– Там, слышал, форменный фурор был!

– Смотри-ка, смотри!

И немало удивился Соснин, когда, словно желая потешить любопытствовавшего ребёнка, тучный краснощёкий делец в черепашьих очках, тот самый, с большой квадратной биркой, удостоверявшей принадлежность к «Ассоциации прозрачного бизнеса», и с балетным силуэтом фавна на второй бирке – тоже глянцевой и нагрудной, но поменьше, с калиграфской вязью «Русский Мясной Союз» – пыхтя, сунул в прорезь под основанием шара карточку, утончённая подружка скотопромышленника в газовом платье счастливо захлопала в ладошки: все макетные фрагментики «Плаза-Рая» согласованно поехали один к другому, и, смыкаясь, исчезли, наружные же поверхности издевательского складня оказались по-тюремному скучны и невнятны; и исчезли лестница, лифт. Соснин, впрочем, различил на глухой стене железную дверку, через которую они…

Долговязая красотка вручила отглянцованный билетик на райское наслаждение номер семь. Под жирной семёркой было набрано мелкими буковками: девочки сверху.

принять всё как есть?

Да, внутри застывшего озарения делалось невмоготу, зрелище высасывало силы, но одновременно цепи пространственных загадок, упрямое уклонение собранных форм от норм, завораживали, как незнакомый кипящий город, как выламывающаяся из корсетов жизнь! В азарте неразборчивого присвоения заёмных нарядов, нравов, сквозило нечто пугающее, однако, стоило оглянуться по сторонам, покоряло обманное беззаконие мешанины из мёртвых знаков, которую поощряла свобода. Вмиг всё менялось. Вовсе не омертвелые самодавлеющие формы-эмблемы уже обступали его, жизнь успешно соревновалась в своеволии с каменными щедротами – не боялась крутых поворотов, волшебных неувязок, не так ли? Так! Однако глаз упрямо донимала исходная конфликтность увиденного, Соснин испытывал уколы неблагодарной детской агрессии, он, доведённый до отчаяния непостижимостью сложной, опостылевшей и дразняще-прекрасной пространственной игрушки, хотел её разломать, взорвать? Конечно, взорвать, взорвать! – пробивал моральные запреты внутренний голос; генетическая иллюзия постижения разрушением?

Мир не прост, совсем не прост, но не боюсь я ни бурь, ни гроз, – бахвалился певец на эстраде.

И опять – двадцать пять. Ну, в самом деле – как эффекты от суетливой смены и взаимных наложений ракурсов внутри многоярусного пространства удавалось хотя бы отчасти, на стадии проекта, предусмотреть? Всемогущий мозг-инструмент был ещё и мозгом-провидцем? Нда-а… ошеломляла оригинальность комплексного многовариантного эпигонства, всё по-отдельности было узнаваемым, но… где прятался смеситель, существовали ли сколько-нибудь твёрдые правила смешения? Мёртвые формы ввязывались в затейливую игру, чересчур для восприятия с налёту затейливую – всякий знак был знаком другого знака, глаз не успевал насладиться плодами чужих бессонниц и вдохновений, мозг погрязал в декодировках.

На эстраде разыгрывали пантомиму два дуэлянта в крылатках, цилиндрах, взятых, наверное, напрокат из костюмерной академической оперы. Зануды-дуэлянты выверяли шажками расстояния до воображаемого барьера, расходились, сходились, поочерёдно прищуривались, прицеливались друг в друга, медленно поднимая в вытянутых руках гнутые, с барабанами и удлинёнными дулами, старинные пистолеты, но внезапно, когда пантомима начала утомлять, одинаковые враги вытянули руки одновременно и выстрелили так, что оглушительные хлопки слились, и одновременно же, дрыгнув ногами в узких отутюженных штанах, импозантные невольники чести замертво упали под гогот зала; а уж как гоготали, когда детины в камуфляже поволокли их за ноги за кулисы.

Глаз, мозг пасовали? Рехнулся, сошёл с ума?

Крах школы, окончательный пышный крах? А-у-у, Гуркин, а-у-у, Гаккель, шоу победило, выхода нет? Хотя… хотя Нешердяев, надо думать, отлично выглядел на лиссабонской презентации этого изобильнейшего шоу-бедлама. Балкончики, галерейки, коллекции сводиков, нагруженных плющём циркульных и – через одну – стрельчатых арочек, вроде бы всё привычно, вяло, эклектические фрагментики, как издавна повелось в эклектике, обходились без крепкого композиционного костяка, так и сяк беспечно сцеплялись: готикой прорастал ренессанс, классицизм обручался с конструктивизмом… изящно вырисованные контуры дверных створок, выводивших на ближайший, с тяжёлыми балясинами, балкон, где раскуривали сигары какие-то мордастые франты, вторили божественным крыльям бабочки, модерн. Однако нагромождение подёрнутых маньеристскими гримасами форм, которое только что смущало взор вкусовыми провалами, больше не раздражало, не отвращало! Ощущения опять поменялись. Вовсе он не рехнулся! Нет! Словно не было заведомо издевательских вкраплений в готику, барокко или классицизм пуризма, не было досадно-демонстративных в своих пластических щедротах глупостей, заставляющих кривить губы, проявлялось что-то иное. Да, да, – спешил, переча себе, доспорить с самим собой, – зрелище вдруг обнадёживающе дохнуло на него не распознанной досель энергетикой. Откуда что бралось? Да, проник в мощно оснащённое и – вялое, да-да, вялое при этом, внутренне-пустое, безыдейное время. Однако… Да, да, – твердил, – да, пышное бесстилье не смог бы, разобрав чудеса по косточкам, описать, однако уже не сомневался в наличии у мозга-инструмента, творца чудес, буйной выдумки и – по-своему! – обескураживающе-строгого мастерства… вот, к примеру…

За примером далеко идти не пришлось, чуть в стороне от воронки-кратера, откуда выплывали разноцветные воздушные шары, симулировала парение летающая тарелка – под круглую островную платформу в помощь таинственному двигателю, побеждавшему гравитацию, подвели для страховки почти невидимые, тонкие, как комариные ноги, стойки. Пародирование безвкусицы доводилось до совершенства! – под платформой дышали скрытым инфракрасным огнём грили «Жаровни», а на платформу, увитую коваными чёрными розами, вёл прозрачный эскалатор, по нему, меж двух рядов стилизованных под горящие факелы торшеров, бесшумно скользили приглашённые.

О, пародийно-юмористические изыски достигали апогея! – над заострёнными, словно раскрытые раковинки, стеклянными оболочечками, накрывавшими остров изощрённейших удовольствий и напоминавшими сиднейскую оперу в миниатюре, горело розовым по синему: «Пола-клуб».

воссоединение

– Илья Сергеевич, мы вас отыскали! – Света гордо изобразила книксен, отщипнув и отведя в сторону золотистую складку платья.

– Стол зарезервирован, вернёмся, побалуемся горяченьким, – добавил Тима.

– Но пока проглотим холодненькое, – загадочно засмеялась Алиса.

– Гарантируете райское наслаждение? – преодолевал подавленность, приятно было почувствовать себя защищённым.

– И не одно, не одно, вся ночь впереди, – заворковали Света с Алисой.

– Что такое «Нормандская дырка»? – вспомнил Соснин.

– Не будем забегать вперёд, – сохранил интригу Тима.

Дружно направились к эскалатору.

Тима вытащил карточку.

устрицы в «Пола-клубе»: последний писк

Их ждал круглый, накрытый слепяще-голубым стеклом столик.

Откупорили вино.

– Едва научились отличать устрицы от мидий, появилось уникальное меню, – Тима заскользил чутким указательным пальцем по строчкам на мелованной бумаге, пестревшим английскими и французскими словечками, – шесть видов деликатесных моллюсков из Бретани.

Но сперва поднялись на бесшумном эскалаторе в центр острова-круга, по дуге которого и были расставлены столики, их, по кругу же, охватывала собранная из стеклянных, цветов моря, панелей окантованная профилями из нержавейки стойка, что же до острых оболочечек, умиливших Соснина, то изнутри вогнутые сферки, как и подобало раскрытым створкам раковин, отблескивали розовато-сиреневым перламутром, с них свисали высохшими лохмотьями морские водоросли.

Пьяно помахал Марат, его безуспешно поджигала огненным взором пряная, с вьющимися волосами брюнетка. Марат нетерпеливо глотнул из фляжки и – задумчиво – поднял сжатую в кулак руку; на губах застыла джеймс-бондовская улыбочка.

– Есть устрицы, которые попискивают, когда их глотают? – листала меню Алиса, – я глотала, но писка не слышала.

– Скоро ещё раз проверишь!

Морские водоросли, только свежие, окаймляли продолговатые, чуть наклонно выставленные в витринке серебряные подносы, где в колотом льду…

– Илья Сергеевич, сеанс начинается! – щекочуще зашептала Света.

Свет погас, вернее, мёртвый бело-голубой свет сменился сине-зелёным, будто «Пола-клуб» накрыла волна, – в миг перекраски смазанно промелькнули трое неразлучных аналитиков, прервавших ради познавательного гастрономического удовольствия свой жаркий политико-идеологический спор; официанты расступились, под звуки голоса невидимого конферансье, – слово главному консультанту департамента морепродуктов «Сон»-«Сони»… – состоялся выход франтоватого сморчка-Венякова, он торжественно поклонился публике, с пружинистой старческой молодцеватостью начал прохаживаться по дуге, вдоль стойки. С лекторской непринуждённостью остановился у витринки с подносами, указки, правда, у него не было, зато в руке подрагивал микрофон…

А пистолет не дрогнул.

У Соснина пересохло горло, поспешно отпил вина.

Веняков нажал потайную кнопку на стойке, голубое ковровое кольцо, на котором стояли столики, плавно поплыло по кругу.

– Многовековая культура потребления устриц, издревле называемых морскими фруктами, сравнима лишь с изысканным миром вин и сыров, – объявил надтреснутым голосом, одолев астматический кашель, Веняков и обрушил на нетерпеливых слушателей суховатый вал неоценимых исторических сведений! – О, античные гурманы, особенно знавшие толк во вкусовых нюансах скользких морепродуктов римляне, были без ума от… и потом, потом, в утончённейшей Венеции, устрицами подкреплялся перед любовными подвигами сам Казанова. Слушатели также узнали, что плоские круглые устрицы, Plate – Тима немедленно отыскал их в меню – водятся по всей Европе, вкусовой и весовой кондиции достигают к двум-трём годам, подаются, чаще всего, по три: одна устрица подаётся в натуральном виде, другая с базиликом и томатом, третья – с карпаччо из говядины. Трио устриц, глазированных в сабайоне из шампанского, подаётся и на горячую закуску. Нередко в устрицах, выловленных на отмелях Аркашона, попадаются настоящие жемчужины, настолько маленькие, что их можно смело глотать. Чтобы понять давно ли устрицы выловлены, надо постучать раковинами одной о другую, если звук звонкий – воды мало, устрица… а если звук глухой – устрица свежая, только из моря…

– Так смотрите на этого жилистого старикашку, так слушаете… вы его знали раньше? – склонилась чувствительная Алиса.

Дёрнулся от неожиданности. – Да-а, он был в моей школе учителем физкультуры.

– Культурные учителя раньше были, – мечтательно протянула Света, – наш физкультурник такое убожество, мужлан.

Веняков пересыпал речь с явным удовольствием произносимыми им французскими и английскими словечками, – второй тип устриц, Deep… с ними подаются обжаренные сардины по-португальски с конкассе из томатов, медальоны из тунца с имбирём и соей…

Лектора-гурмана проводили аплодисментами.

Официанты торопливо разнесли…

– Ну, первая устрица – нечто головокружительное, как прыжок с парашютом!

Слюнки текут! – Алиса и Света зажмурились в предвкушении и…

Соснин не без испуга проглотил сырой скользкий комочек, писка не услышал, увидел счастливый лик Эккера, свершившего аналогичный глоток.

Даже Мухаммедханов, казалось, расставался со скепсисом.

– Разве трогательная гастрономическая лекция интеллигентнейшего старичка из бывших не свидетельствует о… – очнулся от удовольствия Эккер.

– Не тратьте порох! – оборвал Мухаммедханов и бабахнул шампанским, – кабы вы знали, где и кем служил в своей прошлой жизни интеллигентнейший…

– И знать не хочу, вы готовы облыжно очернить…

Тима подливал белое бургундское; райское наслаждение номер…

– Как вам устрицы, Андрон Сергеевич? – обернулся к соседнему столику Арганов, блеснув ярким, лазорево-жёлтым галстуком.

– Неплохи как будто, Орест Залманович, их, если не врут, ранним утром выловили в Бретани, – пожал плечами режиссёр с мировым именем и, пантомимически изобразив, что постучал у уха раковинами друг о дружку, ловко выдавил на моллюска сок из лимонного ломтика.

– Случайный, но убедительный пример, а? Подключение к глобализму укрепляет внутрироссийскую стабильность!

Погасла сине-зелёная подсветка, вспыхнул люминесцентный плафон.

Эскалатор повёз довольную компанию вниз; наверх, на следующий сеанс, поднимались на параллельном эскалаторе евразийцы – Роханов-Ужинов, Гульянов, Радугин.

предусмотренная заминка

– Я вас догоню, – сказал Соснин, осуществляя запланированный на устричном сеансе манёвр; искушение было слишком велико, не смея уйти отсюда ни с чем, направился к ряду занавешенных окон.

С трепетом сдвинул розоватую занавесь.

Окно, распахнутое в солнечный вечер; за окном порхала бабочка-капустница, извивался, уходя в даль, дощатый забор, комично подобрав рясу, шлёпал по грязи поп. Вдруг кто-то рявкнул. – Мотор! Из цветного рекламного взрыва в небо взлетели буквы, сложившиеся в название: «В постели с шахидкой», из-за развалюх, лачуг вырвался чёрный ветер – с рёвом, треском вырвалась кавалькада байкеров: затянутый в чёрное пузан впереди, на сверкавшем, с рогатым рулём, «Харлее», за ним – неотразимая, затянутая в чёрное блондинка… и вдруг следом за байкерами – нелепый старик на допотопном мотоцикле с коляской, грязный дым из выхлопной трубы… старик отставал, безнадёжно отставал от байкеров на своём драндулете, а следом, следом побежал и вовсе нелепый человечек со спутавшимися седоватыми волосами, в видавших виды болгарских джинсах, бежал и отставал, но… бежал и кричал. – Валя, Валя… бежал и кричал, понимая, что догнать, вернуть Валю невозможно. Это же Валя Тихоненко на мотоцикле с коляской! – догадался Соснин, – как же одряхлел Валя, а за ним… флэшбек из сопливых шестидесятых? За ним бежал из последних силёнок, прихрамывая, консультант «Старой квартиры», это был он, прыткий не по годам.

Солнечный вечер погас, мотоциклы заглохли, бегущий замер.

– Перерыв! – рявкнул затянутый в такую же, как у мотоциклистов, чёрную кожу носатый, с длинными, до плеч, волосами, режиссёр… осветители потянулись за пивом.

Соснин – озадаченный и разочарованный одновременно – отошёл от окна.

Где находился он? Несомнено, в раю, достаточно по сторонам посмотреть, но были ли у безвыходного рая пространственные координаты?

И в то ли окно выглянул? – засомневался, – куда исчезла Фонтанка?

Издали замахал из-за стола Тима.

Зазвучали фанфары.

слетелись на шабаш?

На эстраде свершалось перестроение длинноногих полуголых девиц с поднятыми над головами плакатиками «нет – попсе», а в зале, в толчее меж столиками, упрямо бросались в глаза экзотические особы в чёрной, лиловой, тёмно-зелёной коже, на иных кожаные юбочки были столь коротки, что обнажали дряблые, умащённые румянами ягодицы; почтенные матроны, похоже, без сожалений покинувшие бальзаковский возраст, помахивали плёточками, хлыстиками, как если бы подразнивали бабушек и прабабушек, которые обмахивались на балах веерами. Попадались пожилые соблазнительницы в кожаных бикини, иные – в символических шортиках и бюстгальтерах из грубой кожи, минимум одежд компенсировался тяжёлыми свинцовыми кастетами, при желании их можно было спутать со сползшими с рук браслетами; будто бы стеснительно толкались круглыми бёдрами волоокие толстухи, затянутые в тугие серебристые лифы, но лифы не могли скрыть складок жира; подмигивая принципу дополнительности, появились и костлявые, нервные чаровницы в купальниках из гнутой жести.

успел нагулять аппетит

– Наконец-то! Посмотрите, садомазохистки из «Камелота» нагрянули, многие милашки с успехом, и не раз, в Амстердам для обмена опытом выезжали, – приветствовала его возвращение Света.

– Не захотелось познакомиться? – задиристо улыбалась Алиса.

– Очень захотелось, но боюсь гнева кавалеров, которых, правда, не сумел выявить, так замаскировались, что…

– Кавалеры стыдливы, среди них бизнесмены, банкиры, а папарацци шныряют, – приподнял маскировку Тима.

– Им и обнажаться рискованней, не так эстетичны, – фыркнула Алиса.

– Взъерошенные дряблые мадамочки-неглиже шастают между столиками, чтобы аппетит поднимать потенциальным клиентам? – спросил Соснин.

– Сейчас проверим, – завидев официанта, ответил Тима; устричный сеанс лишь пробудил желудок, вовсе не дурно было бы съесть что-нибудь поосновательнее.

к фанфарам прислушались

На сей раз музыкальный призыв к вниманию прозвучал энергичнее, и с разных сторон, даже на балконах, в беседках висячих садов надували щёки горнисты.

И неловко выскочил полный пучеглазый коферансье с трясущимися щеками, натужно-весело, неумело пританцовывая, пропел: прошу любить и жаловать, я – создатель атмосферы, прошу любить и жаловать, я – создатель атмосферы. И началось движение артистических масс. Слева строевым шагом подошли оркестранты в бордовой униформе, Соснин без труда узнал старого барабанщика. Справа выбежала стайка девиц в морковных париках, которые эффектно вскинули руки, дабы никто не усомнился в идеальной выбритости подмышек, и отставили ножки в балетной позиции, а на эстраду выпрыгнул, как бы свергая с престола создателя атмосферы, второй конферансье, круглоголовый лысый бодрячок; окончательно вытеснив в кулису увальня, не преуспевшего в создании атмосферы, громогласно предупредил. – Командовать парадом планет буду я! – взмахнул кистями, как капельмейстер.

Оркестр заиграл марш из «Цирка», командующий парадом пообещал, что мелодий Золотого Века хватит на всю ночь, и растворился в синих дымах, танцовщицы бросились на освободившуюся эстраду, к высокому шесту, который торчал из планшета, и в лучах розового софита принялись вертеться, вертеться с нараставшей скоростью вокруг шеста, держась за него руками, с них слетали лёгкие одежды…

– Эротический танец, – комментировала Алиса.

– Попросту стриптиз, – уточняла Света.

Когда танцовщицы обнажились, взамен фиговых листков приставили к причинным мысикам крохотные яркие зонтики и с игривым смущением убежали под крики «браво», на эстраду по шесту спустился откуда-то с колосников, по сценарию – с неба, краснолицый, с седоватыми усами и круглыми очками на остром носике господин и шепеляво поздравил зал с началом торжеств по поводу и пр. и пр.

Редактора самой независимой, как пояснил Тима, газеты сменили Ванецкий с Уком, они быстро заставили ближайшие к эстраде столики взорваться хохотом, потом вспомнили о микрофонах.

вот так блюдо!

Каково же было удивление Соснина! – официант принёс его сумку, и, пообещав горячее, удалился.

– Ну да, пора было в «Пола-клуб», а вас нет и нет, на хранение сдали.

– Иначе бы служба безопасности всполошилась, – вдруг там не книги, а адская машина от террористов?

– Тяжёлая!

– Что за фото, можно взглянуть? Тем более, что вы столько умного успели наговорить, с вас, Илья Сергеевич, – фант!

Соснин вытащил самую крупную фотографию.

Три головы в восхищении склонились над групповым сепиевым портретом.

– Красавицы! Кто это? – пальчик Алисы выделил Иду.

– Ида Рубинштейн, помните серовский портрет в Русском музее?

Смутно помнил лишь Тима; Соснин невольно перевёл взгляд с фотографии на Алису, Свету; тоже неописуемые красавицы, но какие же непохожие они и – Анна Витольдовна, Софья Николаевна, Ида! Даже не лица сами по себе разные, нет, разные идеалы красоты, заданные чужеродными временами, лица сделали несравнимыми.

– Грустно, – вздохнула Алиса, – была и нет… будто бы испарилась…

– Это, это кто? – торопила Света.

Соснин назвал.

– С кем они? И кем сами были, такие красивые?

– Господин в котелке ничем особенным не прославился, всего-то стал моим дядей, – не вдавался в подробности, – а три красавицы в дивных шляпах – балерины из дягилевской труппы, их сфотографировали в дни триумфа, в Париже.

– Кто такой Дягилев? – подняла глаза Света.

– Как? Не видела «Судьбу гения»? – поразилась Алиса.

– Ах да! – опустила ресницы Света.

Тима, оказалось, не только видел культовую ленту про фавна, но и подписывал в достославные времена «Самсон»-«Самсунга» договор на её финансирование. С тех, пусть и предкризисных, пор Тима вообще не разделял страхов за будущее искусства, деньги выделял регулярно – благодаря меценатству «Сон»-«Сони» получили грант оркестранты, старики приоделись, подкормились.

Официант поставил в центр стола вазу с фруктами. Добиваясь эстетического совершенства, сдвигая туда-сюда эффектно свисавшие розовые, лиловые, зелёные виноградные грозди, приговаривал. – Бананы – эквадорские, персики и груши – испанские, мандарины – израильские…

– Виноград откуда? – строго глянула Света.

– Из Южной Африки.

– Чилийский вкуснее, – сказала Алиса.

– Не факт, – возразил Тима, – вкус зависит от скорости доставки.

– И «Изабеллы» нет, – вздохнула Света, – почему?

– Нежный сорт, не довезти.

Тима задумчиво очищал банан.

Соснин помалкивал. И подумывал: кто он для них, таких благополучных? Как бомж… ха-ха-ха, действительно, кто он для них?! Забавный хранитель увядших истин? Тихий беспричинный страдалец, готовый затеряться среди чужих ему людей и идей? Или попросту чудаковатый прохожий с балластом в сумке, с натугой выбалтывающий всякую чушь на изобильном дармовом угощении? Головки сестричек с тщательно вылепленными золотисто-рыжими локонами отлично вписывались в фоновые золочёные завитушки на круглых медальонах из румяной майолики.

– Я мечтала стать балериной!

– И я…

– Кружения с поворотами получались, к пуантам привыкла.

– Тяжко было, но мне поначалу нравилось у поручня упражняться, у зеркальной стены стоять: поднимаешь ногу и смотришь как получается.

– И чтобы так каждый день муштровать себя, всю жизнь?

– У балерин артистический век короткий.

– Но ведь лучшие годы!

– Ты-то лучшие годы зазря проматываешь, славно у тебя получалось, когда на подиум вышла, всё при тебе – движения лёгкие, стать, а бросила.

– Алиса классно рекламировала наряды для бизнесвумен на отдыхе, – объяснил Тима, – помню, звёзды подиума на сезон прет-а-парте слетелись в Париж, так и там Алиса не потерялась; Тима надкусил банан.

– Париж… Алиску ещё раньше в Милане заметили. Признали лучшей топ-моделью сезона!

– Милан – скучная, большущая фабрика, там делают дикие деньги на моде.

– А… собор? Готический собор, огромный…

– А что – собор? К нему и подойти-то трудно бывает, особенно по воскресеньям, на площади базарная толчея, жарят каштаны, на ступенях рассаживаются потные похотливые латиносы, арабы, обкуренные марихуаной, сразу к Галерее спешу свернуть, чтобы не протискиваться.

– По крыше собора мраморные святые прогуливаются…

– По крыше… К лифту надо выстоять очередь, терпения и сил не хватает.

– В готических соборах скоро мечети будут, – пообещал Тима, с удовольствием пожёвывая банан, – мусульмане потихоньку завоёвывают Европу.

– Ох уж, потихоньку… а кто взрывчатку закладывает? И никто не сопротивляется, лапки давно сложили. В Милане у собора уже так противно толкаются по воскресеньям, сидят-дымят на ступенях сексуально озабоченные мордовороты и снизу твои трусики изучают.

– В готических соборах – мечети? Европейская цивилизация гибнет?! – разволновался Соснин.

– Да, – преспокойненько кивнула Алиса, – гибнет. Повсюду, в Париже, Лондоне, Милане, толпятся арабы с неграми, готовые всё чужое и готовенькое на халяву потными прихватить руками, повсюду всё дорогущее, все наглеют. Гибнет цивилизация, конечно, гибнет. А деньги продолжают делать, забывая о скорой своей погибели. Пока вкалываешь в Милане, чумеешь от потогонной системы в модных домах, вечером выпить в баре, потанцевать не тянет. Ко всему визажисты, портные – наглые, весь день пожирают тебя чёрными бесстыжими глазищами, будто бы сейчас же, в гримёрной или примерочной, до смерти хотят затрахать.

– Вывозили на дефиле… – не без зависти напоминала Алисе Света, как и её сестрица, не очень-то озабоченная грядущей гибелью европейской цивилизации, – ты ничуть не хуже Шифферс смотрелась, когда спускалась с Испанской лестницы, – Света вытянула тонкую бронзовую руку в сторону слегка уменьшенной, но впечатляющей копии барочного шедевра, дополненного нелепыми круглыми беседками по бокам, – помнишь, аплодировали, аплодировали? Думала, отобьют ладони, тебе шло платье из чёрных кружев!

– Вот-вот, из кружев! Выходила почти голая, на том дефиле дул ледяной ветер, спускалась, поглядывала на высокие пальмы справа, продрогшая, как на северном полюсе; потом не могла отогреться в чайной!

– В английской чайной у Испанской лестницы? – в ней те же, что при Байроне, тёмная мебель, красный ковёр?

– Кажется… – растерялась Алиса, – вы-то сами когда в той побывали чайной? При Байроне или ещё раньше?

– Я не был, я там никогда не был.

– А про ковёр знаете? Не были, а всё-всё высмотрели, запомнили? И барочную колоннаду, словно меняющуюся при ходьбе, и ковёр.

– Можно в интернет залезть, там ковры, мебель, – достал мобильный телефончик Тима, начал нажимать блестящие кнопочки.

– Не вешайте нос, Илья Сергеевич, – улыбнулась Алиса, – чайная как чайная, а цвет ковра, убейте, не помню. И, невинно глянув, спросила. – Что такое барокко? Что-то витиеватое, да? Кого ни спрашивала, никто объяснить не смог, красота, говорят, и всё тут, а что такое красота? И какая она в разных случаях… Наверное, только вы знаете.

– О, меня с нежного возраста вопрос этот интригует, я тоже ясного ответа на него не могу найти – разум бессилен, бурю чувств разве передашь словами? Витиеватость, Алисочка, – нечто поверхностное, некая узорчатость из фасадных кудряшек и завитушек, а взрывчатая внутренняя красота барокко, иррациональная, как всякая красота, была, однако, столь неожиданной и дерзкой, я бы сказал, обескураживающей, что её поначалу приняли за уродство! Глубинную волшебную суть барокко не удалось сполна выявить и убедительно истолковать даже прозорливым педантичным немецким искусствоведам, тайна и всё тут, никак не выстраивается стройная система из формальных отличительных признаков. Не успев повсеместно и окончательно утвердиться, в Риме взорвалась строгая гармония Ренессанса, точнее, – взорвалось творческое сознание. И пространства фантастически изменились, и формы.

– Трах-та-ра-рах и – всё по-другому?

– Примерно так. Случился роковой и прекрасный, ослепивший ревнителей стилевого порядка взрыв.

– Тут колонны, там колонны – какая разница? Да ещё взрыв… – удивление серых прозрачных, наполненных прекрасной пустотой глаз.

– Не будем задерживаться на тонкостях сравнительной истории стилей как истории колебаний между умозрительной упорядоченностью и органичностью, – не находя нужного тона, пускался в объяснения Соснин. – Согласимся лишь с тем, что стиль служит нам зеркалом определённой эпохи. Любуясь строгим колонным портиком, этакой пластической эмблемой классицизма, простой и ясной, как чёткая, обращённая во вне схема, непременно услышишь бой имперского барабана, тогда как барокко при всей его внешней пышности, насыщенности деталями, по сути обращено в себя, барокко, усложнённое и затемнённое, излучает тайну цельного мира идей и чувств, где притягательное и отталкивающее образуют органическое внутреннее единство.

– Умно!

– Чересчур умно! И где же, скажите, было такое обращённое в себя единство, где? Только простыми словами скажите.

– В самом человеке… в сознании, душе – куда уж проще? И такого же единства, затемнёно-волнующего, духовно-напряжённого и таинственного, искали глаза.

– Если барабан бил и звал, то всё – понятно, а кто, как готовил и разрешал все эти трах-та-ра-рахи? – неиссякающее удивление двух пар серых прозрачных глаз.

Вспомнились дневниковые дядины рассуждения о стилях-экстравертах и стилях-интро-вертах. – Эпохи порядка, – пытался подбирать слова попроще Соснин, – действительно, куда понятнее, чем эпохи органики, в которые от художника, дабы спустя века потомки его смогли посчитать везучим, требовалось особое сращение ума с интуицией, дающее особую изворотливость, чтобы ладить с заказчиками-папами, не бросать открытого вызова идеалам красоты и сложившимся вкусам, хотя – по сути – решительно их менять.

– Сечёте! – дослушав, похвалил не поднимавший головы Тима, – не только наш бардак насквозь просекаете, но и…

– Буря чувств. Роковой и прекрасный взрыв… – мечтательно разрумянивалась Алиса, – почему роковой?

– Художник – лучший пример, бунтарь-Микеланджело, названный при жизни божественным, – высвободил свой дух, по сути возомнил себя богом, это сулило искусству новые взлёты, вдохновляло, но… время не стояло на месте, хотелось большего. Вскоре по милости Просветителей уже и человек-обычный очутился в центре мироздания, откуда вытеснялся мало-помалу Бог; человек-обычный, утративший вдруг, завидев широкие горизонты, смирение, стал человеком-разрушителем, а разрушитель, возомнивший себя благодетелем, – неудержим.

– Трах-та-ра-рах, трах-та-ра-рах, – машинально напевал смущённый молчанием телефона Тима.

– Ещё будут взрывы?

– Если бы знать.

– Вы – и не знаете? – задиристо-весело смотрела Алиса.

– Будут взрывы, будут, – небрежно бросил, не поднимая головы, Тима; он знал.

– В Риме столько раз всё взрывалось-переменялось, там столько древних обломков, столько всего разного накопилось, не упомнить детали, – вздохнула Света, – вот где хочешь порядка! Слишком много всего, неразбериха в скуку вгоняет. Всё историческое, и всё вперемешку, всё важно и всё мелькает, на чём глаз задержать не знаешь.

– Давным-давно, в семнадцатом веке, когда мажорно разбушевалось барокко, порядка, конечно, не прибавилось, но Рим был повеселее, мало, что разыгрывались рыцарские турниры, грандиозные оперы со слонами, верблюдами и певцами-кастратами, так ещё, – загадочно заулыбался Соснин, – Рим украшали озорными, привлекавшими-развлекавшими глаз детальками.

– Правда? – вскинула головку Алиса.

– Правда! К примеру, в те возбуждённо-славные далёкие годы забавляли горожан двое зодчих-соперников, Бернини и Борромини, проживавших, как нарочно, напротив друг друга. Один, чтобы позлить соперника-визави, вылепил у себя на балконе ослиные уши, намекал на уродливые башенки, пристроенные по указу Папы к куполу Пантеона, другой в долгу не остался, укрепил на своём балконе скульптуру фаллоса…

– Где это? – вспыхнув, перебила Алиса.

– Барочные шутники проживали на улице Мерчеде, это где-то между Испанской лестницей и фонтаном Треви.

– У нашего издательства, – кивнула Света, – там филиал поблизости. Скоро полечу, увижу.

– Не торопитесь в аэропорт, – скорчил скорбную мину Соснин, – по соображениям морали ослиные уши с фаллосом давно уничтожили.

– Жаль! – на глазах Алисы навёртывались, казалось, слёзы. – Барочные шутники… И всё-таки, тайна-тайной, немецкие искусствоведы и те в своих разгадках опростоволосились, а вы-то сами до чего сумели додуматься? Барочные – это какие?

– Авантюрно-порывистые, страстные в своём искусстве. Одержимые безумствами; два шутника в своё время так распалились, так расшутились в камне, бронзе, что навеки преобразили Рим.

– Авантюрно-порывистые? В чём их авантюрность, не понимаю.

– В том, что они азартно рванулись в неизвестность, рванулись и – победили, породив искусство, которого до них не было.

– Завидуете?

– Ещё бы! Хотя один из победителей, Борромини, себе перерезал горло.

– Ну и псих!

– Из-за чего перерезал?

– Думаю, отчаялся достигнуть совершенства в своём искусстве.

– Разве архитектура – искусство?

– Если волнует, – искусство.

– Чем? Чем могут взволновать стены с окнами, крыши?

– Сами по себе стены с окнами, крыши, прочие рациональные элементы зданий взволновать вряд ли могут, волнует гармония сочетаний множества элементов, если угодно, иррациональная целостность. Тем хотя бы волнует, что взгляд наш окунается в окаменевшее время, – минувшее сохраняется во всей его неимоверной сложности и полноте, конечно, специфически зашифрованных. Перевёл дух. – Чем же архитектура может взволновать непосредственно? Разве вас, – Света с Алисой, казалось, не дышали, – не взволнует получение каменного письма, отправленного вам много веков назад? Мы живём среди таких непрочитанных писем. В камне исключительно трудно высказаться, однако, выражая общую подспудную мечту о чём-то невиданном, в таком высказывании, во-первых, воспроизводится духовный прорыв в запредельность, а во-вторых, даже в потемневшем замшелом камне дышит индивидуальность давно умершего автора. Архитектура, как всякое подлинное искусство, в лучших своих проявлениях исповедальна.

– А где именно, где и как творится искусство?

– На границе, – сказал Соснин, – на зыбкой границе света и тьмы, яви и сна, жизни и смерти.

– Так бы и слушала вас, слушала…

– На границе бытия, лишь интуитивно угадываемой, – сознавая комизм ситуации, продолжил с максимально доступной ему серьёзностью, – возбуждаются дремлющие в обыденных заботах структуры души и мозга, хотя человек, обратившийся в художника, при этом может преспокойно сидеть за столом или лежать на кровати.

– И для чего, объясните, такое возбуждение нужно? Не эгоистичному художнику-одиночке – жизни?

– Искусство придаёт завершённость жизни, помогает жизни увидеть себя и над собой подняться.

– Лучше, чем Бог помогает?

– Это вопрос дискуссионный, – важно сказал Соснин, – верующий с неверующим тут вообще не смогут договориться. Замечу лишь, что Бог, духовный центр религии для людей, и сам, возможно, в неусыпных заботах своих о нас, грешных, нуждается в утешении, во всяком случае, существует мнение, довольно смелое, что искусство помимо своих земных функций имеет ещё одну, небесную: служит религией для самого Бога.

– Интересненько! Искусство, Илья Сергеевич, познаваемо?

– Нет! Смыслов у искусства много, а главный – неуловим.

– Нет, не познаваемо, – вздохнув, подтвердила упавшим голосом Света, – не познаваемо, по телеку говорили.

– Интересненько, – Алиса пристально и задиристо-весело смотрела, склонив к плечу головку на тонкой шейке, – как Бог со своей религией разбирается мы не знаем и не узнаем, а как мне прикажете понимать исповедь, смысл которой неуловим? И зачем она тогда, эта исповедь? Только что-то понять хочу, тут же это что-то объявляется непознаваемым, неуловимым, иррациональным! Так? Ладно, замнём для ясности, – головка наклонилась к другому плечу. – Вы, Илья Сергеевич, такой положительный и глубокомысленный, всё про всё знаете, и про рациональное, и про иррациональное, во всём, о чём ни спросишь вас, разбираетесь, но готовы ли похвастать хоть одним своим недостатком? Нет, нет, зависть к авантюрам страстных шутников-преобразователей – не в счёт. Кроме смеха, есть у вас недостаток, в котором стыдно было бы признаваться?

– У меня… – задумался Соснин, – есть! Люблю в чужие окна заглядывать!

– И я, и я! – обрадовалась родству душ Алиса, – интереснее, чем кино.

– Да, – дожевав банан, отключил не отвечавший телефон Тима, – в кино только трахаются и убивают, в чужом окне можно что-то ещё увидеть.

– Сидят люди за столом и пьют чай, как увлекательно! – пожала плечами Света.

– Когда сама пьёшь не увлекательно, когда подсматриваешь…

– Тем более, что после чая тоже трахаются и убивают, – Тима нетерпеливо скосился на телефон.

– Тогда свет выключен!

– Не всегда успевают выключить.

– Чем же жизнь от кино отличается? В кино всё быстрее трахаются и убивают, чтобы завлекать зрителей, в жизни… то же самое разбавляется чаем, разговорами.

– Не только в кино, в книгах закручивают сюжет, – Алиса повернулась к Свете, – как называется, когда ни минуты скуки…

Света приставила ко лбу палец на манер пистолета, вспоминала.

– «Экшн», – уверенно подсказал Соснин, – «экшн», запакетированный в формат! Если лихо не закручивать сюжет, кино ли, книгу не раскрутить для продажи.

– Как кратко определить…

– Хочешь кратко? – спросил у Алисы Тима, но посмотрел на Свету, – отформатированный «экшн» – это, когда поначалу трахаются, а в конце появляется труп.

– Один труп? – осторожно уточнила Алиса.

– Не обязательно один, возможны варианты, – скорчив серьёзную мину, великодушно расширил жанровую свободу Соснин, тем паче, Тима вновь потянулся к телефону, вновь, впрочем, не ответившему, – думаю, умножение числа трупов вряд ли помешает предпродажной раскрутке, скорее поможет.

– Что такое постмодернизм, Илья Сергеевич? Все спорят, спорят о постмодернизме, но чем больше слов, тем непонятнее, – Света не желала больше слышать о трупах.

– Разве постмодернизм не мёртв? – Алиса продлила топтание вокруг трупа, пусть и метафорического.

– Постмодернизм ещё простудится на похоронах своих могильщиков, – весомо напророчил Соснин, – если попробовать кратко…

– Да, кратко! – поощрила Алиса, – «экшн» ведь кратко определили.

– Тут не обойтись чеканной, как у Тимы, жанровой формулой, любовь и смерть, конечно, вечные, зачастую роковым образом перевязанные меж собой темы, но постмодернисткое высказывание по обобщающим намерениям своим заведомо шире отдельных тем, учтите, пальцев на моих руках не хватит, чтобы перечислить запросы и главные признаки постмодернизма-стиля, поглядывающего на прошлое и будущее сквозь современную неразбериху. Прошу прощения за путаную и, конечно, вульгарную идеализацию, постмодернистское высказывание в литературе ли, музыке, архитектуре можно уподобить сложному культурному вареву, где фантастически смешались разные времена, где жизнь и искусство неразделимы, ибо они уже неразделимы в творящем, преодолевшем реализм сознании. В качестве специй к такому вареву сгодилось бы и всё то, что мелькает сейчас вокруг нашего столика, включая и то невидимое, что витает над ним, то, что мы серьёзно или легкомысленно обсуждаем, – обвёл рукой ресторанный зал «Плазы-Рая», – если же действительно кратко, то постмодернистское произведение – блюдо. Вообразите, повара во всех кухнях, – снова обвёл рукой жующий зал, – заготавливают ингридиенты для одного суперблюда.

– Вы произнесли блестящую речь! Но… блюдо-произведение, замешанное по вашему рецепту, съедобным получится? – усомнилась Алиса.

– Уж точно скучным, хлебать, хлебать его и не расхлебать, – Света, неотразимо закомпанованная с вазою фруктов, пожала загорелыми плечиками, это была её излюбленная, и утвердительная, и вопросительная реакция, – всё некондиционное, всё, что в разные времена залежалось, намешать, как в солянке или окрошке, да ещё приперчить тем, что мы обсуждаем, видим?

– Почему скучным? – в свою очередь пожал плечами Соснин, проигнорировав, однако, упрёк в стряпаньи из залежалых продуктов, – не интересно вместе, в прихотливо-искусном смешении, всё то, что происходило до нас, происходит на наших глазах и произойдёт после?

– Ну как? Скоро уже? – наконец, справился Тима и, немного послушав, удовлетворённо захлопнул крышечку телефончика. Тут же что-то задребезжало и запело в его кармане, достал другой телефончик, поменьше. – Да, уже знаю, – положил миниатюрное чудо рядом с вилкою на столе.

– Сколько у вас телефонов?

– Для каждой девушки свой, – пошутил Тима.

– Скоро не будет нужды болтать по мобильным трубкам, японцы изобрели электронную игрушку, которая расшифровывает, прочитывает и передаёт мысли собеседников, – охотно переключился на телефонную тему Соснин, – возникнут, конечно, этические проблемы, не всякий готов сообщать по телефону то, что думает, язык, вообще, не столько выражает, сколько скрывает и искажает мысли, но…

Тима, доедая второй банан, закивал. – Ознакомился в Токио, на Совете Директоров «Сон»-«Сони», с опытным образцом – игрушка обещает сотрясенье мозгов, но не факт, что приживётся, – посмотрел с сомнением на Соснина, затем кольнул взглядом Свету, – как прожить без обмана? Не подержав паузы, пустился расхваливать инновационный японский дух, заодно – невиданную нигде, кроме Японии, даже в хвалёной Германии, где по сути государством управляют «зелёные», чистоту в офисах, жилищах и крохотных, с русскую грядку, садиках.

– На Фудзияму биотуалет затащили, – добавил самое свежее из японских достижений Соснин, – на снежном священном конусе теперь – выше нет нигде в мире! – экологически-чистый клозет.

– Бывали в Японии? – рассеянно спросила Света, смущённая, понял Соснин, неприязненным, чуть ли не угрожающим взглядом Тимы, сопроводившим вопрос про жизнь без обмана.

Устал отвечать, что не был, нигде и никогда за границей не был, но на сей раз отвечать не пришлось – Тиму отвлёк телефонный звонок, Алиса, не дав Соснину открыть рот, зааплодировала. – Молодцы япошки! Она в Африке снималась для русского «Вога», пока с фотографами-французами и чёрными носильщиками, которые волокли еду и аппаратуру, на Килиманджаро карабкалась, ни одного не встретила туалета, присаживалась в колючих кустиках, там кишели змеи…

– Алиска целый сезон была лицом «Вога», – всё ещё рассеянно протянула Света, – но всё-всё зря.

– Мне обиднее, что мы с тобой попусту в балетном кружке промучились; вдруг потолстели, потом расти стали, – не остановить.

– Переборщили с витаминами.

– От витаминов не толстеют.

– Зато растут быстро, как на дрожжах.

– Высокий рост манекенщице не помеха, напротив…

– На подиуме из-за высокого роста себя гнусно чувствуешь, все, хоть и те, кто дорогущие билеты в первый ряд купили и прикинулись чистюлями, снизу, как прокуренные боливийцы с арабами на ступенях миланского собора, заглядывают тебе под юбку; перед показом – переодевания на скорость за ширмой, трещат швы, застёжки, ты мокрая, словно мышка испуганная, сердце не унять, а выходишь, точно пава, изволь улыбаться, – Алиса сокрушённо вздохнула.

– Почему в фотомоделях не задержались?

– Думаете, приятно раздеваться до трусиков под камеру и держать до опупения позу? Когда лицевой портрет для фрагментации снимали – другое дело.

– Лицевой портрет для фрагментации? Что это?

– По-отдельности увеличиваются губы для рекламы помады, или глаза, чтобы рекламировать жидкую тушь, теневые краски для век… вон, сияют на постерах!

– Да, на постерах губы Алискины, глаза – мои! – заразительно засмеялась Света, – не верите? Алиска срочно улетала в Милан, я рекламного продюсера обманула, вместо неё снялась – никто разницы не заметил.

У близняшек были соблазнительно-упругие сочные губы, восхитительно нарисованные. А глаза?! – ясные, прозрачные… и лучистые.

Прибыл официант во главе процессии ассистентов, сопровождавших тележку с «Лобстерами в свинине». Такое и маленьким голландцам не снилось! – исполинские красные раки, выползавшие – ого-го, какие усы и клешни! – из румяно-коричневых, обжареных колец свиного рулета, присобранные салатные листья, головки маринованого чеснока на лиловых веточках базилика. Ассистенты в длинных сине-розовых фартуках под придирчивым взглядом официанта, передвигавшего по скатерти конусные розовые салфетки, с церемонной выверенностью движений раскладывали у тарелок хромированные, острейшие, вроде хирургических, инструменты.

Соснин успел заметить, что экран смонтировали, ширму убрали.

тик в тик

Тима, глядя на часы: подгадали, и обед как раз начался.

Света: какой обед?

Тима: литературный, в «Золотом Веке».

Алиса, захлопав в ладоши: классно! А то противно – писатели жуют, жуют, пока интервью дают, а ты, как бедный родственник, слюну сглатывай!

Света: у них премий с обедами столько, обожраться могут!

Алиса: вот и обжираются!

Тима примирительно: паритет!

И приступил к расправе над лобстером.

операция

– Это специальный ножичек с зубчиками для подпиливания панциря, это – для прокалывания клешней спица, чтобы сок не вытек, сладкий-сладкий… высасывали клешни у раков? Спица полая, как соломинка, чтобы всё до капельки выпить, – Тима пристрастился к операциям над лобстерами на верандах пляжных ресторанчиков, которыми усеяно побережье Массачузетса.

Соснин не чаял с первого раза овладеть столь тонким искусством, но второго раза могло не быть.

Из-за пиршественного стола он, однако, продолжал озирать таинственные пространства, думал, грешным делом, не сбежать ли, несмотря на трогательную заботу о нём юных созданий? Но как, как, где выход? Снова и снова проходил испытания интернациональными кухонными соблазнами, достигал опрокинутых друг на дружку воронок и недоумевал, отыскивая и не находя спрятавшуюся от него лестницу, глядя на светящийся, но недостижимый физически челнок лифта. Или отправлялся в другую сторону, вправо от стола, шёл мимо бесконечной зеркальной залы перед белокафельными щедро озонированными уборными, мимо задрапированных парчой горячих тонов кабинок для просмотра садомазохистских сценок из «Камелота», мимо «Кальян-бара», где дрессировщица с голым подвижным животом манипулировала сонливою анакондой, а востроглазые девчата полулёжа, как адалиски, высасывали наслаждение из изогнутых трубок, шлангов. Шёл, да так и не мог дойти до малахитового портала, чтобы выглянуть на лестницу, чтобы понять могла ли лестница и в самом деле очутиться снаружи; тягостная пространственная операция раз за разом проваливалась – сколько мысленных чертежей вычерчивал он, одолевая неуступчивого лобстера, а все разрывал в клочья; изнурённый беспричинным волнением, догадывался, что это лишь чертежи кошмара.

отвлекающий манёвр

Мимо столика задорно прогарцевала грымза в высоченных, по пах, сапогах на шпильках и кожаной кольчужке с остриями на осыпавших кожаную грудь медных кнопках, кольчужка была коротенькой, по пупок, виднелось мягкое белое брюшко; причинное место на джинсовых шортах выделяла грубая кожаная шнуровка.

Порок обосновывался в раю?

по ходу операции

Отвлечь не удалось, зато лобстеры удались!

Света: такого и на литературном обеде не подают.

Алиса: писателей нельзя баловать, они бы увлеклись едой, забыли бы о тех, кого наградили премиями. Их хлебными биточками от «Сон»-«Сони» с постной подливой из осьминога кормят, чтобы легче отрывали головы от тарелок!

Тима обиженно: биточки вкусные, но им не только биточки скармливают, в «Золотом Веке» обновилось меню.

Алиса: чем ни кормите, решение жюри предрешено, Адель Аврова может принимать поздравления! Стотысячный тираж раскуплен, а как лауреатские тиражи взлетят!

Тима загадочно, хотя с подкупающей откровенностью: не гони лошадей, «Сон»-«Сони» поменял правила, ничего не предрешено.

Света, с трудом скрывая беспокойство и удивление, вызванные загадкой Тимы: кто будет вручать конверт, Элизабет Хаас?

Алиса: если не соврал Марат, что она прилетает, если послал за ней белый лимузин.

Тима: не волнуйтесь, не соврал и послал, хотя сам уже пьяный в стельку.

Соснин: кто эта Элизабет Хаас?

Алиса: не знаете?! Голливудская слёзовыжималка и впридачу – секс-символ.

Света: не новейший секс-символ, подвядший.

Алиса: да, на неё цена упала, вот Марат и пригласил… для напоминания старые фильмы с ней по телеку запустил. Элизабет Хаас – залежалый товар, на Дженнифер Лопес, к примеру, Марат бы денежек пожалел.

Тима: у Лопес драгоценная попес.

Алиса: филейные части застрахованы на миллионы, у неё и грудь…

Света: нет, мне грудь нравится у Деми Мур. И вся она из себя… Ездит на «Мерсе», таком же, как у принцессы Дианы, таком же, как тот, что нырнул с нею в смертельный туннель.

Алиса – Соснину: вам она как?

Соснин: кто? Деми Мур или принцесса Диана? И кто она, кстати, эта нырнувшая в туннель принцесса?

Света: хватит, Илья Сергеевич! Не дурачьтесь.

Соснин, стараясь оставаться серьёзным: меня грудь Деми Мур, по правде сказать, не очень-то впечатлила, вот у Джейн Менсфилд, тоже звезды и секс-символа хоть куда, был на миллионы долларов застрахован выдающийся, без дураков, бюст; она разбилась в автокатастрофе, всмятку – лобовое столкновение.

Алиса: жаль, не видела Джейн Менсфилд. Кто получил страховку?

Соснин, разводя руками: увы, не я.

Света, отправляя в рот крупную густо-розовую виноградину: Элизабет Хаас – мало, что секс-символ, мало, что цветная, так ещё и феминистка, ей с руки Адель Аврову награждать.

Панцирь океанского красавца под давлением ножа с зубчиками слегка пружинил, похрустывал.

Соснин: гремучая смесь? Секс-символ и феминистка в одном лице?

Алиса, усмехаясь: в одном флаконе!

Света: вот-вот, кому ещё награждать?!

Тима уклончиво промолчал. Потом сказал: биточками писатели всерьёз увлеклись, пора бы первое прямое включение посмотреть.

плазменный экран ожил

По мерцающей плоскости пронеслось сине-сиреневое сияние, расчерченное жёлтыми линиями, возник диктор в очках: питерские чекисты захватили Кремль, «семейные» ведут арьергардные бои… бегущая строка обещала снять боль при мочеиспускании, улучшить качество спермы.

Соснин: из-за чего воюют?

Света: будто не знаете! Из-за акций.

Соснин: каких акций?

Света: с вами, Илья Сергеевич, не соскучишься, вы ваучер получали?

Соснин что-то слышал о возбуждающем тёмные страсти ваучере, на всякий случай дал задний ход: не помню.

Алиса: странно, про халат Довлатова помните, о ваучере забыли.

Соснин: жуткие провалы памяти, важное исчезает, пустяки всплывают.

Света: халат Довлатова не пустяк, положим, его халат вам больше доходов принесёт, чем принесли бы акции от сотни ваучеров.

Тима: смотря какие акции. Тут попотеть и мозгами пораскинуть пришлось. Ваучеры надо было не только у пьянчужек и дураков скупить, но и вложить умно.

Алиса: попотеть, помёрзнуть! Летом и зимой Тима вставал с утра пораньше у метро и ваучеры скупал.

Соснин: народ обманывали?

Тима, поморщившись: не продавали бы.

Света: они не знали, не думали.

Тима, назидательно: надо знать, думать, чтобы потом не скулить и не завидовать.

Алиса: когда за акции начали убивать?

Света: по-моему, с расправы над президентом «Salamander» в «Океане» беспредел начался.

Тима: да, ребятки с «Красного треугольника» погорячились. Выяснилось, не того убили, лопухи.

Питерские чекисты консолидируют свою власть не только в Кремле, но и в бизнесе, они ввели в состав Совета Директоров самой прозрачной нефтедобывающей… – диктор посвящал в суть жуткой интриги.

Соснин, обводя глазами зал, где все беззаботно и весело жевали, чокались, пили: что за чекисты?

Тима, с досадой: унгуровские СМИ пургу гонят, информационный рэкет – выбивают преференции у властей. Эти же чекисты, когда при Собчаке вели канцелярию, числились пушистыми демократами.

Соснин: выбивают… у чекистов?! Брызнула патефонная музыка в приоткрытую дверь; молодые смешливые яркогубые женщины в полупрозрачных платьях с твёрдыми вздёрнутыми плечиками за длинным столом, уставленным водкой, шампанским. Поднял рюмку монглоидный Фильшин – он, обтянутый гимнастёркой, во главе стола… монументальный тёмный силуэт на фоне окна во двор, сбоку, по правую руку – белокурый пьяненький Литьев… попробовали бы у них выбить.

Алиса: у «семейных» Марат выбивал себе преференции, теперь у чекистов, со всеми то вась-вась, то на ножах. И всегда под кремлёвским ковром война.

Чекистская власть, импортированная в столицу из Питера, угрожает московской самобытности… – диктор нагнетал ужасы; бежала строка – мужчины с нарушением эрекции! Срочно позвоните по телефону…

И другая строка побежала следом – девушки, желающие поступить в «Сон»-«Сони» на курсы фотомоделей…

Соснин: зачем «Сон»-«Сони» фотомодели?

Алиса: чтобы на фоне баранов фотографировать.

Тима, не отвлекаясь от телефона: обижаешь, на фоне быков.

Света возмущённо: пугают чекистами, как детей клыкастыми тварями. Что в них, чекистах, страшного? Рога, пасти? Недавно с питерским чекистом, раньше культурой ведавшим, в Бангкок летела. Милейший, обходительный. Пожилой, располневший такой, с бородкой седеющей, глаза умные-умные, столько интересного порассказал о писателях и поэтах, о том, как постыдно вели себя. Разве не слабаки всех мастей, не интеллигенты-неудачники, на органы собак понавешали? Звали его… сложное имя-отчество… – приставила ко лбу пальчик.

Соснин, желая помочь: не Саул ли Ефимович?

Света, Алиса в один голос: вы… откуда вы знаете?!

Соснин, не вдаваясь в историю: повезло увидеть милейшего, обходительного по телевизору… через него идут чекистские инвестиции в культуру.

Алиса: крупные?

Соснин: колоссальные! В сейфах Лубянки и Большого Дома замаринованы сюжеты, от которых кровь стынет. Эти сюжеты способны долго подпитывать «экшн».

Света: вас бы, Илья Сергеевич, консультантом в наше издательство.

Две диверсионные группы чеченских террористов, которых подготовили арабские инструкторы-взрывники в лагерях Хаттаба, по оперативным сведениям органов безопасности на тяжёлых крытых грузовиках-«Камазах» приближаются… легко преодолеваются посты ГАИ… террористы хорошо вооружены, у них помимо израильских автоматов «Узи» имеются автоматы Калашникова, гранатомёты «Муха», милиция поднята по тревоге, отменены отпуска, наш корреспондент передаёт из штаба боевиков… – диктор с олимпиийским спокойствием осмотрел сквозь очки жующий и пьющий зал, – в конфликт между звёздными игроками лондонского «Челси» и амбициозным тренером-португальцем Мауриньо вмешалась супруга чукотского губернатора Абрамовича; бежала строка: снимаем боль при мочеиспускании… снимаем боль при мочеиспускании по щадящей дореволюционной методике известного уролога Василия Павлиновича Рысакова…

Едва диктор замолк, строка исчерпала перечень медицинских факсов и телефонов, на боковой грани экрана родились из огненных всполохов и мятых белых манжетов короткопалые, непостижимо-быстро засновавшие над клавиатурой кисти, гомон и перезвон бокалов заглушились энергичным фортепианным выплеском. Соснин, и без того ошарашенный урологическим приветом из прошлого, вздрогнул: джаз? Опять Вихарев? Настырный, возрождал погибшие ритмы?

Тима: все выступления с эстрады на экране прокрутят наново, все-все, но со сдвигом во времени, многие сюда ведь только сейчас подъехали.

разрушая божественный натюрморт (ошмётки панцирей, клешней взгромождались на обрывках салатных листьев)

Тима поплескал в бокале вино с берегов Роны, понюхал, как сомелье. Соснин и не сомневался, вино отличное! Только спросил. – Какое?

Тима поднёс к глазам Соснина бутылку: Chateauneuf-du-Pape; нет, я не рехнулся, – оптимистично подумал, когда глянул на этикетку, – я нормальный, как все, принялся за лобстера, сейчас вино распробую.

– Мне больше нравится «Вионье», или «Тавель», розовое, – призналась Алиса.

– Ещё и «Пуйи-Фюме» неплохое, – подал голос Тима, отвлекаясь от своих мыслей и телефонных кнопок; затухали звуки вихаревского рояля.

– Неплохое, но оно с правобережья Луары. Там в прошлом году была зелень во вкусе, недозрелый виноград давили во всех шато.

– И дубовой ванилью разило.

– Дубовой?

– Ну да, бочковой отдушкой.

– До чего чилийские и аргентинские, особенно красные, отдают ванилью! Бочки из американского дуба, вино несёт ванилью, будто пряности подмешали.

– По мне – нет ничего лучше бордосских красных с правого берега Дордони: «Петрус», «Шато Ле Пин».

– Бордосские сорта Мерло самые чувственные!

– И самые дорогие!

– А «Сотерн»? – спросил Соснин слабым голосом, пытаясь проколоть клешню, чтобы вкусить нектар, заполнявший полость.

– «Сотерн» разводят и давят ниже по течению Роны, – сказала Света, – откуда вы о «Сотерне» знаете?

– Я же говорил, – хожу, смотрю.

– Там не Рона, где «Сотерн» разводят, там Гаронна, – уточнила Алиса, – у всех мужиков там от вина носы в красно-лиловых жилках.

– Повсюду, где вина много, у пьющих носы такие.

– «Шатонеф-дю-Пап» сначала заказали в тротуарном кафе, потом смаковали на пароходике, когда плыли по Роне, была весна, деревья стояли в цвету, – Света приставила, как пистолетное дуло, пальчик ко лбу, вспомнила, достала из усеянной бисером сумочки похожую на вангоговскую репродукцию фотооткрытку: растрёпанные деревья у тихой реки, холм с волнистыми грядками виноградника.

– Замки удалось осмотреть?

– Нет, разразилась гроза, мы укрылись в третьеразрядном, как ошибочно подумали, гостиничном ресторанчике, упились и сладко-сладко вечер с ночью проспали. Там перины пуховые, из гусиного пуха, – Тима кивком подтвердил усыпляющую мягкость чудо-перин, – а за завтраком угощают булочками с земляничным джемом. Тима опять кивнул, у Алисы всё внутри, почувствовал Соснин, сжалось.

Избегая неловкости, отвёл глаза, и, подражая многоопытному Тиме, небрежно поплескал в бокале вино. Вновь вдохновенно заиграл Вихарев! Темпераментно, напряжённо, на последнем дыхании… покорял прощальной, иссякающей подлинностью.

– Знаете почему «… дю-Пап»? – расслабила лицевые мускулы Алиса, – на экскурсии по винным подвалам объясняли… когда-то Папа сбежал из Рима в Авиньон, разбил виноградник и…

Соснин предложил расчленить мировую историю на приложения к винным картам, но остроумная идея опоздала. – Давно расчленили и приложили, – Тима показал страницу с исторической справкой, набранной поверх водяного знака в виде виноградного листа и грозди.

Прошли к столу после танца, не расцепляя томных объятий, две гибкие девушки в воздушных розовых платьях, на шеях, поверх одинаковых ниток чёрного жемчуга, болтались, переливаясь и сверкая, как кулоны, мобильные телефончики. Девушки окинули оценивающими взглядами Алису со Светой, сели, одна принялась, пыхая зажигалкой, раскуривать тоненькую, точно гвоздик, сигарку; поплыло вонючее облачко.

– Не хватало садомазохистского парада-алле, сюда и звёзды лесбийских клубов пожаловали, – поджала губки Алиса, – обе под коноплёй.

– Нет, что-то покрепче, с Явы.

– И жемчуг у них островной, с Ханьнаня.

– Или с Мальдив.

– Нет, китайский.

– Та, что с сигаркой, не только розовая звезда, но и хозяйка «Секса по телефону», у неё самая продвинутая сеть; розовая звезда-хозяйка любовно посмотрелась в окошко своего мобильного телефончика, как в зеркальце, заворковала.

– «Оральный секс по телефону» тоже её? – спросил Соснин.

– Всё-то вы, пока ходили, высмотрели и разузнали? А прикидываетесь недотёпой… да, прикидываетесь, вон как шар катнули.

– Забор и газеты пестрят зазывными объявлениями.

– Реклама – двигатель торговли! – мрачно напомнил, приканчивая лобстера, Тима.

– Воображение разбужено, осталось попробовать! – Алиса отогнала ладошкой облачко пахуче-едкого дыма.

– Её партнёрша-напарница, та, с перламутровым телефоном, натуральным «Секс-сервисом» заправляет! Ещё прибыльнее… в рекламном глянце адреса зашифрованы.

– Она и в круизный бизнес умно вложилась.

– Зазывать на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах – её идея?

– Её! Сплавайте, Илья Сергеевич, черепашьи свадьбы увидите!

– Я видела уже, – сказала Алиса, – выброшенные деньги! Эти влюблённые черепахи такие медлительные, будто сонные.

– И журналы «Перина» и «Будуар» её?

– С Маратом не сторговалась, не продала!

– Как лесбиянок точно определить? На лбу не написано… – Алиса сноровисто орудовала ножичком с зубчиками!

– По форме ушей научились распознавать, – сообщил последнюю научную новость Тима, – у них от рождения, если присмотреться, мужские уши.

Соснин хотел присмотреться, но было далековато, нюансы не различались; подумал – а у гомосеков уши какие, женские?

– Ещё у мужчин безымянные пальцы длиннее остальных, у женщин – короче. Если пропорции нарушены, мужчина – голубой, женщина – розовая.

Сестрички дружно подняли ладони с растопыренными пальцами, порадовались своей нормальности.

– Как розовые трахаются? Просветили бы, – Тима снова листал меню.

– Купи кассету, понаслаждайся.

– Голубых развелось… по углам-щелям прятались, теперь повылазили. Слыхали? Киркоров в голубизну ударился.

– И многие на ночное свидание с геем-гейшей ломятся напоказ!

– Свобода! – Алиса весело кольнула Соснина.

– И – реклама свободы! – добавил Тима.

– Вот бы голубых на розовых поженить! Кто бы у них рождались, ангелы?

– Возможно, ангелы бесполые существа, – согласился Соснин, – лишь у падших ангелов должен быть пол.

– Женский, – подсказал Тима и посмотрел на Свету.

– Нет, – заупрямилась Света, – ангелы голубые, промелькнуло по телеку, и в киноафише, точно помню.

– В «Голубом ангеле» Марлен Дитрих распутную певичку сыграла, но сама Дитрих – розовая; на экране повторно резвилась семейка акробатов-альбиносов с платиновыми чубчиками, атласно-красные фигурки, на плазменном экране куда более яркие, чем в натуре, взлетали, надстраивались друг над дружкой в упругие, немыслимо-высокие, эффектно распадавшиеся пирамиды, под акробатическим этюдом деловито бежал белый титр – чеченские террористы на крытых, гружёных взрывчаткой «Камазах» по сведениям нашего корреспондента преодолели ещё один пост ГАИ…

Тима, отложив меню, подлил всем Chateauneuf-du-Pape.

– Розовая, да? У Дитрих мужики были…

– Да! Среди её любовников – Ремарк, Габен, Хемингуэй… – Соснин долго перечислял. – Ремарк до конца дней своих писал ей нежные письма. Хотя у Дитрих было и множество любовниц, не менее ярких – от Греты Гарбо до Эдит Пиаф. С Хемингуэем и Пиаф она поочерёдно встречалась в парижском «Рице», Эрнест поджидал Марлен в вестибюле, Эдит, напротив, спешно, сгорая от страсти, поднималась к ней в номер…

– В «Рице» номера и аппартаменты заранее резервируют, если внезапно залетаешь в Париж, не попасть, – пожаловалась Света.

– Там «сырная тарелка» плохая, – сморщила носик Алиса, спросила:

– Илья Сергеевич, вы и Марлен Дитрих знавали с её любовниками и любовницами?

– Исключительно как кинозритель, – глотнул вина.

Света с Алисой не могли скрыть разочарования… – Илья Сергеевич, прижмите клешню ножом, потом прокалывайте, – посоветовала Алиса.

– Так будем сыры заказывать?

– Расхотелось.

– И как же? Розовая, а…

– Ради полноты чувств и голубые могут…

– Мне Дягилев не понравился! – Света с упрёком посмотрела на Соснина, словно он был причастен, пусть и косвенно, к бессчётным бесчеловечным козням аномального антрепренёра-новатора; посветлели от контраста с загаром её глаза…

– Многие дамы, редкостные красавицы, кружившие головы главным дон-жуанам Серебряного века, именно Дягилева считали неотразимым, но не находили взаимности, он предпочитал Нижинского-фавна.

– Не люблю голубых! – фыркнула Света.

– И Ромола противная, они на пару испакостили жизнь танцовщику, совращали, мучили и довели до психушки! – Алиса присоединилась к приговору, вынесенному кинематографистами.

– Он и так сумасшедший был, – спокойно возразил, допив вино, Тима, – чего доводить-то? Гений сам себя доведёт. И тот итальянец, ну тот, что горло перерезал себе, тоже был сумасшедшим, гениальность – это диагноз. Вспомнив, что за рулём, проглотил антиалкогольную таблетку; акробаты на плазменном экране раскланивались.

Щёчки у Алисы зарделись. – Окружающие гения ни при чём? Они не тени бесплотные, – вдруг у Тимы резко спросила. – Где крыло помял? – На объезде у пней, там узко, чайник какой-то стукнул, – отвлёк звонок, похоже, долгожданный, торопливо отложил тонкие хирургические инструменты из нержавейки, которыми, словно у него было больше, чем две руки, сноровисто завершал долгую операцию над лобстером. – Скоро? Скоро уже? Давайте, готовьте. – Другой наш корреспондент, выехавший навстречу «Камазам» с террористами… Тима издал вздох облегчения и нажал кнопочку, поставил точку.

– Тех балерин, что у вас на фотографии, вы лично знали?

– Двоих. И, к сожалению, немножко, совсем немножко, они были старенькие, вскоре после моего с ними знакомства умерли.

– С ума сойти! Стольких знать.

– И Довлатова.

– Может быть, и Бродского знали?

– Самую малость в молодости, скорее видел, чем знал. Чаще всего – на Невском, он пил кофе в «Сайгоне».

– Завидую, бывали в «Сайгоне». Мама до сих пор тоскует по тому уголку знаменитостей, там была хорошая кухня? В ресторанах теперь мало вьетнамских блюд, – Алиса отсосала через спицу-соломинку последнюю каплю нектара из клешни лобстера.

– В «Сайгоне» подавали каменные пирожки с ливером явно не вьетнамского происхождения, кипяток-бульон, как на прифронтовом вокзале, и жидкий кофе, который назывался двойным, но кофе был горячее, чем кипяток, свыше ста градусов.

– Дурачитесь, Илья Сергеевич, я хотела бы туда.

– В экстремальный тур? – Тима нажимал кнопочки телефона, – учти, это покруче, чем черепашья порнуха на Галапагоссах.

– Каким Бродский был в молодости?

– Озарённым будущей славой.

– Что ещё вспомните?

– Был он, как все поэты, болезненно самолюбив, однажды на вечеринке стихи читал, кто-то колол орехи…

– Вот память! Мне-то вспоминать нечего, обидно, – надулась Света.

Тима заинтересованно дёрнулся, словно и его осенило поставить на конвейер ходкую серию. – Почему бы вам не написать об этом?

– Нечего добавить к сказанному и пересказанному другими.

– Тогда разоблачите враньё других.

– От свар только враньё умножается, – Соснин разозлился, – почему за Бродского принялись? У Довлатова хотя бы можно выудить из рассказов и запустить в народ смешные фразочки, уморительно-абсурдные случаи с алкогольной пропиткой. А поэзия Бродского сложна и вовсе не глуповата… это – пронзительный, но нудноватый сказ о высоком. С какой стати к Бродскому прицепились?

– Не из жалости? Ему выпала любовь неудачная, Бобышев отбил у него… ну… ту, которой стихи посвящались, уверяет, что Бродский вены вскрывал, следы будто бы на руке остались…

– Я тех следов не видел, – резко оборвал Соснин. – И вы не верьте сплетням, тем более, что Бродский так желтизны боялся.

– Как же без желтизны? Она металась, не могла понять, кого любит, не могла выбрать… выясняли от кого у неё ребёнок.

– Маму послушать, так все, кто встречался в «Сайгоне», перетрахались.

По-омни-и-ишь ли ты, как счастье нам улыбалось? – пародийный опереточный дуэт, те самые Герман Оргазмов с надувным фаллосом наперевес и Капитолина Безоргазмова с крупной красно-губастой брошью, скопировавшей известно что… – Герман, я теряю голову, теряю. – Капитолина, зачем тебе голова? Ты проголодалась? Германа и Капитолину совсем недавно благодарным хохотом и аплодисментами проводили с эстрады, возродившись, они бодро осваивали пространства плазменного экрана.

– Не зря Нобелевкой наградили, – неудачная любовь всем интересна, – хотя спрос сдувается, только шоу-акции помогают.

– Почему сдувается?

– Не формат, – стихи.

– И в психушке на Пряжке его держали, пока диагноз не уточнился, да?

– Да. Его в лечебно-пыточных целях в специальном отделении в мокрые холодные простыни заворачивали. Потом рядом с батареей отопления укладывали… пока врачи-гебешники над диагнозом колдовали.

– У гениев диагноз на лбах написан, – пожал плечами Тима, – все гении сумасшедшие, всех можно сразу везти в психушку.

– Сколько лауреатам-нобелевцам дают?

– Под миллион баксов.

– Немного. Нынче – не деньги.

– Скажите, какие стихи Бродского вы знаете, любите? – не удержался от провокации Соснин.

– Ну… те, про Васильевский остров. И те, что читал, когда со своим учителем, ну, этим, толстым, басистым таким, на гондоле плыл, и потом читал, когда причалили, сидели за круглым столиком. Я во дворце Грасси слушала.

Читал… – мертвец! Вынудили мертвеца неустанно отрабатывать посмертную славу; ему уже не позволят остановиться.

– Почему Бродский умереть хотел на Васильевском?

– О, все охотно поверили стишку, написанному в альбом случайной девушке, она жила на Васильевском, кажется, у Малой Невы, на Среднем, Бродский к ней пришёл в гости… у поэтических строчек причудливая судьба. Подозреваю, Васильевский остров вообще вряд ли чем-то мог притягивать Бродского, если б не одно местечко на нём.

– Какое? – сестрички облучали одинаково-нетерпеливыми взглядами.

– Обычно привлекательны погосты, расположенные на возвышенностях, на холмах, доминирующих над водным простором, – начал издалека.

– Как кладбище в Озерках?

– Вроде того. Или, к примеру, как крохотное сельское кладбище… «Над вечным покоем», помните?

Помнил только Тима, и то смутно… телефон не отвечал.

– На Васильевском, пусть плоском, есть местечко…

– И это?.. – нетерпение за столом нарастало.

– Это – Стрелка Васильевского Острова.

– Там и музыкальный фонтан теперь, красиво! – одобрил Тима и от избытка чувств удивлённо поднял глаза, присвистнул. – Местечко, что надо.

– Туда, чтобы на фонтан посмотреть, съезжаются женихи с невестами в белых свадебных платьях, – сказала Света.

Сердце упало, ну да, ну да, в заповедном невском зеркале, у заповедного мыса, фонтан забабахали народу на радость… – Вы побледнели, – Алиса заботливо тронула за плечо. – Что вас так взволновало, Илья Сергеевич?

Приходилось брать себя в руки.

– Да, с фонтаном, как нарочно к беседе нашей украшатели расстарались, – Соснин вынужденно продолжил игру, которую сам затеял, – выше неба густые струи, оглушительная музыка из динамиков.

– Невероятно! На «Чтениях» гадали: почему Васильевский, почему Васильевский? – воскликнули в один голос всё ещё поражённые простотой разгадки Света с Алисой, – почему про Стрелку-то умники все забыли? Тима снова присвистнул.

– Да, Бродский поэтично на пуп питерской земли-воды посягнул, хотя о появлении там крупнейшего в Европе чудо-фонтана и не мог мечтать, – кивнул Соснин, – у Бродского было редкостное чувство позиции.

Света прикусила веточку базилика.

Тима продолжал удивлённо смотреть на Соснина, что-то обдумывал.

– Мыс – волшебная видовая площадка Петербурга, она не возвышает зрителя над городом, как обходной балкончик Исаакия, но – вовлекает, втягивает в город, сохраняя широту внешнего обзора, ни с чем не сравнимую. Именно над Стрелкой витает дух места, и кто, отходя в мир иной, не мечтал бы составить ему, духу тому, компанию? В Санкт-Петербурге ведь ощущается невиданный нигде, в других имперских столицах, разлад между горожанами и городским пространством, его надчеловеческой красотой, но в одном месте, на Стрелке, простого смертного захватывает и поднимает к небу гармония, близкая к Абсолюту… запахло смолой, послышались всплески волн, вёсел, многолюдный чёрный баркас переваливался с борта на борт.

– Сечёте! Соблазнительно обрисовали! Но где у вас свидетельства подлинных упований Бродского, его последней воли? Вы высказали предположение, – оценивая, тяжеловесно размышлял Тима, – догадки трудно за факт выдать.

– Очень трудно, думаю, невозможно! – поспешно согласился Соснин, – даже наша застольная болтовня о бытовой подкладке стихотворения, которое сочли завещанием, становится неблагодарным, пожалуй, что и вредным занятием: зачем отнимать у поэтической строки тайну?

Света и Алиса приоткрыли рты, смотрели с восхищённым недоумением.

– Московские банки хотят на Васильевском острове поставить памятник Окуджаве, – вспомнила Алиса.

– Петербургские поставят Бродского на Арбате, промелькнуло по телеку.

– Да, – подтвердил Тима, – кризис застопорил культурный обмен, но уже снова спонсоры готовятся раскошелиться, с обмена памятниками начнут.

– По телеку обещали, что Церетели пробные отливки закажут, банками бронза и лепные работы прокредитованы.

– С аппетитами Церетели бронзы не напасёшься!

– За свои докупит?

– Не волнуйся, на бронзу банки не поскупятся.

– Несчастные гении! Они обречены созерцать с того света свои благостно изуродованные бронзовые копии на мраморных пъедесталах, – вздохнул Соснин, – болезненно-благодарные современники ли, потомки не гнушаются, распаляясь, и дорогие останки похищать для пышных перезахоронений.

– Кризис помешал, Бродского бы обязательно похитили из Венеции, один петербургский патриотический банк хотел…

– И правильно, – допиливала панцирь Алиса, – зачем православному, пусть и некрещёному, лежать в тесноте, на жалкой протестантской площадке? Когда в Венеции кризис грянул, моим попутчиком на вапоретто до вокзала и дальше, в такси до аэропорта, потом в самолёте, был учёный, носатый такой, с забинтованной головой, во всех тонкостях захоронений осведомлён… и хотя Бродский не совсем православный…

Вот кому Головчинер дочитывал лекцию о «Трёх русских могилах»!

– Он, учёный тот, правда, был против похищения.

– Хладнокровным и щепетильным петербуржцам не достаёт горячности подлинного патриотизма, – сожалел с серьёзной миной Соснин, – то ли дело флорентийцы! Ловко выкрали у Рима ещё не остывший труп своего земляка Микеланджело! А недавно молодые фанатики, по совместительству – фанаты «Фиорентины», попытались выкрасть в Равенне бесценный прах Данте. Попытка сорвалась, фанатов посадили в кутузку, но толпа на площади Синьории их провозгласила героями.

– Они вообще вороватые, флорентийцы. Зазевалась у витрины на узкой улочке, так один из тамошних шустрил-героев на мотороллере, кожаный, в космическом шлеме, чуть не сорвал с плеча сумку! Повезло, на скорости промахнулся.

– А мне на мосту золото не той пробы впарили!

– Вот-вот, золото не той пробы проблемным банкам выгодно переплавлять в бронзу, – вернул в джунгли большого бизнеса Тима, сам их, впрочем, не покидавший.

– Конечно, это выгодные финансовые вложения, – с наигранной важностью молвил Соснин, – гения, как говорил уже, выгоднее приватизировать, чем нефтяную скважину: запасы нефти быстро исчерпываются, гений неисчерпаем. Банки спешат приватизировать умерших гениев, чтобы их образы бесконтрольно размножать, склеивать и переклеивать в жёлтых контекстах, подгоняя пикантные сюжеты жития к рекламным нуждам момента, чичиковская традиция пышно расцветает в эпоху телекоммуникаций.

– Вы всегда так умно, как сегодня, как сейчас, говорите? – кротко спросила Света.

– Всегда! – Алиса избавила от необходимости отвечать.

– У вас, Илья Сергеевич, вдобавок к проницательному уму есть современное коммерческое чутьё! – похвалил Тима, – вы бы могли стать толковым консультантом-аналитиком у нас в «Большом Ларьке» или непосредственно в «Сон»-«Сони», при Совете Директоров. Как бы вы отнеслись к предложению возглавить группу… – на румяном, совсем детском лице отразилось быстродействие счётной машинки, неустанно сопоставлявшей затраты с выгодами.

Что-то замурлыкало в пиджачном кармане Тимы.

Понизил голос и сказал мимо ещё одной – до этого пользовался другими! – изящной, ювелирной выделки вещицы с плоскими кнопочками и экранчиком, которую прижал к уху. – Да, мы в «Плазе-Рай»; отвечал односложно. – Да, нет, давно пора. Затем щёлкнул крышечкой. – Мать с отцом, из Лондона.

Света с Алисой вопросительно повернулись.

– Мне не верили, так по своим каналам выяснили, что «Омега-банку» капут, успели в последний момент забрать деньги. Болван Шалодомов, – Тима, похоже, позабыл о выгодах, которые сулило Совету Директоров трудоустройство Соснина в мозговом центре «Сон»-«Сони», – жадный болван! Спешил до бела отмыться – шумно закладывал на грязные доходы питомник вишнёвых саженцев, кредитовал церетелиевские отливки.

Света с Алисой повеселели, затараторили в один голос. – Молодцы, деньги спасли, и вспоминать не хочется, как из Венеции драпанули, когда закачались и повалились банки, пообедать и то не дали, только антипасту мне принесли! – А я суп из мидий не доела! – Ой, – Соснину, – вы бы видели какой у Тиминых родителей дом, не дом – замок! С башенками, чеканкой, по участку разгуливают розовые птицы с длинными-предлинными шеями, жёлтыми костяными клювами… Тима вновь озаботился закулисным сбоем в подготовке торжественной премиальной церемонии, строго выговорил телефончику. – Скоро, скоро, сказками меня не кормите, почему в «Золотом Веке» с прямым включением с литературного обеда тянут? Экран смонтировали, гоняют новости и концерт, а…

Бегущая строка сообщила, что след «Камазов» с чеченскими террористами потерялся в автомобильном потоке на кольцевой дороге.

Официант убрал тарелки с объедками, поменял лилии в вазочке на свежие.

принцип серийности (сверхприбыльно подражая Шахерезаде)

Тима что-то замышлял, Соснин почувствовал это, когда тот снова спросил о Бродском, потом вернулся к истории с Довлатовым, чья собачка забежала в овальный двор… сожалел, что прибыль утекала к Марату? От неясных замыслов Тимы почему-то делалось тяжко, тревожно; да, тревога ощутимо сгущалась; он и меню-то листал время от времени для того, чтобы сосредотачиваться на обдумывании чего-то, что заранее начинало отпугивать Соснина.

Тима и о Марате вдруг заговорил презрительно, как о снимателе сливок. Света втянула головку в голые плечи, Алиса съёжилась.

Тима без видимой связи спросил. – Бакунина читали?

Соснин Бакунина не читал, слыхом о таком властителе дум не слыхивал; Тима, подстёгнутый изумлёнными возгласами Алисы и Светы, искренне удивился. – Как можно было столько узнать всего, а Бакунина проморгать?

Сестрички укоряюще вперились широко раскрытыми немигающими прозрачно-серыми прожекторами.

– Пишет свои детективы легко, читаются на одном дыхании! Успешен, от формата не отступает.

– Всех удовлетворяет, и рассудительных, и чувствительных!

– И со слезой в насмешку! – добавил Тима.

О, Тима явно тоже вынашивал постановочно-издательский, но куда более изощрённый, чем у Марата, проект, во всяком случае, мысленно обкатывая свои идеи, Тима с учёным видом и вполне толково пораспространялся о далеко не исчерпанных ресурсах прерывистого восприятия, насаждаемого телевизионными сериалами, прозорливо заметил, что принцип, которому обязана многовековая притягательность «Тысяча и одной ночи», нуждается в модернизации, состоять она, эта модернизация, должна в синтетической адаптации произведения к ритмике современности – о, у Тимы была светлая голова, он надумал выделять-разделять и выпячивать по-отдельности – пусть в ущерб художественному единству – чисто вербальные, драматургические, визуальные элементы текста так, чтобы одновременно могли потребляться, умножая ряды покупателей, – читателей и зрителей – книга, театральный спектакль и телефильм.

в музыкальных паузах и между ними, вместо «Нормандской дырки»

Оркестр доигрывал вальс из «Цирка» – всё плыло в лунном свете, кружились танцующие, розовый прожектор застал врасплох у беседки, напоминавшей храм «Весты», целующуюся парочку.

Потом тенор в голубом смокинге пообещал: я тебе подарю на закате зарю.

Следом за тенором на экран выскочила голая, вся вымазанная красной краской, словно вывернутая наизнанку девица с плакатиком: «нет – попсе»!

В Тимином нагрудном кармане раздался скребущий звук.

На пейджер пришла новость, встреченная весёлыми аплодисментами Алисы и Светы: Шалодомов в бегах, прокуратурой объявлен розыск, «Интерполу» послан запрос.

– Злодей Шалодомов, это тот банкир, который спешил до бела отмыться? – решил уточнить Соснин.

– Да, заправила «Омега-банка»!

– Он лысый?

– Лысый, лысый! – дуэтом отвечали немало удивлённые его осведомлённостью сестрички, лакомившиеся сочными персиками.

Соснин явственно услышал, как хрустели на шалодомовских зубах жабры.

– Ой, на «Нормандскую дырку» опоздали! – захныкала Алиса, а Света взялась объяснять Соснину: истинные ценители французской кухни, когда пережираются, когда живот тугой и невмоготу ещё хоть что-нибудь съесть, заказывают под кальвадос особое, из фаршированной шпинатом и разнотравьем утки, горячее блюдо, благодаря нему открывается второе дыхание…

Тима посмотрел на часы, развёл руками. – После фруктов «Нормандская дырка»? Не понимал также почему пустовал экран, ночь на носу…

Да, кухни убавляли жар, индейцы вовсе загасили очаг, мыли миски из красной глины; китаец, правда, усердствовал.

И как, как усердствовал старик-барабанщик!

Соснин выложил билетики на райские наслаждения за номерами 3,4 и 7.

Тима снова развёл руками, философски заметил. – Всех женщин не перетрахать.

Сестрички прыснули. – Обленился? Света по-детски прижалась к плечу Соснина, ощутил запах свежести, лёгких духов.

Из типографии доставили ещё влажный утренний «Коммерсантъ».

Тима подозвал разносчика.

На первой полосе хлёстко закручивалась интрига с международным розыском Шалодомова, на последней, по центру мелкошрифтового поля астрологического прогноза, Битов заталкивал в рот бутерброд с икрой.

Эпизод 10

(10.2 – откровение с развязкой)

кажется, началось

Барабанщик завершил под аплодисменты своё громоподобное соло, до боли знакомое Соснину.

Прожектора спешно подожгли напоследок подвески люстр и метнулись к эстраде: мы начинаем, мы начинаем – протрубили фанфары.

Округлый конферансье вскинул руки.

Зажглась крайняя грань экрана.

дубль 1 (почему?)

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте.

– Почему повторяют? Это представляли и награждали в Венеции, перед кризисом, – изумилась Света; и Алиса растерянно заморгала. А Соснину подсказала. – Смотрите, Илья Сергеевич, Бакунина пьеса!

– Я её уже видел, – протянул Соснин, – не в Венеции, правда, по телевизору.

– Не вредно освежить в памяти, – солидно и твёрдо объяснил Тима, довольный, что торжество началось и, похоже, особенно довольный тем, что именно так началось, он воспринял это начало как ободрявший сигнал.

Да, Тима темнил, он подготавливал что-то, о чём больше никто не мог и подозревать! И детали какие-то обмозговывал, когда для виду закапывался в меню?

Резко затормозил автомобиль, мчавшийся по одной из экранных граней, выскочил рослый, голливудских статей бандит и тут же упал, сражённый: прямое попадание в голову, кровь. Анонсировался забористый боевик? Заодно… корреспондент обнаружил-таки «Камазы» с взрывчаткой, террористами! Плавно бегущий белый титр информировал о скорости «Камазов», вопрос был в том, куда свернут с кольцевой дороги.

На другой грани экрана, где не на шутку разбушевался поэтический турнир, овацией провожали басовито-раскатистого Лейна, рукоплесканиями подбадривали юную, страстную, с костяным личиком, поэтессу – читала с цветаевской истеричностью, потряхивая ахматовской чёлкой.

Поэтессу сменил – возобновились повторы концертных номеров – тенор с кошачьей мордочкой: эта женщина в окне в платье розового цвета… хоть разбейся, хоть умри, не найти на них ответа…

– Бомонд, бомонд, – с певучей радостью приобщения возвестил затем с экрана под игривую музыку моложавый лысый толстяк в утрированно-больших наушниках; да-а, площади, необозримо-огромные площади наслаждений, но какая же концентрация знаменитостей! – звёзды прибывали и прибывали, смело вспарывал тьму профиль Губермана, его почтительно сопровождал луч прожектора… луч задел московского теоретика с мягко расширившейся серебристой бородкой, он был в компании вдохновенных седовласых мальчиков; сразу наехала на полуслове камера, теоретик ничуть не смутился, объяснил с присущим ему спокойствием. – В досужих спорах долгих застойных лет скапливался взрывной интеллектуальный потенциал, так, после обрушения властных византийских пилонов… Камера укрупнила выразительное лицо. – Во внешне бесконфликтной, однако подспудно-драматической ситуации конца истории культурный механизм надолго не останется не у дел, нет, после краткосрочного рассогласования программных условий начинаются поиски новых центров силы, точек опор и рычагов для грядущих переворотов, потрясений вроде бы окрепших устоев. Взрыв? Новый взрыв возможен, вполне. И прогремит такой взрыв куда скорей, чем вы думаете! – московский теоретик умиротворённо выдохнул в камеру голубое облако дыма, а прожектор, словно случайно, упёрся в жующего Никиту Сергеевича, подержал на свету, пока тот не проглотил, не заулыбался в усы. И тут же луч ласково ощупал синими корпускулами косящего под урку популярного рокера с серьгой в ноздре, и уже действительно случайно пересёк луч консультант «Старой квартиры»: будто смущаясь затрапезного вида, неотделимого, впрочем, от его столь дорогого для многих ностальгического образа, он виновато прокрадывался после рекламно-пробных киносъёмок к отведённому ему месту; его узнали, там и сям прошелестели аплодисменты. А синий луч, метнувшись, взялся оглаживать отдельные столики. Посинели на миг розовые любовницы за соседним столиком, посинели, взвизгнув от неожиданности, декольтированные Алиса, Света, ослеп Соснин, наконец, луч задержался на Тиме. Так же слепил и внезапный луч прожектора, которым ошаривали пограничники ночной пицундский пляж, так же кокетливо взвизгивали голые купальщицы, застигнутые врасплох. После купаний, расстелив полотенца на гальке, пили маджари из поллитровых стеклянных банок.

Огоньки свечей, блеск бутылок.

Сияние постеров с бледно-перламутровыми, коралловыми, коричневатыми губами Алисы, которым дивно шли все цвета помады; сияние серых, безупречно подведённых и оттенённых, широко распахнутых Светиных глаз.

Вспышка молнии озаряет проём двери, ведущей на террасу, виден чей-то силуэт.

дождались прямого включения

– Наши камеры в «Золотом Веке»! Обед затягивается – члены жюри трудятся за запертыми дверями, будто кардиналы, выбирающие Папу Римского, курят нещадно, но дыма пока не видно! – шутила, бегая меж столами хозяйка премиально-обеденной церемонии: глаза под жгуче-чёрными бровями горели, смело обнажённая грудь вздымалась, сумасшедшее бальное платье из мешковины с переменной длиной полы волочилось следом как расплющившийся хвост динозавра.

Сорин, пытается приподняться: господи, милая, что вы такое говорите!

– Жюри мучается по долгу, но мы-то с вами отлично знаем, фаворитка общественного мнения – Адель Аврова, феноменально ворвавшаяся в нашу скучную, искусственно опреснённую словесность! Ваше мнение, кому как не вам…

Тима заулыбался собственным мыслям, о, он был явно доволен тем, как развивались события.

– Чукча не читатель, чукча писатель, – с окончательно испорченной жеванием деликатесов дикцией уклонился от твёрдых оценок шансов на победу феноменальной фаворитки Битов, с чувством исполненного долга опять обратился к яствам; столы ломились.

И Лейн наклонился над тарелкой, насупленно зажевал.

Аксёнов отхлебнул коньяку.

– Ваше любимое блюдо? – кинулась к Тропову, гипнотизируя требовательным взглядом, ведущая с микрофоном.

– Биточки «Сон»-«Сони» в подливе из осьминогов! – уверенно отвечал Тропов.

Официант принёс ещё пару бутылок «Шатонеф-дю-Пап».

наконец-то! «Большой Ларёк» открывает новые секции торгово-развлекательного центра (хроника)

В объёмной витрине шикарно разодетый манекен торопливо причёсывает другого манекена, не менее шикарного, и вот выхоленная девушка с расчёской оборачивается и заразительно смеётся в камеру. А-а-а, началось.

Узенькие дорожки, серпантинчиками проложенные в руинах, аккуратные лестнички, площадки на разных уровнях с ошарашенными жильцами, а над окультуренными руинами – чудо-крыша, к ней тянутся красные, жёлтые, зелёные трубы, трубки, гибкие гофрированные шланги с подвешенными к ним гирляндами воздушных шаров.

– Праздник пришёл в каждый дом! – орёт диктор, – печальной памяти «Самсон»-«Самсунг» вверг страну в кризис, заморозивший стройку, но усилиями «Сон»-«Сони» всё доведено до победного конца и теперь, после отладки ультрасовременных вентиляционных систем…

Всё громче гремит оркестр, с ума сойти, – тот самый оркестр бордовых старичков, что только что отгрохотал в «Плазе…»

В патетичный музыкальный поток подмешивается лирическая струя, Валечка, взволнованно качаясь: белой акации гроздья душистые ночь напролёт нас сводили с ума.

Появляется Салзанов со свитой, алая ленточка, поднос с ножницами, которые подаёт журнально-глянцевая девица, та, что причёсывала манекена, батюшки, в свите – Тима, но вот же он здесь, сидит за столом, Алиса вцепилась ему в локоть, затрясла, – он ли, не он, может быть, двойник?

– Это запись, – успокоил Тима, – позавчера отсняли, да и надо было плёнку подрезать, смонтировать, там неприглядные были сцены, скандалы с нецензурщиной, зачем портить праздник?

Рощица высоченных искусственных пальм, в рощице расставлены пластмассовые столики, подносят щи с растегаями официанты в сапогах и косоворотках.

Блеск полированного гранита подпорных стенок, окаймляющих руины; искусственный рельеф из кирпичного боя и обломков панелей, местами, до крыши!

Розово-мраморный бордюр клумб с розовыми тюльпанами.

– С подземным паркингом намучились, щит проходческий застревал – там оставались сваи домов, тех, что попадали, и захоронения…

– Как с отладкой вентиляции? – поинтересовался Соснин, – всё-таки…

– Туго идёт, – признался Тима, – невиданная в мире затея, отец сказал, он в таких делах дока, что это наш абсолютный приоритет.

– Почему невиданная, здесь, в «Плаза-Рае», кружева сплетены из вытяжных разноцветных трубопроводов, загляденье!

– Нет, здесь мы отвлекающую декорацию дизайнерам заказали, чтобы потом на неё, как на прецедент, ссылаться, мол, был удачный опыт, то, сё… а вообще-то в «Плазе-Рае» все вытяжки в стенах.

– Правда, Тимочка у нас головастый? – заблестела глазками Алиса.

– Святая правда! – охотно согласился Соснин.

– Мозги – на миллион долларов! – оценила Света.

– Обижаешь! На много миллионов!

И как, однако, успел обтесаться Салзанов, как сидел на нём дорогой костюм, как облегал – ни морщинки – сановитую полноту!

– Сейчас, дамы и господа, прошу спуститься в подземные этажи, там у нас, под паркингом на триста машин, ювелирные секции, – Салзанов делает вальяжно-приглашающий жест, под дружные аплодисменты жильцов, которые с нарядными детишками повылезали из своих нор, гости поднимаются на блещущем зеркальным футляром эскалаторе, врезанном в руинные осыпи…

Музыка – туш!

Стык.

– А на антресолях у нас теперь крупнейший в Европе отдел фарфора, стекла и постельных принадлежностей, там и мультиплекс на двенадцать кинозалов… – приглашённые заскользили вниз.

И вот уже все гости прохаживаются с бокалами, оживлённо беседуя, покачивая в восхищении головами, среди подушек, пледов, стёганых одеял.

Лёгкое французское вино привело Соснина в отличное расположение духа.

музыкальный момент

Валечка взволнованно запела про белое платье, мелькавшее во тьме старинного парка, потом – про парк с бабушками, внучатами.

судя по всему – концовка дубля 3

Тригорин оживлённо: потому что вот это, – показывает по сторонам, – не театр, а жизнь. Я давно замечал, что люди ведут себя гораздо естественней, когда притворяются. Вот о чём написать бы.

Света: опять Чехов, опять.

Соснин: это не Чехов, сами же сказали – Бакунин.

Алиса: какая разница?

Света: не понимаю, не понимаю зачем всё это повторять!

Алиса, всё больше раздражаясь: абсурд какой-то!

Тима, не скрывая удовольствия: пипл схавает, а вы потерпите!

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 4

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, давайте разбираться…

Проходится по сцене, заложив руки за спину. В задумчивости подбрасывает носком ботинка клочки рукописи.

Полина Андреевна, всхлипывая: снова рукописи рвал. Это с Костей часто бывало – рассердится, что плохо пишется, и давай рвать мелко-мелко. После прислуга откуда только эти клочки не выметает. Теперь уж в последний раз… И у кого только на нашего Костеньку рука поднялась? – опускается на корточки, начинает собирать обрывки, – надо бы склеить. Вдруг что-нибудь великое?

Алиса, торопливо глотнув вина: разве Треплев не в конце застрелился?

Света: ты что-о? Его в начале убили!

Алиса: за что?

Света: за то, что он убил чайку.

Алиса: если бы Заречная его любила по-настоящему…

Света: как, как по-настоящему? До гроба?

Алиса, задыхаясь: как? А вот так, так… может быть, и до гроба…

«Золотой Век» в эфире

– Ну и закрутилась интрига в финале, почище любого детектива, ничего подобного не было в полуфинале, где тоже шла острая борьба за попадание в шорт-лист, однако… обед в разгаре, а… хотя лидерство Адель Авровой, чьи фаллократические фантазии…

Тима хитро улыбался, всё шло по какому-то тайному, одному ему известному до деталей плану.

Накладка? Одновременно засветилась ещё одна экранная грань. – Я всё думала, голову ломала, как бы сделать так, чтобы Константин Гаврилович навсегда исчез из нашей жизни. Мечтала: уехал бы он в Америку или пошёл на озеро купаться и утонул. А давеча вышла из столовой на террасу – посмотреть, убрали ли перед грозой бельё с верёвки. Вдруг вижу – здесь, в кабинете, Заречная, и Константин Гаврилович с ней! Костя всё револьвером размахивал, а я думала: застрелился бы ты, что ли. Перед тем как Заречная ушла, у неё с шеи шарфик соскользнул.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Накладка ли, не накладка, Тима был доволен.

И Соснин входил во вкус, с удовольствием попивал винцо.

– Пока номинаторы и гости обедают, дали короткую пресс-конференцию неудачники полуфинала – Сорокин и Пелевин.

Камера для разнообразия мотнулась по улице, напомнившей Малую Садовую, ну да, Малая Садовая, только аккуратненько замощёная, с каким-то идиотским фонтанчиком и фонарями, тёмно-зелёными маркизами под вывеской: «Золотой Век».

– Вопрос Владимиру Сорокину: в связи с захватившей нас интригой финала русского «Букера», в который вышли, кроме Авровой, яркой транвеститки-бунтарки, ещё и писатели-традиционалисты, прекратите ли вы очернение советской литературы?

Сорокин, устало поглаживая мягкой ладонью высокий лоб: я ничего не очерняю, я писатель, а писатель – это рыцарь, разрушающий мифы, я в меру ума и таланта лишь разрушаю мифы советской литературы.

– Что написал Пелевин? – спросила Алиса.

– Что-то остроумное, про пустоту, – отозвался Соснин.

– Да, про пустоту, – подтвердила Света, – по телеку говорили.

– У меня просьба к Виктору Пелевину: вы всегда на людях в тёмных очках. Прежде, чем я задам свой вопрос, снимите очки, пожалуйста! – нервно откинула волосы с чела блондинка в бледном брючном костюме.

Пелевин, не шелохнувшись: это всё равно, что я попросил бы вас сейчас снять штаны.

– Имеет смысл после этого спрашивать о творческих планах?

Пелевин: не имеет.

– Вопрос Сорокину – в связи с очевидным успехом Адели Авровой как видится вам место женщины в современном мире?

Сорокин: уверен, в современном и будущем мире место женщины – в постели, исключительно в постели.

отклик

Света с Алисой стонали сквозь смех, уронили с коленок крахмальные розовые салфетки – качались, дёргались, словно у них случился заворот кишок, начались колики… хорошо хоть проворонили «Нормандскую дырку». В весёлых судорогах они наткнулись на соснинскую сумку. – Что за камни? – столько умного наговорили, пора вытащить очередной фант…

Соснин – репортаж из «Золотого Века» его тоже немало повеселил – конечно, не собирался посвящать честную компанию в конструктивные тонкости антисейсмического отчёта Адренасяна или хвастать вершинным для постмодернизма набоковским романом, пусть и с сомнительно переведённым названием, но всё же удачливо доставшимся ему почти из рук гневливого автора, а поднял салфетки, торжественно вытащил из сумки «Die Traumdeutung» и гордо подержал на ладони как небесполезную тяжесть.

– Ой, вы и немецкий знаете?

– Самую малость.

– Откуда такая старинная книга?

– Наследство. Одна из тех дягилевских балерин, которых вы видели на снимке, сберегла сенсационную книгу Фрейда, когда-то принадлежавшую моему дальнему родственнику, он был врач.

– Правда, что Леонардо да Винчи взялся исследовать пенис не… не узко, не как врач, а как… – спросила Алиса.

– Я не эксперт в столь тонкой сфере, но Леонардо действительно задолго до Фрейда увидел в деликатном органе нечто большее, чем инструмент деторождения.

– Да уж, деторождение тут сбоку припёку.

– Выходит, инструмент любви, да?

– Не любви, секса! – поправила сестру Света.

– Но любовь с сексом не разделить. Илья Сергеевич, можно ли объективно проверять свои чувства?

– Можно, с помощью науки, – обнадёжил Соснин, – и как ни странно, с помощью того же пениса, точнее – его запаха, всегда индивидуального. Учёные Оксфордского университета провели прелюбопытное исследование, установив строгие зависимости между индивидуальными запахами мужских пенисов и глубиной любовного увлечения и чувственного влечения отдельной женщины.

– Мужских? Бывают не мужские пенисы?

– Бывают! Сейчас всё бывает, – задумчиво сказал Тима.

– Ну так вот, оксфордские учёные установили, что и среди запахов тысячи пенисов – это вполне репрезентативная выборка – каждая влюблённая женщина безошибочно определяла…

– Ещё чего! Я бы не согласилась нюхать! – Алиса скорчила брезгливую гримаску.

– И я бы не согласилась, ни за что!

– Ну да, проще без всяких обнюхиваний трахаться, – нахмурившись, безжалостно кольнул Тима; Света зло передёрнулась.

– Тот пенис был большим? – Алиса посмотрела на Соснина.

– Какой «тот»?

– Ну тот, лепной, на римском балконе?

– Думаю, достаточно большим, чтобы привлекать внимание улицы. Поглазеть собиралось много зевак.

– Жаль, что сломали.

– Почему модно восстанавливать хирургическим путём девственность? Любовь к острым ощущениям? Ещё острей хочется, да? Операция довольно дорогая, болезненная, но многие замужние женщины, даже те, что детей имеют, стремятся сделать.

– Сюрприз мужу, приезжающему из командировки? – потянулся к бутылке Тима.

– Вот-вот, сюрприз! У соскучившихся мужей, писали, от неожиданности случались осечки.

– Лучшие из американских кинозвёзд по несколько раз восстанавливались, пристрастились.

– С жиру бесятся.

– Не говори, и в наших клиниках оперируют, «Новый мир» взял на себя психологическую подготовку, рекламу… Первой операцию сделала…

– Как, она?!

– Не одна она, многие!

– Но ощущения прежние не вернуть, только боль.

– Быть может, они, пылкие и пытливые экспериментаторши, сплошь активистки садомазохистского клуба? – робко предположил Соснин, – возвращения девственности ради новых её потерь особенно соблазнительны для пожилых прожжённых матрон, вроде тех, что здесь меж столами бродят.

– Нет, молодые чаще возвращают.

– Моде все возрасты покорны!

– А я хотела бы превратиться в мужчину, – отпив вина, размечталась Алиса, – я бы так красиво ухаживала, чтобы любой день был праздником, цветы бы дарила, сегодня, – критично гляула на вазочку с лилиями, – хризантемы, завтра – герберы, послезавтра – розы…

– Сделай операцию, разных цветов тебе на все дни месяца, а то и целого года хватит, – посоветовал Тима, – переменить пол, что аппендикс вырезать, это, наверное, полегче, чем вернуть девственность.

– Ну да, кому вырезать, кому и пришить!

– К перемене пола толкает, по-моему, зависть к пенису.

– Или – к вагине.

– Зависть к пенису сильнее, феминистки вообще хотят пенис извести только за то, что у них его нет.

– То-то и оно: сфера услуг пошла завистливой болезненности навстречу. В Таиланде пооткрывались специальные массажные салоны для озлоблённо-жадных европейских и американских мадамочек! Каждый чих клиентки удовлетворяют, всё блещет, как в операционной! Там сногсшибательные коллекции внешне неотличимых от натуральных пенисов сменных разноскоростных вибраторов, с которыми священнодействуют над изголодавшейся пациенткой тайские ассистентки.

– Договаривай, договаривай! У ложа, где стерильные политкорректные дамочки забавляются до рыданий, экран с голыми пыхтящими мужиками!

– Ты была там?!

– Что? Нельзя поинтересоваться? Поначалу отбрыкивалась, когда подруга с собой позвала, теперь не жалею… теперь и в наших салонах красоты с массажными кабинетами пытаются не отстать, в том же «Новом мире». И ещё в тайских отелях японское новшество переняли, даме, дабы смягчить её случайное одиночество, на ночь предлагают подушку под названием «рука друга» – подушка надувная, в виде мужского торса с рукой, но без головы. Подушка, одетая в пижамную ткань, принимает любое удобное положение, способна обнимать уснувшую гостью за шею.

Тима кивнул – в служебных своих скитаниях впервые с услугой такой столкнулся: в отелях Осаки и Иокогамы ему подкладывали в постель подобную подушку, только с обнимающей нежной женской рукой, «рукой подруги»; безголовый женский торс с упругой грудью был одет в тонкую, с кружевом, ночную рубашку.

– Но как, как одновременно испытать то, что испытывают и женщины, и мужчины?

– Это только гомосекам дано.

– Как, почему?

– В голубом квартале Сан-Франциско фильм смотрел, – пояснял Тима, – у гомосеков нет строгого разделения половых ролей, меняются не только позициями, но и ролями.

– А розовые?

– Розовые, надо думать, полюбопытнее играются, куда до них голубым, – пил маленькими глотками Тима, – но стандартную кассету разве интересно смотреть?

– У этих воздушных особ наверняка есть свои, только им присущие ласки… – Соснин хитровато повернулся к соседнему столику.

– Спросите у них, спросите! – подначивала Алиса.

– Правда, что Фрейд женился в тридцать лет девственником и боялся умереть от оргазма? – у Светы румянец пробил загар.

Соснин пожал плечами.

Микрофоном тем временем вновь завладел пухлый тенор с кошачьей мордочкой. Переждал овацию, замяукал: я сказал тебе не все слова…

– Виагра убивает и убьёт учение Фрейда, о нём скоро позабудут, – спокойно пообещал, слегка поплескав в бокале вином, Тима, – когда я в Гарварде учился и виагру выкинули в продажу, психоаналитики переполошились, что без пациентов останутся: плати тридцать баксов в аптеке и ты – герой!

Что за виагра? Что-то вроде чудодейственной «Вуки»-«Вуки»? – Соснин не стал спрашивать, промолчал.

вопли внезапного отказника, претендовавшего на первенство в скандалах недели

– Я понял, что потеряю лицо, лишусь самоуважения, если приму эту пошлейшую премию из этих продажных рук! – поводя по сторонам заплывшими глазками, завопил под конец пресс-конференции Сорокина и Пелевина наголо остриженный круглоголовый малый в холстяной толстовке, – растлевают великую литературу премиальными подачками, биточками, но не все такие… Собиравшие свои монатки репортёры опять схватились за камеры.

– Ему нужен скандал, классно раскрутится! – зашептала Света, – на стадии шорт-листа вычеркнули, теперь головы дурит, что если б присудили премию, отказался бы…

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

А-а-а, молодцеватый, с лукавыми глазками, ведущий торжествовал:

– Под конец пресс-конференции Сорокина и Пелевина неожиданно… – Но не все такие падкие на премии под обжорство! – специально проорал в камеру крепкий малый в толстовке, – пора взорвать… раздолбать поганое продажное гнездо гедонизма…

– Смоленским хакерам удалось взломать компьютерную защиту корпорации «Боинг» в Сиэтле…

– Скотланд-ярд поспешил заверить, что взял след подавшегося в бега владельца «Омега-банка» Шалодомова, он будто бы был замечен в одном из рыбных ресторанов Брайтона, однако по нашим сведениям банкир…

– Только что пришло скорбное известие о гибели в авиакатастрофе выдающегося журналиста, главы концерна «Совершенно секретно»… в политических кругах всё активнее циркулирует мнение, что это не трагическая случайность, а запланированное убийство Родиона Белогриба, успевшего вдоволь досадить властьимущим. Так, известный аналитик Устам Мухаммедханов обвинил правящий тоталитарный режим…

Алиса зевнула.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 5

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого.

Света: закажем ещё что-нибудь? Есть захотелось.

Алиса: поздно уже есть, может, мороженое?

Света: и пирожные из «Ontrome»?

Тима, посмотрев на часы: а что пить будем?

Света: я есть хочу!

Алиса: что написал Сорокин?

Тима, листая меню: «Голубое сало».

Алиса: про что там?

Соснин: про секретную сибирскую лабораторию, где выводились дубликаты гениальных писателей.

Алиса, уточняя: клоны, что ли?

Соснин, торопливо: да, клоны.

Света восторженно: вы и творчество Сорокина знаете… когда успеваете всё читать? Илья Сергеевич, Сорокин тоже постмодернист?

Соснин: пожалуй. Состряпал такое блюдо… у многих оно, правда, вызывает рвоту.

Алиса, очаровательно кривя губы: чем ещё соблазнительно «Голубое сало»?

Соснин, профессорским тоном: всякий большой и серьёзный роман, если перейти на философский язык, воспроизводит в сюжете и композиции вечный спор диалектики с метафизикой. Завязка романной интриги – завязка такого спора.

Тима, откладывая меню: да, завязка классная, в «Версиях» читал, – двое из тех писателей-клонов сбежали от вооружённой охраны секретной лаборатории, их поджидал за рулём у «Европейской» сообщник, но за ними гэбисты погнались по Невскому, и гнались, гнались, пока писатели в машине спорили, отношения выясняли, правда, кто сбежал, и поймали ли их…

Алиса: завязка без развязки. У Сорокина так или в «Версиях»?

Внимание Тимы поглотили телефонные кнопки.

Света, глядя в глаза Соснину: главный редактор в нашем издательстве, когда поступает рукопись, сразу в начало и в конец заглядывает, если нет завязки с развязкой – отказ! Илья Сергеевич, хороший роман может обойтись без развязки?

Соснин: почему бы и нет? Конец такого романа называют открытым.

– Всё! История кончилась, понимаете? – кричал Эккер Мухаммедханову.

– Нет, не кончилась! Ещё столько будет всего, попомните, – предрекал вальяжный восточный мудрец. Про себя Соснин подумал, осматриваясь – чем всё это беспробудное веселье закончится? Чем? На экране разбитной толстяк в тельняшке, коротких парусиновых брюках, с носовым платком на голове, завязанном на углах-концах четырьмя узлами, представлял участников пляжного скетча… Инга Файл, хозяйка увеселительного заведения… ха-ха-ха – задастая дебелая крашеная блондинка раскланялась… Юлий Юзер… старшеклассник математической школы, возмужавший после ночи откровений в заведении мадам Файл… Юзер, изловчившись, сделал неловкий кувырок, – готовьтесь к перезагрузке, – ещё один кувырок, – готовьтесь к перезагрузке… ха-ха-ха, за столиками вновь покатывались от хохота.

Света, припоминая: я тоже про открытые концы слышала. Да-да, и по телеку промелькнуло – «Версии» пыжились, а все концы в воду. И заулыбалась. – Это не те ли писатели-клоны из Сибири сбежали, про которых Марат хочет авантюрную издать книгу? Один нобелевский лауреат, но не Бродский, другой… как его…

Алиса удивлённо: я-то слышала, что у Сорокина только мат-перемат, похабщина. Там будто бы Сталин с Хрущёвым как голубые трахаются. И едят человечину.

Света, повернувшись к Тиме, капризно: пусть и поздно, я есть хочу!

Тригорин, нервно: разве вы точно знаете время, когда произошло убийство?

Дорн: резонный вопрос. Когда я вошёл в комнату после хлопка, тело было тёплым, из раны, пузырясь, стекала кровь, а по стенке ещё сползали вышибленные мозги.

Маша вскрикивает и зажимает руками уши. Аркадина, покачнувшись, прикрывает кистью глаза, Шамраев подхватывает её под локоть.

Шамраев: доктор, говорить при матери такое!

Дорн: ах, бросьте, сейчас не до мелодрамы!

новости из «Золотого Века»

Ведущая церемонии награждения, растянув улыбку, метнулась к опустошившему тарелку Лейну: ваше любимое блюдо?

Лейн раскатисто, как стихи или «Отче Наш»: биточки «Сон»-«Сони» в подливе с нарезкой из осьминога.

Ведущая ласково склонилась к Тропову: а ваше?

Тропов не привык повторяться, трогательно-беззащитно посмотрев в камеру, соригинальничал: подлива из осьминога с биточками «Сон»-«Сони».

Тима: может быть, суфле с пуншем?

«Скандалы Недели» (специальный выпуск и кое-что сверх него)

– К нам попали плёнки, вырезанные цензурой из телерепортажа о торжественном открытии торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», который был выстроен при активном спонсорстве «Сон»-«Сони».

– Дышать нечем, задыхаемся…

– Сами жируют, а нас душат и душат… как в газовой камере…

– Гады, когда вентиляцию запустите?! – крепкий белобрысый парень в спецовке напирал на охранников Салзанова и злобно осматривался, как если бы отыскивал глазами пролетарский булыжник.

– Щадящие технологии обещали, а «евроремонт» с финским паркетом и итальянской плиткой насмарку…

– Напарили, как есть – напарили! Куда Путин смотрит? Не пущу, не пущу!.. Автомеханика, размахивавшего увесистым гаечным ключом, подхватили силачи в серо-стальных костюмах, потащили.

– Кто такой Путин? – не удержался Соснин.

– Вы, вы, Илья Сергеевич, задаёте этот вопрос? Тупые иностранцы замучили и вы туда же, – задохнулась Света.

И Алиса надулась, обиделась.

– Судебных приставов вызвали, – нахмурился, вспоминая, Тима, который пропустил мимо ушей почему-то больной для всех вопрос Соснина, – въезд буян хотел сохранить там, где фундаменты ювелирной секции. Матерился, кричал, что ему обещали нишу выгородить для въезда… кто мог обещать такое? Въезд в вонючую автомастерскую внутри экологически чистого гипермаркета?

– Давно тот рассадник грязи надо было убрать, – две негодующих морщинки обвели гладкие Алисины щёчки, – слушала у мемориальных пней концерт бардовской песни, так машины у той норной мастерской газовали туда-сюда, у певцов и так голосишки слабые, а тут ещё кувалдой – бах, бах.

– А когда резину склеивают? Вонища.

Раздался резкий хлопок.

Многие попадали со стульев, две соседние лесбиянки по лягушачьи распластались по синему ковру, одну придавил объёмистый дядька.

– Взорвали!

– Фугас взорвали!

– Чеченские террористы!

И на экране тоже люди попадали, кто лежал в зацементированных руинах, кто на розовом мраморе… Оказалось, лопнул воздушный шарик, испугавшиеся виновато вставали, отряхивались.

Света с Алисой захохотали. – Это-то зачем было вырезать, хоть отдушинка была бы в казённой скуке.

– Не хотели панику провоцировать прямым репортажем, отпугивать покупателя – всё-таки самый современный торгово-развлекательный центр, крупнейший гипермаркет; побежала по обрезу экрана белая строчка: надувается финансовый пузырь в…

– Кто вырезал, кто допустил утечку?

– Директорат «Сон»-«Сони» сначала вырезал, затем – отмашку дал на утечку! Ясно было, что «Скандалы Недели», перекупленные, на наживку клюнут, чтобы новому хозяину угодить. А нам лучшей, чем в формате скандала, раскрутки для «Сон»-«Сони» не надо! Чем громче вопят о цензуре, об удушении свободы слова, тем выгоднее – бесплатная реклама.

– И кто такой хитрый ход придумал?

Смекалистый Тима, скромно промолчав, подозвал разносчика газет.

Розовые любовницы уже поднялись и отряхнулись, обнялись, слившись воедино, медленно и неуклюже, с болтающимися кулонами-телефонами затопали на четырёх ножках к своему столику. – Вспотевший бегемотик на высоких каблуках, – усмехнулся Соснин.

– Почему… бегемотик?

– У бегемотов – пот розового цвета. Недавно в Берлинском зоопарке, когда из-за ремонта бассейна спустили воду, обнаружилось, что тёмно-коричневый бегемот, изнывавший от жары, порозовел.

– А-а-а… – две пары восхищённых глаз просвечивали Соснина.

Из типографии доставили экстренный выпуск «Коммерсанта»: портрет Белогриба в траурной рамке, рядом с портретом, в столбик – экспресс-анализ Мухаммедханова. Устам Султанович выражал уверенность в том, что самолёт подорвали адской машиной – пусть на руках у него не было доказательств, он не сомневался в причастности к преступлению спецслужб правящего режима. Соснин ещё и извернулся читать на обороте полосы, под не имевшим отношения к авиакатастрофе заголовком «Признание»: «Феликсу Гаккелю в конце концов не только удалось убедить продвинутую часть научного сообщества в роковой ошибке Эйнштейна, подвергшего мировой эфир остракизму, но и связать физику с органическими и психическими основами жизни, возвыситься над самим Спинозой, который в своей «Этике» лишь наощупь искал для душевных движений математические эквиваленты. Да, Гаккель общепризнанный победитель! Решил сложнейшие уравнения, гармонизировал дерзкую, редкостной красоты теорию «Единого Поля», не обращая внимания на насмешки коллег! От непонятого, упрямо развивавшего комплекс плодотворных идей учёного ушла жена, ушла именно тогда, когда Феликс Гаккель догадался трактовать мировой эфир как тотальный информационный ресурс»… ого! – строка оборвалась.

Так-так, Нелли ушла. Феликс – очередной покинутый.

К кому на сей раз ушла?

Тима сложил газету, передал смиренно поджидавшему Эккеру, ему не достался собственный экземпляр.

– Я видел похороны Белогриба, на Новодевичьем, – вдруг признался Соснин.

– Видели похороны, которые ещё не назначены? – три пары насмешливых глаз, – вы, Илья Сергеевич, ко всем талантам своим ещё и ясновидец?

Попал впросак? – Во сне видел, – смущённо дал задний ход Соснин.

– Да, кстати, ходите, смотрите, а где и когда вы спите? – спросила Алиса. – умеете спать на ходу?

– Я не сплю, вообще не сплю, – отвечал Соснин, соображая, что не только сглупил с ответом, но дал опять маху, не посмотрел дату на лицевой полосе газеты… и сразу подумал, – что если сейчас сплю?

Возгласы коллективного изумления, смех заглушила музыка.

На эстраду выскочили, закружились в разноцветных лучах феи, расплескивая лёгкие ярчайшие ткани.

– Танец орхидей, – шепнула, прижавшись, Света.

после ослепительных орхидей сказал своё слово «Золотой Век»

– Сейчас – вопрос героине нашего торжества, вылившегося в напряжённое ожидание формального закрепления её триумфа, скажите, где вы видите место женщины в современном мире?

– Везде, кроме гарема! – обворожительно заблестела большими зубами Аденька, – женщина должна любить открыто и смело… и не одного мужчину…

«Ночной клуб «Вдвоём», секс на батуте под цветомузыку» – мигнула лазерная рекламка. И – унеслась ввысь цветистым облачком, истаявшим под бликующей крышей, за деревьями висячего сада.

танцуют не все, но многие (помогая разводке простеньких мизансцен?)

Вашу записку, несколько строчек… – Валечка пела, пела, глотая слёзы, а оркестранты… Околдовывали танцевальные мелодии Золотого Века, сгущалось подвижное месиво меж столами.

– Потанцуем?

Тиму со Светой поглотила качающаяся тьма.

Раскат грома, вспышка.

дубль 6 (с рецептурой счастья, узором из треугольников и ещё чем-то, непередаваемым)

Дорн, удивлённо поднимает брови: Ирина Николаевна, погодите-ка. Вы сказали – ничком, раскинув руки? Но ведь вы не входили в комнату.

Аркадина, судорожно схватившись рукой за горло: я… я вижу его именно таким. Это воображение актрисы. Сердце матери, в конце концов. Что вы так на меня смотрите? Уж не думаете ли вы, что я убила собственного сына? Чего ради? Зачем?

Тригорин, отшатываясь, истерически кричит: зачем? Я знаю, зачем! Самка! Ты всегда стояла на пути моего счастья! Ты погубила меня, высосала по капле всю кровь! Паучиха!

Аркадина визгливо, с некрасивой жестикуляцией: Борис! Опомнись! Я люблю тебя больше жизни!

Алиса задумчиво, с интонациями мегеры: противно, танцуют обнявшись, воркуют, как голубки, а сама на Крит слетала с другим, шалости одни, притворяется, будто бы сильнее кошки влюбилась; или на сумасшедшее богатство позарилась?

Ага, у Светы критский загар, – подливал Алисе вино, – и коробочка с круглым окошечком, получается, не для Тимы предназначалась?

Алиса, глотнув вина, подмешав к раздражению зависть: Светке всё нипочём, вся в шоколаде, в шике-блеске купается, хотя вот-вот грянет гром.

Соснин, решаясь на щекотливый вопрос: кто счастливый Тимин соперник?

Алиса, резко: вы, так всё секущий, не догадались, кто Светкин соблазнитель? От такого надо бы подальше держаться, а она… Тошно! И – прижала стекло бокала к перламутрово-блестящей, увековеченной постерами губе, взмахнула нежно подведёнными веками; фантазёрка, казалось, желала насладиться мученической казнью ненавистного, хуже беса попутавшего сестру…

Ну и самоедка, какая-то ревность наоборот! Сама к Тиме неравнодушна, тут соперницу, пусть и единокровную, уводят в сторону, а она…

Соснин: это серьёзно? Как же Тима?

Алиса, в глубокой задумчивости: нашла с кем спутаться. Тима всё знает, и Светка знает, что он знает, оба играют, хотя Светка побаивается уже, зато Тима жуткую игру затеял и не остановится, вот увидите. Я знаю, он по заграницам за нею слежку организовывал, в электронную почту сумел залезть. Тима добрым, тихим был, мухи не мог обидеть, теперь притворяется, что ему плевать на Светкины измены, актёр – будь здоров, однако ревнивый, жестокий – убить готов. Тима далеко пойдёт, он, мальчишка, в Совете Директоров, сумасшедшими деньгами ворочает! Хотя чересчур азартный, у него своих заморочек невпроворот, ему угрожали.

Соснин: кто?

Алиса, раздражаясь, выпятила губу: кто, кто… не знаете? Бизнес – зона риска. А Тима комбинации до последней черты доводит – кто кого? Я за него боюсь. В живую мишень превратился, ещё и гоняет, безумный, будто жизни не жалко, на «Ягуаре».

Сочувственно помолчал.

Алиса: поухаживайте за мной, – капризно опустевший бокал пододвинула, пока наливал, комкала край скатерти, лежавшей у неё на коленях.

– Да, с меня лепили «Девочку с лейкой», – эффектная плосколицая модель, польщённая, широко улыбалась узнавшему и пригласившему кавалеру.

Алиса, жадно глотнув вина: да-а, Светка хороша! То млеет от нежности, то пробьёт её судорога и – злобная, бессердечно-мстительная уже, она и в детстве злючкой была, попробуй тронь её куклу. И обязательно своего счастья добьётся, не знаю как, но добьётся, и Тиме она отомстит за слежку, будьте спокойны… когда решит отомстить, ничто не остановит её.

Соснин: почему не покончить разом, не разойтись по-хорошему?

Алиса, допив крупными глотками вино, с затуманенным взором и проникновенной интонацией: вы слышали про любовь?

Соснин: краем уха.

Алиса: уже неплохо… сами тогда подумайте – как покончить-то, как? Выросли вместе, втроём, наши родители дружат… даже вы выхода не найдёте. Роман без развязки. Помолчав, быстро-быстро горячо зашептала. – Поверьте, Илья Сергеевич, жалею, что не родилась раньше! Завидую вам! Славно, радостно вам жилось, спокойно! И мне хочется сказки! Я бы тоже хотела ничего не бояться, плавать до гор. Заплывать далеко-далеко в море, переворачиваться на спину, качаясь на волнах, смотреть в небо, правда, если долго-долго смотреть, загораются дневные, белые, звёзды? И потом опять плыть и оглядываться, плыть и оглядываться, пока не вырастут над соснами заснеженные вершины. Как молодое грузинское вино называлось, которое вы распивали на пляже по ночам из стеклянных банок?

Соснин, рассеянно, не понимая чего она боится: маджари.

Алиса: почему все такие тупые, не думают ни о чём… почему несутся скопом, пригнанные один к одному куда-то, к чему-то страшному, но не хотят понять – куда? Скажите, что случилось? Почему мне так страшно вслепую нестись со всеми?

Соснин: Бог умер.

Алиса, дёрнувшись: в каком смысле?

Соснин: в самом широком.

Алиса, приблизившись, обдав жаром запылавших щёк и лёгким мятным дыханием: всё в жизни понимаете, знаете, на любой вопрос есть ответ… вы, действительно, инопланетянин? Будто где-то далеко-далеко от нас жили! Чего вы только не наговорили, а всему готова поверить, готова слушать и слушать, чтобы ваши слова обдумывать. Не упрощаете ничего, серьёзно, без скидок на мой куриный умишко всё объясняете… как мне хорошо и спокойно с вами, Илья Сергеевич, не представляете! – раскалённая гладкая ладошка коснулась руки, – разве мы сейчас не плывём до гор? Вы ни на кого, кого знала я, не похожи, совсем другой… никаких тёмных мыслей за вами не чувствую… мне родить от вас захотелось. Вы могли бы в меня влюбиться? По-настоящему, могли бы?

Соснин отрешённо, увиливая от ответа: как «по-настоящему»?

Алиса возбуждённо: без обманов! Так «по-настоящему», чтобы всё время – вместе, не разлучаясь.

Соснин с улыбкой: до гроба?

Алиса, всё заметнее возбуждаясь: да! До гроба!

Соснин рассудительно: вы, лицо «Вога» и модная топ-модель, готовы послать подальше европейскую славу ради романтического уединения до конца дней своих с внезапно выдуманным возлюбленным, чьё главное достоинство – отсутствие тёмных мыслей? Неужто готовы вместе со мной, держась крепко-крепко за руки, высадиться на необитаемом острове, где обманы-измены в принципе невозможны? Облачимся в звериные шкуры, будем охотиться, чтобы прокормиться?

Алиса, всё ещё возбуждённо: ой, я была на таком острове посреди синего океана, была, когда реклама снималась про падающий с пальмы кокос. Видели? Там тепло круглый год и не нужны шкуры! Там здорово! Песочек белый-белый, мягкий, нулевого помола.

«Клуб «Вдвоём» в «Плаза-Рае»! Секс на батуте, секс на батуте под цветомузыку!» – замигала и унеслась ввысь, к подсвеченной ротондочке висячего сада, превращаясь в цветистое облачко, лазерная реклама.

Тима подвёл к столу Свету, с наигранным легкомыслием подхватил Алису, а Соснин всё повторял и повторял её вопрос – мог ли влюбиться? Мог ли в неё влюбиться по-настоящему? В такую прелестную, искренне-беззащитную. Он, однако, ощущал атрофию чувств.

Тригорин: сколько раз я умолял тебя – выпусти, дай дышать, дай любить, дай жить! Но нет, ты из своих паучьих лап добычи не выпустишь! Я – добыча. Добыча паучихи! – истерически смеётся.

Света: Алиску жаль, сначала в Тиму безответно влюбилась, со мною цапалась-царапалась, потом в погоне за птицей счастья с немцем богатым спуталась, по мировым курортам мотались, у него начались проблемы с потенцией, из секс-клубов и секс-шопов не вылезали, дальше ещё не легче – вляпалась в безумный роман с испанцем, который накануне помолвки разбился на автогонках… прорыдала неделю, одиноко ей… и Тиму до сих пор любит.

Побежала строка: по буллитам победил омский «Авангард», клуб, финансируемый чукотским губернатором Абрамовичем… наш корреспондент, сопровождающий «Камазы» с террористами, передаёт по телефону…

Шамраев: ничего не понимаю. Какой-то бред. Евгений Сергеевич, надо дать ему валериановых капель.

Дорн: постойте, Илья Афанасьевич, это не бред.

Соснин: только заграничные кавалеры способны её от безответной любви отвлечь, местные не котируются?

Света: был и местный, агент-эфесбешник, Митя, между первой и второй войнами в чеченском плену пропал, ему голову, наверное, отрезали. Познакомились они в самолёте, Алиску Ярославские авиалинии, «Яр-Аэро», пригласили на нулевой рейс в Эйлат, чтобы на пляже туалеты показывать, Митя правительственную делегацию сопровождал, посмотрел на Алиску, потерял голову… заказал в самолёте ужин с топ-моделью и… Я тоже тем рейсом в Эйлат летала. В Красном море вода прозрачная, все камушки, ракушки на глубине видно.

Чувствовал, что тоже теряет голову, хотя по другой причине. Что за эфесбешник, что за войны, не ермоловскую ведь она называет первой… и сколько их, этих чеченских войн? – гадал, не решаясь спросить. И всё же не удержался.

Соснин: что за война, вернее, две войны… что за нападение на бронемашину пехоты в Чечен-ауле? И что за «Камазы» с взрывчаткой и террористами кружат и кружат по кольцевой дороге?

Света, очищая мандарин: ой, слушать про войну не хочу, все долдонят – война, война, а вы насмешничаете! Да ещё террористы… мне жаль Алиску, колоться стала, зла не хватает… эффектнее, чем Шифферс, была на подиуме.

Соснин привычно сглотнул обиду, на которую сам в очередной раз нарвался, жадно вдохнул цитрусовый аромат: может быть, Алисе отправиться куда-нибудь к тёплому морю, развлечься, поплавать вволю?

Света: она и так заядлая путешественница, вот, натанцевалась, накурилась на Ибице и травки ей уже мало… такая разболтанная…

Всё у них есть, а в глазах изнурительная тоска по счастью! Алиса не лёгкой жизни – большой любви алчет, это невыносимо… отщипнул от натюрмортной грозди кисточку с прозрачно-зелёными виноградинами: слаб в географии, где сия распутная Ибица?

Света: островок у берегов Испании, туда отвязанная молодёжь слетается, по высшему разряду оттягиваются.

А на Крит кто слетается? Треугольник, жестокий любовный треугольник… – одинаковые, но не взаимозаменяемые! Не ахти как умны, зато одинаково прелестны: с удлинённым разрезом серых блестящих глаз, нежными персиковыми щёчками, слегка тронутыми идеальной косметикой, чудесно прорисованными губами – однояйцевые близняшки, загорелая и… хотя и Алиса, когда на Ибице оттягивалась, наверное, бронзовела. Осенило – тут два треугольника, в наложениях. У одного все углы известны – Тима, Алиса, Света, у другого – лишь два известных угла, Тима и Света, есть ещё демонический мистер Х.

Соснин: замечательно-ровный загар у вас!

Света: да? Я думала – пятнистый, на Крите погода быстро меняется, ветерок нагоняет облака… предпочитаю загорать в солярии на Стремянной.

Соснин, размышляя вслух: но ведь именно средиземноморью принадлежит рекорд по числу солнечных дней в году…

Света, глянув на экран: бред какой-то! Я запуталась – убили его в начале, или в конце из ружья застрелится? Чехов такой путаник.

Соснин: это не Чехов.

Света: всё равно, без разницы.

Соснин: Чехов вовсе не путаник, он, печальный шутник, сыграл с нами всеми бесконечную дивную шутку, он, полагаю, предусмотрел заранее все варианты обращения вечного в актуальное, актуального в вечное, включил нас в тревожный круговорот… и, усмехаясь, спровоцировал слабонервных сочинителей с режиссёрами – притягательно-непонятную пьесу так соблазнительно дописывать-переписывать в модном детективном ключе, авось выйдет поинтереснее, хотя подлинная «Чайка», не очень-то боясь покушений, продолжает себе жить своей жизнью – проваливается, её опять ставят.

Света: почему проваливается? Да потому, что скучно, скучно и не понять никак о чём они… слова простые, а не понять.

Соснин: вы не одиноки в своей неприязни, за компанию с вами Ахматова, на дух Чехова не выносившая, и Толстой, он, хоть Чехова и любил, считал, что пьесы у него ещё хуже, чем у Шекспира.

Света: Ахматова и Толстой? Пьесы хуже, чем у Шекспира? Если хуже, то потому, наверное, что скучнее.

Соснин: если бы всё так легко объяснялось! Нам не скучно, скорее – страшно, но в интуитивном страхе своём мы не готовы себе признаться. В пьесе, заявленной как комедия, все страдают, всем больно, ни надежд нет, ни утешений, но нет и открытого драматизма, а не понять сразу о чём говорят на сцене оттого ещё, что главный смысл у Чехова растворён вовсе не в словах, в пробелах между словами.

Света: в чём же главный смысл?

Соснин: в многократном подготовительном приближении жизни к смерти.

Света, вздрогнув: бывает смысл в пробелах, в пустоте?

Соснин: в том-то и фокус искусства, бывает. К тому же не стоит забывать, что и сама жизнь – случайная зыбкая пауза между вечностями прошлого и будущего небытия, пауза между чем-то непостижимым, но непреложным. Все одиннадцать персонажей изъясняются простыми словами, хотя самим им не дано знать о чём действительно они говорят. Их подспудный страх, их текущие радости и тревоги, сближающие повседневные ощущения с мучительным предвосхищением смерти, постепенно, по мере движения пьесы, сливаются в непередаваемо-тихий, заполняющий промежутки между словами ужас, которым невольно заражаются пришедшие на комедию зрители.

Света растерянно: вы-то на сложные слова не скупитесь, а мне чудится, что я понимаю. Одиннадцать? Скажите, почему вы уверены, что одиннадцать?

Соснин: сосчитал.

Света: а-а-а…

Соснин: в любом из беззащитных одиннадцати персонажей кристаллизуются абсурдистские ли, комичные частички всеобщего ужаса, переселяются из них в нас… а вся пьеса с её застывающей трепетностью – не комедия, не драма, не трагедия. Это – холодный бурлеск, его пока никому не удалось сыграть.

Света иронично: откуда такие точные сведения?

Соснин, симулируя удивление: откуда? С неба.

Света, с недоверчивым блеском глаз: у вас с Чеховым прямая связь – витали в заоблачности и повстречались?

Соснин, кивая: почти так и было, вы словно подглядывали.

Света: но не подслушивала! И чем теперь печальный шутник-Чехов, всё так хитро предусмотревший и холодно высмеявший, занят на небесах? Он с вами не поделился?

Соснин с поразившей самого серьёзностью: пьёт шампанское!

Света, напряжённо привстав и опять усевшись, глядя на экран: зачем это всё повторяется, зачем этот растянутый бред?

ещё один сюжет для небольшого рассказа

Света с Алисой вобнимку удалились в дамскую комнату, Тима, усмехаясь, придвинулся к Соснину, налил вина. – Знаете ли, я вам завидую! У вас такой вид беззаботный, будто бы на вас ничего не давит, да, ничто, чувствую, не колышет вас, а мне худо, Илья Сергеевич, так худо! – осушил залпом бокал, – пью, легче не делается. И я всё наврал девчонкам, на людях-то мы с ним троекратно целуемся, а он лезет в Совет Директоров, ещё как лезет, без мыла, подставные фирмы уже вовсю скупают акции. Вы, Илья Сергеевич, всё сечёте, скажите, как, как мне остановить его? Я тоже на строительство часовни пожертвовал, толку-то? Если бы бизнес он хотел увести, я бы ровней дышал, нет, бизнеса ему мало… да, вам позавидовать остаётся, вы, как инопланетянин, никакими здешними дрязгами не озабочены, всё вам у нас до лампочки. Счастливец! Но почему бы вам, Илья Сергеевич, Алиской для полного счастья не заинтересоваться? Так на вас смотрит, втюрилась! Или вы на Светку глаз положили? Берегитесь тогда! Всех своих соперников я уничтожаю… и в назидание вам, сегодня же… И, забывая о вежливости, выставил указательный палец из кулака, сказал, прищурив пьяный глаз, прицеливаясь: пиф-паф.

Тима икнул.

«Вампука! «Суп с котом»! – запылала лазерная рекламка.

Памяти бурной эпохи!

дубль 7

Дорн: а верно про вас пишут критики, что вы всё, описываемое в ваших книгах, непременно должны испытать на себе?

Тригорин: да, нужно всё попробовать. Чтобы не было фальши.

Света с Алисой, усаживаясь, в один голос: и сколько эта скукота будет длиться, зачем, зачем повторяют… бред какой-то…

– Пиф-паф, пиф-паф, – шумно отодвигаясь от Соснина, опять проговорил Тима. Только палец к собственному сердцу приставил.

Дорн – Тригорину: стало быть, психология убийцы для вас теперь загадкой не является? Что вы давеча такое пробормотали? Непременно описать ощущение нереальности происходящего?

Загрохотал барабан.

Памяти бурной эпохи! Памяти бурной эпохи! Памяти бурной эпохи! – трижды возвестил с балкона механический голос.

Памяти Курёхина!

наша афиша

– Обратите внимание на наш объёмный многогранный экран! – взывал с эстрады конферансье, тот, что создавал атмосферу, – заминка в «Золотом Веке» не должна нас смущать, пока жюри погрязло в борьбе мнений, мы одновременно вспоминаем номера, которыми нас порадовали с эстрады, собираем на многогранном плазменном экране картинки из разных и удалённых мест; нас ждёт непредсказуемое магическое представление, хит сезона… – Прощаясь с бурной эпохой, – подхватил клич конкурента, выпрыгнув из-за кулисы, командующий парадом планет, – мы окунаемся в будущее искусство.

Итак, памяти бурной эпохи!

По главной плоскости экрана пронёсся белый длинный-предлинный лимузин, под колёсами лимузина бегущей строкой анонсировался «Конец истории», то ли тематическая программа вечера в целом, то ли одна из связанных с ней дискуссий… И – «Русь, куда несёшься…», «Русь, куда несёшься…», строка продолжилась рутинной информацией о грузовиках, везущих чеченских террористов, о рекордных габаритах крейсерской яхты чукотского губернатора Абрамовича, яхта объявилась на рейде в Каннах, напротив Дворца Кинофестивалей; побежала реклама надёжного средства от клещей и паразитов.

Два клетчатых клоуна с красными носами, устало выкрикивая, – передышка с пятиминуткой ненависти, передышка с пятиминуткой ненависти, – обменивались беззвучными оплеухами.

На соседней грани экрана, справа, начинался новый боевик, сразу – с места в карьер – с убийства… бездыханное тело в крови… брошенный пистолет.

И грустно, слева, – то гульба, то пальба…

Официант подал суфле, поджог пунш. Плошки с пуншем занялись синим пламенем, как газовые горелки.

«Суп с котом» (по мотивам музыкальных пьес Курёхина «Боевой слон» и «Заблудившийся страус»)

Ритмизованное благозвучие фортепиано, Курёхин, глумливо ухмыляясь, ёрзает у рояля. Всё более резкие и рваные ритмы.

Клочья сиреневого тумана.

Над массивной, покачивавшейся задницей слона в пантомимике боевых искусств, будто б угрожая самому Богу, выбрасывали кулаки в небо Кинчев, покойный Цой, и Гаркуша приплясывал – в необъятном жёлтом пиджаке в клетку, зелёных дудочках, и нежно, и нервно пел Гребенщиков, хотя ни голоса, ни гитары временами не было слышно… и, оскальзываясь, Шевчук надрывно прощался с последней осенью… И прорезывался всё же голос Гребенщикова, он словно исполнял серенаду, преклонив колено, перед неведомой красавицей, которая забралась в люльку на спине слона, под колыханья алого, с золотою бахромой, балдахинчика.

– Я в Стокгольме «Поп-механику» видел, там слонов было много, целое стадо, а тут один, – разочарованно протянул Тима, выпив и закусывая суфле.

– Смотрите, смотрите! – дёрнула за рукава Тиму с Сосниным Алиса.

– Почему «Суп с котом»? – зашептала Света.

Передние ступни слона куда-то проваливались, словно мощные опоры, лишённые вдруг фундаментов, а зад вздымался, вздымался; валясь головою вниз, слон панически мотал хоботом, и в пропасть посыпались фигурки с гитарами, и пыльная бездна поглотила огромную, во весь экран, морщинистую слоновью задницу с крысиным хвостиком.

Пафосно запел Кобзон, стоявший у скульптуры «Девочки с лейкой». – Свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения.

К Кобзону подмонтировались панорама африканской саванны, бегущая стая страусов.

От стаи отбивается страусёнок.

Реклама дичи: индейки, цесарки, фазаны.

Параллельный сюжет боевика, который наскучил рутинными перестрелками, круто менялся, но после эффектного взрыва – синхронная перебивка: и на этой экранной грани тоже одинокий страусёнок, тоже реклама дичи.

Надежда – наш компас земной… – пропели длинноногие, мельтешившие вокруг Кобзона, жонглировавшие живым огнём подтанцовщицы. О, рокеры стыдливо канули, Кобзон превращался в ведущего солиста вампуки! Оркестранты оккупировали изогнутые балюстрады и площадки дубликата Испанской лестницы, подтанцовщицы скрылись в круглых боковых беседках-кулисах, монументальный тёмносиний Кобзон с густо-розовым галстуком, приклеенной ко лбу каштановой причёсочкой и микрофоном в руке величаво-медленно начал спуск по мраморным ступеням, длины каждого лестничного марша ему как раз хватало на одну песню. – Эх, дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, умирать нам рановато, есть у нас… Ступени эффектно засветились потусторонними лампочками, о, это, оказывается, не мрамор, это – особое закалённое стекло с прожилками, просвеченный белый мрамор изображавшее. – Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… густо-розовый, как и галстук, платочек, торчавший из нагрудного кармашка кобзоновского пиджака, загорелся, в кармашке тоже пряталась лампочка. – Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым… теперь лампочки замигали в ящичках, воспламенились пластмассовые лепестки азалии.

Наплыв сиреневого тумана, неистовство барабанщика, неожиданно переходящее в колокольный звон.

Горько, горько! – безликие новобрачные вылезают из ЗИСа с золотыми кольцами, укреплёнными над крышей, возлагают цветы к когтям гигантского страуса, он красуется на фоне златоглавого храма, вознесённого над руинами. Когти сильных чешуйчатых лап вцепились в комья бетона, головка тонет под крылом, страус опасливо переступает с лапы на лапу, ошмётки помёта свисают с пуха и перьев.

Под музыкальными разрядами и вспышками ярчайших огней, наложенными на фоновую канонаду боевика, жених несёт на руках невесту обратно к ЗИСу, по грязи волочатся кружевной подол подвенечного платья, свисающая фата. Выбирая место посуше, жених задевает, ломает вишнёвые саженцы, словно слепой, за ним прут по будущему саду, не глядя, как слепцы, вцепившиеся друг в дружку, родственные матроны, подружки, свидетели с цветами, голубыми и красными широкими атласными лентами через плечо, все навеселе… впереди бьёт невиданно-большой фонтан.

И вот они вблизи, мощные фонтанные струи. И фейерверк, россыпи огней за обручами-окнами: россыпи красных, синих, зелёных огней.

Запоздало взрывается петарда…

– Мне Римская версия больше понравилась, – вздохнула Алиса, – там страус в городе заблудился, среди машин и руин метался, тут еле пошевеливается, стоит и стоит, спрятав голову под крыло, как памятник.

– Ушла одна эпоха, наступает другая, да?

Длинноносый длинноволосый режиссёр, кивая: ведутся переговоры о переносе представления на Бродвей, где «Волосы» уже сняты, а «Кошки» теряют зрителей. Теперь, когда уникальная цивилизация рухнула, народ у разбитого корыта оставили и нагло душат свободу слова, мы пытались снять картину на последнем дыхании…

– Поэтому и «Суп с котом», да? Помните как безбожно нас затолкали на «Поп-механике» за «Большим Ларьком», ещё Курёхин был живой, да?

– И я тот безумный концерт навсегда запомнила, – скорчила смешную гримаску Алиса, – засмотрелась, меня чуть лошадь не сбила.

– Лошадь? – очнулся погружённый в раздумья Тима.

– Ну, там амазонки сквозь фейерверк скакали.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Ук: помнишь, Иша, фейерверк в Венеции, в канун кризиса? Наш-то ярче, богаче.

Ванецкий: да, пиротехника – наш жанр, наш!

Опять забарахлил микрофон.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

Сенсация из «Золотого Века»! «Сон»-«Сони», новый спонсор русского «Букера», в последний момент изменил правила конкурсной игры, меняются даже номинации, жюри в замешательстве…

Тима пьяненько качнулся, подмигнул: то ли будет ещё!

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 8 (начало, порядком поднадоевшее)

Часы бьют девять раз.

Дорн, сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого.

Света: опять? Сколько можно?!

Алиса: думали повеселиться, а такую гонят бузу!

Тима, устало улыбаясь, посмотрел, как Дорн, на часы: скоро, скоро уже.

Срочное сообщение зажглось на экране: резко пошли в рост акции «Сон»-«Сони», там и сям в зале раздались возбуждённые голоса, шум. Кто-то устремился к биржевому табло. Алиса восторженно посмотрела на Тиму, тот сделал каменное лицо. Соснину показалось, что Тима был доволен и испуган одновременно.

Аркадина: криминальная повесть? В самом деле? Это оригинально и ново для русской литературы.

Опять зажглось срочное сообщение: «Сон»-«Сони», став генеральным спонсором русского «Букера», изменил после полуфинала формат премии, сюрприз в разгар решающего обеда в «Золотом Веке»! – финал проходит по новым правилам, хотя лидерство Адель Авровой не подвергается сомнению… вот, все увидели, что такое власть денежного мешка, дождались. Богатеям – закон, что дышло… шум, ропот, почему-то – аплодисменты.

По экрану летит белый лимузин.

Глаза сестричек вспыхивают азартом – что-то будет, что-то будет.

А Тима и доволен, и озабочен, заварил кашу; тут ещё ему сообщеньице пришло на пейджер.

Что там, что новенького?

Тима сжал зубы, под нежной кожей задвигались желваки.

О, он, кажется, протрезвел.

Аркадина: мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой – да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы – жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только…

Шамраев, вполголоса Тригорину: знакомый текст, где-то я его уже слышал. Это из какой-то пьесы?

на концерте, посвящённом «Довлатовским чтениям» (концерт в разгаре)

– Теперь, по заявке ветерана конвойных войск прапорщика Ширшова, который служил в одной роте с Сергеем Довлатовым…

Краснознамённый ансамбль завёл: будет людям счастье, счастье на века-а, у советской власти-и сила-а вели-и-ка-а-а-а…

чем чёрт не шутит?

– Прогуляемся? Пора размять ноги, – Света посмотрела на Соснина.

Тима протянул карточку.

– Я свою захватила, – независимо повела оголённым плечиком, качнулась усеянная бисером сумочка.

Прерывисто светились постеры и очаги кухонь, гастрономический репертуар, на ночь глядя, ужался, но всё-таки: в китайской кухне поджаривались оранжевые стручки с кузнечиками, французская соблазняла гусиными паштетами, у грузин варилась мамалыга, вертелись на шампурах купаты и шашлыки.

– После суфле хочется чего-нибудь остренького! – всосала слюну Света и подала карточку сопревшей в нерповом башлыке эскимоске; та, поводив туда-сюда карточкою в щели оцинкованного прилавка, положила на тарелки ломтики строганины, машинально оторвала от рулончика – взамен салфеток – две ленты туалетной бумаги с ледяными пейзажами; хотела добавить по замороженному глазу тюленя, но Света и Соснин благоразумно отказались.

– Пардон! – задев Свету плечом, прокартавил Эккер и Соснина ослепил очками, – где мы могли видеться? Такое лицо знакомое… не встречались ли мы в карнавальной Венеции? Или на Лидо, на симпозиуме? – Эккер тёр лоб; когда Соснин сожалеюще покачал головой, отошёл.

Рядышком, у итальянской кухни было помноголюдней, запахло кофе.

– Поменяли правила по ходу игры? Если платят, творят, что хотят?

– Очень просто, играли в шахматы, миттельшпиль миновали и вдруг приказ: играете в шашки!

– Шулерство, их любимое блюдо!

– Позорище, пусть подавятся своими биточками!

– И в жизни так сплошь и рядом, правда попроще, какие там шахматы – начинаешь в шашки сражаться, а не успел в дамки пройти, как уже козла с другими прощелыгами забиваешь!

– Мелочь, но характерная! – охмуряли незабвенными зразами, теперь биточками. Беззаконие, однако, во всём, боролись за демократию, а напоролись… мы на краю пропасти, – Мухаммедханов потягивал коллекционное тосканское «Кьянти».

– Не надо безответственно обобщать, меня, независимого наблюдателя, никогда не игравшего в поддавки с кремлёвскими политтехнологами, шокировали, однако, ваши огульные обвинения в экстренном «Коммерсанте» после трагической гибели Белогриба! – нападал с сумасшедшим задором Эккер, – по вашей милости, Устам Султанович, всех нас захлёстывает мания заговоров. Между тем, худшее позади.

Арганов расстегнул светлый свободный хлопковый пиджак, назидательно качал лысиной, в такт, робким плоским маятником, слепяще покачивался шёлковый лазорево-жёлтый галстук.

– Я, Матвей Геннадиевич, – с блаженной ленцой отражал тем временем наскок Эккера Мухаммедханов, – политический аналитик, а не пикейный жилет, я не верю в совпадения и случайности, политики не обязательно кровожадны, но по определению – беспощадны. Мне хорошо известно, что Белогрибу, воплощавшему чистую совесть журналистики, угрожали как раз перед тем, как он отправился в полёт, увы, последний. Таково полицейское государство, которое строит Путин, в действии! И попомните, в действии, чья тупая конечная цель – третий срок и узурпация власти, трупы ещё будет не сосчитать, – Мухаммедханов нехотя отмахнулся от Эккера, как от назойливой мухи, холёной рукой, вернулся к смакованию «Кьянти»: всё было ясно ему, стоило ли тратить интеллектуальный заряд и нервные клетки в пустой дискуссии?

Высоко во тьме с дерзкой весёлостью промчалась и растаяла лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

– И у меня скверные предчувствия, – вторила Мухаммедханову элегантная очкастая профессорша с молодыми коленками и эмблемкой «Карнеги-фонда» на лацкане йельского пиджачка, надетого ею в память о студенческом братстве, – пахнет бедой, господа, нам суждено пережить много ещё смертей!

– Много или – очень много?

– Увы, предела нет и нытьём беду не остановить! Мы построили капитализм, но недореформировали общество, была снесена лишь макушка преступного коммунистического режима, а углубляющаяся ныне пропасть между богатством и бедностью грозит взрывом. И разве мы смертельно не устали от духовных купюр, от боязни сказать горькую правду о национальной судьбе?

Соснин изготовился услышать самую горькую правду, однако профессорше поднесли белый вермут в высоком тонком стакане и – разнооттеночными лепестками – ассорти альпийских сыров, уложенных кружком на деревянной дощечке вперемешку с веточками руколы; профессорша кокетливо втянула вздрогнувшими ноздрями нежные ароматы.

– Дрянной режим снесён весь, разрушен до основания, а никакого третьего срока не будет… мы выздоравливаем, – не унимался Эккер, – и мы дойдём до конца, до конца!

– И как один… в борьбе за это? – неожиданно для себя съязвил Арганов.

– Дошли уже, как один, до ручки дошли! Будто духовные купюры бумажными не оплачены! Бюрократическая семейственность, преступная клановость. Чем, скажите на милость, петербургский чекистский клан лучше светлой памяти номенклатурных кланов, свердловского или днепропетровского?

– Не переношу метафизической петербургской слякотности.

– Не говорите, не говорите, Петербург одаривает особой протяжённостью мысли, её задают, если угодно, сам городской ландшафт, европейский флёр.

– Туда и большие деньги, как в настоящую столицу, пошли. Видели? Мощный многоструйный фонтан бьёт теперь из Невы.

– Фонтан с музыкой!

– Зато Москва – сердце России.

– Противоречия между столицами сгладятся, монументальнейший Петр Великий над Москвою-рекой возвысился, меценатами намечен обнадёживающий обмен памятниками поэтам.

– Каким поэтам?

– Знаковым! Москва поставит Окуджаву на Васильевском, а Петербург – Бродского, на Арбате.

– На Васильевском спуске?

– Нет, на Васильевском острове, речь идёт о полноценном обмене между двумя столицами. Обе Церетелиевские отливки скоро в Манеже обсудят и утвердят.

– В Манеже уместятся?

– Не в натуральную же величину!

– Бродского хоть гигантского, хоть на Лобном месте поставьте, противоречия не сгладятся! В Москве, в её кривоколенных переулках, как мысль спотыкалась, так спотыкаться и будет, от этих-то спотыканий и не дореформировали.

– Ваши реформы – очередная утопия, пожирающая, как все утопии, жизни… – Нет, нет, только не непроваренные макароны, избавьте! Мне телятину, и поскорее. И тёртого пармезана добавьте, не видите, что заканчивается? От столика испуганно отскочил бой-филиппинец в белой тужурке, забрызганной томатной пастой.

– Тем более, идёт война, грязная война.

– Ах, бросьте! – надоело слушать. Какая война? Бывшие империи, распадаясь, обречены на хронические периферийные конфликты.

– Люди же гибнут, гибнут!

– И не только от металла, но и за металл! – добавил Ук.

– Да, денег катастрофически не хватает, мало, что людям не свести концы с концами, вся экономика на мели.

– Эмиссия губительна! Пока печатный станок под контролем, мы…

– Странно, ваши родичи-либералы плачут по бесплатному советскому прошлому, клянут антинародный режим, пустивший по миру… требуют не только безграничных свобод, но и денег, а вы…

– Прошу не путать, это левые либералы, левые злобно о бесплатном рае тоскуют, ничего общего с ними, с социалистами, распределителями благ, заработанных другими, я не имею, я – либерал-рыночник…

– Надеялась, что строганина острее, даже не подсолили. Может, пиццу «Папперони» возьмём, наперченную? – Света, заглядывая в глаза, коснулась подбородком его плеча.

Белый лимузин огибал Дворцовую площадь.

– Не дореформировали общество, господа либералы? Напротив! – мы пожинаем ядовитые плоды хвалёных рыночных реформ по западным образцам, чикагские мальчики пошебуршили, набивая себе кейсы наличностью, а мы… повсюду бал правят жулики и преступники! – огрызнулся Роханов-Ужинов, перегнувшись к йельской патриотке через обсаженный ползучими цветами барьерчик.

– Чикагские мальчики не были героями моего романа, я, ещё учась в Коннектикуте, сердце отдала зрелому Кейнсианству, – с обезоруживающей улыбкой раскрывала интимные секреты профессорша.

Роханов-Ужинов оторопело полез в кармашек замшевой блузы.

– Хрен редьки не слаще, – проносясь мимо, подсказал улыбчатый Губерман.

– Не мудрено, что не слаще, все врут, – театрально передёрнулся от крепкой граппы Гульянов, поставив опорожнённую стограммовую рюмку, – «Омега-банк» наобещал с три короба, а Каннибалов и Шалодомов с денежками в Европу смылись, саженцы вишнёвые зачахли в питомнике, когда за долги тепло отключили, те же, что в грунт повтыкали наспех… стыд и срам! Изобретателя, который Пизанскую башню выпрямлял, «Гран-при» на ярмарке в Ганновере брал и капсулу для навозного компоста придумал, за нос с договором водили, пока не помер. Стыд и срам, одна надежда на Путина.

– Душа уходит, душа, – потирая грудь, Роханов-Ужинов доставал валидол из кармашка блузы, – и свет погас, а вы – Путин! Мы – континент, а идём ко дну! Я на паскудный обед в «Золотом Веке» приглашение отклонил, стошнило бы. И повсюду худо, худо, глобалисты компьютерным мышам доверили править миром, но у нас-то свой путь, свой! Роханов-Ужинов раздражался, мало, что тёртый пармезан заканчивался, так и винного уксуса с оливковым маслом оставалось в приборных графинчиках с гулькин нос. – Итальяшка за стойкою возмутителен, через раскосого боя, который по-русски ни бе, ни ме, непроваренные макароны навязывал, теперь телятины не дождёшься, – крикнул бою, не очень-то надеясь на понимание, – «Песто» к телятине не забудьте.

– И ведь ругали советский сервис, – констатировал Арганов, принимаясь за горячее клубничное фламбе с корицей.

– Что такое «Песто»? – тихонько спросил Соснин; перекосившийся лик Роханова-Ужинова переполнял милосердием, – в «Песто» можно добавить цианистый калий?

– Можно, добавляют по вкусу, – попала в тон Света, – это соус. Смесь зелёного базилика, чеснока, кедровых орешков и пармезана с оливковым маслом, – осмотрелась, – о чём базарят? Пока доспорят, забудешь с чего сыр-бор начали.

– Безразмерные споры, нет на них формата.

– И бесполезная говорильня эта тоже станет когда-нибудь кому-нибудь интересна? – спросила серьёзно, – уверены, что пустопорожние споры-разговоры…

– Уверен…

– Ну, конечно, – показала зубки Света, – наше время будут изучать по таким вот рисункам речи…

Запыхавшийся бой доставил две пиццы на фаянсовых плоских блюдах-подносах с загнутыми краями; внушительные, сочащиеся красной пастой круги.

– Нас, евразийцев, несущих в народ освободительно-объединительную идею, горстка, – Роханову-Ужинову померещилось сочувствие в реплике Арганова, повернулся к нему, – миллионы спят, одурманенные демократическими посулами, вот и болит душа. Однако пробуждение континента миллионов, пусть после нас, будет страшным!

– После нас, после нас, – перекрестился Ванецкий.

– Только потопа здесь не хватало! – выдохнул Ук.

Роханов-Ужинов трясся от злости, беспомощно потирая грудь.

– Не волнуйтесь, ради Христа, не волнуйтесь, – театральным рычанием утешал Гульянов, – стрессы для больного сердца губительны.

– Душа, свет, пробуждение континента, не надоело народ дурить? – взъерепенился Эккер, не жалея сердечника, – континентальность как объединительная идея? Евразийство? Подмена истории географией! Что с того, что низкорослая Уральская гряда российскую твердь условно на Европу с Азией поделила, прикажете нам самим раздваиваться? И какой-растакой у нас неомываемый континент? Нас три океана омывают, а Америку только два, факты упрямы…

– Какой третий? – Роханов-Ужинов досасывал валидол.

– Северный Ледовитый!

– Ну, знаете ли… вы… вы – подтасовщик…

– А ваше Евразийство – мягкий, комплиментарный шпане фашизм, пока мягкий, хотя шовинистические подонки, едва заслышав гимн континентальной исключительности, поднимают бритые головы, выпучивают оловянные зеньки! Это подловатая игра с тлеющим огнём, пока тлеющим, – развивал наступление Эккер, – ибо в сердцевине вашего Евразийства претензия даже не на затасканную путаную идею, но на политическую программу, которая будет провокационно эксплуатировать предрассудки…

– С чего начнётся исполнение программы? – склонил лысину Арганов.

– С изоляционизма!

– Сценарий осаждённой крепости не реален! – улыбнулась профессорша, – новая русская элита, те же силовики, хранящие углеводородные деньги в швейцарских банках, изоляции не допустят.

После «Папперони» во рту горело.

– Выпьем чего-нибудь? – кофе Света отвергла, выбрала «Мартини» и с угловатой грацией протянула потному, неотразимому, как все итальянские кинозвёзды сразу, бармену карточку; тот, хотя бой помогал, сбиваясь с ног, разрывался между сковородами, напитками и футбольным разворотом «La Stampa», доставшимся ему, видимо, от кого-то из заезжих тиффози.

– Побеждает мнение, что не только история, но и осмысленная жизнь кончается, мы все увязаем в постмодернистском дискурсе.

– Разве постмодернизм не мёртв?

– Пёс его знает…

Светящимся челноком сновал за лентами окон лифт.

В стаканах звякали льдинки.

Сумочка соскользнула с бронзового плечика, еле заметно заголубела татуировка.

– На эти художества перед отлётом на Крит решилась, сейчас на курортах модно знаки зодиака выкалывать, мой рак со скорпионом бойфренда… смешно, правда? Если присмотреться, они будто бы обнимаются.

«Выхода нет», свернули.

Соснин мысленно благодарил судьбу за суматошную трапезу, дававшую столь разнообразную пищу и желудку, и взору; допив «Мартини», изрядно повеселев, неторопливо огибали оснащённые разноцветными фонариками, пузатыми или витыми свечами столики, пробирались сквозь сомлевших в танго, оплетённых голубыми нитями табачного дыма танцующих; на Соснина со Светой пялились, не стеснялись оглядываться – необычная парочка! Света успевала посматривать на экран – сближались два старомодных дворянских дуэлянта в цилиндрах, медленно поднимали руки с фигурными пистолетами, долго прицеливались, когда одновременно грохнули выстрелы и пятнистые амбалы под гогот пьющего-жующего рая утащили за ноги трупы аристократов, появился из вспышки смотрящий на часы Дорн. – Почему снова показывают, почему? Света чувствовала, что всё это неспроста.

«Мистические прорывы в апокалиптические видения»! Посетите клуб «ЛСД»! – вспыхнула и унеслась ввысь лазерная рекламка.

Света проследила за взглядом Соснина, рассмеялась. – Учтите, такие прорывы не для слабонервных!

– Где находится клуб «ЛСД»?

– Здесь, в «Плаза-Рае», вам разве не вручали билетики на райские наслаждения? Так вот, под номером 7…

– Как?! В номере 7 – девочки сверху.

– Ну, девочки сначала, для разогрева.

Торопливо простучал каблучками карлик-служитель в форменном жёлто-зелёном жакетике, сапожках со шпорами и ковбойской шляпе; с высоченной – выше собственной шляпы – стопой разноцветных махровых простыней, которая чудесно не теряла равновесия при быстрой ходьбе, карлик юркнул в дверь под номером 7, из двери выплеснулся поросячий визг.

А что остальные номера обещают? – с тоской подумал Соснин, но промолчал; далеко впереди светилось предупреждение: «выхода нет».

– Найдены расчёты Ньютона, он высчитал точную дату конца…

– Ох и надоела шумиха с «Концом истории»!

– Нет, Ньютон вычислил дату Конца Света!

– И когда?

– Умоляю вас, дату держат в секрете, ньютоновские расчёты заперты до поры до времени в банковском сейфе.

– Но вы-то согласны, что постмодернизм мёртв?

– Полагаю, больной скорее жив, чем мёртв.

– Ловлю на слове – больной?

– Если и поймали, то не на слове, на цитате.

– Все ждут, ждут, толпясь у одра, агония затянулась.

– Агония? Нами помыкает здоровяк в образе смертельно больного! Битов был прав, когда остроумно заметил, что…

– Вкусы непуганые идиоты диктуют.

– Василий Павлович неучам с микрофонами вместо мозгов и сердец про самовыражение, про полифонизм втолковывал.

– Перед торопливыми свинятами метал бисер?

– Надо же просвещать!

– Они-то себя просвещёнными и считают, они против…

– Просвещёнными телевизором и экранчиком мобильного телефона?

– Погодите, погодите, у них свои резоны; они пожинают плоды победного восстания масс, они, молодые и успешные, не желают, чтобы их учили, грузили бывшими муками, тяготами, заставляли разгребать горы идейного мусора, накопленного в советских сумерках. Кто для них Его Величество Автор, измученный своими фобиями и своим эго? И кто, искренне не понимают, уполномочил автора влезать со своей нудятиной в вольные молодые души?

– А если Бог?

– Ну-у, Бог высоко, земные художественные божества, которым недавно ещё молились, тихо-мирно низвергнуты с пъедесталов… божества заместились отформатированными убожествами.

– Позвольте, искусство – на все времена служение, не обслуживание!

– Не стоит уповать на максимы нищих, те, у кого завелись деньги, хотят, чтобы их обслуживали.

– Форматом, отменившим искусство? Цивилизация отменила культуру, а формат…

– Да, в моде динамика и броский примитив: попсовые переложения библейских сюжетов, фантастика, приправленная кровью и сексом, всякая приключенческая ерундистика, и, конечно, разного рода исторические провокации, пусть и двухкопеечные, но провокации; искусством признаётся лишь искусство удивлять неучей и кратко, облегчённо-ловко рассказывать.

– Любопытно, историю приговорили, «экшн» зацвёл.

– Видеть не могу пёстренькие, блестящие обложечки, упаковку занимательно динамизированной пустоты.

– От глянца спасенья нет?

– Свинятам нужны инъекции от постисторической скуки.

– И всё же – обслуживание? Литература вырождается в общедоступную разновидность сервиса? Чтобы отвлекать от насущного, не смущать властьимущих?

– Тенденция, однако.

– Поэт сказал – чем больше ты прочитаешь умных книг, тем меньше твои шансы стать императором.

– Какой поэт?

– Мао Дзе Дун!

– Побеждает новая культурная революция?

– Хунвейбины переродились в гедонистов, сели за компьютеры, у них под руками теперь множество чудесных, распоряжающихся выдачей удовольствий пультов! В эпоху телекоммуникаций, которые новую революцию вдохновляют и вооружают, для самоутверждения власти не нужны кровопускания и высылки неугодных в сельскохозяйственные коммуны. Шоу-бизнес сильнее госбезопасности! Шоу без стука входит в любой дом и продолжается круглосуточно!

– Слышали? Даже писатели с репутацией готовы встать на коньки, акробатничать под куполом цирка.

– Ещё бы! Массовикам-затейникам от всех искусств заведомо гарантирована массовая поддержка!

– Ха-ха-ха, армия претендентов на императорский трон! Миллионы перед телеэкранами жуют дурманную жвачку, миллионы бездумно гуляют по интернету. А что-то шибко серьёзное уже нужно лишь аутистам, требующим, чтобы книги издавались издателями себе в убыток! Что-то серьёзное – застарелая ересь.

– Увы, масс-медиа не родить обратно.

– Звёздное-то небо над головой пока, – взгляд и руки потянулись к стеклянной крыше, – однако с внутренним нравственным законом туговато стало, оттого и звёзды многим не светят.

– Каждому – своё!

– И свежих голосов – раз-два и обчёлся.

– Но есть же, есть!

– Исключение подтверждает правило?

– Конъюнктурщики гонят «экшн», а он…

– Кто он? Фото не поместили, ничего не известно, вы…

– Как же, знал, мы встречались… – доставал кота из мешка…

– Поплыл против течения, у его фразы, перебитой придаточными предложениями, прерывистое дыхание, – чуть поодаль прохаживался вдоль цветочного барьера в компании умных престарелых дам чопорный всезнайка-Головчинер. Тихая культурная оппозиция творившемуся в «Золотом Веке»?

– Почему, Даниил Бенедиктович, и само повествование перебил, в начале выболтал что и чем кончится, затем повёл рассказ от Адама? И так подробно… опять послевоенные годы, замедленное взросление.

– Похоже на синдром «Амаркорда», архетипическая поэтизация детства в тоталитарном прошлом.

– Романная композиция задом-наперёд выстроена, накренилась от перегрузок… Даня, зачем столько Италии? Ещё в Венеции хотела вас об этом спросить, но с моста Академии такой пленительный открывался вид, всё постороннее вылетело из головы.

– Вечные поиски рая на земле, художественного рая, как средоточия гармонии и красоты. Когда мнится, что зримый, вроде бы материализовавшийся образ рая найден и обретён, легко ли его покинуть? Рай не ужимают по композиционным соображениям.

– Ничего не поняла! Слов много, но о чём они повествуют, не поняла… и всё-таки мне понравилось, – признавалась тощая и плоская, ярко намазанная клыкастая дама с замотанным газовым шарфиком горлом; компания рассаживалась на длинной оранжево-зелёной тахте с фривольными подушками.

– Если понравилось, значит поняли, – мягко возражал, опустив нос и свернув губы трубочкой, Головчинер.

дубль 8 (продолжение, с нотками ностальгии)

Тригорин нетерпеливо: про литературу поговорим после. Сначала, если не возражаете, давайте выясним, кто убил Константина Гавриловича. И тут бросается в глаза одно любопытное обстоятельство.

Шамраев: какое?

Тригорин: самое примечательное в этой истории – фокус с взорвавшимся эфиром.

– Как мне надоел Чехов, как надоел.

– Это не Чехов.

– А-а-а, бросьте, – отмахнулась лёгкой рукой.

– Внимание автомобилистов! – откуда-то сверху. – Невский стоит, пробка от Фонтанки до Садовой.

Поднялись по лестнице, той самой, игриво срисованной с Испанской, для пущей шоу-парадности сложенной из пропускающего свет, стекловидно-белого мрамора, прошли под невесомой, колеблемой лучами прожекторов бледно-розовой триумфальной аркой. В «Пузе от «Синебрюхофф» гудели байкеры. За стеклом угадывались знакомые лица… толстяк, киноблондинка… чёрные дьяволы и дьяволицы, вздымая литровые кружки, тонули в синей вибрации.

– У «Тинькофф» лучше, пиво живое, сваренное не на заводе, в ресторанном зале.

– Реклама? Где ваш расчудесный «Тинькофф»?

– За Казанским собором, не доезжая Гороховой. Туда, правда, доехать всё трудней, пробки.

– Антиреклама! Во всяком случае, для меня.

Проносились по удлинённым фоновым табло энергичные строки из крупных букв: писатели на льду, писатели на цирковой арене… За плывучим сиянием бесконечных витрин бежали на месте по движущимся вспять рифлёным дорожкам, обсаженным стриженым искусственным лавром, сногсшибательные атлеты с распаренными, блестевшими потом торсами, красотки в изумительных купальниках крутили педали привинченных к полу велосипедов.

– Владения маркиза Карабаса-Барабаса?

Света вздрогнула; Соснин угадал её мысли.

На мерцающем табло над салоном красоты и хирургического омоложения «Новый мир» рождалась боттичеллиевская Венера.

– Почему на берегу такая большая раковина?

– Раковина – символ целомудрия.

– А-а-а… – летела по нижнему обрезу табло строка, – возвращаем боль и трепет, возвращаем боль и трепет.

Спустились на одном эскалаторе, другом, под сине-розовой вывескою «Сон»-«Сони» свернули, наткнувшись на случайного прохожего, в пустынную колбасно-телевизионную улицу.

«Выхода нет», «выхода нет» – светились таблички в перспективе и в боковых отростках улицы.

Автоматически распахивались стеклянные двери.

– Здесь мы познакомились, помните? – ласково взяла за локоть, её волосы нежно пощекотали щёку; наверное, ей совсем худо, если в нём искала опору?

– Сначала, по-моему, разговорились на улице, у постера, что неподалёку от аэропорта, потом толкались на «Поп-механике».

– Ну да, но «Большой Ларёк» накрыл священные места крышей.

Сцепки разномасштабных аквариумов, наполненных не водой, переливчатым светом, блеском, за стёклами – прогнивший, покоробленный, наклонный забор, снабжённый, впрочем, множеством новеньких хромированных подпорок; кое-где остекление почти касалось забора.

Поозирался, обвыкся и уточнил. – С трудом, но припоминаю, хотя вокруг всё стало неузнаваемым, «Самсон»-«Самсунг» сметён… когда это было? Часы стояли.

– Время пролетело, хотя кое-что сохранилось, – прикоснулась прохладными пальцами. За выставкой-продажей персидских ковров, окутанной восточными благовониями, не доходя до загоревшегося синими буквами предупреждения «выхода нет», вынужденно свернули, на сей раз в галерею со сводчатым остеклением, и – зашагали по сиренево-голубым тосканским горам, холмам; слева от солнечной грани Баптистерия – за могучей пластикой Санта-Марии…, за площадью Синьории – жёлтый блеск Арно у Понто-Веккио, сады с дубравами на склонах Ольтрарно. Замычали коровы, заблеяли овцы, на удлинённых экранах-табло засверкали механические ножи забойного цеха; часы попрежнему стояли, а зеркал прибавилось, стада сделались тучнее; и число рекламных строк удвоилось, одна над другой бежали по всем табло, но корейские марки соусов заменили японскими. Соснин и Света согласно попятились, обогнули Сиену, темнокаменную и суровую, романско-готическую, и – на северо-восток, на северо-восток, мимо Болоньи, мимо Падуи, к красному карандашу колокольни Сан-Марко, зазеленевшей вдали лагуне. И опять на юг, на юг. Над головами с никелированных штанг свисали окорока, толстые телячьи колбасы, грозди сосисок, сбоку маняще вытянулся, вспыхивая и угасая, экранный ряд. Мысленно вновь пустился перебегать от телевизора к телевизору! И как же, прогуливаясь при смене блюд, не узнал этих достопамятных мест? За возвышеньицем, на татами, в уютнейшем закутке, подросшая пагода! В кадках – те же деревца с отглянцованными мясистыми листьями… но не скользко, совсем не скользко.

Смотрел под ноги, на протёршиеся, потускневшие плитки. Оказывается, хотелось сюда вернуться! Остановился, забыв о Свете. Странное волнение овладевало им – здесь, где замерло его новообретённое время, успел образоваться магнетический сколок прошлого, дорогого именно ему прошлого, он ностальгировал по «Самсон»-«Самсунгу»? Огляделся. Всё такое знакомое, близкое, – не верилось, вернулся после долгой разлуки. Вот они, Фламиниевые ворота, и – трезубец всё так же энергично прорезал вечные городские камни, и широченная лестница стекала с Пинчо, поодаль сверкали поливаемый водой Тритон, многоструйный Треви; купол Пантеона – правее, в сторонке, а там впереди, за рябью крыш, – золотистые микеланджеловские дворцы, и мраморные скелеты античного великолепия, белеющие за ними внизу, за капитолийским холмом, тянущиеся к тёмным облакам хвои, над которыми возвышается Колизей. Обвёл благодарным взглядом упругую излучину Тибра. Это был его, изрядно затёртый подошвами Рим.

– Да, плитка стёрлась, не блестит, но полы пожалели пока курочить, Тима плитку обещал через год на новую поменять.

– Тоже на итальянскую?

– Какая разница? – медленно шли вдоль телевизионного ряда, миновали Умбрию, опять шли через Тоскану на север. – Сейчас много хорошей плитки… и пагоду пока сохранили, а галерею сразу просторную пристроили, чтобы удобнее было, никому не мешая, глазеть на экраны.

– К забору пристроились… бывали за забором?

– Чего ради? Любоваться свалками и автомобильным кладбищем? Пристроились для того, чтобы между телевизорами и холодильными ваннами для мясопродуктов высвободить побольше места.

Тригорин Дорну: вот ведь какая ерундовина получается, господин доктор. Кто лучше вас мог знать о содержимом саквояжа, о склянке с эфиром и о том, при каких обстоятельствах эта дрянь взрывается?

Щёлк.

Феликс Гаккель, посмеиваясь. – Мировой эфир эфемерен? Ждёте схематизации? Что ж, если общая теория эфира до сих пор чересчур сложна для академических недоумков, упомяну вытекающие из неё прикладные следствия… – с презрительной прямотой посмотрел в глаза Соснина и миллионов простофиль, которые умудрялись преспокойненько коптить небо, не подозревая о власти над ними эфирных законов с их прикладными следствиями. – Неужели я выражаюсь неясно? Зеркала, в известном смысле, земные аналоги чёрных дыр, – заговорил о само-собой разумеющемся для него Гаккель, у Соснина, отброшенного к давним, так и не разгаданным тайнам упало сердце. – В земных зеркалах ли, космических чёрных дырах, – утверждал Гаккель, по своему обыкновению нагло, с чувством вечного превосходства поблескивая тёмными глазками, – время может считаться обратимым… Но почему не удаётся понять, как именно время меняет направление в зеркале. Всё объясняется точкой зрения? Если посмотреть на событие с обратной стороны, с изнанки, как смотрел когда-то на подвижное зеркальное изображение, находясь за полотняным экраном летнего кинотеатра, как смотрел на картинного мальчика в розовой майке, бегущего в противоположную сторону… так-так, если жизнь – причина, смерть – следствие, то при взгляде из-за забора – хотя бы из двора вечности – зависимости переворачиваются, жизнь делается следствием смерти, так-так, когда находишься «по ту сторону»… хм, часы стояли; в тупичке поодаль, под продолговатым экранчиком с синей надписью «выхода нет», красовалась тематическая фреска весьма заурядной кисти – внушительного чернобородого мужчину в складчатом одеянии, шагающего к свету по небесным ухабам, экскортировала группка маленьких ангелов…

– Илья Сергеевич, о чём задумались?

– Сколько времени сейчас?

– Не волнуйтесь. Ещё не скоро конец, ещё много всего успеем.

Щёлк.

– Прямое включение, прямое включение… В Темзе обнаружен кит из породы бутылочных китов, смотрите, смотрите, морда кита, когда высовывается из воды, действительно напоминет бутылку! Лондонские эксперты обращают внимание на то, что кит, миновав здание Парламента, всплыл у Галереи Тейт, за которой, как известно, расположена бизнес-резиденция чукотского губернатора Абрамовича…

– Кто такой Абрамович?

– Илья Сергеевич, ценю ваше чувство юмора.

Кит исчез, запел Кобзон: то ли гроза, то ли эхо далёкой войны… оголённые неутомимые девицы, подтанцовывая, ловко жонглировали живым огнём.

Аплодисменты. Из белого лимузина достали Элизабет Хаас, всучили букет чайных роз, букет чересчур внушительный, неподъёмный, хрупкая Элизабет, обхватив его… Света засмотрелась на церемонию встречи.

Песня оборвалась, летучий огонь погас. Девицы выстроились за кланявшимся Кобзоном в трепетную шеренгу, подняли плакатики: «нет – попсе»!

Вышли из Виченцы, дорожка запетляла меж виноградниками. У виллы «Ротонда» подбежал знакомый продавец с белой глянцевой биркой, к немалому удивлению Соснина, узнал, разочарованно протянул. – Вы, помню, долго сомневались, что-то подсчитывали и упустили шанс. Вам наши плазменные модели шестого поколения уже не по карману – у них повышенная чёткость, яркость. И добавил гордо. – Теперь здесь лучший магазин в городе!

из истории одного города (серия десятая: предюбилейные разочарования и надежды)

– В аэропорту «Пулково»… Путина, прилетевшего на заключительное заседание юбилейного комитета, встречали писатель Гранин, директор Эрмитажа Пиотровский, дирижёр Гергиев, генеральный директор пивоваренной компании… наблюдатели обратили внимание на отсутствие среди встречавших губернатора Яковлева…

Что за юбилей, кто этот Путин… Почему всех, кого бы ни хотел расспросить Соснин, так раздражали его вопросы? Щёлк.

– А я говорю, душегуб ваш Путин, душегуб.

– Бог вам судья, Устам Султанович, кого он удушил?

Щёлк.

герой дня без галстука

Стороженко на диване, в домашней, но вполне щегольской фуфайке, под которой белела вышитая красным крестом рубаха без воротника. Над диваном – портрет… дверь открыта на дачную веранду, залитую солнцем.

– Если верить Фрейду, галстук является самой искренней деталью мужской одежды, выбалтывает все тайны.

– Вас, надеюсь, не только интимные тайны интересуют, ха-ха-ха, – прихлопывал комара на лбу.

– Остап Степанович, вы петербуржец, юрист, всех волнует чуть ли не гамлетовский вопрос – входите ли и вы в чекистскую, удушающую последние наши свободы команду Путина? Многозначительный взгляд на портрет. – Ведь вы заняли пост министра юстиции до того, как… Щёлк.

Чёрт побери, кто такой… Непременно спросить у Светы!

ну-ка, ну-ка…

– В память о профессоре Арсене Ервандовиче Адренасяне, замечательном учёном-медике, погибшем в Гулаге, вчера в Институте Акушерства и Геникологии, именуемом «Институтом Отта», состоялось торжественное заседание Учёного Совета… Адренасян был не только выдающимся врачом-хирургом, в самых острых ситуациях спасавшим рожениц, но и тонким ценителем музыки, верил в её целительную силу… многим памятна борьба Арсена Ервандовича за сохранение в клинике органа, борьба безуспешная, поскольку вызов бросался коммунистической власти, которая вскоре его убила, но…

Это же брат Гурика и дядюшка нынешнего Адренасяна, – вспомнил Соснин, – и не забыть бы спросить у Светы…

Щёлк.

пустеющая сцена (из ночных новостей)

– После успешного сольного выступления в «Плаза-Рае» трагическая нелепость оборвала жизнь… – во весь экран – фотография пухлого певца с кошачьей мордочкой, и сразу он, живёхонький, запел с эстрады: хоть разбейся, хоть умри, не найти на них ответов… – Самосвал вылетел на встречную полосу, водитель самосвала был пьян.

– Умер, а поёт, – удивлённо сказал подруге скотопромышленник; прогуливались, взявшись за руки.

– Скорбная весть пришла и из Вашингтона. Триумфально продирижировав в «Кеннеди-центре» девятой симфонией Малера, в автокатастрофе погиб дирижёр с мировым именем… за рулём находилась супруга дирижёра, не сумевшая вписаться на большой скорости в поворот, смерть обоих была мгновенной… Задёргались крупная энергичная спина и лохматый седой затылок, вознеслись большущие руки над смычками и трубами; финал? – с неимоверной резкостью взлетели руки, вихрем сдуло с пюпитра ноты… музыкальный мир скорбит…

Зависнув на миг, задорно промчалась над телеэкранами лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

Вот так новость, Герка с Викой разбились. У нас после концерта поджидает встречный самосвал с пьяным шофером, у них… Вика не вписалась в поворот? Плазменно-цифровые телекартинки – всё ярче, чётче, а бытийный узор, сплетающийся из линий судеб, по-прежнему издевательски замутнялся. И всё же! Теперь хоть понятно кого хоронили на травяном холме под могучими деревьями, над хайвеем! Соснина уже ничуть не смущали похороны, увиденные до гибели тех, кого хоронят; привыкал, там ведь события не подчинялись необратимым законам времени. Прислушался: ранее скончалась в хосписе для душевнобольных в Цинцинатти от передозировки снотворного, но её дочь считает, что это было самоубийство. Гм, что-то не сходилось, какое самоубийство, чьё самоубийство?

Щёлк.

– Григорий Явлинский обвинил Союз Правых Сил в… Капризно, за кадром. – Кто ещё, как не лидеры СПС, вскормили своими реформами преступный режим?

Щёлк, щёлк.

Загадочные парные капсулы в раскрытом виде. Юноша и девушка укладываются, словно в двуспальную постель. Две симметрично-зеркальные половинки капсулы под бурные аплодисменты смыкаются, футляр закрыт. Взблескивают зрачки телекамер на плечах операторов, аплодисменты.

Щёлк.

– Два «Камаза» с взрывчаткой и чеченскими террористами-боевиками пропали! Их следы затерялись в лабиринте города! Будьте бдительны! Щёлк.

– Террористы среди нас, будьте бдительны! – с других экранов; и бегущая строка угрожала, раздувался финансовый пузырь в Юго-Восточной Азии.

Прохаживался опять, как прежде, вдоль асинхронных мельканий телевизионного ряда. Из болтовни Гульянова у итальянского бара узнал, что безропотно-тихо помер Роман Романович, и вот Герка, Вика… ускоренно расчищалась сцена!

Роковой поворот? Полезли в голову дурацкие мысли – автомобиль принципиально изменил не только города, быт, но и прозу, кино, автомобильные аварии помогали отлично двигать в детективном духе сюжет; и авиакатастрофы могли сверхотлично послужить в том же духе – ещё не потускнела весть о трагической гибели Белогриба.

И Валерки, Тольки, Антошки – нет больше, нет! Остановился, как вкопанный. Неужели, и вправду, нет? – никак не мог поверить, что остался один. Хм, остался… Он-то сам – есть?

Позвала Света – пошли на пение, гомон; хороводили барышни в сарафанах, нанятые клубом «Устои».

полуночная презентация, во время которой одни вопросы сменяются другими

Красны девицы приплясывали и пели вокруг столиков, на них высились стопки ярких, изумительно сработанных книг.

– А, серия «Города мира», свеженькие, сенсацию поделят с Франкфуртской ярмаркой! Молодцы, даже утра не дождались, чтобы от финала «Букера» и Довлатовских торжеств не отстать, – выдавала маркетинговые секреты Света, – оригинально серийный формат задуман, упакован. Помните, на презентацию рекламный билетик на улице в книжном ряду давала? И вот мы здесь!

Угощали растворимым кофе в пластмассовых чашечках.

– Кофе дрянной, краснодарский, – поморщилась Света.

Одна высокая стопка – «Петербург без Бродского», другая – «Нью-Йорк без Бродского», третья – «Рим без Бродского», чуть особняком – «Венеция без Бродского»; это название сквозило двусмысленностью.

Ночная торговля шла вяло, оборчатых сарафанов было больше, чем покупателей.

– Опустела без тебя-я земля-я-я, – подвывала, как умелая плакальщица, нарумяненная девица с толстой косой… Довлатову, вернее городам, которые премногим были ему обязаны, посвящались три книги: «Петербург без Довлатова», «Таллинн без Довлатова», «Нью-Йорк без Довлатова». Почему Таллинн с двумя «нн»? Вопрос вылетел из головы, забыл даже про упущенный шанс выпить кофе – за голубоватым отблеском витрины увидел книжную обложку с возлежавшим на скале балетным фавном в искусной позе. «Вацлав: новатор и любовник», а за ней…

– Правда хорошо, что накрыли прозрачной крышей? Раньше под дождём, в пыли книгами торговали, помните? Плёнка не защищала.

Соснин кивал… из-за стекла манила глянцем солидной тёмно-вишнёвой суперобложки главная книга Валерия Соломоновича Бухтина-Гаковского – «Роман как тайна», но магазин был закрыт, ночь. Ещё не легче, там – под плёнкой, здесь – за стеклом.

– Завтра зайдём, если понравится, купим! – беспечно прощебетала Света, – а это, – назидательно сдвинула брови, указала на неряшливо сложенные белообложечные тома, – провальный проект, обманный, понадеялись на выигрышное название, но массовый покупатель быстро раскусил, что не то, не «экшн» и не эротика. – С форматом как могли прогадать? – удивлялась, – уйму денег вбухали в многостраничную скуку ни о чём.

Лбом коснулся невидимого стекла, холодного, гладкого: «Ада или эротиада». И обрадовался, вспомнив, что подобрал, затолкнул в сумку выброшенное из окна, повествовавшее «ни о чём» сокровище.

Завтра зайдём… – Который час? – спросил у Светы.

– Не волнуйтесь, ещё много всего успеем!

Потянулись бесконечные винные и водочные полки, прилавки, с замедленным вниманием обходили расставленные на полу картонные коробки с иноземными бутылками, глаза разбегались. Вздрогнул от стука в стекло, тревожного и настойчивого, ветка на ветру била? А-а, наружная дверь заперта, скоба на ручках. Презентация с хороводом в галерее и все алкогольные услуги предназначались только посетителям «Плазы-Рая», а в темени, у забора, с ноги на ногу переминались страждущие. Кто-то, щупловатый, с залысинами и горящими очами, в чёрном бушлатике, характерным жестом доказывал, что нужна позарез бутылка; он? Чуть поодаль, под деревом, крупная фигура… Довлатов? За ним – Бочарников в старенькой, приспущенной на лоб шляпе?

– Илья Сергеевич! На забулдыг засмотрелись?

Поплыли вниз на эскалаторе, под прозрачно-лазурным куполом, накрытым бронзовым брюхом вздыбленного коня, свернули и снова – тремя витками – вниз, вниз, вниз.

С заученной учтивостью открывались и закрывались стеклянные двери.

В торце бокового, залитого светом уличных фонарей отростка, перпендикулярного крайнему, с крестовыми сводами, нефу, мелькнул серебристый стреловидный состав, пассажиры с чемоданами на платформе… «выхода нет», свернули.

– Постойте, Светочка, нам ведь надо наверх, мы ведь в «Сон»-«Сони» спускались, теперь, значит, надо нам…

– Разве?

– Конечно, надо наверх… я не сумасшедший.

– Я тоже нормальная, но, по-моему, – вниз.

– Нет, точно помню, я обычно хорошо ориентируюсь.

– Что-то у вас с пространственным воображением, Илья Сергеевич, я здесь почти ежедневно бываю, всегда из-под купола спускаюсь…

Отдавшийся пространственной пытке, пропустил момент соскальзывания подошв с рифлёнки эскалатора на скользкий мрамор, когда зашагали, утопая, по синему ковру, Света прочла его мысли и мудро посоветовала. – Илья Сергеевич, живите проще, как все. Какая разница вам – вверх идти или вниз? Главное, чтобы придти, куда надо. И, конечно, Света оказалась права, они сворачивали к узбекской кухне, из горячо дышавшего казана вытряхивали последнюю душисто-розовую порцию плова; навстречу бежала, подхватив полу длинной чёрной, с сиреневыми зигзагами юбки, Алиса, на ней лица не было.

что случилось?

Она поблаженствовала в «Кальян-баре», недолго совсем, а Тима пил, пил… потом ему мать звонила из Лондона, стряслось что-то с какой-то американской родственницей. Потом ещё позвонили, он с кем-то повздорил, не стесняясь крепких словечек, ему, поняла Алиса, пригрозили, а он, дурошлёп, охранника отпустил, помнишь, когда приехали? Алиса пошатывалась.

– Опять накачалась! – вздохнула Света.

мороженое с ликёром (сегодня ты, а завтра я)

Тима говорил по-английски, вполне доброжелательно – с ним связался контрагент из Малайзии, предложил выгодную партию зелёного чая… щёлкнула крышечка мобильного телефона, Тима был спокоен, даже весел, но будто наркотик принял: глубоко-глубоко в глазах горели колючие азартные огоньки, на вопросы о звонках, об угрозах отвечал уклончиво, даже пропел фальшивым тенорком обрывок оперной преддуэльной арии, о, он был игрок, чуждый, однако, слепой удали русской рулетки, он рассчитывал игровые ходы и верил в успех, заражая своей верой других. Во всяком случае Соснин, когда они со Светой и Алисой вновь усаживались за стол, ни за что не подумал бы, что на Тимино чело уже ложилась тень рока.

– Ну как, мороженое?

– Клубничное, чёрносмородиновое.

– С кленовым сиропом.

– И ликёр со сливками – ирландский, «Saint Brendans», да?

что предпочитал пить Довлатов

Обед в «Золотом Веке» по вине закопавшегося жюри затягивался, непредусмотренно раньше, без специального объявления, начались мероприятия «Довлатовских чтений», начались с перекрёстного допроса друзей.

– Из-за кризиса отложили, – сказала Света, – зато теперь от спонсоров нет отбоя.

– Он дал нам открытый урок достоинства, – оторвался от тарелки Тропов, – помню, Сергей говорил спокойно: они нас не пускают в литературу, а мы бы их в трамвай не пустили! Но тихий урок достоинства стал для нас уроком отваги! Пока мы набирались некондиционным спиртным, вместо того, чтобы набираться гражданской смелости, он взял да улетел в Америку и там умер. Это ли не рывок к славе? Ведь если бы не улетел, не умер, то непременно утонул бы в этой, – устало поглядел в камеру, обвёл залу широким жестом, – пивной луже.

После жиденьких аплодисментов слово получил Лейн.

– Серёжа был штучным человеком, – с нараставшей раскатистостью, – его не определить… пожалуй, это был Остап Бендер в доспехах Дон-Кихота, он был большой, но беззащитный. Мне скучно без Довлатова, – Лейн потерянно махнул лапой.

– Позор, позор! – затевал новый скандал остриженый «под ноль» круглоголовый малый в толстовке, – позор журнально-издательской клаке, раздувающей литературный культ болтливого алкаша, позор…

– Кто вы такой? Как смеете? Он волшебно освежил прозу… он гениальный рассказчик! Последний, кто умел восхитительно рассказать историю!

– Если и гениальный, если и последний, то – пасквилянт! Краснобайствующий алкаш и пасквилянт! Почитайте его письма! Что ни письмо, то – пасквиль!

Скандалиста с помощью охранников вытолкали за дверь.

Тут из Тиминого кармана раздалось мурлыканье.

Звонил Марат, хоть и пил, дело держал в уме – напоминал Соснину, чтобы скинул завтра, то есть уже сегодня, свои условия на факс, рассуждал о величине тиража, нёс заплетавшимся языком какую-то лабуду.

– Надеюсь, завтра, то есть, – посмотрел на швейцарские часы, – уже сегодня, ему ваш факс не понадобится, – загадочно пообещал Тима; Алиса почему-то испуганно втянула головку в плечики, стала похожа на растерянную пичужку.

Света молчала.

Тима что-то задумал.

– Довлатов бегал для нас за водкой, – прожёвывая жёсткие кусочки осьминога, вяло шевеля челюстями, предавался задумчивым воспоминаниям заросший модной щетиной Битов, – он был мальчишкой ещё, а мы…

– А что любил пить Довлатов?

– Как это что? Что попадётся – водку, портвейн.

«Ищем Выход» с обязательным рикошетом (интерактивный опрос в прямом эфире)

– Мы который век ищем выход в цивилизованный мир, не так ли? Западники воюют со славянофилами, леволиберальная интеллигенция – с патриотами и властьпредержащими, а информационнное поле сжимается, сжимается, словно шагреневая кожа. Но пока мы в прямом эфире, пока, как сказал поэт, нам рты не забили глиной, оставайтесь с нами, оставайтесь с нами… – главным экраном завладел импульсивный патлатый мудрец в яркой клетчатой рубашке, безумно поводивший по сторонам большими выпуклыми очками, – помните ещё одну знаменитую строчку Бродского? Итак, наш сегодняшний вопрос – кто вам милее, кровопийцы или ворюги? Те, кому милее кровопийцы, звонят по телефону… те же, кому милее ворюги, звонят… для абонентов GSM – скидка… можно голосовать по интернету… живёте в Японии – голосуйте в Японии, живёте в Исландии – голосуйте в Исландии…

что ещё на многогранном плазменном экране

На одной из экранных граней, где только что отбил чечётку Фред Астор, транслировался из Гонконга концерт с борта самолётонесущего крейсера «Варяг», превращённого в центр игорных страстей и развлечений, прехорошенькие китайские танцовщицы извивались, словно лианы в джунглях, раскачиваемых ураганом… бегущая строка делилась курсовыми тревогами азиатских бирж, пузырь надувался…

– На х… лопнет, мало не покажется, – предостерёг партнёра по телефону скотопромышленник, провожавший подругу в дамскую комнату.

На другой грани, на фоне стендов с секс-бельём, секс-игрушками, секс-парфюмерией начинала своё волнующее шоу тёмнокожая стриптизёрша – вытащив из толпы щуплого паренька в очках, укладывает его на высокий подиум, велит подержать во рту фаллоимитатор, взгромождается, разводя ноги, на всё это сооружение сверху… Через экран проносится анонс – «Пять дней Содома в Барселоне»… заказ видеокассет по телефону… наш факс… наш сайт во всемирной паутине…

– Кассеты во всю в кабинках прокручивают, перемежая со сценками из «Камелота», – поведала Алиса, – кое-что посмотрела, возвращалась из «Кальян-бара» и…

– Много народу? – поинтересовалась Света.

– Подтягиваются. Наверное, уже есть очереди, но с карточками…

– Помимо биточков? – переспрашивал, подняв лоснящееся лицо, Тропов, чтобы выиграть время, – ещё я люблю телятину «Сон»-«Сони» с трепангами… А сколь щедр был Серёжа при жизни! Посмертная же щедрость его и вовсе безмерна – сколько друзей и врагов теперь кормятся его творчеством и воспоминаниями о нём, которые никому не дано проверить; на Тропове нелепо топорщился костюм.

На главном экране вновь заблестели большие очки патлатого мудреца в расстёгнутой ковбойке, подводились итоги. – Нам успели позвонить более четырнадцати тысяч человек, результаты прелюбопытные! Голоса разделились почти поровну… пятьдесят одному проценту позвонивших – милее кровопийцы, и, соответственно, сорока девяти процентам – ворюги… наш корреспондент, находящийся сейчас в «Плаза-Рае», попросил прокомментировать…

– Мы расколотое общество, – радостно сокрушался Мухаммедханов, которого на миг отвлекли от распития новой бутылки «Кьянти», – в удушливой атмосфере путинской диктатуры не осталось позитивного выбора, мы обречены выбирать из двух зол, но развязка близка, близка.

– Фифти-фифти?! Разве не убедительный симптом морального выздоровления? Фифти-фифти – это явный прогресс, я боялся, что кровопийцы победят с разгромным счётом, – возражал Эккер.

– Раскол как залог стабильности! Эффект политически-уравновешенного коромысла не может не обнадёживать, – кивал, покачивая галстуком, Арганов.

– Любопытно также распределились голоса с учётом политических предпочтений опрашиваемых, – патлатый мудрец заглянул в сиявший перед ним откидной экранчик, – так, так, в коммунистическом электорате чуть более восьмидесяти пяти процентов высказались за кровопийц, в электорате социал-демократического «Яблока» кровопийц уже предпочли около шестидесяти процентов, тогда как среди избирателей Союза Правых Сил наблюдается обратная пропорция, большинству правых либералов милей ворюги…

Гремела всё громче музыка, танцующие распалялись.

А Тима с необъяснимым напряжением следил за экраном.

Чего-то ждал?

повторное начало

Оркестр, засверкав с экрана мельхиором и медью, заиграл марш из «Цирка», командующий парадом планет конферансье растворился в синих дымах… в лучах розового софита завращались вокруг высокого шеста танцовщицы… когда с них слетели лёгкие одежды, по шесту спустился с неба краснолицый, с седоватыми усами и круглыми очками на остром носике господин и шепеляво поздравил с началом… зазвучали фанфары.

Так вот когда всё начиналось всерьёз! Со второго раза.

Тима нетерпеливо посмотрел на часы.

дубль 8 (окончание, едва ли не всех ошарашившее)

Полина Андреевна: как вы смеете! Вы не знаете, что за человек Евгений Сергеевич! На него весь уезд молится! Сколько жизней он спас! Он подбирает выпавших из гнезда птенцов, даёт приют бездомным собакам и кошкам, он секретарь губернского Общества Защиты Животных… Полина Андреевна размывалась, тускнела, голос её делался тише, тише, словно на пульте кто-то постепенно убавлял резкость, яркость и громкость, зато соседняя грань экрана, налившись светом, взорвалась аплодисментами, и Тима повеселел, всё шло по плану.

Появились гурьбою члены жюри, чем-то явно смущённые, промелькнул озадаченный Марат; Тропов, Битов, Лейн растерянно перешёптывались, Аксёнов нервно отодвинул недопитый коньяк.

Тихо-мирно особа, с которой лепили в детстве «Девочку с лейкой», растянув улыбочкой резиновый рот, по очереди вручила конвертики с букетиками пятерым одинаковым фоновым мужичкам, пробившимся в шорт-лист именно в этом, фоновом качестве, они выходили за своими конвертиками, как на заклание.

– В номинации «Прорывы» присудить поощрительную премию нашей очаровательной современнице, которая отважилась порвать с нудной традицией и увлекательно писать «экшн»… За сексуальную аффектацию стиля, за эротический интеллектуализм, прокладывающий путь серьёзной прозе к массовому читателю…

– Как, Адель Аврову прокатили? Только поощрительный приз?! – Света трясла Тиму за плечи, Алиса вскочила.

И многие повскакали с мест, в зале поднялся шум, слившийся с фальшивыми аплодисментами из «Золотого Века», где Элизабет Хаас вручала Аденьке фарфоровую статуэтку фавна, который лакомился трепангами, и конверт побольше… о, Аденька старалась держать фасон, оскалисто улыбалась, но вообще-то у неё был препостный вид; в Элизабет Хаас при внимательном рассмотрении можно было узнать эффектную мулатку, сыгравшую мстительницу с пистолетиком в многосерийном эротическом триллере.

– Ну, Марату сейчас не позавидуешь!

– Крах такого выгодного проекта!

– Миллионы на ветер!

– Кто его так?

Алиса, в ужасе посмотрев на Тиму: ты с ума сошёл! С кем связался? Он же роте своих спецназовцев тебя закажет, а ты одного охранника и то отпустил… Тебе тотчас надо улетать, хотя бы и в Лондон!

Света, задумавшись, удивлённо подняла на Тиму отполированные глаза, холодные, как серый гранит.

А Тима молча смотрел на плазменно-лазерное чудо, оно, это чудо, будто бы управлялось энергией его взгляда.

И впрямь… теперь размывалась и затихала наградная церемония, зато опять вспыхнула другая грань экрана. Тима выпил ликёр, как водку.

Полина Андреевна: он секретарь губернского Общества Защиты Животных! Его в Москву, на съезд приглашали, и он такую речь произнёс, что все газеты писали!

– Что творят, что творят, гады! – приговаривал, приближаясь к экрану, Гульянов: не мог поверить, что… бегущая строка предупреждала: финасовый пузырь в Юго-Восточной Азии угрожающе раздувался.

Роханов-Ужинов полез за валидолом во внутренний карман блузы.

Тригорин: Общество Защиты Животных? То самое, члены которого совершили нападение на зоосад и выпустили на волю из клеток всех птиц? Ах, вот оно что… Тогда всё ясно, – поворачивается и смотрит на шеренгу птичьих чучел.

Дорн: ясно? Что вам может быть ясно, господин циник? Да, я защитник наших меньших братьев от человеческой жестокости и произвола, а этот ваш Треплев был настоящий преступник, почище Джека Потрошителя. Тот хоть похоть тешил, а этот негодяй убивал от скуки. Он ненавидел жизнь и всё живое…

– Что будет, что будет… – качалась в кресле Алиса, мороженое растаяло… повозила ложечкой по розовой лужице, выпила ликёр, как водку.

– Зачем это всё, зачем? – Света не спускала враждебно-холодных глаз с Тимы, – зачем это издевательство?

Дорн: ему нужно было, чтоб на земле не осталось ни львов, ни орлов, ни куропаток, ни рогатых оленей, ни пауков, ни молчаливых рыб – одна только «общая мировая душа». Чтобы природа сделалась похожа на его удушающую, безжизненную прозу! Я должен был положить конец этой кровавой вакханалии. Невинные жертвы требовали возмездия, – показывает на чучела, – а начиналось всё вот с этой птицы, она пала первой, – простирает руку к чайке, – я отомстил за тебя, бедная чайка!

К соседнему столику подлетает динноногая птичка с голым животиком и портативным компьютером с откинутой экранной крышечкой, знакомит клиента с нарастанием биржевой паники в Юго-Восточной Азии.

Все застывают, свет меркнет, одна чайка освещена неярким лучом. Её стеклянные глаза загораются огоньками, раздаётся крик чайки. Под эти звуки занавес падает и сразу же размывается.

И – вновь – вспыхивает «Золотой Век», оркестровые трубы – во весь экран.

И – скандал, грандиозный скандал! Аксёнов демонстративно отказывается вручать главный приз, кидает на пол конверт.

И – за выразительной заминкой – овация: в номинации «Хорошо забытое старое» за лучший проект десятилетия награждается… выходит лысоватый, с умными глазками за стёклами очков…

– Как, Бакунин?!

– И поэтому Чехова повторно прокручивали?

– Вы не перепутали? Разве это был Чехов?

– Главное, что неожиданно получилось! Просто детективный сюжет!

– Но под каким соусом? За что именно Бакунину опять главный приз?

«За виртуозное воплощение принципа серийности»! И совсем уж трогательно было то, что главный приз – позолоченного фавна с большим толстым конвертом впридачу – доверили вручать после заминки, вызванной принципиальным аксёновским демаршем, престарелой певичке Валечке. Элизабет Хаас и повзрослевшая модель «Девочки с лейкой» стояли в сторонке и аплодировали, на всех-всех гранях экрана взлетал божественный, с лепными ногами в белом трико…

– Ну, за Маратом ответный ход, берегись! – Света зачерпывает ложечкой розовую жижицу и выпивает ликёр, как водку.

Алиса, обхватив головку руками, покачивается.

– Марат сходить не успеет! – улыбается Тима: он на верху блаженства, сенсация состоялась, он её сотворил! Шёпотом отдаёт новые указания по мобильному телефону, выпивает ликёр, как водку.

По Алисиной щеке стекает слеза.

Стихает музыка.

Все замолкают.

а победитель скупо делится творческими планами

– Не терзайте меня вопросами о любимом блюде! Меню из лакомств «Сон»-«Сони» такое разнообразное, что… – Бакунин, блеснув линзами, обвёл переполненный зал для пресс-конференций насмешливыми умными глазками и облизнулся.

– Будет ли продолжена…

– Непременно, серийность – наш принцип.

– Продвигается ли идея экранизации…

– Написан сценарий, подбираются исполнители.

– Определились с жанром?

– Вещь замышлялась как полижанровая, неожиданно из сценария начали выпирать элементы чёрной комедии.

– Комедии вокруг чего?

– Вокруг пяти пудов любви, разумеется! Мы, верные лозунгу «нет – попсе», не можем, однако, не думать, как и чем привлечь зрителей. При этом мы верны и другому лозунгу – «не форсировать события»! «Экшн» не всемогущ, отнюдь. Мы намерены вдумчиво вслушиваться и всматриваться в многозначительное обманчивое бездействие. Помните, у Чехова? – пишу что-то странное…

– То – у Чехова!

– Мы, – потупив взор, – как-никак соавторы.

– Есть ли в сценарии хоть какие-то опоры или расплывчатость…

– Стоит ли что-то форсированно изобретать? У Антона Павловича уже есть две парных опоры, на них все психологические странности держатся… опоры, как парные конфликтующие зеркала: две соперницы-актрисы, два соперника-писателя…

– Обманчивое бездействие, конфликтуют лишь зеркала… мудрено! Судя по скорости и размаху вашей экспансии на культурном рынке, вы вовсе не робкого десятка, а перед камерой скромничаете, норовите спрятаться за чеховской спиной… ваша трактовка обещает стать очень уж зыбкой, для вас, записного новатора, непривычной…

– Прошу прощения, попробуете – полюбите!

– Но какой смысл, какой? Нести свой крест?

– Сие было б чересчур пафосно, нынче говорят – выживать.

– Кто будет главным героем?

– Само-собой, Дорн, – расстегнул потёртую кожаную курточку.

– Если не секрет, – кто его сыграет?

– Джек Николсон.

– Контракт подписан?

– Трепеща, ждём известий. Мы постоянно на связи с нашими юристами, они находятся в Голливуде.

– Назовите сумму гонорара, хотя бы порядок цифр.

– Избавьте от меркантильных подробностей, – медленно снял очки, утомлённо, с укором посмотрел в камеру.

– Кого вы видите в роли Аркадиной?

– Исключительно Мэрил Стрип.

– Вы не забыли Тригорина?

– Ничуть, Тригорина я, собравшись с духом, сыграю сам, он мне близок, – неторопливо, старательно нацепляет очки.

– Что с ролью Треплева?

– Пока не до Треплева, это же эпизодический персонаж, его убивают в начале; и хотя у нас собирается звёздный ансамбль, попробуем, наверное, молодого актёра.

– Кто может сыграть истеричку Заречную?

– Я бы не хотел раскрывать секреты, претенденток много, – опять снимает и задумчиво протирает очки, близоруко осматривается.

– С кем из знаменитостей ещё ведутся переговоры?

– Никита Сергеевич обещает воплотить образ Шамраева, его дочка сыграет Машу… аплодисменты.

– Машу из «Трёх сестёр»?

– Там она сыграет, даст бог, Наташу! – заблестел очками.

– Не будет никакого третьего срока, не будет!

– Будет!

– Нет, не будет! Конституция не пустая бумажка!

– Будет, будет!

– Не будет! И я не первый, не последний, кто верит…

– Нет, вы первый партбилет в костёр кинули! Вы – первый, первый…

– И горжусь этим! А вы-то зачем кидали? Из стадного трусливого чувства? Вас, Устам Султанович, послушать, так вы о коммунистах тоскуете…

– Кстати, после победы над путчистами вы тоже, если не ошибаюсь, свой партбилет сожгли?

– Судьба миловала, не состоял! – очки букеровского победителя солидно блестели.

– А какие бездарности после коммунистов оказывались во главе государства! За что боролись?

– Напротив, они, поочерёдно востребованные менявшимся временем, блистательно свои исторические роли играли! Один расшатывал, другой ломал, третий приступил к расчистке пощадки, строительству…

– О, он построит! Колючие заграждения и сторожевые вышки!

– Надоели ваши мании заговоров, преследований! Полицейское государство? Где вы его увидели?

– Ох и надоели ваши светлые мантры, да ладно, развязка близка, – устало отмахнулся Мухаммедханов, вернул телекамере медальный лик.

– Это правда, чистая правда вам глаза колет, а она в том, что страна стала свободной, понимаете, свободной? – психанул Эккер, попытался ухватить Мухаммедханова за грудки; на них зашикали.

Соснин снова посмотрел на экран.

– Тонкий намёк на толстые обстоятельства?

– То есть?

– Ну-у… захват власти питерскими чекистами, удушение гражданских свобод.

– Нет, – отстранённый блеск очков букеровского лауреата, – никаких параноидальных мотивов!

– Правда ли, что Андрон Сергеевич отклонил приглашение снимать картину по причине её малобюджетности?

– Неправда! Звёздная картина – по определению затратная, мы лишь хотим снимать в стилистике малобюджетности.

– Кто же снимет новаторскую картину?

К Кунину присоединяется длинноволосый, длинноносый режиссёр с шёлковым, в крапинку, платком на шее, прославившийся постановкой «Супа с котом».

Аплодисменты.

– Не боитесь ли очутиться в тени шумно разрекламированного фильма, который продюсирует Марат Унгуров и к которому вы, если что-то не путаю, успели приложить руку? Всё-таки многомиллионные инъекции, яркая сценарная заявка на возрождение Большого Стиля: гнетущий мрак и постсоветская безысходность, лирические флэшбеки.

– Скажите ещё – гламур и чернуха! Но топорные контрасты, выгодные политическим спекулянтам, – вчерашний день кинематографа, признаюсь, меня быстро разочаровала продюсерская концепция, уложившая шахидку в постель с бойцом антитеррористической «Альфы», а мы… мы воспользуемся уникальной творческой свободой, даруемой нашим временем. Да, история, как утверждают, кончается, однако открываются новые горизонты, дух захватывает, и мы… – успех стремительно развивался, и Тима, явно перекупивший режиссёра, поставившего профинансированную Маратом вампуку, начинавшего для него снимать кинопробы, не скрывал радости, покачивался, довольный. Тима, похоже, давал санкции, как на сам вопрос о фильме Марата, так и на спровоцированный этим вопросом режиссёрский выпад; Бакунин, с чувством протирая очки, сладко жмурился.

– Мы не собираемся с бухты барахты очернять или, напротив, идеализировать наше время, – продолжал напористо режиссёр, – мы всерьёз ищем его образный язык, его стилистику и потому смещаем внимание с характеров на обстоятельства.

– Чем же вы намерены удивлять? Кульбитами, трюками, аттракционами? Чем серьёзнее постановочный подход – тем больше кульбитов?

– Мейерхольдовщина быстро устаревает, эксцентрика способна доносить лишь актуальные смыслы.

– В чём же вечный смысл? – повторно, на сей раз вам, задаю упрямый вопрос, – в чём? В том, чтобы нести свой крест?

– К сожалению, я вынужден повторить сказанное уже до меня – для нас такая трактовка была бы чересчур пафосной, мы воспользуемся красками пародии…

– Что вы намерены пародировать?

– То же, что тонко пародировал Чехов. Если вспомнить высокие образы, – тряхнул волосами режиссёр, – мотивы шекспировского «Гамлета». Коллизии взаимоотношений Треплева с матерью и, разумеется, – театр в театре… пародийность усилится от того ещё, что театр в театре мы снимаем в кино…

– Но ведь Чехов…

– Чехов, замечу, всякий, разный, а мы, как все догадываются, вовсе не мхатовские эпигоны, воспроизводящие в тысячный раз веранды с плетёной мебелью и разговоры, разговоры, разговоры, так ли, иначе интонированные, но сталкивающие героев в пропасть; нам захотелось сломать застарелые постановочные стереотипы, по сей день терзающие публику скукой, объяснить, наконец, почему провалилась «Чайка»…

– И почему же?

– Пока помолчу, – самодовольно осклабился режиссёр, тряхнул немытыми волосами, – пока это не только творческая, но и коммерческая тайна.

Тима доволен! А вот Света с Алисой растеряны… обе обхватили руками головы, что ещё будет?

Зажигается экран в экране. – Мы мучительно выбирали натуру, пока не помог случай, замечательное местечко нашлось неподалёку. Мы захотели осовременить действие, чтобы среда стала узнаваемой, чтобы натура щемила… даже искавших дорогу мотоциклистов-байкеров для эффекта документальности сочли возможным подклеить, посмотрите, мы ролик сняли. – Здесь, – комментировал режиссёр, вновь потряхивая сальными волосами, которые касались покатых плеч, – когда-то была барская усадьба с чудным тенистым парком, но усадьбу разрушили, некогда могучие дубы спилили… дорогу отвели петлёй так, что по дуге импровизированную сцену будут объезжать машины, на роль колдовского озера как нельзя лучше подойдёт… да, недавно теплотрассу прорвало, вода разлилась и зарастает осокой; тут и чайка спикировала на мусорный бак.

Лопнул пузырь? Лопнул?! Замелькали искажённые ужасом скорого разорения лица китайцев-тайваньцев, малайцев, индонезийцев.

И снова Бакунин, о перспективных планах: дописать ещё три вещи – «Дядю Ваню», «Три сестры», «Вишнёвый сад», затем синтезировать все четыре пьесы, включая «Чайку, в мета-пьесу, в один мета-спектакль… потом снять кино, многосерийное…

Никто уже не смотрел на экран, не слушал бакунинских обещаний; гремела музыка.

Алиса пробовала растормошить Тиму, ему бы выпить ещё, а она…

Света потянула Соснина за рукав.

танцуют все

Выплёскивалась дикая энергия, танцы выливались в общее помешательство, на кого была рассчитана замелькавшая реклама «Довлатовских чтений»? – выставка фокстерьеров, мутненькие контуры смытой временем чебуречной, где когда-то…

– Белой акации грозди душистые, – тихонько подпевала Валечке Света, – ночь напролёт нас сводили с ума.

Соснин и Света, обнявшись, покачивались в гуще танцующих, тесно прижимались друг к дружке, словно по-отдельности боялись потерять равновесие, плыли и растворялись в световых кляксах разнокалиберные колонны, фронтоны, арки, вспыхивали блики; красной медью отблескивали Светины волосы. Он касался коленями её пружинистых стройных ног, лёгкая ладошка легла на его плечо, её щека ласково потёрлась о его щеку… гладкая прохладная кожа, и такая же гладкая у Алисы, только теплее… и такой же миндальный запах… их запрессовали в целлофан, пропитанный парфюмерными ароматами? Ждал – вскипит ли желание? Ждал. Но и тонкие запахи духов, волос не опьяняли.

– Не тревожь ты себя, не тревожь, обо мне ничего не загадывай, – у бедняжки-Валечки садился голос, но пела, пела, заламывая руки; кто бы из молодых певичек выдержал без фонограммы суточный марафон?

«Мистические прорывы в апокалиптические видения»! – пылающая строчка изогнулась, сжалась, унеслась ввысь.

– Пробовали ЛСД? – прикоснулся губами к Светиному уху.

– Цветной сон, потом кошмар, из него трудно выйти. Когда выходишь, хочется всё-всё вокруг уничтожить, взорвать… а сейчас мне спокойно. Мне хорошо с вами, Илья Сергеевич, и я так вам завидую! Вы уверены в себе, не дёргаетесь, не суетитесь попусту, никого и ничего не боитесь, всё-всё понимаете, вы бы знали как я вам завидую, – прижимаясь, задрожала, залепетала, – я запуталась, с вами мне легче и – проясняется что-то, когда вас слушаю, по крайней мере кажется, что проясняется… это всё благодаря вам, у вас такая ясная голова. Хотя… Обычно мужчин насквозь вижу, вы – загадка!

– Почему же?

– Взгляд-то проникает насквозь, а ни на чём не задерживается, никакие ваши свойства не зацепляют, их будто нет, но… но что-то притягивает. Что главное в вас, что? Никак не пойму.

– Не горюйте, это мне самому не ясно.

– Правда, вы любите заглядывать в чужие окна?

– Правда.

– Мне в глаза не хочется заглянуть? Только – глубоко-глубоко. Чтобы понять то, что я в себе не могу понять, самому понять и мне объяснить… – Света, чуть откинув голову, требовательно посмотрела на Соснина, на напряжённой стройной шее дрогнула голубоватая жилка, губы изогнулись в горькой усмешке, словно сама не допускала и мысли об исполнимости своей просьбы. – Помогите мне, помогите, я запуталась, боюсь не выпутаться, – в замешательстве зашептала. – Мне так страшно ночью, когда просыпаюсь! И весь день потом чего-то боюсь. Не знаю, что делать… мне страшно, страшно, а от вас исходит уверенность, спокойствие правильно устроенной жизни. Про то, что ждёт после смерти узнала, про тусклую неподвижность. Но как жить, пока живы, как? Всё вокруг меня какое-то ненадёжное, ненастоящее, даже деревья, небо, хотя всё будто бы потрогать можно, всё будто бы есть на самом деле, вот, думаешь, моё что-то, что захотела, и – нет уже, улетучилось. Опереться не на что, а что-то давит и давит, и тормошит, и, не касаясь, толкает со всех сторон. Затравленно озиралась. – Илья Сергеевич, скажите, как выбраться из всего этого, из ненастоящего, и начать сначала, с чистого листа? Илья Сергеевич, моя жизнь, будь я с вами, могла бы сложиться иначе? – посмотрела с сомнением, прижалась, как если бы обследовала внутренним чувствительным оком забрезжившие перспективы неожиданного союза, что же до Соснина, то он был явно не готов разбить её сердце.

Золотистая бретелька платья, узкий ремешок цветисто-бисерной сумочки, покачивавшейся в такт движениям; острое, гладкое плечико умещалось в ладони. – Я могла бы от вас родить? – словно сама у себя, не надеясь на ответ, спросила Света с утвердительно-мечтательной интонацией.

Ну да, моё мнение по этому поводу не обязательно знать, – подумал Соснин, удивляясь своему бешеному успеху; сразу две девицы-красавицы в один вечер возжелали вдруг от него родить… рука соскользнула по лайковой прохладной спине.

– Страшно? – избегая учительства, сбивался, однако, на учительский тон, – страшно симулировать жизнь? Конечно, страшно, вас интуитивно тянет куда-то назад, туда, в покинутое поле единой морали, где ещё недавно угадывались границы между добром и злом, где не растворились бесследно понятия греха, вины, праведности, о, смутные страхи-тревоги точат и точат, вы интуитивно тяготитесь опутывающей мишурой, слепящим отвлекающим блеском, допустим, но можно ли безболезненно выскользнуть из своего времени? – вздрогнул от заданного вопроса, который с полным правом и прежде всего относился к нему самому, с усилием над собой продолжил, глядя в её бездонные, наполнявшиеся ужасом глаза. – Вы ведь навряд ли согласитесь отречься от шика-блеска, оплатить желанный душевный покой пасмурностью, беспросветной монотонностью дней. Как избавиться от накопленных страхов, чтобы начать настоящую жизнь заново? – говорил он с совсем уж противной назидательной интонацией, – хотите всерьёз порвать постылые связи, привязанности, взорвать привычное благополучие с этим вот, едва ли не повседневно окружающим вас фальшивым великолепием и удрать на необитаемый остров счастья? Готовы год за годом тёмными вечёрами в жалкой хижине смотреть на горящие поленья и вязать чулок?

– Что такое счастье, что?

– Отложенное несчастье.

Ошалело взмахнула ресницами, как если бы Соснин, предложив ей единственно-стоящий выбор-выход из экзистенциального тупика, тут же снова замуровал его, напряглась, прошептала с сомнением и… надеждой. – Взорвать? Хочу взорвать… И, обмякая, не стесняясь минутной слабости, по-детски обняла Соснина за шею.

– Вспомните, Илья Сергеевич, как плавали до гор. Зачем удирать на остров? Пусть и не безболезненно, но лучше бы нам вместе отправиться в ваше светлое прошлое, такое далёкое. Хочется, как во сне, вернуться? Вы бы мне всё-всё показали и объяснили там… я с вами уже и не танцую сейчас, мы плывём, плывём навстречу тёплым волнам, чтобы увидеть снег.

– Потом – забыться в сарайчике с дырявой крышей? Итак, поменяли время, всерьёз вернулись к варианту необитаемого острова?

Мечтательно улыбаясь, Света с вялым кокетством погрозила пальчиком и ещё тесней, с нежной беспомощностью прижалась к щеке Соснина; какое свежее, лёгкое у неё дыхание… Мог ли он влюбиться в неё? Шаги и кружения подчинялись её капризной тревожной пластике, его, только его, облучали серые влажные распахнутые глаза, они, глаза, были близко-близко, её ресницы касались его щёк, губ, но почему-то он не поддавался гипнозу, не трепетал, не замирал, как когда-то, когда на него смотрели с пробитого светом экрана далёкие, как звёзды на небе, кинобогини.

Вспышечки петард, огоньки зажигалок; черты лиц без лиц – отдельно носы, лбы, усы. Лучи прожекторов шарили по балконам, спиралевидным пандусам, сферическим поверхностям воронок и оболочек, запутывались в цветастых сплетениях трубопроводов, этого отменного надувательства, так ловко подыгравшего интриге пространства; лучи отыскивали изумрудные лохмотья плюща, поджигали латунные поручни, горки бутылок, воздушные шарики. Лавина звуков вынесла Соснина и Свету на широкую беломраморную террасу над ритмично дышавшим морем; музыка звучала вдали, одурял коктейль хвои с камелиями…

Облокотились на балюстраду. Соснин, залюбовавшись лунными чешуйками на воде меж лепными пиками кипарисов, понял, что они в аквапарке.

у самого синего моря

Их накрывало небо, запылённое звёздами. За стеклом ленточной змеёй, с лунными отблесками на изгибах, темнел забор. Волны накатывали, шуршали галькой.

– Гальку с Лазурного Берега завозили.

– Почему не из Крыма, из Коктебеля? А какие камушки на Кавказе, в Кобулетти!

– Если из-за границы везти, из Франции – дешевле.

Почему из-за границы? Коктебель, Кобулетти – заграница? Помолчал; они были одни у моря, почти одни – лишь двое романтиков, он и она, обхватив руками колени, касаясь друг дружки плечами, сидели у прибоя на полотенцах – парочка была недвижима, будто гиперреалистическая скульптура.

– Это скульптура, – сказала Света, – рекламная.

– Что рекламируется?

– Круглосуточный приём солнечных ванн в ультрафиолетовом спектре.

– Ночью? – недоверчиво посмотрел на зеленоватую луну; металлически блестели листья камелий, ветерок привычно теребил кроны платанов.

– Да, – Света протянула руку к одной из большущих ламп, погашенных, очевидно, за отсутствием желающих загорать, на ночь глядя.

– Камелии круглогодично цветут? Аромат одуряющий.

– Да… а что? – удивлённо улыбнулась, – хотя, наверное, эссенции перебухали.

– Отчего не стрекочут цикады? Им забыли показать карточку?

Рассмеялась. – А днём здесь порхают большие разноцветные бабочки.

– Настоящие?

– Не знаю. По телеку мелькнуло, что куколок с тропических островов доставили.

Неужели она всего-то безупречный предмет? Идеальный продукт многовекторного давления? Новая прекрасная Галатея, которую изваял бездушный аноним-скульптор? Света приблизила лицо, прикоснулась прохладной щекой.

Пусть так, – думал Соснин, – но тогда и он сам от контактов с нею и ей подобными совершенными созданиями тоже делается предметом, внешне, конечно, предметом не столь совершенным, потёртым, с множественными родимыми пятнами, однако по-своему забавным для окружающих своими недоуменными вопросами, никчемными скитаниями по раю с тяжёлой сумкой.

Или он, упрямо замкнутый на себе, из-за собственной чёрствости, близорукости, видит вокруг лишь чужие, чуждые ему жизненные стандарты и попросту не способен почуять дуновений новой духовности? Ноздреватый парапет набережной и толстые стволы королевских пальм, поодаль – исток платановой аллеи, резной фронтончик Гагрипша над отблескивавшей лунным светом листвой, а слева, за куцым пляжиком у причала, акациями, купальщицей с разбитым кувшином – лужок, туи.

– Как удалось срастить Гагринский парк с Мисхорским?

– Есть компьютерная программа, – Света опять коснулась его щеки гладкой и прохладной щекой; одинаковые сестрички и – разные, одна пылкая, другая…

– Хотите анекдот? – трясся от смеха Ук, – три дня и три ночи целовал Иван-Царевич спящую царевну и вдруг подумал: что, если она, действительно, мёртвая?

Всё больше разгорячённых танцоров выскакивали на террасу, чтобы отдышаться, насладиться приморским уголком рая.

– Как отдыхалось на Крите? – поглаживал прохладный мрамор балюстрады; голову кружили камелии.

– Чудесно! Там пятизвёздные отельчики с бассейнами и соляриями, выходить не хотелось… тем более, что море штормило.

– Впервые в Греции?

– Нет, сопровождала Алиску на презентацию фетровых шляп в Салониках.

– И всё-таки, что повидали на Крите?

– На что смотреть? Туристические городки с лавочками, такие же в Испании, Португалии.

– Остались руины Кносского дворца, лабиринта, где обитало чудовище.

– Да, какие-то глыбы.

– И есть горный кряж с седловиной, слетая с него, испытывал крылья Дедал.

– Сами-то когда бывали на Крите? Правда, там варят отлично кофе?

– Я не бывал там… нигде не бывал.

– Зато вы в Крым ездили, на Пицунду. Поверьте, завидую белой завистью, мне тоже хотелось бы ничегошеньки не бояться, заплывать далеко-далеко в море и смотреть на снежные горы! А звёздной ночью купаться голышом, сидеть с банками пахучего вина у костра, на гальке. Скажите, это в самом деле не сказка, что ночь опускалась, снег на вершинах гор оставался от лучей тонувшего солнца розовым?

– Сказка-быль! Слетайте, увидите.

– Вам объясняли, что не слетать, война.

Война на Пицунде, с кем? – в который раз проглотил вопрос, промолчал, чтобы не нарываться на раздосадованно-удивлённый взгляд, – славное местечко для разворота военных действий! Танковая позиция у «Золотого Руна», вражеский десант на Лидзавском пляже… окопы в роще… А иноземная солдатня, захватившая бар «1300» в разгар веселья?! И вовсе ему было не понять, чего Света с сестрицей сейчас боятся? Им-то, юным и прелестным, кто и что угрожает?

– И как вам не завидовать? – так много знаете. Илья Сергеевич, кем был Дедал? Я слышала другое имя.

– Дедал изобрёл лабиринт и крылья, он был первым на земле зодчим, художником-созидателем, который себя художником осознавал, а сын его, Икар, недалёкий, порывистый юноша, неудачно опробовал отцовские крылья и плюхнулся в море; такой вот конфуз, но его имя, не в пример отцовскому, широко известно, его считают героем, первым решившимся на штурм неба, хотя в момент падения Икара в морскую пучину никто и бровью не повёл.

– Откуда известно про общее равнодушие?

– Если верить Брейгелевской картине, ни пахарь, ни пастух, ни рыбак не обратили внимания на падение героя, рыбак-то мог бы вполне помочь.

– Почему герой свалился с неба?

– Загадка! Мифологический герой солярного происхождения, рождённый солнечным светом, он назначен был доброй новизной преобразовывать мироздание, полетел навстречу солнцу и…

– И что?

– Солнце воск растопило.

– А из чего были крылья?

– Из глины, воска, перьев.

Теперь Света недоверчиво посмотрела на Соснина, замолчала, наверное, подумала, что её дурачат.

В подвесных сетчатых вольерах порхали колибри и попугайчики.

Морской бриз, ароматы субтропиков, благодать.

– Благодать! – повторил вслух, глубоко вдохнув и разведя руки, словно готовясь обнять этот прекрасный мир, словно готовясь к радостному полёту, Эккер.

– Просрали Россию!

Профессорша – руки в карманчиках синего университетского пиджачка – снисходительно улыбнулась. – Господа евразийцы сожалеют о вынужденном отдыхе от мессианства и жертвенности? – её интеллектуальное обаяние было неотразимым.

Однако мог ли возмущённый разум, вскипая, ощутить комариный укус иронии?

– Идеи глобализации – оружие новейшей бездуховной экспансии! Роханов-Ужинов не услышал тонкого голоска профессорши. Важно прохаживался под руку с Гульяновым и замер, чтобы повторно, громко настоять на своём под одобрительный кивок спутника. – Просрали тысячелетнюю Россию! В каганат превратили! Добавил с потухшим взором. – Лучшие мозги утекают, за углом посадка на автобус «Вологда – Франкфурт», так билеты на месяц вперёд распроданы, позор; и, выпрашивая сочувствие, на народного артиста глянул, тот кивнул – надорванное сердце Роханова-Ужинова подлечивала политическая лояльность Гульянова?

Мухаммедханов ласково обминал «Данхил». Вальяжный, расслабленный, он не позволял усомниться в том, что начинённый соблазнами мир вещей этой дивной ночью явно переигрывал мир идей.

– Утечка мозгов? Лучших? – таращась, бормотал Ванецкий, – нет, правительство работает, Дума законодательствует, мозги на месте.

Потухший, онемевший Роханов-Ужинов потёр грудь рукой.

– Сами признавались, Илия Илипповна, что предчувствуете беду, что нас ждёт много смертей, вот и я жду того же. Работы гробовщикам прибавится, – Мухаммедханов, сладко закуривая, сунул в огонёк зажигалки красные ноздри, поднял бархатные глаза, словно провожая унёсшуюся ввысь лазерную рекламку: «Гробы кедровые, душистые». – Вот вам, господа, первый симптом скорого кровавого бунта – хлеб дорожает.

– А как с бисквитами? – забеспокоился Ванецкий.

– Предчувствуя беду, не гоже её накаркивать, – рассуждала профессорша, – худо-бедно, но капитализм построен; Эккер с Аргановым согласно закивали.

– Чудный у нас получился капитализм – ступаю по ковровой дорожке, а боюсь провалиться в ад.

– Илия, дорогушечка, как йельские богословы порешили, бывает ли ад в раю? – мимоходом спрашивал Губерман.

– Рай – это супермаркет, где для богатеньких всё бесплатно? – семенил навстречу ему Ванецкий.

– Слыхали? Французы трест «Арарат» прибрали к шаловливым рукам.

– Аксёнов, что, пижонит или взаправду предпочитает исключительно отборным коньячком заправляться?

– Ничуть не пижонит! А коньяк он терпеть не может.

– Почему же пьёт?

– Чтобы не выходить из образа.

– ?

– Шутка!

– Умоляю вас, армянам-то, опущенным, не до шуток! Прославленный, ценимый сэром Уинстоном Черчиллем араратский брэнд злорадные французики переименовали в «Брэнди»!

– Ха-ха-ха! А кто науськал разбитного малого в толстовке разоблачать Довлатовский культ? Да так грубо, базар! И как доброго молодца-то в «Золотой Век» охранники пропустили?

– Умоляю вас, роли распределены! Одни плодят и пасут священных коров, другие их забивают…

– Третьи на плёнку снимают…

– Четвёртые монтируют, как хотят… как выгодно…

– Ха-ха-ха, пятые, послушные маркетологам, что надо присочиняют или вычёркивают… шестые денежки делят…

– И всё-таки, постмодернизм – мёртв!

Полоснул по довольным лицам гуляк прожекторный луч, в мочке Светиного уха сверкнул брильянтик.

– Формат, форматирование не сводятся исключительно к ограничению листажа, – занудно объяснял Головчинер, – это комплекс маркетинговых уловок, смысловых и стилистических отвязок и ограничений. Короткие мысли, короткие фразы, короткие простые слова. Да. Но формат – формат сам по себе – это не набор жёстких рамок, скорее, – жёсткий, своего рода подлинно-новый, обеспеченный компьютерными технологиями, коммерческий жанр. Главный, кроме краткости, признак? Пожалуйста. Все отформатированные слова непременно приобретают товарный вид, все слова, не только обложки, будто бы отглянцованы, даже грубые слова, даже мат, будто бы в предпродажном целлофане. И обязательно в целлофане том упакована холодная пустая насмешка, издёвка: всё катится не туда, всё не так…

– Иначе не купят.

– При том, что брежневизм, не говоря уж о сталинизме, покупатели целлофанированного чтива чтут как Золотой Век.

– А что учинили в «Золотом Веке»? Стыдно, хотя лично к Бакунину я не могу придраться. Рада, безобразная Аврова посрамлена, но само фарсовое награждение, несомненно, подводит трагическую черту…

– Даня, скажите, вы всё умеете точно вычислить… почему, когда я читаю классиков, что бы не описывали они, любые мерзости и ужасы, в тех же «Бесах», к примеру, я не лишаюсь тепла, душевного уюта, зато нынешняя чепуха в глянце окатывает могильным холодом. Скажите, скоро уже? Приближается Апокалипсис?

– Столько раз приближался, вечность испытывает нас постоянно, – протянул уклончиво Головчинер и, пожелав сослаться на развёртнутое авторитетное мнение Бродского, торжественно остановился. – Никогда не забуду нашей последней встречи, – вскинул голову, – был холодный, с утренними заморозками, март, как помнится, день Святого Патрика, ирландский праздник с парадом. На среднем Манхеттене конные полицейские загарцевали на перекрёстках, всё стало зелёным – пиджаки, плащи, шляпы и шляпки, даже белые гвоздики зелёнкой подкрасили, даже деревца до календарного срока зазеленели на ступенчатых террасах «Трамп-Тауэра», – Головчинер с артистическим вдохновением цитировал умным дамам своё эссе о прощальном свидании с Бродским, – тогда-то, подходя по Пятой Авеню к Пятьдесят Девятой улице, перед тем, как свернуть к «Самовару», Иосиф тихо сказал. – Взглянем в лицо трагедии…

Боже, до чего свежо и ритмично дышало море!

Белое платье мелькнуло во тьме ночной… – дрожал Валечкин голосок.

Кто он, кто? – гадал Соснин, присматриваясь к фланирующему бомонду, – с кем летала на Крит? Кто тот осчастливленный мистер Х? Неужто… увидел рядом с её рыжеватой головкой обритый наголо бликующий череп, впалые, с трёхдневной щетиной, щёки.

Сумочка мяукнула, Света достала телефончик, перламутровые ноготки были неотличимы от кнопочек. Молча послушала, переспросила шёпотом, – послать сигнал на его мобильник? Потом кивнула; чувствовалось, её пробила дрожь.

– Что это? – спросил Ук.

– Кое-что после вздохов при луне, – сказал, подходя Ванецкий.

Справа, над прибойной пеной, взлетели и упали, взлетели… упругая сила подкидывала попарно сцепившиеся тела; взмыла над платанами и кипарисами лазерная рекламка – «улучшаем качество спермы».

– Секс на батуте! – Света разомкнула уста, – клуб «Вдвоём» арендовал пляж у аквапарка, в клубе высоты не хватало, здесь – раздолье.

– Так и печень можно отбить, плашмя падают. Сколько синяков и переломанных костей будет после такого совокупления!

– А ещё призывают юношество к безопасному сексу, – покачал головою Ук.

– Они в прозрачных эластичных капсулах-постелях, в специальном белье и мягких костюмах, с датчиками, наподобие космонавтов. Видели процедуру-шоу примерки и подгонки капсул по телеку? Среди желающих-экстремалов отбоя нет – в глянце всё расписано в лучшем виде, сексологи проводят кастинг на совместимость.

Замигали огоньки, как светлячки, пробежало по волнам сине-сиренево-розовое сияние, разрываемое тут и там оранжеватыми вспышечками, зазвучал Скрябин.

– Датчики среагировали, оргазм, – объяснила Света.

– Рукотворная феерия! Все искусства вырождаются в зрелища, вы уловили убойную тенденцию, – расточал комплименты Аденьке Андрон Сергеевич, – и жизнь, задрав штаны, за искусствами к яркому зрелищу устремляется; Андрон Сергеевич звучно надкусил грушу.

– Сняв штаны, сняв, – поправил Ванецкий.

Приторно улыбавшийся Головчинер подошёл к Аденьке поцеловать руку, склонил седую, прошитую чёрными нитями голову; шокировал умных дам, те не понимали как дальше вести себя с серьёзным учёным, ставшим отступником.

– Всё-таки скандальная история с награждением, как в дурном сне, – Арганов сочувственно посмотрел на Аденьку, – кто бы подумал, что Бакунин… слов нет, хитёр, талантлив, умеет держать формат, но в этом забеге не считался даже тёмной лошадкой.

– Кто подкупал жюри, тот и подумал, – разрешил сомнения Арганова Ук.

– Марат Унгуров взбешён?

– Он не из тех, кто станет посыпать голову пеплом, он отомстит.

– Ещё бы, сверхприбыль увели из-под носа.

– Кто увёл? Кто такой шустрый?

– Опять «Мартини»? – спросила Света; наискосок, в углу балюстрады, белела тужурка бармена.

– А кофе можно?

– Здесь нет кофеварки, только фрукты, напитки, лёд.

Достав карточку, зашагала к бармену, однако Валечкино пение оборвалось, взревел какой-то зверь, что-то зарокотало, загрохотало, только что безмятежно прогуливавшиеся по террасе заспешили в услужливо распахнувшиеся стеклянные двери, хотя грохотало-то изнутри!

– Бежим, и мы бежим! – схватила за руку, – бежим, а то пропустим самое интересное в «Довлатовских чтениях»! На бегу Света одёрнула короткое золотистое платье. Одёрнула вполне безуспешно, и снова, снова одёрнула, как если бы вдруг решила прикрыть то, что до сих пор демонстрировала.

разогрев

На своём столе обнаружили початую бутылку виски «Johnnie Walker. Red Label», Алиса, наверное, развлекалась, но где был одержимый бесами Тима?

Несколько граней экрана тем временем расстались с болезненными последствиями финансового пузыря, лопнувшего-таки в Юго-Восточной Азии, отдались тематике «Довлатовских чтений».

По одной грани скользила реклама мероприятий: выставка собак-фоксов, конкурс сохранившихся забегаловок, ресторанов, завсегдатаем которых был Довлатов в лучшие свои годы; на другой грани застывали, красуясь по очереди, интерьеры охотничьего домика с ружьями на стенах, чучелами зверей и птиц, затем – вылизанной шведами, сиявшей стёклами и зеркалами «Европейской» и отдельно – «Крыши», где знаменитый фонарь пологого потолочного свода начал наконец-то пропускать дневной свет, затем – каких-то шикарных подвалов со столами под хрустящими скатертями, это были интерьеры ресторанов, обновившихся или пооткрывавшихся после смерти Сергея, однако именно тех ресторанов, завсегдатаем которых Сергей по мнению экспертов мог бы стать, если бы не умирал, – больше всех баллов эксперты отдали ресторану «Тинькофф», промелькнули сертификаты живого пива. На третьей грани экрана балабонили, толпясь, постреливая глазками, вздымая рюмки, какие-то старушенции с плохими зубами. Престарелые вакханки охотно позировали. Кому-то пришла в голову счастливая мысль отыскать девушек его мечты, всех их, оказывается, когда-то любил Довлатов, среди них провели соревнование, победительницам светило отправиться в плавание по дорогим местам, помянуть…

И вновь загрохотало, но куда громче, чем тогда, когда все ринулись прочь с террасы, где-то совсем близко раздались рёв, грохот; будто дьявольская машина какая-то заводилась, будто бы поднимался, грохоча и лязгая, якорь.

Загорелся большой экран.

около-Довлатовский ковчег под парами

– Внимание, внимание, внимание! Мы в прямом эфире – говорит и показывает «Анна Каренина»!

Центр экрана уверенно заняли Ика и Иза в эффектных огненных платьях, под прицелом прожекторов; они стояли на верхней палубе огромного, пришвартованного у Английской набережной белого корабля.

На палубе матросы курили папиросы! – взбодрилось было, но виновато захрипело, смолкло корабельное радио.

– Наша акция скоординирована с выпуском сенсационной серии «Города мира», издатель серии и наш спонсор, клуб «Устои», зафрахтовал популярный пассажирский паром, чтобы… – оглашала программу Ика, её волосами играл балтийский ветер.

– Отлично, «Города мира» влёт пойдут, – порадовалась Света, возможно прикинула дивиденты; и поёжилась, будто на балтийском ветру знобило.

– В акции участвуют все, кто любил и помнит, друзья Сергея Довлатова, писатели с мировыми именами… – представляла Иза; камера изымала из палубной толчеи Битова, Тропова, Лейна с наполненными бокалами, их обступали белозубые топ-модели в струившихся платьях, чуть сзади промелькнул Уфлянд, спереди, так, что смазался фокус, победно прошагал улыбавшийся Розенбаум в военно-морской фуражке.

– В группу сопровождения приглашены…

По косому трапу поднимались оркестранты в бордовой униформе.

Высоченный борт.

Красная полоса на трубе.

Реяние красно-бело-синего флага.

– Где они, где Алиска, где Тима? – забеспокоилась Света, озираясь по сторонам; её странная вялость сменялась приступами тревоги.

– Акция началась в Санкт-Петербурге, грустную канву её задал «Петербург без Довлатова», мы смотрели на изменившийся город его глазами… – декламировала Ика.

– Мы прошлись с телекамерами по улице Рубинштейна и Щербакову переулку, – подхватывала Иза, – мы увидели…

– Да, слово без для нас ключевое, мы ревниво следим – чем заполняется оставшаяся после него пустота?

На капитанский мостик поднялась голоспинная Пьеха во вспененном бело-розовыми кружевами концертном платье на лямочках: вальсируя, трубно запела, и пела, пела, округло отводя свободную от микрофона руку в перчатке по локоть, словно приглашала в объятия смущённо сросшегося со штурвалом морского волка.

– И вот мы отплываем в Таллинн, на борту победительницы… нельзя смотреть без слёз… времени неподвластна память… любовь…

– Проща-а-й, люби-и-мый горо-о-д, – безголосо затянули на корме победительницы-старушки.

Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда… вода, вода, – подыграл невпопад оркестр.

В толпе провожавших, у трапа, выделялся остриженный «под ноль» скандалист в толстовке – размахивал палкой с косым плакатиком «Позор пасквилянту и его клаке»!

– Да, завтра мы увидим уже Таллинн без Довлатова, начнём поминать в «Пегасе», на Харью, где Серёжа пропивал гонорары, а затем…

Почему два «нн», почему? – молча недоумевал Соснин, Света вряд ли смогла бы удовлетворить его орфографические претензии.

– А затем…

– Да, затем мы пересечём Атлантику, в программе «Нью-Йорк без Довлатова» согласились участвовать Пётр Айль, Рэм Каплун, Константин Кузьминский… Довлатов, отдавший русской литературе весь жар души, стал гражданином мира, его творчество не знает границ…

У Роханова-Ужинова задёргалось конвульсивно веко, грохнулся на пол. – Вызовите «Скорую», вызовите «Скорую»! – заорал Гульянов; кто-то накапывал в ложку из пузырька, кто-то, расстегнув молнию замшевой блузы, понадеялся на искусственное дыхание.

– Оттащите в сторонку, здесь не место трупу, здесь пьют, кушают! – развизжалась профессорша.

– Так-так, появился труп, – выдохнул в микрофон Ванецкий.

– Лиха беда – начало! – обнадёжил Ук.

– Солнышко, кто окачурился? – наклонился к подруге скотопромышленник, нажимая кнопки мобильника.

– Забыл? Ты деньги ему давал на заморочки, на «Евразийский форум».

– Маржа какая? – кивнув, справился у телефона скотопромышленник и, разливая по рюмкам текилу с червячком, вновь закивал, – лады, лады, – и, отключившись, чокнулся с подругой, закусил горяченькой бургундской улиткой.

Бездыханное тело укладывали на опоздавшие носилки; во тьму ловко нырнула лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

– Жизнь продолжается! – натужно-весело вскричал конферансье на эстраде, тот, что служил создателем атмосферы, и захлопал в ладоши.

Из трубы валил пар.

«Анна Каренина» была удивительно хороша! – нарядная, белая-белая, на фоне чёрного неба.

– У нас на связи из Франкфурта искусствовед с мировым именем, Анатолий Львович, слышите нас? Вы в прямом эфире! – закричала Ика.

Возник деловитый, в солидном серо-полосатом костюме, Шанский – среди ярмарочных стеллажей, уставленных книгами; за ним, у стенда с рекламными буклетами, возился Ойсман.

– Анатолий Львович, вы слышите нас, слышите?

– Слышу, но к сожалению, не вижу, так хотелось бы, – галантно заулыбался Шанский и помахал невидимым соотечественникам.

– Анатолий Львович, поздравляем вас с замечательным успехом – «Город как текст», если судить по восторженным отзывам, которые приведены пресс-релизом «Райской раковины», стал одним из хитов франкфуртской книжной ярмарки!

– Одним из трёх китов, – поправляя, пошутил в своём духе Шанский, – два других – это уникальные подсерии о городах без Бродского и без Довлатова.

– Приятно, очень приятно, что и оригинальные проекты нашего спонсора на франкфуртской ярмарке столь же успешны, жаль, однако, что занятость не позволяет вам вместе с господином Ойсманом… – надрывалась Иза.

– Анатолий Львович, вы близко знали Довлатова! – врезалась в беседу Ика, – вспомните, пожалуйста, о главной его мечте. О чём он мечтал?

– Выступить с отчётным докладом на съезде ветеранов конвойных войск.

Благодарный многопалубный смех, смеющиеся физиономии в иллюминаторах.

– Мы волнуемся, как сложится океанский переход…

– Семь футов под килем…

– Спасибо!

Раскинулось море широко, и волны бушуют… – грохнули оркестр с хором на верхней палубе, на другой грани экрана Битлы нежно завели «Жёлтую подводную лодку», а на третьей грани некстати достали из баренцовых глубин аварийный атомоход – кашалота с оторванной головой.

– Уходит спутник, уходит спутник! – истошно заголосили Ика и Иза, – что ещё, Анатолий Львович, вы пожелаете всем нам, собравшимся на борту «Анны Карениной», накануне отплытия?

– Не попасть под поезд!

что за шум? (своим чередом)

– Откуда здесь поезд? – вспомнил о серебристой стреле Соснин.

– Под «Плаза-Раем» проложена скоростная линия.

Под? Это была зацепка.

Тут-то у Шанского задрожали губы, он вывалился из кресла, к нему кинулся кто-то от стеллажей с книгами, укрупнился план, срезавший руку, которая торопливо прощупывала пульс. – Вы увидели в прямом эфире скоропостижную… Смерть в прямом эфире! Смерть в прямом эфире! Смотрите только у нас, – закричали ведущие всех телеканалов с разных граней экрана. С пугающим самого равнодушием смотрел Соснин, втравленный в какой-то дьявольски-неотвратимый сюжет, на эту повторную, растиражированную смерть в эфире.

– Илья Сергеевич, вы побледнели… вы его знали? – зашептала Света.

– Солнышко, кто сейчас окачурился? – громко осведомился туговатый на ухо скотопромышленник. – Какой-то искусствовед с мировым именем, фамилию не запомнила, – подмазывала губки подружка.

– Знал, знал – он мой одноклассник.

– Хорошо, что там, у немцев, концы отдал, а не здесь, как тот… ну тот, которого вынесли, терпеть не могу покойников, – выпил и спросил у телефона скотопромышленник, – отбомбился? Лады, пора братву поднимать в атаку.

На фоне чёрного неба, белой трубы с красной полосой, Иза и Ика заикались от волнения. – Нет, нельзя поверить, только что беседовал с нами в прямом эфире, такой живой, остроумный. – Прощай, люби-и-имый… – долетели старушечьи голоски с кормы. Кадр пересёк Розенбаум в военно-морской фуражке, грянул оркестр; «Анна Каренина» медленно отплывала.

– Жизнь продолжается! – хлопнул в ладоши конферансье на эстраде… создатель атмосферы не унывал.

Выпили виски, но Света не могла успокоиться: что замышлял Тима, где Алиса? Испуганная, прижалась к Соснину, её била дрожь.

Как мог быть аквапарк на одном уровне с… нет, аквапарк был на отметке земли, а они почему-то спускались, спускались.

Но и поднимались? Почему поезд виднелся то там, то здесь, когда прогуливался вдоль кухонь?

– Марат Унгуров заявил «Интерфаксу», что он…

– Ещё бы! Кто бы на его месте не взбеленился?

– Он отплатит, не сомневайтесь.

Официант принёс сумку. – Вы танцевали, оставили без присмотра, а служба безопасности… – жевал жвачку, – вдруг взрывчатка? Белая бабочка у основания тощей шеи сбилась вбок, на смокинге не хватало пуговицы, сине-розовое полотенце на бёдрах смялось. Соснин и себя увидел со стороны – да, сыч, мучается надуманной чертовщиной, таскается с писаной торбой, когда все веселятся.

Хотя не все веселились, не все, и не всё катилось по заведённому. И то правда, с долгожданным скандалом вручили «Букера», проводили «Анну Каренину», культурная программа была исчерпана, а будто б чего-то ждали. Всем уже мало было алкоголя, музыки. Но чего ещё стоило дожидаться?

Демоны ночи вмешивались в заведённую ритмику торжеств – гульба, если присмотреться, шла наперекосяк. Попрежнему жевали, пили, смеялись, изнемогали в танцах… но накапливалось странное раздражение. Даже сдержанный и корректный Веняков, который до сих пор чинно ужинал за отдельным, изысканно сервированным столиком в ареале французской кухни, принялся неприлично-громко, с форсированным нешуточным негодованием прононсом выговаривать за какие-то кулинарные упущения звёздному шеф-повару, выписанному из Парижа. А вышколенный официант, отчаливая от японской кухни, выгороженной ширмочками, увешанной фонариками из красной папиросной бумаги с чёрными иероглифами, споткнулся на ровном месте и шумно уронил поднос с пиалками саке и какой-то зеленоватой кашицей. И кто-то наливал вино мимо бокала, там и сям закипали свары. Музыка, набрав инерцию, гремела, гремела…

Света бросилась искать Алису, Соснин едва поспевал за ней. – Зла не хватает, зла не хватает, – выкрикивала на бегу.

Кухонный чад, как отрыжка пира… плавкий ночной парфюм.

Пробежали мимо зеркальной залы перед уборными, в ней пошатывались расхристанные призраки, один, бледный, как смерть, мокрый, только-только извлёкший голову из-под крана, причёсывался неуверенными движениями.

Во многих кабинках для просмотра жёсткого порно были бесстыдно отдёрнуты горячие парчовые шторы, на мониторах бушевал душный барселонский секс-фестиваль, рутинный лязг доспехов аккомпанировал болезненным соитиям в «Камелоте», но зрелище уже стало чересчур изобильным, чтобы распалять… двое плечистых дядек в расстёгнутых рубашках с воланами нехотя предавались телячьим нежностям, трудяга еженощного счастья, негритянка с голой грудью, но в белых кружевных панталончиках, устало массировала обвислость вялого толстяка с придурковато открытым ртом; на банкетке, у продолговатого зеркала, вместо того, чтобы воспользоваться вибратором… в воздухе витал приторный запашок порока, на ковриках валялись смятые бумажные салфетки.

Алису вытащили из переполненного «Кальян-бара», еле довели до стола… жадно выпила виски, закурила.

– Тебе что, мало там… – накинулась Света.

У Алисы на сиреневой блузке розовело мокрое пятно от помады, наверное, слюна капала, когда с кальяном блаженствовала.

Молча выпятив нижнюю губу, выдыхала дым, глядела куда-то вдаль, сквозь стены. Потом, блеснув розовым лаком на ноготках, придавила сигарету в пепельнице, сказала. – Горькая. Света вытерла ей, как маленькой, надушенным платочком глаза, нос.

– Что с Тимой, где он?

– Ему опять звонил кто-то, потом виски взял, сам звонил, учинял взбучки, потом пошёл организовывать какую-то встречу, я, чтобы не оставаться одной… да, у него ещё тётка где-то за океаном в автокатастрофе погибла; Алиса повторялась.

По щекам её опять покатились крупные слёзы, опять обхватила голову руками, покачивалась. Зла не хватало… Света погрузилась в раздумье.

Где был Тима, кого встречал?

А он-то почему здесь, почему его должны трогать несуразицы этого плохого спектакля? С какой стати он, обессилевший зритель, вовлечён в сомнительную возню, пружины которой никогда не нащупает? Разве не бесполезно вникать в чужие резоны, дрязги, искать мотивировки позывов, страхов? – досадовал Соснин, спасовав в очередной раз перед динамичной неразберихой. Ощутил вдруг приступ тошноты, словно попал в болтанку, – что, рассосались свои проблемы? Скоро суд, совсем скоро, послезавтра. Неожиданная мысль прошила, как пуля. И неожиданно – без всякой связи с ждущими его неприятностями – вспомнил о печальном конце Герки, Вики. Чужие судьбы занимали больше, чем собственная судьба? Стало душно, не хватало воздуха.

Да, что-то менялось, пугающе менялось… атмосфера прежде всего.

Но… с олимпийской отрешённостью от пьяного шума, музыки осматривали вигвам индейской кухни с погашенным очагом профессорша и Головчинер. – Не могу согласиться, Илия Илипповна, раньше тоже… на «Крыше» чудесную бастурму на вертеле жарили! А восточный салат из тёртой редьки с гусиным жиром и шкварками под ледяную водочку? Головчинер будто б направлялся на семинар – зажал подмышкой бухтинский бестселлер «Роман как тайна» с неаккуратно торчавшими загнутыми закладками.

Головчинер и профессорша направлялись…

Соснин выскочил из-за стола, интуитивно нырнул за ярко светившийся постер, пригнулся – с Головчинером решительно не желал встречаться; прижался щекой к Алисиным губам, холодным, гладким, словно зашлифованный лёд… твёрдым, как у покойницы.

– Сперва вывел числовые зависимости аналитически, затем сверился по «Современным запискам» и ахнул, – совмещал гастрономический экскурс в прошлое с математико-филологическими пояснениями Головчинер; профессорша, чуть склонив очкастую головку, внимательно слушала.

– Даниил Бенедиктович, вы знали искусствоведа с мировым именем, который только что умер в прямом эфире?

– Да, – потрогав ямку на подбородке, – близко знал ещё по «Сайгону», посещал хэппенинги в его котельной, мы дружили, хотя спорили… ужасно, ужасно.

Головчинер с профессоршей свернули, ещё шаг и… Метнувшись, скорчившись, снова успел укрыться за постером, хотя Головчинер-то ничуть бы не поразился, застигнув его в столь нелепой позе, скособоченным, ползающим по полу, улыбнулся бы, свернув губы трубочкой, как ни в чём не бывало: привет, привет. Плохой спектакль, плохой спектакль, но я в нём почему-то играю, причём бездарно, – успел со стороны глянуть на окружающих и на себя Соснин и приник к противоположной поверхности постера, прижался к прекрасным прозрачно-пустым глазам, ощутил прикосновение вовсе не щекочуще-острых, а холодных и гладких Светиных ресниц, век. Сёстры, опьянённые своими тревогами, не заметили его отсутствия и престранных напольных манёвров у постера. Уселся, отдышавшись, за стол.

Эх, тачанка-растачанка… – распевалась за банкетным столом с лиловыми пузатыми свечками красномордая братва во фраках.

Горит свечи огарочек, налей, дружок, по чарочке… – подпевали рядом.

Всё выше, выше и выше стремим мы полёт наших птиц… и в каждом пропеллере дышит… – с балкона.

И вновь продолжается бой! И вновь…

Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом, – братва встала.

Кучка старичков-шестидесятников в диванной нише с хмельным юношеским азартом горланила «В Кейптаунтском порту», растрёпанный консультант «Старой Квартиры» вскочил на валик дивана, вдохновенно дирижировал цветастой подушкой.

Эккер тоже вёл себя вполне привычно, шуршаще развернул «Санкт-Петербургские ведомости», углубился.

Официант, жуя жвачку, не скрывал раздражения, когда опять принёс сумку.

Соснину вспомнились рассуждения Адренасяна о звуковых симптомах разрушающейся конструкции… вспомнил о стонах металлических связей перед их разрывом, о бетонном гуле, предвещающем…

И мы пойдём туда, где можно без труда найти себе и женщин, и вина! – горланили дурными голосами неугомонные старички, последние утописты-идеалисты. И сразу, сразу, с завидным энтузиазмом. – Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях…

Эх, дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая! – развопились на ближней веранде зимнего сада вожаки «Ассоциации прозрачного бизнеса». Внизу подхватили, взмахивая, как флажками, розовыми салфетками, рядовые члены ассоциации. – Мы вели машины, объезжая мины… – Помирать нам рановато, есть ещё у нас дома дела, – отозвалось, мигая лампочками-звёздочками, «Седьмое небо».

Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым – на галерее, опоясывавшей ларьки деликатесных бутиков, баров и видеосалонов, перепились банкиры; за ларьками полыхал рекламный закат над турецким морем.

Соснин ощутил дрожь под ногами и гул, нараставший гул; что-то катилось.

Может быть, отходил от перрона поезд?

– Может быть, кофе? – Света подозвала официанта.

– Кофеварка сломалась, – с чванливой наглостью, всё ещё жуя жвачку, пробурчал официант и смерил Соснина холодно-презрительным взглядом, словно мстил ему за то, что вынужденно подрядился таскать взад-вперёд его тяжёлую сумку; куда подевались подтянутость, галантная учтивость? – головка официанта уже не держалась прямо, безвольно болталась на длиннющей шее, глазки, не стесняясь, выплескивали переполнявшее их презрение, бородка-эспаньолка, совершеннейшая деталь на болезненно-бледной физиономии, ещё с час назад, словно выточенная из шоколада, и та утратила изначальную безупречность формы… фигурный шоколад плавился…

И клёши новые, полуметро-о-о-вые полощет бриз… – вконец охрипший консультант со своими ветхими охрипшими подопечными упоённо бисировали.

Сбоку от стола, рассевшись на полу, мычал, качался в наркотическом трансе жёлто-красно-зелёноволосый потный панк в рваной тельняшке, со сдвоенною серьгой: под ухом сверкала каплевидная «слезинка ребёнка», пониже, напару со «слезинкой» болтался костяной череп с пустыми глазницами.

Затрещали автоматные очереди, раздались одиночные выстрелы, крики, затем – вспышка, дым – на крайней экранной грани финишировал боевик.

И тут загромыхало снова, словно надвигалась гроза, грохот нарастал, грохот был уже куда сильней, чем перед отплытием «Анны Карениной», загромыхало-загрохотало так, что заложило уши, устрашающая вибрация сотрясала конструкции путаного сооружения, столь отвратительно зазвучавшего, что, казалось, все его респектабельные пространства разом обнажили свои акустические изъяны.

– Что-то будет, – налила себе виски Света, – в «Плазе-Рае» повадились, чтобы привлекать внимание, включать с усилителем все грохоты из «Шаровни». Там шары катятся, валятся кегли, здесь – светопреставление.

под эмблемой «Скандалов Недели» (встреча)

– Громкое убийство у «Плазы-Рая»! Выходя из бронированного «Мерседеса», застрелен… Стандартная сценка, но какая яркая, эффектная благодаря плазменному экрану! – спортивно-быстрый наёмник в чёрной маске-чулке метнулся к большой обтекаемой машине, разрядил обойму… насобачились брать крупный план! – голова плавала в луже крови… как шар…

– Как?!

– Марат убит, Марат! – мигом осушив глаза, Алиса вскочила; и многие повскакали… воцарялось замешательство, бурно выплескивались эмоции.

– Куда охрана смотрела?

– Хоть бы все ворюги скорей поубивали друг друга!

– Вот она, длинная рука преступного государства, достала.

– Это война, война.

– Умоляю вас, какая война? Чекисты начали новый передел, я предупреждал, никто не слушал, отмахивались.

– И я предчувствовала беду… – профессорша блеснула очками, – не верилось в теорию заговоров, но дух провокации буквально витал в воздухе… и вот…

– Почему молчит президент?! Убили не простого ларёчника…

– Попомните, это не мафиозная разборка, – объяснял репортёрам Мухаммедханов, выйдя из стеклянного лифта. Взмахнул кистью с горящим перстнем. – Это политическая провокация, мгновенно достигшая своей цели! В пику неуклюжей путинской попытке консолидировать общество на базе декларативного соблюдения конституции кто-то из преступного окружения толкает слабого президента на третий срок. Попомните, господа, третий срок неизбежен! Но исторически режим обречён. Такое обращение с конституцией больше никому с рук не сойдёт, развязка близка.

– Едва вкусили плоды стабильности, – вздохнул Арганов.

– Да, громкого резонанса не избежать, – Эккер с тяжёлым сердцем отложил «Санкт-Петербургские ведомости».

– Куда уж громче!

И – ещё не вечер, ещё не вечер… – нагнетался оптимистичный темп на эстраде, – ещё не вечер, ещё в запасе время есть у нас с тобой…

– Где Тима? – отчаиваясь, прошептала Света, побелела, как мел, принялась заведённо покачивать головой; внезапно холодные светло-серые глаза загорелись, она на что-то решилась.

– Жизнь продолжается! – по-обязанности, но с дивной согласованностью, в один голос, напомнили на сей раз оба конферансье, и создатель атмосферы, и командующий парадом планет. – Жизнь продолжается, жизнь продолжается, – отозвались динамики, чтобы разом покончить с похоронными настроениями.

– Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова, – во всю мощь лёгких и микрофона, под нарастающие аплодисменты, запел Кобзон.

Потом запустили танго.

резонанс

Возобновились с нервным, обречённым возбуждением танцы, с музыкального балкона, опровергая светлую фортепианную мечтательность, заныли скрипки, голос Валечки задрожал – мой путь к тебе, твой путь ко мне… но пробил час, забытое танго звучит для нас этой волшебной ночью; танго сменилось какими-то воспалёнными скачками с хлопками и выкриками, опять забегали официанты, полетели пробки. Топ-топ, топ-топ. Алису пригласил на танец размашистый тощий тип в расстёгнутой чёрной жилетке из жатой кожи, при широком едко-зелёном галстуке; облапил ниже талии, топ-топ, качались люстры – обитатели «Плазы-Рая» сами себе доказывали, что они живы.

И не сразу удалось уловить нарастание знакомого гула, но он становился громче, громче и вот уже словно реактивный самолёт брал звуковой барьер, а там, где, прыгая, сиреневато мерцала блузка Алисы, смерчем взметнулись цветистые крупицы, блёстки… и – толчок откровения? – машинально подхвативший сумку Соснин, будто бы почуявший, что пора уносить ноги из приговорённого райского лабиринта, и Света, вцепившаяся в него, в два прыжка очутились у рваного края внезапной многоэтажной воронки – перекрытия рухнули, те, что удерживались, окантовывали воронку, как щербатые концентрические ступени, да, ступени. И, как кегли, повалились в дыру танцующие; из густой черноты поднималась удушающая красноватая пыль, где-то глубоко-глубоко внизу щемяще блеснули зависшие осколки «Танц-пола», но и под ними зияла чернота… оттуда, из бесформенной черноты, неслись вздохи, плач, крики… неслись, затихая…

Землетрясение?

И вдруг закричал многогранный, многоголосый экран, прорвало.

– Чеченские террористы!

– Взрыв в «Плаза-Рае»!

– Ночная трагедия!

– Прямой эфир! Прямой эфир! Репортаж нашего корреспондента, очевидца трагедии, из разорённого «Рая».

И вдруг Соснин, оглянувшись, увидел Тиму. Он не спеша подошёл к столу, сел, вылил в бокал остатки виски; встретил свинцом Марата, подстроил отвлекающий взрыв и с чувством исполненного долга вернулся пить?

Света тоже увидела Тиму, безвольно отцепилась от Соснина и – злобно прикусила губу. И зачем-то полезла в свою бисерную сумочку, в чём-то там покопалась, чем-то щёлкнула… нелепейшие занятия на краю пропасти.

И тут опять полыхнуло, только беззвучно, и лимонно-жёлтое с чёрно-оранжевыми клубами облако поглотило Тиму, и едкий дым заволок Свету, Эккера, профессоршу, двух розовых обнявшихся бизнес-леди, Аденьку с утешительным бокалом Чинзано, всех-всех, кто рядом с Сосниным только что заглядывал в засасывавшую тьму воронки; всё вокруг поедала сажа, лишь плазменный экран вспорол острым светоносным плавником уплотнявшийся мрак, по небесно-голубой экранной грани почему-то соскользнули солнечные верхушки двух небоскрёбов-колоссов, будто бы виновато, но с замедленной планетарной эпичностью оседавших в пепел и тучи цементной пыли, раздался душераздирающий взвизг: близнецов больше не-е-т, не-е-е-т! И – громогласно, с назидательным злорадством, – вот оно, начало истинно-нового, не календарного века! И сразу – на фоне давки в покорёженных дверях и окровавленных обгорелых тел – загомонили наперебой комментаторы: двойное убийство, резонансное убийство! Второй взрыв достиг цели!

– После убийства Марата Унгурова взорван Член Совета Директоров «Сон»-«Сони», претендовавший… быстро растущему бизнесу становилось тесно в «Большом Ларьке». Взрыв осуществлён с помощью радиоуправляемого устройства, пластит или гексоген, которые по мнению экспертов использовались при взрыве, эквивалентны пяти-шести килограммам тротила… как только сел…

– Несомненно, Унгурова устранили конкуренты, как свидетельствует охранник Унгурова, за его шефом следили даже во время недавнего отдыха на Крите…

– Это ответная месть Унгурова конкуренту, настигнутому тогда, когда он, без пяти минут победитель, готовился праздновать…

– Выстрелы и взрыв выводят из игры самых перспективных…

– Интересы их вошли в клинч…

– Эксперты усматривают прямую связь между убийствами двух соперников, между двумя убийствами, по сути совпавшими в реальном времени…

– Соперники стремились опередить друг друга, каждый на манер дуэлянта спешил выстрелить первым, погибли оба… взрыв замёл все следы…

– Узнаем ли мы когда-нибудь имя автора этой лихо закрученной, кровавой мистерии-буфф?

– Взрывчатку могли заложить, пока стол пустовал… все танцевали…

– Но кто нажал кнопку? Где располагался пульт адской машины? Эксперты убеждены, что взрывом управляли дистанционно, выбрав момент, когда Тимофей Филозов был один за столом…

выпадение, падение, если угодно, полёт, одинаково вызванные, скорей всего, некими таинственными запредельными силами, но вполне вероятно, что и элементарнейшим земным притяжением

Соснина уносила взрывная волна куда-то вовне, куда-то вбок… сперва промелькнуло: может быть, Тима всего-то однофамилец? Нет, нет… разве не ясно…

В то же время чувствовал шестым чувством, что падал вниз, дыра явно затягивала вниз, а не вверх, хотя как он мог отличить низ от верха, как вообще мог ощутить направление? Во всяком случае там, куда он, выпадая, летел, ничего не голубело, там не плавали облака: из мрака, догоняя ли, встречая, лишь мчались звуки.

– Чеченский след не обнаружен…

– Официант, обслуживавший стол, за которым ужинали… сообщил о подозрительном спутнике погибшего бизнесмена и двух его юных дам, он заявился в ночной ресторан с тяжёлой сумкой, в сумке вполне…

– В службе безопасности опросили швейцаров «Плазы-Рая»… приметы подозреваемого, сообщённые швейцарами, совпали с описаниями официанта, составляется фото-робот…

– Объявлен план «Перехват», все выезды…

Соснин, однако, не боялся погони, он уже видел сквозь мрак, пожираемый спасительным невообразимо-чистым сиянием, как потерянно провожали его шальным блеском очков откуда-то сверху взлохмаченный Эккер, профессорша, ещё кто-то из тех неверных силуэтов с контражуром, которые испуганно толкались на краю бездонного провала, заглядывая в него, и среди которых он никак не различал, хотя напрягался, Свету… и ещё он интуитивно улавливал изменение ритмов в пространственно-временных трансформациях, сопровождавших падение, испытывал даже странное от этих изменений успокоение, – видел как вздыбившийся было, выбросив его в небо, Невский медленно-медленно возвращался в своё естественное горизонтальное положение, хотя видел и пульсирующую световую строку, бессмысленно расшибающуюся о запылённый охристый брандмауэр: «Таллинн без Довлатова», «Таллинн без Довлатова»… – почему два «нн», думал, почему два «нн»?

Эпизод 11

сам не свой

Лежал на боку в неудобной позе, откинув одну руку и поджав под себя другую; от ушиба тупо болели плечо, грудь, пылевые смерчики закручивались у глаз над замусоренным асфальтом – торопливые пешеходы огибали Соснина, мелькали стоптанные туфли, чулки, штанины, а его обмахивала «Ленинградской правдой», присев на корточки, какая-то сердобольная старушка, из-за неё клонились к нему бледным гладиолусом – мал-мала-меньше – любопытно-испуганные детские лики.

«К новому рубежу», «К новому рубежу»…

Раздался, перерастая в громыхание и затихая затем, глухой гул, такой знакомый.

«К новому рубежу»… заморгал. – «Юбилейная вахта», «Трудовая эстафета поколений»… «На свалку истории»… кого-кого на свалку? Интересненько.

Глаза осваивались.

Ряд приземистых пилонов с облетевшей там и сям чёрной керамической плиткой-ириской… окурки… тусклое замызганное многолюдное пространство, где он лежал, тоже было знакомым, пронзительно и невероятно знакомым.

Подрагивали балки потолка с облезлой, посеревшей побелкой, изборождённой желтоватыми следами протечек; сообразил, что над ним, через Невский, из Садовой в Садовую, проехал трамвай, и попробовал приподняться.

Это получилось легче, чем можно было бы ожидать, отряхнулся.

– Слава богу! – разогнула поясницу старушка.

– В травмапункт обратитесь, вдруг ребро сломано, – хриплой скороговоркой предостерёг на бегу спортивного вида мужчина с рюкзаком за спиной.

Вспомнил о сумке, подхватил её, почему-то полегчавшую, и побрёл на мёртвый, бледно льющийся свет, боль ослабевала; подымаясь по пандусу, ещё не мог поверить в реальность пространственных трансформаций, вернувших его на Невский, и смотрел, смотрел как небо вытеснялось за рамку проёма вздутой, словно подушка, ржавой крышей «Елисеевского» с вычурным акимовским «К».

блаженствуя, в родимой светотени

Выбрался из подземного перехода, машинально оглядел затенённое закругление Публичной библиотеки – часы, казалось, стояли, разве что минута минула… тогда, когда спускался, падал, почему-то чередовались свет и темень, сейчас, днём, солнце лениво лепило запылённо-красный дом с магазином подарков, в подвальчике, где согласно вывеске за грязным стеклом торговали мясом, толкались, ожидая подвоза, сумрачные фигуры… всё привычно и – уже непривычно: не слепил яркий глянец.

И подошвы не скользили… под ногами был неровный асфальт.

Понурые лица, покорная очередь у цистерны с квасом.

Да, пожухло всё, словно угодил опять за забор… за забор? Вернулся из обрушившейся, исчезнувшей с карт коммунистической империи, а никто вокруг не знал, что их общий дом обречён на слом, никто из этих вот людей, семенящих по Невскому, не знал и не желал знать, что их всепобеждающие идеи и революционные свершения-завоевания поджидает свалка истории. Но Соснин, уцелевший свидетель обрушения, не понимая пока как изменился он сам в выпавшей ему передряге, испытывал всё же странное облегчение, наверное, подобное облегчение испытывают, вернувшись после долгих странствий домой, ему становилось на удивление уютно в неряшливом асфальтово-каменном коконе Невского; пролез через дыру в заборе, отодрав край рогожной заплаты, затем, напировавшись, наглядевшись на отглянцованные мельтешащие чудеса, вывалился в чёрную взрывную воронку… и вот, воссоединялся с собственным прошлым, от которого, понимал теперь, был отрезан, – прошлое преданно поджидало в вонючем неодолимом мраке парадных, отсыревших углах дворов и затхлых подвалах, он жадно вдыхал натуральные запахи застарелой грязи, многолетней пыли, радуясь, что ощущает вновь разницу между реальным и эфемерным, между предметами и отражениями. Вертел головой – волнующие женские силуэты мелькали за перилами балконов, далёкое небо плыло в мутных зеркалах-окнах, о, дробные стеклянные хроники, рассыпавшись по фасадам и помутнев, сохраняли, однако, все оттенки небесных переливов, когда-то так бередивших. Люди истлевали, камни, издавна знакомые камни, пропитывались их дыханием, смехом, сочились слезами, а уж покуда жили… Вернулся, вернулся! – всё окрест встречало его потеплевшими взорами как своего; и эта импозантная гранитная громадина, гибрид гастронома с театром, с немытыми витринами, шикарным витражом, навечно замазанным изнутри выцветшими масляными красками, и величавая оконтуренная солнцем Матушка-Императрица меж торжественными неподвижными купами, и обшарпанная перспективка Малой Садовой – без розовой замостки, чугунных фонарей «под старину» и фонтана-фокуса, без «Золотого Века» с тёмно-зелёными маркизами, всё-всё – привычно!

В такси проехали Рубин и Кешка с двумя пышнотелыми блондинками.

Всё на своих местах, всё, – умилился Соснин и увидел, что из кулинарии «Елисеевского», промокая платком кофейные усы, выходил с чувством исполненного ежедневного долга Володя Эрлин.

В самом деле, не пора ли собраться с мыслями, выпить, наконец, кофе? – Соснин завернул за угол.

не получилось

Стук-стук, стук-стук, – костяшками пальцев по опускавшемуся стеклу. – Илья Сергеевич, Илья Сергеевич! – дверца распахивалась, из тёмно-синего «Жигулёнка», припаркованного у «Стола заказов», улыбалась… Жанна Михеевна! Она, она, красиво причёсанная, с подведёнными синькой глазками, безмерно приветливая. – Только раз бывает в жизни встреча, правда? И вот мы встретились, встретились. Как провели День Здоровья, славно на воде отдохнули? – садитесь, садитесь, я подвезу.

с россыпью любезностей, верой в справедливость, и прочими попутными неожиданностями (в тесной кабине)

– Как я рада встрече, как рада, вы мне так симпатичны, Илья Сергеевич, давайте сумку свою, сюда её, ух, тяжёлая. И вы с ней плавали? Ну, так как завершилась ваша Одиссея, удачно? – поразился точности вопроса, на который, впрочем, она тут же сама себе ответила, избавив Соснина от подбора обтекаемых слов, – удачно, коли не утонули, вижу и чувствую, что удачно! А почему не загорели? – солнышко, на заливе загар прилипает! И почему-то выглядите усталым, даже замученным, хоть в отпуск под кавказские пальмы вас насильно выталкивай из нашего смога, но я знаю, знаю, судебные слушания на носу, только вы не горюйте, уверена, всё обойдётся и справедливость восторжествует, подумаешь, окно не там посадили, с кем не бывает…

На заднем сидении ворочался и горячо дышал Бит.

Пыхтение в затылок в вожделенной железной душегубочке… вляпался в малолитражную роскошь, – ругал себя, невезучего тугодума, последними словами за то, что сразу и твёрдо не отговорился от приглашения прокатиться, не сослался на какие-нибудь неотложные дела. С трудом усаживался в тесной кабинке. Как было не вспомнить огромный лимузин-членовоз с двумя великими мертвецами и действительно роскошные ультрановые авто, которые бессильно содрогались в пробке у Пней? Пахло разогретым кожзаменителем, бензином, псиной. И ведь правда – суд послезавтра, суд.

– С кем не бывает, Илья Сергеевич! Мне тоже не повезло, слепондыра с авоськой сунулся под колёса на Загородном, когда я со Звенигородской сворачивала, а ему горел красный свет. Водительские права отняли, я не унывала, и вот, в ГАИ разобрались, с божьей и квалифицированной юридической помощью победу справедливости праздную, после двухмесячного перерыва – первый день за рулём, однако вы не бойтесь, навыков я не растеряла, реакция по-прежнему острая.

– Проверим, – обречённо поправил сумку в ногах Соснин; оставалось радоваться тому, что в её напористом монологе не случалось перебивок и пауз, в которые бы ему следовало вклиниваться хотя бы из вежливости.

– Я так благодарна вам, Илья Сергеевич, у сынульки диатез спадает, облепиховым маслом выручили… его ведь и в обкомовской аптеке нет.

Кивнул, как если бы сам днём с огнём в загашнике обкомовской аптеки искал.

– И в «Столе заказов» теперь немногим разживёшься, на полках, как повсюду – рыбные консервы и икра кабачковая, а твёрдокопчённую колбаску с час ждала, ждала, пока разгрузили. Тимка мой бананы безумно любит, но бананов нигде не достать, заеду на рынок, чтобы хотя бы яблочками побаловать, надеюсь, белый налив созрел, – глаза встретились в кабинном зеркальце, за валиком заднего сидения посверкивали фольгой горлышки бутылок. – «Рябины на коньяке», которую так Владилен Тимофеевич любит, мне не хватило, а шампанское на счастье досталось, у нас сегодня домашний праздник, мало, что в ГАИ водительские права вернули, так наш Бит папой стал, уже почти весь помёт распродали, но мы заранее алиментного щенка выбрали, сейчас заберём малыша, пора, маму за сосочки кусает, Бит его оближет, обнюхает. Забавно, правда? Доги такие трогательные.

Повернула ключ зажигания.

сложный поворот с разворотом

– Голову поломаешь прежде, чем вырулишь, понавешали знаков… – негодованию Жанны Михеевны не было границ.

Тима, бананы… всё сходилось, если бы она могла знать…

Всплывали сцены… гремела музыка, выскальзывал из-под ног пол.

Кольнуло: за ним вовсе не дверца тесной малолитражки захлопнулась, а капкан – мгновенно потерял что-то ставшее для него дорогим, лишился чего-то яркого, блестящего, пёстрого, чего-то, полного волнующих несуразностей; лишился будущего. Из шальной опасной свободы вернулся в капкан?

И тут же ощутил сколь обманчивой была лёгкость возвращения – никакой лёгкости, где она? Несколько минут минули, и он, слабея, ощутил обременённость фантастичным знанием, тревожно-смутным, хотя, возможно, и сулящим озарения запредельным опытом; с опаской подумал, что именно вспышки потайного видения вконец избавят от душевного равновесия, обрекут на немоту и одиночество, неодолимое отчуждённое одиночество, ибо навряд ли он рискнёт тем, что узнал и увидел, напрямую с кем-нибудь поделиться, если не захочет прослыть безумцем, – вернулся другим, и прошлое, в которое расслабленно мечтал окунуться, от сближения с ним тоже менялось, как если бы поспешно изменяло состав своих материй и эфемерностей. Даже гранитный «Елисеевский» и бронзовая Екатерина уже взирали на него отчуждённо, чуть ли не подозрительно, словно и им требовалось время на привыкание к нему-другому; другой свет изливало блёкло-голубое, с перистым мазком, небо.

– Неприятность, трагическая, – Жанне Михеевне удался поворот, – позвонили, едва Владилен Тимофеевич на День Здоровья отправился… Лапышков от инфаркта скончался, по «Скорой» привезли, уложили и… если бы больница была получше…

Простые слова теряли смысл?

Ну да, неряшливый больничный коридор, рука умиравшего на сером байковом одеяле, блеск бесполезной капельницы.

С вялым укором поймал себя на отсутствии боли, жалости; качнувшись на вираже, машинально обернулся, встретился с взглядом карих, с золотинкою, глаз горячо дышавшего, высунувшего сиреневый язык Бита… светлые завитые волосы Жанны Михеевны, синяя подкраска век… понял вдруг, совсем, впрочем, не удивившись, что всё-всё, что он, пусть и вернувшись в капкан, будет наново узнавать, видеть, все ждущие его дни, оставляя равнодушным ли, задевая, уже естественно продолжат фантастическое приключение, выпавшее ему.

– Теперь о радостном, есть весточка из страны бельканто, – извлекла из ящичка на приборной доске удлинённый конверт, защебетала, – для конспирации на девичью фамилию, до востребования получаю, чтобы Владилену Тимофеевичу не навредить, хотите посмотреть последнее письмецо?

– Откуда, откуда получаете? – переспросил Соснин; по числу признаний, восторженных всхлипов и восклицаний, втискивающихся в единицу времени, Жанна Михеевна, несомненно, могла бы претендовать на мировое первенство.

– Из страны бельканто, из Италии.

В ящичке Соснин успел заметить пучочек серебристого мха, корешочки, шишечки; ах да, она вела кружок флоризма.

– Не поверите, но едва вы вошли, цветы протянули, я сразу вас вычислила, вы же, молодым и неотразимым, – кокетливо глянула, – сохранились у Нелли на фотографиях, мы ведь родственники в каком-то смысле, чего только с нами жизнь не вытворяет, правда, Илья Сергеевич? – ноги танцевали на педалях, коленки выпрыгивали из юбки, на шее змеилась золотая цепочка, – Нелли свою цепочечку на память подарила, прощаясь, – порылась в конверте, вытащила мелко исписанную страничку, – ну нет, это вам совсем не обязательно знать, – кокетливо локтем толкнула и засмеялась, обнажив зубы и бледные дёсны, – а это, – заменила страничку, – почитайте, вам любопытно будет.

Орвието, 29 мая 1977 года

Жануля, милая!

Пишу тебе из Орвието, захолустного городка в горах, примерно в часе быстрой езды на машине от Рима. Городок грязноватый, обдёртый и осыпающийся, от жары не укрыться, жара такая же испепеляющая, как в Риме, хотя в горах нам обещали прохладу. Знаменит Орвието готическим соборчиком с фресками, на мой вкус – довольно плюгавым, но вряд ли я бы выбралась в эту удушливую тьмутаракань, чтобы осматривать и сверхпрекрасные камни. Мы приехали с Герой Готбергом, ты должна это имя помнить по афишам, он музыкант, органист и дирижёр, и уже заключил выгодные долгосрочные контракты на выступления в Европе, Америке, а в Орвието его пригласили дать благотворительный концерт – знаменитому собору грозит оползень.

Жануля, не хватайся за сердце – у нас роман, мы собираемся… Жена его, бесталанная, судя по прошлым её «успехам», виолончелистка, тяжко, безнадёжно, как уже в Италии окончательно выяснилось, больна, диагноз-приговор, поставленный ещё у нас, на Пряжке, подтвердился, у неё какая-то застарелая и неизлечимая мания преследования, преследователь якобы долгие годы, где бы она ни появлялась, не спускал с неё глаз, – кланяясь после гастрольного концерта, обедая на веранде курортного ресторанчика, она непременно и внезапно замечала его – выдерживать её бред было невозможно, ухаживает за ней теперь, сбиваясь с ног, дочь, но дни её, как говорят врачи, сочтены, если успеют, её перевезут в психиатрический хоспис в Цинцинатти…

Читал, а видел сквозь фиолетовые буковки, будто бы сквозь титры, бегущие по экрану, изумрудно-зелёный холм с торчками могильных камней – отчётливо видел травяной холм, накрытый могучими тенистыми кронами, и медлительную похоронную процессию одинаковых незнакомцев, и петлю хайвея, вышмыгивающие из-под голубовато-мутной завесы взбесившиеся машины.

Так вот кто в поворот не вписался? Вот кого тогда хоронили вместе с Геркой на зелёном холме?! Послышались шорохи и шлепки прибоя, голос Нелли, обсыхавшей рядом, на гальке. – Мы так летели с тобой с Ай-Петри, так неслись, на лету я чувствовала, что превращаюсь в другую, лёгкую. Я, околдованная, разгоняясь, испытала и притяжение, и толчок. Куда неслись и несёмся мы, что ждёт нас?

Какая неожиданность, какая банальность… всё как в романе… и как всё-таки индивидуальна смерть – нежная, жестокая, устремлённая, Нелли разогналась, не вписалась в поворот, врезалась.

А Вика умерла раньше? И какой она была, какой стала? – в памяти чувств сохранился лишь пылающий миг. Перевезли в хоспис в Цинцинатти и там… от передозировки снотворного.

Сколь обстоятельна, терпелива и непрерывна работа смерти. Сколько изводяще-невнятных намёков-предупреждений, принимаемых нами за случайные совпадения, упрямо посылает смерть нам, слепоглухим, барахтающимся в буднях; Вика и Нелли явились ему друг за дружкой, и далее заявлялись, пусть и мельком, но в сцепке… вкрадчиво-назойливый намёк прояснился, всё сошлось!

Но сейчас-то Вика, Герка и Нелли, все трое, ещё пока живы, живы! – током ударило Соснина; ему попросту ведомы их судьбы целиком, – завершёнными, дописанными до точки. Не он ли вершил и завершил эти судьбы сам, по своему усмотрению? Преследователь якобы… не спускал с неё глаз. Не он ли погубил Вику, Нелли, заодно и Герку, когда свёл и сплёл три разные судьбы вместе? – резанула дерзкая, холодная, как нож, мысль; ну да, только раз бывает в жизни встреча… кто же, как не он, им, троим, такую встречу подстроил?

Ты знаешь, я натерпелась от непризнанных гениев, а Гера и талантлив, и деловит, сразу прочно встал на ноги, если конкретнее, то – за дирижёрский пульт, избежав унизительной торговли матрёшками и гжелью на эмигрантской барахолке в Ладисполе…

Оборвалась симфония Малера и зазвучало, клубясь голубизной, рондо, застыло в тени чёрной шляпы лицо Викиной дочери, поразительно на Вику похожей; её когда-то помогал купать в железном корытце…

И, конечно, стало душно, хотя стёкла были приспущены, порхал сквознячок.

Любая банальность делалась откровением – все эти люди, запрудившие Невский, тоже живы… живы пока. Все они, куда-то спешащие или фланирующие, исчезнут, уступив тротуар другим.

Фиолетовые буковки расплывались.

Готова перекреститься, с Феликсом у меня всё позади, он вконец помешался на судьбоносном своём эфире, на спорах со сверхосторожными редакторами американских научных журналов, быстро им до белого каления доведёнными. Феликс посмотрел на меня глазами безумца и, по-моему, так и не отвлёкся от изводящих, космического масштаба дум, когда я сообщила, что ухожу. Да и родитель у него редкостный экземпляр, найдётся ли второй такой зодчий? – ему шанс, о котором многие попусту всю жизнь мечтают, выпал, но вместо того, чтобы остаток силёнок собрать и посмотреть Италию, листал неделями выцветший альбом с квадратиками, кубиками, будто бы впервые, головы не поднимая, листал. Во Флоренцию предлагали свозить, отнекивался – колонны и карнизы ему, видите ли, не интересны. Слава богу, Жануля, покинула гаккелевский паноптикум, даже не верится…

– Ой, что же я натворила! – зарделась Жанна Михеевна, – хотела вас Нелькиными римскими восторгами угостить, а дала страничку с дамскими тайнами. Или между родственниками тайн не бывает?

P.S. Поздравь меня, в бурном темпе осваиваю автовождение на сумасшедших итальянских дорогах, где ездят без правил. Во всяком случае, Гера уже не дёргается у каждого поворота, когда я веду машину… сегодня промчалась по спиральной дороге, довольно, правда, пологой.

Горы – синие-синие, далёкие – голубые, как небо… вспоминался Крым.

Жанна Михеевна помолчала и, убедительно доиграв смущение, рассмеялась, довольная, что так забавно всё получилось. – Забавно, забавно, – приговаривала, лаская руль.

Затылок Соснина окатывало жаркое влажное дыхание.

Порой вперёд ревниво просовывалась преданная страшная морда, старавшаяся разъединить хозяйку и ненужного чужака-пассажира, счастливый профиль Жанны Михеевны заслоняли клыки, длиннющий, облепленный слюнной пеной язык, свисавший вбок, розовые, пористые, как губка, ноздри.

И как же звали лохматую чёрно-белую собаку, жадно лизавшую руку?

Да, Марфа! Как растерялась, заметалась, как кинулась…

странная месть вернувшегося

– Рада, что Нелли, наконец, нашла своё счастье! – весело прощебетала Жанна Михеевна, переключая скорость, – и до чего мир тесен, мало, что мы с вами родственники, ещё Готберг… я так его органные вечера любила.

– Бывшие родственники, – поправил Соснин.

– Бывших родственников не бывает! – задорно возразила и с преувеличенной страстью призналась. – Вы мне нравитесь, Илья Сергеевич, нравитесь; на отвороте её жакетика, там, где сердце, была кокетливо вышита чёрно-белая мишень.

– Греха кровосмешения не боитесь? – нехотя поддел.

– Это нам не грозит, хотя запретный плод сладок.

– Ещё не созрел… – воображал как вырастают рога у Влади; она заталкивала конверт в ящичек, раздвигая пучки мха и слоистые пластиночки сосновой коры.

– Чуть не забыла! Вам привет передавал Виталий Валентинович, в прошлые выходные принимали на даче, он так вас ценит.

Вытащила изогнутый корешок, две сросшихся шишечки. – Правда, прелесть? От Бухмейстера Павла Вильгельмовича презент. Знакомы? – умница, эрудит, наш сосед по даче. Когда в лесу гуляет, непременно что-нибудь для меня находит… если на своём участке находит, вешает на забор. Промелькнули краснокирпичный замок, фламинго в бамбуковой рощице за стеклом, потом – Тима, допивавший виски; мстил ей за пустейшую болтовню молчанием, столько жгучего, страшного разузнал о ней, о будущем её близких, молчал… какую дикую сцену он бы спровоцировал, если бы решился заговорить.

– Вам, кстати, тот же Виталий Валентинович просил кланяться, – вдруг, усмехаясь, сказал, будто бы уколол.

– Когда вы с ним виделись?

– Недавно, после вашей с ним встречи на даче. Он улетал на Уимблдонский турнир, затем – на лиссабонскую презентацию проекта «Плазы-Рая».

– На презентацию… лиссабонскую? – искренне удивилась. – Впервые слышу про «Плазу-Рай», за Виталием Валентиновичем не угнаться. Вот мужчина, правда? Всё успевает, а ведь какие годы!

– Да, годы, годы, – с издёвкой всезнайки кивнул, опять будто бы уколол, – только никакие годы Виталию Валентиновичу не страшны.

– Я так хочу, чтобы лето не кончалось… Солнце заливало Невский.

Не она ли, в песцовой накидке, белой ночью угощала на катере? – догадывался, – и о какой-то беде вздыхала. Не о беде ли, которая настигла на повороте хайвея Нелли?

Но как, как она могла знать о беде до…? А так – там нет времени, «до» и «после» – бессмыслица.

Захотелось высвободиться из мрака.

что там, на солнечной стороне?

В «Авроре», судя по афишам, показывали «Зеркало».

– Бокалы вздрогнули в руках, раздался тонкий нежный звук, – обнажая дёсны, радостно подпевала зазвучавшим по радио «Брызгам шампанского».

Мимо «Авроры», возвышаясь, как всегда, на голову над прохожими, вышагивал хмурый, никого и ничего не замечавший по сторонам Довлатов, не подозревал, что шагает к громкой посмертной славе. Да, история – это тротуар Невского проспекта, – заулыбался Соснин и вспомнил, что всерьёз обещал скинуть на факс условия… – опять заулыбался дурацким мыслям, но тотчас увидел бритую голову в луже крови, прочь, прочь.

– Этой волшебной ночью, – допела любимое танго, – а вы сам не свой, Илья Сергеевич, глаза грустные-грустные, мысли о суде мучают?

Ну да, послезавтра суд, но как безразличен сейчас был ему этот надвигавшийся суд, как безраличен; в затылок горячо дышал Бит.

– Литературная общественность отметит сегодня столетие… – заговорило радио, – Герман Гессе, великий писатель-мыслитель и гуманист, был…

– Какое сегодня число? – решил перепроверить себя.

– 2 июля, – удивлённо посмотрела Жанна Михеевна.

Хорошо ещё, что не спросил какой год, – подумал Соснин.

– Год-то хоть помните? – подмигнула Жанна Михеевна и, качнувшись, ласково руку тронула, дала понять, что сочувствует, – да, год 1977‑й, юбилейный, но не только вам достаётся, мне тоже велели на службе декабрьский отчёт к юбилею сдать.

Кивнул, постарался сымитировать благодарность.

– Фемида смилостивится, не могу поверить, что за окошко жалкое пострадаете. Не верю, не верю! Хотя и Владилен Тимофеевич нервничает, такую тяжесть несёт, такая на нём ответственность. Будьте откровенны, Илья Сергеевич, дома-угрозы могут свалиться? Неужели всё, что понастроили вдруг повалится… и что тогда с нами будет? Я Владилена Тимофеевича убеждала – День Здоровья, отдохни на воде, нет, бумагами портфель набил, а завтра, в воскресенье, ещё должен готовиться к Президиуму Юбилейного Комитета. И как ему не нервничать? – баллотировка в академию назначена, а дом упал, зашатались дома-угрозы… он ведь и перевода ждёт, ему Григорий Васильевич пообещал, – выбалтывала ненароком тайны почище дамских, – без шума доведёшь дело об обрушении до процесса, на строительство переброшу.

Тихо и сладко запел Джо Дассен.

У «Лавки писателей» болтали Акмен и Соколов, Лёнька полез в сумку за книгой, Толька принялся листать… оба живые-здоровые. Перейдя Фонтанку, к Соколову и Акмену медленно приближался Шиндин.

Ага, Фонтанка!

Клодтовские кони темнели на гранитных кубах.

Успели?

– Вы куда-то спешите? – Жанна Михеевна перевела скорость; вспорхнули на Аничков мост, – один светофор остался, – и… и приговаривала, довольная, – как я Нелли понимаю, как понимаю, я тоже счастлива за рулём, наново привыкаю к машине, быстрей, чем думала, привыкаю.

На шее у Жанны Михеевны поверх струения тоненькой золотой цепочки моталась ещё и висюлька из бирюзы; ровненькие ряды зубов с дефектным прикусом сильней обычного подавались вперёд, когда она, напрягаясь, готовилась к повороту.

Бит, урча, мирно возился с плюшевым львом.

Если свернуть на мемориальную улицу Рубинштейна, то… если же налево завернуть, на Литейный, домчать до мемориального угла Пантелеймоновской, то… О, он знал адреса, которые станут мемориальными!

У «Кафе-автомата» стоял, словно поджидал их проезда, Товбин… неужто, специально перешёл на теневую сторону? Посмотрел им вслед, записал что-то в блок-нотике.

из тени – в тень

Свернули на Владимирский, припустили. Оглянулся, вместо часов над витриной Соловьёвского гастронома увидел разинутую пасть Бита.

И никаких пробок… одна машина – далеко впереди, всего две встречных. И никакой аварии на углу Стремянной; проскочили Графский переулок.

Вот и площадь, крестов на соборе, залитом солнцем, не было.

Старые тополя устало клонились к ограде собора, грязный пух мало-помалу сдувал ветер; глаза набухали, чесались.

у метро (на углу Кузнечного и Большой Московской)

– На рынок заскочу за зеленью, яблочками, ещё чего-нибудь добавлю, творожка с эстонской сметанкой, сулугуни. У Владилена Тимофеевича после Дня Здоровья, надеюсь, аппетит разыгрался.

– Спасибо, – собрался вылезать; ему почему-то есть не хотелось, и ирреальный холодок окатывал, будто… будто была Жанна Михеевна какой-то ненастоящей.

– Дурёха, чуть не забыла! – засмеялась, опять оголяя дёсны, – забыла об ещё одной радости, ну и денёк, мне хорошие цветы надо купить, розы или пионы. Подруга сегодня родила двойню, девочек, с разницей в пятнадцать минуток, забавно, правда? Сразу две невесты на выбор моему Тимке. И вмиг разрешилась, планировала в институте Отта рожать и на тебе! – схватки под утро, на «Скорой» еле-еле успели довезти до роддома, девчушечки на божий свет заспешили, старшенькую так и назовут, Светой, а младшенькую… И мне тоже услужил случай, роддом напротив рынка, удобно, – вытянула руку к жёлтенькому домишке с треугольным фронтончиком, – я за польскими распашонками уже очередь в ДЛТ отстояла, прелесть: розовые, из тоненькой байки.

Согбенный, застрял в дверце, одна нога на тротуаре…

– Вы мою подругу на восьмом месяце беременности у нас в гостях видели. Помните Ирэну, в лиловом платье? Молодчина, умница, за месяц до родов ещё и с та-а-ким вот пузом, – изогнула руку, как если бы ухватила большой арбуз, – блестяще кандидатскую защитила. Букетами завалили, Учёный Совет с час, наверное, судил-рядил не удостоить ли сразу докторской, а через месяц родились нормальные девочки, сразу две.

– Зачем… зачем они родились? – растерянно спросил, вспомнив их глаза, губы.

– Как зачем? – удивление Жанны Михеевны, энергично взмахнувшей ресницами, гневно глянувшей, на этот раз не знало границ, такого глупого вопроса не ожидала. – Родились, чтобы жить!

– Спасибо, что подвезли, спасибо, спасибо, – с замедленным автоматизмом повторял, хотел покончить с неловкой ситуацией, в которую угодил по своей вине, но Жанна Михеевна уже жалела его, жалела, что неприятности служебные допекли, от души желала одолеть несправедливость, победить, превзойти. – Жизнь, Илья Сергеевич, – утешала, – полосатая, как зебра, чёрная полоса непременно сменится белой. Наконец-то вторую ногу и сумку вытащил из кабины, встал, кое-как разогнувшись, на тротуаре, Жанна Михеевна ободряюще помахала, по-свойски подмигнув, рассмеялась на прощание, поехала по Кузнечному переулку к рынку, Бит, удаляясь, смотрел в заднее стекло на ошалелого Соснина.

Хорошо хоть подошвы не скользили, не разъезжались – под ногами был неровный, пористый, как пемза, асфальт.

На ступеньках метро, у толстых серых колонн, старушки продавали укроп, вялые ромашки и семечки.

Поодаль покачивался над очередью у стоянки такси жестяной знак с буквой «Т»; ветерок теребил тополя жалкого бульварчика на Большой Московской, взлетая, нехотя кружились пушинки.

в вестибюле метро

Из автоматов для размена монет, распахнув железные створки, выгружали под надзором милиционера выручку. Соснин ждал, пока в подставленные мешки ссыпалось серебро, смотрел на колёсики, шестерёночки, рычажки, желобки с трамплинчиками, под коими поджидали добычу накопители-плошки – фантастически-сложный механизм заправлял такой ерундой?

Обычные понурые лица, ничто их не трогало, не теребило.

Впереди покачивался подвыпивший… от турникетов наперерез бросились два дружинника с красными нарукавными повязками, схватили под локти и круто повернули, повели… – Валерка Бухтин!

Без привычного румянца на ввалившихся щеках, бледно-зелёный, хотя и в той же, что утром, плоской вельветовой кепочке. Нет, совсем не такой, каким был сегодня утром в цветистом сумраке «Европейской» и у гостиничного входа, под липами; да и в столовке на Маклина, выпив, ещё выглядел вполне. Валерку вели прямо на Соснина, но он ничего не видел перед собой. И опять странный холодок овеял… в залицованном поносным мрамором вестибюле «Владимирской» Соснин машинально рылся в кармане с бренчавшей мелочью, а Валерку будто бы вели сквозь какое-то другое пространство, возможно, сквозь пространство зыбкого романного замысла, где Валерку поджидали обыск с подброшенными наркотиками, допросы, ссылка на Колыму, мюнхенские книжные успехи и смерть от слабоумия в чистенькой богадельне? Его уже вталкивали в дубовую дверцу милицейского пикета: что-то строчивший в оперативном журнале ветхий седенький старикашка приподнял головку с серебрившимся хохолком навстречу пленённому, в слезившихся глазках вспыхнули торжествующие злобные огоньки, однако Соснин, овеваемый препротивненьким холодком, испытывал предательский приступ слабости – не кидался на помощь, не пытался выручить. Бухтин вмиг сделался бесплотно-ненастоящим; живой, близкий, перевоплотился в персонажа, чья судьба теперь…

И не так ли получилось с Жанной Михеевной?

Ощутил пугающую природу этого перевоплощающего холодка, когда опускал в щель пятак.

в метро

Сомкнулись резиновые губы дверей, загрохотал поезд; качало, в чёрном окне неслись грязно-серые тюбинги.

Висел на поручне, бросало из стороны в сторону.

Невольно позавидовал пьянчужке, счастливо избежавшему привода в пикет, уткнувшемуся буйной головушкой в цветник на блузке жены.

домой (солнечным вечером)

Небесная голубизна выцветала, а солнце, медлительно скатываясь к заливу, разгоралось всё ярче, ярче. Из открытых окон пятиэтажек выплескивались азартные шумы футбольного репортажа.

Шёл по берегу зазеленевшего от ряски пруда. Тянуло тиной, сыростью; натуральные запахи, как по заказу. Нервно покрикивая, комками падали в воду чайки.

Запахло ещё и скошенной травой; дымились трупики одуванчиков.

Деревья, повинуясь ветру, словно кисти, собранные в пучки, грубо закрашивали небо поверх зарозовевшего края; откуда-то взялась мрачная лохматая туча – тяжело, будто раздувались меха, дышала, повисая над портом, заплывая багровым кровоподтёком.

Ясный вечер испускал дух, воздух насыщался предгрозовой тревогой.

Вдали громыхнуло.

кажется, дома

Вызвал лифт.

Взвыла лебёдка, медленно уполз ввысь противовес и потом долго-долго перепасовывались на блоках тросы; наконец, свернувшись петлёй, опустился тонкий резиновый шланг, со щелчком остановилась кабина.

Выходя из лифта, наткнулся на Пашку, соседа по лестничной площадке; полноватый, розовощёкий, с пшеничными усиками и заплывшими самодовольными глазками, Пашка назавтра готовился заступить на свой хлопотный официантский пост в ресторане «Невский», но пока догуливал последний отпускной вечер, был в светло-сером, с блеском, костюме, при галстуке, очевидно, собрался в гости.

– Ильюшенция! – радостно приветствовал Пашка, – четвертак разменяешь? А сотню? За мной тачка катит из таксопарка, не будет сдачи… с усмешкой махнул рукой на безденежного Соснина и исчез за лифтовыми створками; ещё не знал, что на коричневом «Фольксвагене» будет ездить.

Хотелось пить.

На кухне во все стороны прыснули тараканы.

Из расчихавшегося крана хлынула ржавчина.

да, возвращение состоялось

Не верилось, что утром отправился… нет, он давно не был дома, давно, может быть, много-много лет, всё-всё, самое привычное, было внове.

Полилась прозрачная вода, напился.

В ванной жадно, как не достающий ему кислород, вдохнул запах хвойного мыла; и тут же душ с гибким шлангом качнулся коброй в боевой стойке. Встал под хилые горячие струйки, напора не хватало, но всё-таки…

Размяк. Полное умиротворение сулило махровое полотенце.

В зеркале, покрытом испариной, расплывалось розоватое пятно. Провёл пальцем по замутнённому лику, рассёк сверху вниз резким блестящим шрамом, задевшим бровь, угол глаза… смахнул ладонью туман; зеркало, засияв, вернуло ему затравленный взгляд, морщину на переносице, неумолимые мазки залысин.

Дошло, что звонит телефон, но пока натянул халат, добежал, в трубке сохранились лишь обидчивые гудки.

уселся за бюро, машинально, не понимая зачем

Сумка явно полегчала, в ней обнаружился только отчёт Адренасяна. Где «Ада как эротикада» в белой обложке, где «Die Traumdeutung»?

Отсутствовал и конверт с сепиевым фото.

На бюро был привычный ералаш, ворох черновиков жалкой «Справки» сгрёб, выбросил в мусорное ведро, уселся.

Посмотрел на шпалеру – на месте. Гобеленные вставки между шкафчиками бюро перекликались… да, цветовые гаммы шпалеры и вставок перекликались.

Не без удивления заметил толстую тетрадь с дядиным дневником.

7 марта 1919 года

Вчера повезло, удалось купить хлеб. В склянке оставалось постное масло, с солью получается очень вкусно.

21 января 1920 года

Тупое отчаяние.

Нет газет, ощущение полной отрезанности.

Зазвонил телефон.

Файервассер, ничуть не уставший, брызжущий энергией

Семён был бодр и деловит, забыл уже об унижениях абсурдного Дня Здоровья, готовился достойно встретить судебные испытания: едва приплыли, встретился с адвокатом, показал подшивку документов, адвокат обнадёжил… нет, Семён не забыл об унижениях – грозился прилюдной местью Филозову, Стороженко, даже продумывал своё последнее слово.

Суд, послезавтра суд, – застучало было в виске; он-то отказался от адвоката, для проформы адвоката должно назначить обвинение. Впрочем, испытал безразличие, перспектива судебных слушаний уже не волновала его.

– Ил, слышал? – Лапышков скончался. Довели гады безответного работягу, хотя бы в приличную больницу положили, так нет, в районную повезли…

С холодным отчуждением внимал.

Потом сказал, что слышал.

теперь – Гошка Забель

Положил трубку и…

Гошка начал с выговора – весь день длинные гудки, весь, потом занято. Вновь торопливо поведал о бандитском нападении в проходном дворе на Головчинера – после нагнетания ужасов, утешил: мозг учёного не пострадал, как подтвердили консультация профессора и последний скрупулёзный рентген.

Но это были вчерашние новости; Соснин не без чувства превосходства отметил – пока мы изживаем нападение № 1, предстоит ещё нападение № 2.

Гошка принёс в больницу рыночную клубнику, Данька ел с удовольствием.

11 февраля 1929 года

Любовь к классической литературе подпитывается, даже усиливается, завистью к ритмике ушедшей навсегда жизни, разве 19 век в русской литературе – не воплощённая гармония ритмов? Нынче течение времени утратило плавность, и искусство, послушное времени, взламывает воображаемые миры, рвёт ткань повествования.

Ищет гармонию в аритмии?

в созвучии с внутренним голосом

Да, – соглашался Соснин, – тяготясь головоломками, неожиданностями и несуразицами, поневоле станешь идеализировать традиционную повествовательность, где события естественно вплывали из прошлого в настоящее и, не страшась резких перемен, устремлялись в будущее по волнам житейского моря: фабула, сюжет доверялись непрерывному току времени… нынче не доверяются, напротив, гнушаются иллюзии плавности…

звонок

Гошка, задыхаясь, выпалил, что Валерку задержали в метро дружинники, придрались к нетрезвому виду – хоть бы вёл себя потише, а то загремит на пятнадцать суток.

ещё звонок

Шанский повторил свеженькую Гошкину новость, понадеялся, что всё обойдётся, тем более, что сцапал Валерку выживший из ума Свидерский. – Нежданный подарочек старорежимному идиоту на склоне лет, – смеялся Толька; похоже, взбадривая себя, радовался, что вскоре покинет затяжное абсурдистское представление, выдаваемое за самую передовую в мире реальность; поделился также радостью от Тарковского – сегодня в «Авроре» в который раз пересмотрел «Зеркало».

опять Гошка Забель

Голос срывался. – Всё, Ил, куда серьёзней, у Валерки дома, рассказали бывшие жёны, был обыск, закончившийся откровенной провокацией, – на книжной полке якобы нашли порошковый наркотик, при таком, заданном свыше, раскладе пятнадцатью сутками не отделаться, Валерку увезли на Литейный.

и тут же Гошка перезвонил

Бедный добрейший Гошка, столько сразу всего свалилось: поспешил предупредить Художника об аресте Бухтина, но не во время – от Художника уезжала «Скорая», случился сердечный приступ, кардиограмма показывала предынфарктное состояние; Гошка паниковал…

Соснин был спокоен.

– У Милки, – вздохнул Гошка, – всё тоже не слава богу, ей рекомендуют лечь на обследование, она, дурёха, отмахивается…

Соснин был спокоен.

– Боюсь, – тихонько кашлянул Гошка, понадеявшись пробить твёрдокаменное спокойствие собеседника, – боюсь онкологии.

Не пробил.

опять Файервассер, фонтанирующий идеями

Семён надумал скоординировать линии защиты. Пришлось выслушать довольно-таки путаный план.

напоминание

Мать просила проверить в сохранности ли старые крымские фотографии, напоминала, что это последнее, что связывает с… последнее, что осталось…

Отец чувствовал себя лучше, глотал таблетки.

опять Шанский (чему быть, того не миновать)

Тут уже и Шанскому было не до смеху, успел перепроверить у знакомых диссидентов сбивчивые сведения, которые ему, как и Соснину, сообщил Гошка Забель, так вот, Валерка влип в нешуточную историю, шить дело взялась гебуха, Отдел Культуры, а тамошние остепенённые искусствоведы в погонах не миндальничают, поскольку выполняют заказ – задают суду срок, и отматывать его потом осуждённому на всю катушку; Шанский не знал можно ли Валерке помочь…

Соснин точно знал, что помочь нельзя.

на сей раз Бызов

– Ил, слышал, Валерку прихватили в метро?

– Слышал, – отвечал спокойно, даже отрешённо; мог бы сказать, что ещё и видел, своими глазами видел, как прихватывали, вели, но промолчал, чтобы не последовали дополнительные вопросы.

и опять Файервассер

Семён только что перезванивал своему адвокату, чтобы уточнить некие детали в поведении на судебных слушаниях, и, слово за слово, адвокат нашептал ему о приказе очистить город к юбилею от сомнительных элементов, о коварстве органов, всё активнее подделывавших улики, подбрасывавших наркотики, для иллюстрации рассказал о рутинном сегодняшнем аресте, о нём случайно коллега адвоката обмолвился, и хотя это не телефонный разговор, Файервассер не мог не оповестить о беде, свалившейся на…

Думал: все – Гошка, Семён, и Толька с Антошкой – спешили сообщить ему то, что ему известно. Играл в смешения разных времён и доигрался, будущее, до которого им ещё ого-го, превратилось для него в прошлое, ощущал, их – на их концах проводов – ошарашивало его нечеловеческое спокойствие.

Подозревали в боязни поддерживать не телефонные разговоры? – Ил, куда ты пропал? Ил, ты слышишь меня? – спрашивал Файервассер.

Запальчивые сбивчивые речи, беспомощные вопросы… алое, по контуру окна, хотя и чуть скошенное пятно медленно-медленно скользило вверх по стене.

закат

Пепельно-бежевый мотыль с мохнатым толстым туловищем ударил в стекло, дёрнулась струна контрабаса. Искал убежища? – за мотылями, гнусно вскрикивая, гонялись чайки.

Вышел на балкон.

Ветер стих, на тёмный, отблескивавший червоным золотом гладко-зеркальный пруд садился туман.

Смотревшие на закат фасады домов-брусков были анилиново-алыми, их затенённые грани – сизыми, ивы, окаймлявшие пруд, – тускло-зелёными, решётчатые силуэты далёких портовых кранов – чёрными. Избранные раскалённым солнцем стёкла пылали, из трубы – одной из четырёх бело-красных полосатых труб тепловой станции – валил розовый пар.

И пылала закатная полоса, а грозовая туча, только что ещё массивная и тяжёлая, силившаяся пригасить свинцом эту полосу огня, вдавить её в залив, рассасывалась, распадалась высоко-высоко над обесцвеченным заливом на облачка – синяки на нежно-телесном своде; воздух кишел мошкарой.

не находя себе места

Не спать же, светло. Слонялся по комнате, присел опять у бюро; вот когда, наконец, можно было собраться с мыслями. И тут же захотелось впасть в сладостное бессилие после бурного дня – никаких мыслей. Захотелось, чтобы разум от него вообще отделился, отплыл, будто одно из тающих за окном облачков.

С минуту расслабленно следил за небесными трансформациями.

Итак, Вика сначала заметила среди зрителей на клавесинном концерте со свечами, в шалаше-читальне – Герка ударял по клавишам, Вика нотные страницы по кивку лохматой головы перелистывала; потом, годы спустя, после того литовского концерта, в Мисхорском парке, подмазывая губы после обеда… физиономию преследователя зловредно выхватило из субтропической флоры зеркальце? Заметила и, поражённая преследовательской прытью, не вынесла душевного испуга-толчка, свихнулась?

Нелли вспоминала на итальянских дорогах Крым. Не исключено, что и его вспоминала тоже. – Ты совсем не изменился, – с усмешкой, но изучающе-внимательно посмотрела, стоя вон там, у открытой балконной двери, держась за штору, – не по-весеннему жарким днём за подписью на бумажке для ОВИРа явилась. Вот она, усмехающаяся Нелли, у балконной двери. Тщательно готовилась к встрече? Какой живописец накладывал грим, какой скульптор лепил ниспадавшие с бёдер складки? Платье цветов саванны, сабо. И – устремлённость рвущейся в полёт птицы. Не ошибался, почувствовав когда-то, на мисхорском пляже, когда Нелли, блаженно жмурясь, потребовала от него быстрых внутренних изменений, что она задела что-то сокровенно-важное в нём, и вот, пожалуйста, вновь задела на прощание ту же, отозвавшуюся щемящим дребезжанием струну, он сделал вид, что не испытал волнения, с притворным равнодушием пожал плечами. Около двух месяцев назад он на её взгляд так и не изменился. Изменился ли теперь? После всего… и ведь не был искателем приключений, а…

А задолго до Нелли вспоминался Крым дяде, возможно, на той же петле дороги… и что с того?

И что с того, что пока живы Вика, Нелли и Герка, что пока жив Художник, который, умерев, заново, будто при повторном рождении, открывал Соснину глаза, подталкивал – иди, смотри, напиши? И жив, хотя и арестован, Валерка, живы, подгоняемые к гибельной перемене мест своими честолюбиями Толька, Антошка, и у Милки на лице ещё горят веснушки, ветер привычно перебирает огненно-рыжие её волосы. И что с того? Всё-всё на этом свете – пока. Откинулся на спинку кресла, вытянул ноги. Если бы знать, если бы знать, – неуловимыми оттенками смыслов провибрировала за долгие годы повторений простенькая грустно-ироничная фраза, и вот сподобился, узнал. Как теперь жить с обременительным знанием? Затаившись, набрав в рот воды?

Впереди – нет ничего, ничего, знания о будущем лишают этого будущего? Ему, свидетелю Конца Света, никем, кроме него, не замеченного, похоже, лишь оставалось уйти в себя и переживать увиденное.

Розовое пятно на стене скашивалось, сползало к потолку.

Пробежал взглядом по корешкам книг – тома чужой мудрости не могли хоть чем-то ему помочь.

Покрутил колёсико радиоприёмника.

Сквозь подвывания глушилки расслышал: сегодня, 2 июля 1977 года, в госпитале Монтрё, в Швейцарии, умер великий русский и американский писатель Владимир Владимирович… Боялся шелохнуться… как, как могло так чудно совпасть?

Чудно и страшно, до дрожи; кем-то всемогущим свинчивались события, свинчивались в его судьбу.

Весь день – чудный и страшный, весь.

Впрочем, день ещё не закончился.

У рамы трепыхнула крылом, тревожно бухнула в стекло чайка, сверкнула гранатовая бусинка глаза.

Очнулся, отлистнул дядин дневник, и автоматически листал, листал, пока не долистал до конца.

30 ноября 1934 года

……………………………………………Убежал, счастливый, с тяжеленной своей флорентийской сокровищницей в коробке. И тут же позвонил Гурик – завтра нанесёт прощальный визит, у него билет на второе.

Что день грядущий… – запел по радио Собинов.

За стеклом – бесснежная стужа. Голый тополь. Чёрный острый излом гранитной стенки. Желтоватая корка льда. Припорошенные спины, гривы львов. И никого! – замёрзшие, замершие дома.

Олег выбежал из подворотни, бежал против ветра, согнувшись.

На мостике, словно почувствовал взгляд, задержался, оглянулся, хотя не мог видеть, что я стоял у окна.

Потом побежал к Сенной.

Перевернул страницу, на обороте… на обороте была приписка, до которой вчера не добрался!

последнее послание как решающий толчок

Едва убежал Олег, прибежала Рита, она иногда неожиданно наведывалась ко мне поболтать о том, о сём и, конечно, о музыке, так её покорившей, благо до меня было два шага от консерватории, но сегодня она была, как никогда, взволнована, на глазах блестели слёзы. Оказалось, она ждёт ребёнка, боится, что его рождение помешает ей закончить учёбу, поломает исполнительскую карьеру. Умоляла свести её с Арсеном, я как мог отговаривал её от операции, советовал одуматься, хотя не очень-то верил в убедительность для неё, увлечённой, захваченной мечтой, моих советов.

И опять повеяло препротивнейшим холодком; сам-то он, против воли вытолкнутый на сцену жизни, вовлечённый в какой-то многоактный плохой спектакль, тоже чей-то персонаж?

Но – чей персонаж, чей? Того, заоблачного, всесильного, кто стоял за судьбой? – ответом ему были боль, бессильная ярость и раздражение; он отвергал акт непрошенной доброты Создателя, готов был оспорить право на существование самой реальности.

И что за сказочки о свободе воли? Плохой спектакль подчинялся железной логике.

Опять чайка крылом по стеклу, – шарах, шарах.

Свести её с Арсеном… – ба-а, так ведь Арсен – брат Гурика Адренасяна! Именитый профессор-гинеколог, светило из клиники… из института Отта; однако свести её с Арсеном не удалось; не только дядю, но и профессора арестовали – увезли из операционной: делал кесарево сечение, за ним приехали на воронке кожаные товарищи в фуражках и увезли… спустя много лет, в честь посмертно реабилитированного Арсена Ервандовича устраивали памятный вечер…

Мгновение потрясения. Физически ощутил метаморфозу, вот когда действительно узнал главное и – изменился, вмиг изменился. Даже ощупал себя в испуге – голова, руки-ноги на месте – изменился состав клеток, молекул?

Банальность, обращённая в откровение! Не из-за этой ли острой и неожиданной концовки дядя перед смертью выбрал единственно-достойного адресата, попросил переслать свой пространный дневник вопреки всем напастям родившемуся и вскормленному племянничку? Эффектно! Многовековое каменное итальянское изобилие, многостраничный, словно хитро уводящий от главного, издали подводя к нему, неуловимому главному посылу, эстетский пир, опьянение бессчётными художественными подробностями, и – скупые строки на обороте последней страницы, такой тревожной. Увидел дядю, услышал даже его шаги, хотя дядя в мягких домашних туфлях бесшумно прохаживался по комнате; силуэтом у окна – молодая, взволнованная… блеск на волнистых волосах… и никакого спокойствия уже не внушала висевшая на стене шпалера. А назавтра – смольнинский выстрел, прощание с Гуриком как прелюдия долгой беды – финал сделался помимо воли дяди открытым? Откровение дотолкалось – скользнув взглядом по шпалере, вновь глянул на дату, без какого-либо заднего умысла проставленную Ильёй Марковичем над последней страницей. Вот он, нерв послания, вчера ещё безуспешно отыскиваемый. Не требовалось звать на помощь каббалистскую проницательность Головчинера, датировка, отринув магию, без утаек рассказывала уже о тёмных, зыбких истоках судьбы, спасённой, выяснялось, террором, который пресёк другие судьбы, поглотил своим кровавым разливом стольких. Назавтра был дан старт массовому террору, стартовый выстрел в казённом сводчатом коридоре даровал Соснину жизнь. Всё просто, ясно! Если бы Арсена не арестовали, если бы Арсен, будучи меломаном, вошёл бы в положение будущей пианистки… – а он был меломаном, был, спасал благотворный, как он верил, для рожениц, орган. Сослагательную причинно-следственную цепочку вряд ли стоило удлинять, слёзные допущения лишь замутняли главное: ему даровали жизнь, убив другого, достойного, надорвав, походя, и материнские музыкальные планы, но – зачем, зачем, с какой целью? Ради чего, собственно, матери выпало испереживаться тогда, когда ждала его, нежеланного, угрожавшего, ещё не родившись, разбить мечту? Ночные муки, страхи, преждевременные роды. И что вообще теперь оставалось у неё, кроме потрёпанного конверта со старыми фотографиями? Оставался, – спёрло дыхание, – он?! Вмиг цена его жизни подскочила. Но зачем всё-таки он родился? Ха-ха-ха, – что за вопрос? – разумеется, чтобы жить! Чтобы именно в его доверчивое сознание вселились лица, картины, города, непрестанно перекомпануемые в спорах глупейших желаний и сомнений, мыслей и слов? Бызов прав, у науки нет на подобные вопросы ответа. И навряд ли не прав Художник – смысл жизни, пока жив, мучайся-не-мучайся, не найти, но почувствовать, что он есть, тайный смысл, что безнадёжные поиски его подчиняют жизнь внутренней цели, уже немало. Всех связей и неувязок, всех ребусов, разгадывание коих так далеко завело, вообще не существовало бы, подумал он, если б он не родился! Подвижные противоречия, совпадения, списываемые на игру случая, засквозили непостижимым и неустранимым законом, в голову полезла всякая чепуха, вспомнился почему-то детский футбол на булыжной мостовой, непредсказуемые прыжки мяча: готовился принять точный пас и вдруг – отскок в сторону или вверх, ботинок таранил воздух; однако же играли по правилам, кто-то выигрывал, проигрывал, был судья, пусть с двумя пальцами во рту вместо свистка.

Нет, не то и не так.

А – как?

В серо-сиреневом воздухе затухало розовое свечение… за кисеёй занавеси – еле заметными пылинками взблескивали белые звёзды; затерянно мигал красный огонёк самолёта… было тихо, угадывалось напряжение какой-то непрестанной работы.

Что-то похожее, что-то смутно-неопределённое, но вовлекающее, зовущее и пронзающее сердце неумолимым ритмом он уже ощущал давным-давно, под осенним ночным дождём, на безлюдном Загородном. Вот и сейчас мчалось время, пока он меланхолически его растранжиривал?

Годы, терпеливые годы-накопители, складываясь, ужимались в несколько месяцев, которые минули с фактического, помеченного обрушением дома, начала истории, несколько тягостно-суматошных и щедрых на душевные передряги месяцев этих умещались, в свою очередь, в нескольких внезапно-поворотных днях узнаваний и удивлений, все правды и неправды лет, месяцев, дней затем чудесно уплотнялись в одном, безразмерном дне, продолжая, между тем, бесформенно расширяться. И тут, в канун эпилога, пульсирующая расхлябанная вселенная под давлением последних дядиных строк на миг – пусть всего-то на миг! – превратилась в точку.

Испытал метаморфозу, прозрел.

И, стало быть, обречён разбираться в увиденном. Столько всего высмотрел, разузнал о себе, других, далёких и близких, по-своему непокорных, но одинаково беззащитных, о каверзно-властных ритмах и аритмиях перемен – будто прочёл невообразимо сложный и объёмный, с уймой деталей и недомолвок, роман, героем которого неожиданно для себя стал; прочёл ещё не сочинённый роман? Дозированно, какими-то скупердяйскими порциями, разбросанными по времени, хотя с упрямой целенаправленностью настигавшими в заданных свыше точках пути, выделялись ему дробные смыслы, небо испускало сигналы-кванты, он их, в смятении принимая, так и сяк пытался расшифровывать, преобразовывать. И тут – едва разрозненная событийность начала стягиваться композицией воедино – толчок наново перетряс все содержания, нежданно реорганизовал непрочную словесную ткань… почувствовал, что перетряслись содержания, реорганизовалась ткань, но – как? Вот бы, как дед, наощупь, мягкими подушечками большого и указательного…

Шарах, шарах – по стеклу.

Голова дёрнулась, мысли заметались.

Новое знание переполняло и распирало изнутри, лишало дремотного равновесия, но теперь-то, после заключительного толчка, поверилось – не даст ничему из узнанного-распознанного пропасть, не даст… задача? Внезапная внутренняя необходимость! – поучительна ли, не поучительна ещё для кого-то его история, с предельной полнотой, без поблажек к себе, рассказать все прекрасные и горестные мгновения, написать, поведать… воспроизвести динамический узор судеб, узор-сплетение сюжетных линий, в которое намертво вплетена и его судьба. Написать время как пейзаж или натюрморт, держа, однако, в уме узор? Ну да – узор-шифр. Ну да, романист обречён соревноваться с судьбой в искусстве интриги и композиции, обречён завистливо присматриваться к уклончиво-виртуозной работе Бога, подчиняя жизнеописание форме, её иносказательной требовательности. Опутанный, понимал, что тонкие прочные блестящие нити спутывались-сплетались быстрее, чем он успевал бы постичь и крохотный фрагментик узора, а ему остро хотелось распутать все узелки, расплести, чтобы причаститься к божественному закону плетения, весь узор, хотя не понимал впишется ли подручный творческий закон, поминутно им открываемый для себя, для медленного, терпеливого распутывания-расплетения, в закон, простирающийся над всеми.

модель ужаса

Распутывать словами?

То бишь, распутывая, запутывать наново, сочиняя текст?

Ну да, вспомнил: чтобы понять – надо создать!

Создать самому, написать. Да, да, как же иначе, кому всё, что увидел, узнал, можно передоверить? Он сам должен написать, не может не написать! Но тотчас же, решившись, испугался, что слов на создание-написание не хватит ему. Испугался, что онемеет. Что за мука ждёт его, если будет он всё полнее, точнее воспроизводить с ним случившееся, а слова начнут иссякать? Проникался ужасом слепых художников, глухих композиторов. Смотрел в угасающие глаза одряхлевших танцовщиков и танцовщиц.

пронзительный звонок

Кто это?

– Илья Сергеевич, простите великодушно, нормальные люди спят уже, но вас, надеюсь, не разбудил.

Так, извиняясь, умел схамить только Фулуев.

– Илья Сергеевич, мне вас хоть из-под земли надо было достать… понедельник всё равно день тяжёлый, поэтому прошу убедительно с утра пораньше, до судебного заседания, в мастерскую пожаловать, чертежи подписать. Не приведи Господь, возьмут вас в зале суда под стражу, – затрясся, довольный, – мы проект отсинить не сможем.

Пятно на стене выцветало, углом, переломившись, заползало на потолок; бледно-розовое, с распушенным краем, не иначе как Марком Ротко написанное.

сон в руку

Полулёжал-полусидел вдавленный в кресло какой-то неимоверной тяжестью, с вытянутыми ногами, касаясь пятками пола, – в столь неудобной позе, стеснённый, зажатый, с одеревенелой спиной и затёкшей шеей, не смог бы пошевельнуться; скорчившись в фофановской халабуде, и то был свободней. Не смог бы и крикнуть, хотя если бы и крикнул – кто бы его услышал?

Он был один.

Модель ужаса развёртывалась.

Какая глубина одиночества… он – один, совсем один… и он – немой, ничего и никому не умеющий сказать, высказать, не способный вымолвить ни словечка согласия, возражения хоть с кем-нибудь, кому-нибудь, кто вздумал бы заговорить с ним о самых простых вещах. Увы, и самое простое уже простым ему не казалось, именно в обыденных беседах он после приключения своего побоялся бы сболтнуть лишнее, однако хотел высказаться иносказательно, хотел и не мог. Молчал, не находя нужных слов? Чем острее чувствовал, что лишён дара речи, чем острее желал преодолеть немоту, тем острее ощущал, что всё то, что с ним было когда-то, прежде, точно и было-то для того, чтобы теперь волшебно преобразиться, в нём мучительно обживались, хаотично смешиваясь и непостижимо уплотняясь, лица, хорошо и едва знакомые, книги, целые библиотеки идей и образов; ощущал твёрдость обложек, шелест страниц. И ещё в нём почему-то барахтались на манер утопающих, взывавших о помощи, заждавшиеся его-единственного, посвящённого и допущенного, откликов и интерпретаций, сокровища Лувра, Прадо, Уффици, всё собрание Эрмитажа – полотна, мумии, вазы, часы с павлином, да и все залы тоже, с их порфирами-малахитами, с Иорданской лестницею впридачу, и, конечно, в нём жили не только избранные дворцы и соборы, но и целые города, которые ему, надо думать, вменялось защищать от грядущих катастроф восхищёнными взглядами, – всхолмлённые столицы великих религий, распластанный, блистательный, раскроенный водными ножницами… и всё-всё-всё – вместе, скопом, включая и кричаще-яркую, огнистую, с шиком-блеском, мешанину, проплясавшую перед ним сегодня; всё-всё, взывая, теребя и трепеща, распирало изнутри, провоцируя на высказывание, да ещё какая-то оранжевая махина нависала над головой. Старый семейный абажур с бахромой? Мятое муляжное солнце? Розоватое настенное пятно растворилось в сумраке белой ночи, призрачная белизна потолка снижалась, угрожала расплющить, он выскальзывал под мрачный и бесконечный свод с заклёпками, отблесками, плескала смоляная вода… кидало, качало. И уже он, обогащённый и переполненный, не расплетал и не сплетал словеса узора-шифра, нет, с вернувшейся к нему юношеской одержимостью он уже лепил пространства-объёмы из слов, возводил нечто поразительное по изначальной бесформенности и ожидавшейся им итоговой строгости, сие всеохватное пространственно-временное сооружение, этакое мироздание для себя, непрестанно взламываемое изнутри и возводимое заново, надлежало постигать с множества точек зрения, обходя наслоения объёмов и плоскостей, накапливая и сопоставляя впечатления, возникавшие ненароком, встраивая в натуру зеркала, и, стало быть, её же, натуры, зеркальные отражения, рискованно забираясь в утробу вымечтанной композиции, в гулкую её смысловую темень, подолгу плутая там, в сжато-растянутой, тут и там панически подпираемой логическими контрфорсами шифрограмме, выбираясь внезапно… о, надо ли уточнять, что приватное его мироздание вдобавок к бесценным для него разным разностям вбирало в себя ещё и мироздание, выстроенное для всех Богом? И что за чудо – куда подевался ужас, где она, немота? Слова, которые он только что не умел никак подыскать и хотя бы беззвучно, про себя, выговорить на пробу, находились, едва он намеревался пустить их в настоящее дело, слов было куда больше, чем с перепугу мог ожидать, много больше, и ни одно слово не было лишним, ни одним бы он не согласился пожертвовать. Словарь фантастически раздувался, служил стройматериалом, инертным ли, пластичным, разнообразнейшим по фактурам. Мысли текли сквозь созидательные потуги сна: поднимал шаткие строительные леса, формовал пространства из слов. Ворочал неподъёмные блоки, отлитые из текучих значений, крепил детали-эпитеты, размноженные синонимами, – они могли идти, спотыкаясь ли, выравнивая шаг, через запятую, как модульоны или ионики под карнизом, – упрямо толкал по наклонным мосткам тачки с буквенным раствором. И поскольку строил из разных, произвольно и непроизвольно сменяемых языков, строил и непрестанно перестраивал, ибо грузные пилоны и столбонады, мощные и воздушные своды, перегружаясь, обваливались, осыпались от многословия, смысловых противоречий и диспропорций бессмыслицы, возводимое им мироздание было ещё и его собственной Вавилонской башней, высокомерно забывавшей печальную судьбу мифологического прототипа, – строил в одиночку, не внимая оглушающе-разноязыким подбадриваниям, подсказкам, предостережениям, не слыша проклятий, освистываний, не замечая издевательских гримас, ожесточённых похабных жестов, строил и перестраивал по-своему, поверх трафаретов, пересочинял формы-содержания по ходу строительства, пока что не отсекая лишнего, заслонявшего им же самим задуманное. Замахивался строить долго, очень долго, до скончания отпущенных ему дней, в процессе горьковатого экспериментика на себе, близких, земля бы пустела, он, как-никак превративший в своё прошлое изрядный пласт будущего, напрягался бы увидеть мир и после себя, без себя, хотя бы не весь мир, только… только Невский, но – без него.

Пружинисто ударило по стеклу крыло.

Проплыл мраморный подоконник с пузатыми бокалами, графитно-серебристыми обрубками остывающих тел на фоне арочных окон, затем сам он очутился за окном тронувшегося вагона, но что могла передать провожавшим юнцам, беспечно толпившимся на перроне, его виновато-растерянная жестикуляция?

Позлащённое крыло ударило вновь, сдвинулись занавесь, штора, и склонилась над ним лёгкая, ужасающая своей нежной заботливостью фигура, сплошь – от головы до пят – усеянная глазами. Чистое прохладное дыхание омыло лоб, донёсся аромат клумб, вечно-цветущих деревьев. Каждый глаз многоглазого небесного взора видит что-то своё? – успел, слабея, подумать, однако не принял покорно смерть – ждал неотвратимого суда, свего, внутреннего суда, фактически – самосуда, боялся сумеет ли сказать последнее слово, но из тусклой суетности сомнений, из комнатной сумеречности его выхватил радужно-яркий и плотный, как явь, сноп лучей, – измученный, опустошённый, щурился на солнечном свету, у всех на виду…

Под утро за ним погнался притворившийся мыльным пузырём глаз с малюсеньким, ярким и острым, как жало, бликом.

Нагой, неловкий, убегал от зеркалистого преследователя по просёлку, взрезавшему чёрный еловый лес.

Убегал, уворачиваясь, отмахиваясь, будто от слепня.

Совсем запыхался.

Эпизод 12

триумфальное бегство (к окну)

– Встать, суд идёт!

Суд идёт… идё-ё-т, идё-ё-ё-т, – отозвалось в душе дурашливым эхом. И, передразнив попугаем это почему-то развеселившее его эхо, он рассмеялся снова, как и тогда, на судебном слушании, и земные тревоги отпустили его.

Толчок.

Ощутил толчок и сбросив бесплотную тяжесть с плеч, зашагал легко, плавно, как Бог по воде, даже ощутил себя бегущим – стремительным, невесомым.

Его, умиротворённого, но шагавшего ли, бежавшего с безумной улыбкой счастья, блеском глаз, нездоровым румянцем, который выдавал возбуждение, радость через край, вела неведомая полнота чувств, какое-то никогда прежде не испытанное опьянение жизнью, её красками, звуками, без потерь вернувшимися из прошлого, чтобы принадлежать теперь – и всегда! – ему одному.

– Назначения обычные, – оборачиваясь на бегу, громко закричал кому-то в конце коридора дежурный, судя по запаренности, врач со слипшимися на челе русыми волосами. Взметнулись полы короткого расстёгнутого белого халата не первой свежести. – Освободить желудок, прочистить, продезинфицировать с марганцовкой кишечник; гремя ключами, обдал встречным потным ветром.

Ещё несколько быстрых лёгких шагов.

«Заведующий кафедрой психиатрии, заслуженный деятель науки РСФСР, профессор Леонид Исаевич Душский».

Не слышал лязганья за спиною дверных замков на перегородках, деливших коридор с палатами на отсеки, не видел жавшихся к стенам коридора психов в застиранных байковых пижамах навырост, не замечал медсестёр за постовыми столами с никельными ванночками, где кипятились шприцы; он лишь задевал боковым зрением милые окаменелости примитивных масляных, впитавших пыль лет пейзажиков, развешанных по давно не белёным, с грязно-зелёной панелью, стенам, – лазурно-мутная, прозрачно-кобальтовая, густо-ультрамариновая гора горбилась над вспененным морем, чернильные тени стволов ложились поперёк солнечного асфальта набережной, а под ногами мелькали чёрно-белые, тут и там отслоившиеся пластиковые плитки коридорного пола, он, казалось, летел, вцепившись в гриву Пегаса: это было триумфальное бегство, пусть и сопровождаемое равнодушным посапыванием конвоя.

Лязгнул последний замок.

Стойкий запах мочи, рык унитаза за перегородкой.

Ничуть не раздосадованный тем, что надолго заперт среди узких кроватей, тумбочек, скакнул по плешивому линолеуму, спугнув мирно скользившие по нему пушинки, к забранному железной решёткой окну.

Из окна открывался фантастический вид на прошлое!

Когда-то, не исключено, что во сне, он уже видел сверху эти серовато-охристые, подобные осыпавшимся фрескам, брандмауэры, эти деревья, воду, возможно, видел в каком-то другом ракурсе, при другом освещении, но чётко, объёмно, как сейчас, наяву – он обрёл свою точку зрения.

Под окном, под массивной больничной оградой, тускло блестела Пряжка, а дальше… С жадностью узнавания ощупывал глазами, словно слепой пальцами, мрачноватые кирпичные стены на травяном откосе, тополя, сбросившие пух в тёмную Мойку, чей покой, оставляя разбегавшийся волнистым клином след, смел потревожить только случайный катер; выгибался мостик с изваянием рыболова у узорных перил, бледное небо сползало с ржавых крыш, за крышами угадывались сомкнутый береговой фронт дворцов, простор сильной полноводной реки.

И вот уже зарозовевшее небо меркло, мерцало…

И стучало в виске: только б успеть, успеть!

Вскипая от нетерпения, заряженный тайным знанием, теснимый изнутри образом романа, который, вызревая, разрастаясь, рвался на свет, он видел уже написанное, видел вполне отчётливо – все восторги и тревоги, все слова и пространства, увязались композицией, озаряюще сверкнувшей в путанице сомнений, пока вели по длинному коридору.

Но сначала, прежде, чем записать увиденное, он запоем, будто книгу, открытую сразу на всех страницах, перечитывал город на сезонном излёте лучшей его поры.

Догорали белые ночи.

Content

Александр Товбин
Приключения сомнамбулы. Том 2

Часть шестая Ослепшие зеркала

Часть седьмая Крылья и лабиринт

Часть восьмая (в двенадцати эпизодах) Другое небо

Эпизод 1

Эпизод 2

Эпизод 3

Эпизод 4

Эпизод 5

Эпизод 6

Эпизод 7

Эпизод 8

Эпизод 9

Эпизод 10

Эпизод 10

Эпизод 11

Эпизод 12