Евгений Касьяненко

Особая зона

Они утверждают, что крайняя нищета делает людей негодяями, хитрыми, лукавыми, ворами, коварными, отверженными, лжецами, лжесвидетелями и т. д., а богатство – надменными, гордыми, невеждами, изменниками, рассуждающими о том, чего они не знают, обманщиками, хвастунами, черствыми, обидчиками и т. д. Тогда как община делает всех одновременно и богатыми, и вместе с тем бедными: богатыми – потому что у них есть все, бедными – потому что у них нет никакой собственности; и поэтому не они служат вещам, а вещи служат им.

Томмазо Кампанелла «Город Солнца»

1

Первый этап моего путешествия благополучно заканчивался. После очередной излучины, показался ровный и спокойный участок реки длиной не менее километра. Я бросил весла, позволив лодке самостоятельно плыть по течению, и вытащил из куртки свой смартфон. Непосредственно как телефон, он был весьма непрактичной вещью, занимая весь внутренний карман. В городе я им не пользовался. Но большой шестидюймовый экран позволял смартфону быть и читалкой, и компьютером, и навигатором в походных условиях.

Где-то здесь меня должны ждать. Я включил навигатор, проверяя на всякий случай координаты. Все совпало. И, однако…

К моему удивлению, в оговоренной заранее точке встречи стоял большой катер. «Адмиральский», как принято называть подобные быстроходные посудины. С крутыми обводами, позволяющими ходить ему и по морю в непогоду, с мощным двигателем и стальным корпусом, но все палубные надстройки и сама палуба изящно отделаны лакированной деревянной рейкой. На таких катерах обычно разъезжает высокое портовое начальство.

«Вот сукин сын! – возмутился я коварством своего давнишнего приятеля. – Обещал, что мы проведем вдвоём на реке неделю на большой рыбалке, а, кажется, замыслил рядовую пьянку. Ох, уж эти москвичи! Ну и что с того, если эти местные тузы с катера завалят нас рыбой из какого-нибудь соседнего кооператива? Разве мы за рыбой сюда собирались? Собирались отдохнуть в тишине, полюбоваться на вечернее золото реки, вспомнить старые времена, сидя у костра. А, выходит, обычная пьянка в шумной кампании? Ну, я ему покажу!»

Я резко развернул лодку, табаня обоими веслами, и воткнулся в песчаный берег, рядом с катером.

– Николай! – крикнул я. – Выходи! Выходи, подлый трус!

Единственный человек на палубе катера, стоящий с удочкой на корме, махнул мне рукой.

– Вы – Смирнов? – громко спросил он. Заходящее солнце находилось за его спиной, так что лица говорящего я сразу не разглядел.

– Смирнов. Но какого чер… – ругательство вдруг застряло у меня в горле.

О, господи… Это было невероятно… По трапу, упирающемуся в берег, я быстро поднялся на палубу.

Человек жестом поманил меня к себе, улыбаясь, протянул руку, но, естественно, не стал представляться.

Потом снова озабоченно посмотрел на поплавок и по-заговорщицки поднес указательный палец ко рту, мол, тише. Рыба несколько раз попыталась утащить поплавок на дно, но безуспешно. И лишь когда ей это удалось, он взмахнул удочкой и ловко вытащил из реки подлещика с ладонь величиной.

– Ну, слава Богу, почин мы сделали. Теперь можно и поговорить. Только не удивляйтесь. Это я вас сюда вытащил, уж извините великодушно за маленький розыгрыш. Но, наверное, прогуляться по летней реке десяток километров вниз по течению вам было только в охотку. Погода хорошая.

– Хорошая. А Николай где? – чувствуя себя полным идиотом, спросил я.

О чем я говорю?! Сдался мне этот Николай, когда беседуешь – вот так, накоротке – с…президентом!

– Николай? – засмеялся он с хорошо знакомыми интонациями в голосе. – Наверное, дома сидит, пьёт пиво у телевизора. Сегодня ответственный матч с итальянцами. Может быть, и нам стоит одним глазком взглянуть в каюте – каков счёт?

Точно, театр абсурда.

Но тут же мой фантастический визави опять замер, прошептав:

– Похоже, вечерняя зорька уже началась, снова клюет. Знаете что? Сходите, будьте добры, в каюту, пусть ребята вынесут телик на палубу. Только сделают звук потише, и сами не шумят, а то всю рыбу распугают.

Возвращаясь из роскошной каюты на палубу с двумя молодыми людьми и портативным телевизором, я украдкой прошептал:

– Слышь, мужики, а это не двойник?

– Не, самый настоящий, – осклабился один, – а вы у него паспорт попросите показать или удостоверение президента.

Я понял, что он так шутит.

Счет в матче, несмотря на то, что игра шла лишь полчаса, был уже разгромный для нас – 0:2. Президент что-то хмыкнул про себя и ловил рыбу ещё минут пять. Потом, с видимой досадой отдал удочку одному из свиты.

– Пойдёмте на нос, надо переговорить, через час темнеть начнёт, а вам ещё надо километра три вглубь острова пройти. Вы знаете, что там находится? – он махнул рукой в сторону берега.

Я пожал плечами:

– Военный объект.

– А какой?

– Ну, это же секрет Полишинеля, – улыбнулся я. – В этих краях еще десятилетия назад приходилось рыбачить. И в советское время все рыбаки доподлинно знали, что в глубине острова есть станция слежения за спутниками, а чтобы как-то замаскировать объект и ограничить свободный доступ к нему, на острове устроили охотничье хозяйство для военных. Однако егеря разрешают рыбачить и ставить на берегу палатки всем желающим, лишь бы в лес далеко не углублялись. – Я снова ухмыльнулся. – Только что здесь делать президенту? Таких объектов по стране десятки, а, может быть, и сотни. Просто порыбачить и поохотиться приехали, товарищ президент?

– Нет. Хотел увидеть объект своими глазами. Увидел. Останусь здесь на берегу порыбачить до утра. Только на острове совсем не то, о чем вы слышали. С недавнего времени не то. Хотя и станция слежения по-прежнему существует. Рядом. Но и объект совсем другого рода.

– Какой же?

– Скоро сами увидите. Об особых экономических зонах слышали?

– Слышал. Но… Это же остров, небольшой остров. Вернее, большой остров для реки, но крохотный для страны. Остров между двумя рукавами реки. Километров десять квадратных.

– Пятнадцать квадратных километров, – уточнил президент.

– Все равно, смешно для экономической зоны. Для России смешно.

– Не скажите, вольны у нас разбрасываться квадратными километрами. Где вы познакомились с Николаем? – неожиданно изменил тему президент.

От этого, вроде бы простого вопроса президента я полностью растерялся. Что ему ответить? Мол, я знаю, где фактически работал в те годы Николай, но нас связывала чисто личная дружба? Что в никакой «разработке» органов я никогда не был, то есть не был ни осведомителем, ни тайным носителем их кэгэбэшных погон? Но, наверное, и сам президент прекрасно об этом осведомлен.

Я усмехнулся:

– Зачем вы спрашиваете? Наверняка сами все знаете, если…если я имею честь пребывать на борту президентского катера.

– Знаю, но хотел бы услышать ответ от вас.

– О том, как познакомились журналист и чекист? Так ведь тут в двух словах не расскажешь. Сразу потянутся и другие вопросы: как я поступил в ВПШ, как стал работать в облисполкоме? Сегодня иного «правдолюбца» послушаешь – словно он сам с Луны свалился в 1991 году, а вокруг него в стране жили одни негодяи. Только в партии 20 миллионов негодяев, а сам он геройски выживал среди них, правда, тоже с партийным билетом в кармане.

Президент засмеялся:

– А вы и об этом расскажите. Минут десять у нас есть.

– Все очень банально. К тому времени я уже четыре года был редактором районной газеты и стал томиться этой работой. Новый район, работу я наладил, газета на хорошем счёту в области, но… Во-первых, сам я горожанин, житель большого города по менталитету, во-вторых, какой может быть творческий рост у редактора «районки»? В своём-то деле я главный в районе, дальше расти некуда. Стал просить первого секретаря райкома партии, чтобы он меня отпустил из района, а тот ни в какую. Смеётся, говорит: партбилет на стол, и катись на все четыре стороны. Стал снова настаивать, а он меня выводит из райкома на улицу, туда, где дома для главных специалистов строятся, и говорит: вот этот коттедж строится для меня, первого секретаря, этот для председателя райисполкома, этот для начальника управления сельского хозяйства. (Все они тогда ещё жили на съёмных квартирах, район-то новый). Говорит: какой тебе дом больше понравится, тот и занимай. Хочешь мой, хочешь предрика. Будешь жить припеваючи, но из района не отпущу, нечего тебе в городе делать. Может быть, он и прав был в чем-то…

– И вы поняли, что единственный способ улизнуть из района – поступить на учёбу в высшую партийную школу?

– Ну да. По направлению обкома партии. Тут уж и первый секретарь райкома бессилен возражать. Как говорится, против лома нет приёма, акромя другого лома.

– Дальше.

– А дальше все повторяется. Окончил ВПШ, по их номенклатурным раскладам надо вновь становиться редактором районной или городской газеты. И тут предложили работу в облисполкоме, инструктором. Тоже ведь их номенклатура. Я и согласился. Понимаю, что это не лучшим образом меня характеризует в глазах президента, но такова жизнь.

– Все мы через это прошли, – махнул рукой президент. – И дальше? Познакомились в исполкоме с Николаем, так?

– Мы работали там на схожих должностях. Только я действительно в облисполкоме, а он у нас только формально числился: помощником председателя по международным связям. А в действительности…

– …работал в Комитете.

– Да, в КГБ.

– Мы познакомились на почве общей любви к поэзии. Он мне книжки редкие доставал: Гумилев, Ахматова, Мандельштам. Тогда уже перестройка шла, но эти книги все равно достать было трудно. У него связи были круче моих. А потом я ушёл работать в областную газету.

– Выходит, я его знаю значительно раньше вашего знакомства. – Сказал президент. – Мы вместе с ним учились в школе государственной безопасности. И сегодня он работает у меня, в администрации. Он ваш хороший друг?

– Скорее, хороший приятель. С друзьями так не бывает, что десять лет не виделись. Но человек интересный, думающий. С таким в охотку можно провести неделю-другую на рыбалке. И надежный, как вся ваша братия. Извините, как-то неловко сказал.

– Ну, почему же, вполне лестно для спецслужб. Он вас тоже очень хорошо характеризует.

– Все понятно. Непонятно только одно – зачем я-то вам здесь понадобился? Рыбак из меня посредственный. И вообще, мало интересен для вас. Старый, в кадровый резерв не гожусь.

Президент рассмеялся:

– Для разового поручения вполне подходите. Начинаю загибать пальцы. Окончили университет и партшколу, это раз. Имеете опыт хозяйственной работы, это два. Хороший журналист и литератор вдобавок, это три. Не зашорены и не амбициозны, одно время руководили областной организацией КПРФ, но сами ушли и с партийных должностей и из партии.

Я возмутился:

– Извините, товарищ президент, но отношения с компартией – это мое личное дело. Я по-прежнему считаю себя коммунистом, хотя… Хотя для вас это, наверное, звучит смешно. Анахронизм, так сказать.

На этот раз президент не рассмеялся, напротив, он выглядел сумрачным.

– Вы забыли. Забыли, что мы оба когда-то состояли в одной партии. В КПСС. Если бы я был ярым антикоммунистом, то давно бы запретил партию Зюганова. Поверьте, нашёл бы легальные способы.

– Да кому она сегодня опасна? – хмыкнул я. – Партия парламентских соглашателей. Дедушек и бабушек, которые ностальгируют о времени СССР.

– Тем не менее, у КПРФ сегодня есть серьезная ниша в нашем обществе.

– Вот именно, ниша.

Президент минуту молчал. Потом сказал:

– Ладно, идите, а то стемнеет и придётся добираться в темноте. Единственное дело, о котором я вас прошу – вы должны составить мне подробную докладную записку обо всем увиденном на острове. Доклады вы писать умеете, но и эмоции не возбраняются. Записка должна быть в единственном числе, лично мне. Передадите через Николая. Его телефон у вас есть. Об ответственности за разглашение государственной тайны я не стану говорить. Пусть не будет формальностей. Вы, наверное, в своей жизни много раз давали подписки. И как офицер запаса, и как советский работник. Будем считать, что они в силе.

– А как быть с фофаном?

– Фофаном? Это вы о фанерной лодке, на которой приплыли? – удивился президент. – Согласно нашему с Николаем хитрому плану, вы её должны были купить в станице, откуда начали путешествие по реке. Не арендовать, а купить. Купили?

– Купил.

– Тогда мы возьмём ее на борт катера. Пригодится. Деньги вам потом вернет Николай. Да, – он спохватился – забыл: там, на острове, вас будут кормить бесплатно, но на обратный проезд с острова домой у вас-то деньжат хватит, или мне вам подкинуть?

– Хватит, – ухмыльнулся я. – Вашими заботами, товарищ президент, не бедствуем. А вы мне так ничего и не скажете об особой зоне?

– Нет, ничего не скажу, чтобы не сложилось предубеждение. Сами увидите.

Он молча наблюдал с борта катера, как я укладываю в лодке вещи в свой рюкзак. Но напоследок все же задал вопрос, сильно меня удививший:

– Вы что-нибудь слышали об израильских кибуцах?

– Слышал. Кажется, теперь их осталось совсем немного и они вырождаются в обычные капиталистические предприятия. А что вас интересует?

– Ничего. Счастливого пути и творческих успехов в составлении докладной записки. Скажите Варваре Петровне, что это я вас послал, и передайте ей спасибо за пирожки. Её найти легко. Как придете в поселок – первый дом слева.

2

Я бодро зашагал в посёлок. Через двести метров поле закончилось, и я попал в великолепный сосновый бор. Таких естественных хвойных лесов в наших степных краях не бывает, значит, бор насадили искусственно. Но уже очень давно – полвека назад, а то и больше, судя по высоте деревьев. На первой же встреченной мною сосне был прикреплён щит: «Запретная зона. Проход запрещён. Объект министерства обороны». Выше висел большой, круглый и жёлтый знак радиоактивности, который, как известно, действует на наших сограждан лучше, чем письменные запреты.

Но никакой будки по соседству со стражей я не заметил, поэтому пошел по лесной тропе дальше, продолжая в душе возмущаться коварством своего давнего приятеля и сослуживца по исполкому.

Верно в народе говорят – в «конторе» все работают до гробовой доски. Там пенсионеров не бывает. Как же ловко Николай меня провел! Когда три недели назад раздался звонок, и я понял, что это мой давний приятель, то действительно обрадовался, так как не виделся с ним уже лет десять. Мне всегда нравилось общение с мужиками из «конторы» – эдакая смесь изысканной вежливости, знаний и незримой силы. К тому же, с Николаем у нас были общие литературные пристрастия. И ещё – видимо, моё добродушное отношение к КГБ возникло в силу того, что мне никогда не доводилось попадать под его молохи, кроме одного-единственного случая. Это произошло еще в студенческие годы. Тогда, на первом курсе университета, мы пошли на творческий вечер двух диссидентствующих московских литераторов, а после напросились к ним в гостиницу, в гости. Этот визит закончился тем, что нас, пятерых студентов, на другой день пригласили в КГБ и там, долго и очень вежливо объясняли, что поведение литераторов, безусловно очень талантливых людей, вызвано их проблемами сугубо личного характера. И мы… охотно в это поверили. Страшновато было не поверить…

Но теперь-то какой был прок в этой дурацкой маскировке: спрятать под поездку на рыбалку поручение президента написать банальную докладную записку, которых я действительно написал в своей жизни десятки. Я и так бы сделал все, что ему нужно. Дело не в отношении к нему, как к человеку, а в его должности. Президент же, а не управдом. И, честно говоря, очень лестно, что президенту подсказали фамилию всеми забытого пенсионера. Однако, что там, на острове, может быть такого сверх неординарного? Контакт с инопланетянами? Но я-то, со своими знаниями, чем могу в этом быть полезен?

Неожиданно я встал, как вкопанный, на лесной дорожке. Метрах в двадцати справа от меня стрелой пронеслось семейство косуль. Однако остановился я вовсе не из-за этих грациозных животных. И стал думать.

Что меня удивило или насторожило в поведении президента? Почему он мне показался не таким, каким я его привык видеть на экране телевизора? В чем было это отличие? Почему его выбор «эксперта особой зоны» вдруг фантастическим образом выпал на меня? С чем связана его осведомленность о моём давно забытом опыте руководства областной организацией коммунистов? И, наконец, причём здесь богом забытые израильские кибуцы?

Я начал вспоминать, каким образом попал на остров. Предложение Николая организовать совместно большую рыбалку я воспринял «на ура», но поездка пару раз переносилась им самим под разными предлогами. Как теперь стало понятно, «окно» для поездки выбирал не он, а президент. И только вчера было уговорено, что мы встретимся на следующий день прямо на реке. Я должен был взять билет на утренний теплоход, в полдень добраться до станицы, купить у рыбаков лодку и сплавиться на ней по реке на десять километров вниз по течению. Лодка, по замыслу Николая, нужна была для того, чтобы рыбалка получилась полноценной. Не с берега ловить мелочь на большой русской реке, а «китов» возле фарватера. Кроме того, на ней же мы были должны после окончания рыбалки спуститься вниз по реке до следующей пристани и там продать ее за полцены или просто подарить какому-то рыбаку. Самого же Николая доставят на место рыбалки знакомые рыбаки на моторке.

Столь мудреный план вызвал у меня возражения, но Николай категорически сказал, что нужно поступать именно так, а не иначе. Мол, у меня, пенсионера, свободного времени куры не клюют, а он на ответственной работе и с трудом выцарапал у начальства недельный отпуск. Не исключено, что сам он может задержаться. Но я должен быть на месте вовремя в любом случае. Обязательно. И стоимость лодки он мне вернет. Я догадывался, что Николай вращается в каких-то высших сферах государства, поэтому, вздохнув, пообещал, что выполню его план в точности.

…В голове роились мысли. Я ускорил шаг. А потом снова остановился. Вот, наверное, в чем дело! Очевидно, президент сам не знает, как относиться к тому, что он увидел на острове. (А он, судя по всему, провёл там весь сегодняшний день). Поэтому всячески избегает каких-либо оценок и боится огласки этой поездки. Поэтому и выбрал человека, который вне системы, но который может достаточно компетентно разобраться с тем, что он сам увидел, согласиться или опровергнуть его оценки, о которых я не знаю. Поэтому и был придуман замысловатый план с лодкой, чтобы никто не мог заподозрить связь между ним и его «экспертом». Ведь с катера меня, по сути, почти мгновенно выставили. Даже перекусить не предложили.

Пришла в голову фантастическая мысль: а, может быть, меня потом по-тихому «уберут» после этой загадочной поездки и написания отчёта президенту? Ну, утонул на рыбалке одинокий пенсионер, только и всего. Кто догадается, что ему помогли утонуть? Но такая мысль слишком уж отдавала дешевым романом. Я был противником любых конспирологических теорий и в жизни всегда руководствовался принципом «бритвы Оккама»: не нужно умножать сущности сверх необходимого.

Хочется надеяться, что президент у нас именно тот человек, за кого себя выдаёт. Может позволить себе солёную шутку, а может и спонтанно поцеловать в голый пупок мальца в татарском селе.

Что там, на острове, находится, чёрт побери?! Израильский кибуц? Однако это просто смешно! Скорее можно поверить в инопланетян.

3

Но знакомство с островом началось совсем не так, как я ожидал. Лесная тропа вдруг превратилась в асфальтовую дорожку, ведущую к двухэтажному дому, стоящему за высоким забором. Дом находился слева от дороги, как и предупреждал президент, метрах в пятидесяти от других домов, видневшихся впереди. Я подошёл к нему, увидел на воротах табличку «Дом приезжих» и нажал кнопку рядом. Щелкнул автоматический замок, и я толкнул входную дверь в воротах. Внутри дом ничем не отличался от обычной сельской гостиницы. Разве что его хозяйка, кивнувшая мне на стул рядом с конторкой, не вязала носки – обычное занятие для подобных дам, а орудовала шваброй, моя пол в холле. «Видимо, она тут одна во всех лицах – и директор, и кастелянша, и уборщица» – решил я.

– Вы – Варвара Петровна?

– Да, милый, подожди пару минут, полы домою.

– Один человек вам велел спасибо передать за пирожки.

Она зарделась от удовольствия, но не показала вида, что общение с президентом для неё событие.

– Вот чудак человек, пирожки взял, а от борща отказался. Мой борщ, а не из столовой. Все на лету. А я бы ему и рюмку налила, из конфискованного.

– Как это «из конфискованного»?

– Ну, у командированных офицеров, что здесь временно живут, отнятого. Мне командир части велел их запасы спиртного уполовинить. А то стыдно бывает перед людьми, когда командированные по поселку выпивши шатаются, к девушкам пристают.

Это была уже какая-никакая информация. Я осторожно спросил:

– А что – в посёлке сухой закон?

– Ну почему же «сухой»? У нас и виноградник свой есть, несколько марок вина сами делаем. На ужин всяк желающий может себе бокал вина налить, а в выходной день и два. С алкашами, правда, боремся смертельно. Два общественных порицания и все, «жёлтый билет» обеспечен, собирай вещички.

– Выгонят? А у вас здесь что, Варвара Петровна – кибуц, что ли?

Она вспыхнула:

– Ты, мил человек, при мне не матерись. Ты не гляди, что я тут со шваброй управляюсь. Если хочешь знать, то я – кандидат сельскохозяйственных наук и бардака здесь не допущу.

Я смутился:

– Варвара Петровна, но позвольте: а что я такого сказал неприличного? Я только спросил: уж не кибуц ли здесь на острове находится? Кибуц – это форма израильского кооператива, лучше сказать, коммуны. Уж не коммуна ли на острове? Президент мне ничего не стал объяснять. Сказал – сам увидишь.

Варвара Петровна ошалело посмотрела на меня, а потом стала… хохотать. Хохотала долго, до слез. Затем утерла лицо платком и застенчиво посмотрела на меня:

– Ты уж извини меня, старую. Совсем отшибло память. Распустила здесь павлиний хвост, мол, кандидат наук, а простое слово забыла, хотя раньше его слышала. Но, согласись, твой «кибуц» по-русски звучит как-то…не очень прилично. Что-то матерное на язык просится.

Мы оба стали хохотать. Отсмеявшись, я спросил:

– Так здесь коммуна?

– Да, милый. Русская коммуна, – ответила Варвара Петровна, как мне показалось, с каким-то вызовом в голосе.

Загадочное поведение президента и его странный выбор «эксперта» сразу нашли простое объяснение. Похоже, глава капиталистической России, стремясь не привлекать внимания своего окружения из числа «демократов», решил получить независимую оценку жизнеспособности некапиталистического анклава на русской земле. И эту оценку предстоит сделать мне.

Но как появился этот анклав? Я задал этот вопрос Варваре Петровне.

– Потом, потом, сначала накормлю тебя с дороги. Если, конечно, не сыт после президентских разносолов.

– Я был на борту его катера только полчаса. Поесть не предлагали.

– А как туда попал?

– Приплыл на весельной лодки из верхней станицы. Но это страшная тайна, – для наглядности я вытаращил глаза и повращал зрачками.

– Ну да, как в сказке про Буратино, – снова засмеялась Варвара Петровна.

Почему-то я был уверен, что от такой женщины не может быть никаких тайн ни у меня, ни у президента.

Ей, наверное, было уже далеко за пятьдесят. Но как многие деревенские женщины, не слишком обремененные физическим трудом (все же кандидат сельхознаук в прошлом), она выглядела лучше большинства городских дам на 10–15 лет моложе. Не слишком красивой в такие-то годы, но по-прежнему сексуально привлекательной. Тяжёлая грудь, рождающий всякие фривольные мысли зад. Живёт на природе, почти в сосновом бору, и быть хозяйкой крошечной гостиницы ей в охотку.

Варвара Петровна про свои прелести прекрасно знала. Потому что откровенно вертела задом возле газовой плиты в комнате, являвшейся в гостинице одновременно и столовой, и кухней. Я столь же откровенно её разглядывал.

– Что, нравится? – спросила она.

– Ваш борщ? – смутился я. – Я ещё не начал его есть, Варвара Петровна. Но запах чудесный.

– Какой борщ, милый? Борщ само собой. Ещё бы посмел сказать, что борщ тебе не понравился. А попа моя нравится?

Я выдохнул:

– Нравится, Варвара Петровна.

– Так и думала. Ну, тогда, значит, сегодня с ней и познакомишься.

Сказала, и словно в кипяток меня окунула.

Я растерянно забормотал:

– Что вы, Варвара Петровна. Мы ещё и не знаем друг друга толком.

– А мне тебя президент пообещал.

– Кто?!

– Президент. Когда он был у меня в гостинице, то стал расспрашивать: мол, как живешь, Варвара, замужем ли. Ну, я сдуру и пожаловалась, мол, разведенка, и где теперь кавалера искать, если в посёлке одна молодежь. А перед самым твоим приходом вдруг – звонок. Поднимаю трубку: батюшки, снова президент! Говорит, так и так, идёт к тебе человек от меня, человек хороший, книжки пишет и холостяк, в разводе. Ты с ним, мол, поласковее. Что, неужели соврал?

– Ничего он не врал, Варвара Петровна. Я на самом деле холостяк. Только вот…

– Что?!

– Никогда бы не подумал, что президент ещё на такое способен. Сводничать.

Мы уже в третий раз за полчаса стали хохотать. Чёрт побери, а как президент мог предположить, что эта женщина начнёт меня мучительно притягивать к себе с первой же минуты нашей встречи? И что я ей тоже понравлюсь? Наверное, у них, президентов, есть какие-то связи с астральным миром.

То, что эта женщина без всякого смущения предложила себя в любовницы или жены, меня ничуть не оттолкнуло от неё. И дело было вовсе не в том, что я соскучился по женской ласке или находился под каким-то магическим воздействием общения с президентом. Глупости это. Президент, скорее всего, тут вообще ни причём. Но почему-то на острове я сразу почувствовал, что в моей жизни наступил коренной перелом. И хотя абсолютно ничего не знал о том, что увижу завтра, это ближайшее будущее мне представлялось лучезарно солнечным и будоражило. Наверное, моё возбужденное состояние сразу передалось и Варваре Петровне. Конечно, выглядит смешно, если женщина в возрасте мечтает об алых парусах и капитане Грее, но именно таким я и предстал перед ней, несмотря на свои шестьдесят пять лет и абсолютную несхожесть с молодым красавцем Лановым в фильме. Что поделать, любовь человеку нужна всегда.

Ещё через час я уже твёрдо знал, что, с лёгкой руки президента, нечаянно нашёл на острове своё семейное счастье и ни за какие коврижки меня никто в ближайшие полгода, после написания докладной записки, с острова не выманит, а если и выманит, то вместе с Варварой, Варечкой, как я её уже стал называть. Оказалось, что для этого даже не требуется вступать в местную коммуну. Гостиница состояла на балансе воинской части, Варваре нужен был помощник, и я бы с охотой выполнял обязанности садовника и огородника при гостинице. Постояльцев в ней было всегда немного, не более пяти человек, а готовка на кухне определялась лишь желанием хозяйки – всегда можно было принести все необходимое из коммуны – как продукты, так и готовые блюда. Между небольшой воинской частью и коммуной существовал странный симбиоз. Обе стороны нуждались друг в друге.

4

Я проснулся ещё затемно, наверное, около четырёх часов утра. Варвара мирно посапывала у меня на плече. Из соснового бора раздавались какие-то странные предрассветные шумы. То ухала сова, то трещала сорока, то долбил дерево дятел. После двух рюмок «конфискованной» водки очень хотелось выйти из дома и покурить на крылечке, но я боялся, что её разбужу, если встану. И стал вспоминать о событиях вчерашнего бурного дня. Мне казалось, что я забыл о чем-то важном, случившемся уже давно. О чем же? Я измучил себя воспоминаниями, но стариковская память (а кто же я еще, как ни старик, в мои 65 лет, хотя и нечаянный…молодожён со вчерашнего дня?) отказывалась работать. Наконец, я не выдержал и выбрался из-под пухового одеяла Вариной кровати. Она, к счастью, не проснулась. И на крыльце, закурив, сразу вспомнил.

Батюшки мои, так вот почему именно меня выбрал президент! Безусловно, в досье, которое подготовили на мою персону президенту, лежала и эта давнишняя статья. Не случайно же в советское время шутники иногда расшифровывали КГБ так: Контора Глубокого Бурения. Нашли статью двадцатипятилетней давности! И президент её читал, хоть ни словом не обмолвился об этом…

Я её опубликовал в «Советской России» на самом финише чертовой горбачевской перестройки, закончившейся крахом страны. В статье шла речь об истории коммун в СССР. Их были сотни, тысячи по всей стране после революции. Коммуны самые разные. От самых маленьких, объединявших две-три семьи на каком-нибудь крохотном хуторе, до гигантских, потом выросших до крупнейших аграрных предприятий страны и даже заводов. (Достаточно вспомнить коммуну Макаренко, превратившуюся из колонии для молодых правонарушителей в завод, выпускавший знаменитый «ФЭД» – лучший фотоаппарат Союза).

Судьба русских коммун удивительна. Многие из них прошли через страшные лишения и голод, когда, впрягшись в соху, на себе пахали поля, делили три картофелины на всю коммуну, держали скот в той же избе, где спали сами. И выстояли.

А потом случилось невероятное. Их стала гробить та самая власть, именем которой все и строилось. Та самая власть, которая десятилетием раньше покупала для них на последние гроши республики американские «Фордзоны», вдруг обернулась для них, коммун и коммунаров, мачехой.

Коллективизация. Для одних сегодня это чудовищный сталинский эксперимент, для других – событие, спасшее нас в войну. И то, и другое верно. Но верно и третье. Коммуны, которые вроде бы были однокоренным производным от коммунистического эксперимента в стране, оказались крайне неудобны новой власти по целому ряду причин. В том числе, как ни странно, и по идеологическим причинам. Многие в коммунах, хотя далеко не все, были настроены прокоммунистически. Советскую власть коммунары поддержали как родную. Но взгляды у них на коммунизм далеко не совпадали с «генеральной линией» ВКП (б). Во-первых, среди коммунаров были не только коммунисты, но и анархисты, сторонники Кропоткина, которые считали государство вообще ненужным и вредным. Во-вторых, в послереволюционной России многие воспринимали коммунизм, как христианское учение, хотя новая власть и открещивалась от религии. Среди коммунаров была масса толстовцев – сторонников учения Льва Толстого, хотя великий писатель еще при жизни от них бежал, как от чумы. Были среди них и религиозные фанатики, скрывавшие под видом коммун различные секты, иногда изуверские, были сексуально озабоченные типы, создававшие в коммунах общность коммунарских жен. И, наконец, в коммуны попала масса всякого рода чудаков, от безобидных мечтателей, воплощавших безумные идеи о вечном двигателе, и вегетарианцев, истощавших себя сыроядением, до, например, нудистов, работавших на полях и фермах в чем мать родила по «идейным» соображениям.

Но все это особой опасности для нового государства не представляло. Скверно было другое – СОБСТВЕННОСТЬ коммун им и принадлежала. Принадлежало то, с чем они пришли в коммуну, принадлежало нажитое, принадлежало подаренное на первых порах государством – бывшие помещичьи усадьбы, помещичий скот, наконец, купленная за рубежом для них Советами техника за золото. А теперь с этим государство никак смириться не могло, потому что, честно говоря, о государстве многие коммуны, превратившиеся в зажиточных хозяйственников, и не думали.

Не могло смириться с этим государство, даже если бы и захотело, даже если бы страну не ждали годы репрессий. Надвигалась война и требовалась полная аккумуляция всех сил. А коммуны, по марксистской терминологии, были мелкотоварным производством. «Доить» их было почти невозможно.

Правда, коммунаров, как «попутчиков» советской власти, в большинстве своем ждала несколько иная судьба, чем врагов народа, мнимых и подлинных. Хотя и среди них тоже были репрессированные, но большинство коммун просто насильно преобразовали в колхозы или совхозы.

И более того. После того, как в хрущевские годы была проведена совершенно глупая, с точки зрения экономического смысла, бюрократическая реорганизация села, когда по пять-десять бывших колхозов и совхозов объединялись в одно хозяйство (крестьянин тем самым окончательно отрывался от местной общины и результатов своего совместного с соседом труда), многие коммуны оставались жить, но …подпольно. Уже в 70-е годы мне некоторые бывшие председатели колхозов-коммун со смехом рассказывали, как вели у себя в колхозе двойную бухгалтерию. По одной, официальной отчетности, они оплачивали труд колхозников по трудодням. По другой, коммунарской, как и полагается, по едокам. Так, по коммунарской логике, одинокая многодетная мать могла получать в пару раз больше, чем «зарабатывала» по советским законам. И что удивительно – весь колхоз об этом знал, работящие мужики знали, что от их пая «отщипывают» кусок малоимущим, но все молчали, как рыбы.

Потом и это подполье стало сходить на нет. Хотя и сегодня – копните поглубже те немногие «капиталистические сельхозкооперативы», что остались на плаву после бурных девяностых – и с удивлением обнаружите, что в основе их лежит она, родная коммуна.

5

За завтраком я напомнил Варе:

– Так и не спросил вчера у тебя – как же образовалась на острове коммуна? Останусь я тут или нет – еще время покажет. Но поручение президента нужно выполнить. И достаточно быстро, хотя сроки он мне не называл.

– Как это ты не останешься? А вчера что обещал? – возмутилась Варя.

– Ну, я хотел сказать: не знаю, – то ли мы с тобой будем жить здесь, то ли уедем в город. У меня там квартира.

– Никуда ты не уедешь. И я тоже. Продашь квартиру и внесешь пай в коммуну.

– Что, пай вносить обязательно?

– А ты, случаем, не жлоб? – взвилась она. – За денежки испугался? Не бойся, вносить не обязательно. Многие без паев тут живут. А если внесешь, то они тебе и вернутся, если лыжи навострить соберешься. С процентами.

– Успокойся, Варя. Это же что такое – наш первый семейный скандал? – я рассмеялся. – Ведь пока я даже толком не решил, где работать буду. В коммуне или у тебя. Ты же сама сказала, что командир части предлагает тебе взять в штат помощника.

– Помощницу, точнее. Что тебе тут делать-то? Я сама со всем хозяйством управляюсь. Да и стыдно как-то будет перед коммунарами, с помощничком-то. Ребята там по 12 часов вкалывают.

– Ничего себе, – я присвистнул. – По двенадцать часов? Хороша коммуна. И ты меня, пенсионера, отсюда выгоняешь? Туда, на каторжный труд?

– Никто тебя отсюда не выгоняет. Подушку в хозяйкиной спальне ты уже заработал, – она заливчато рассмеялась. – Просто я подумала: а интересно ли тебе, с двумя высшими образованиями, будет здесь в огороде копаться и полы вместо бабы мыть. Да и вообще – с чего ты решил, что в коммуне вкалывают как проклятые?

– Ну, вообще-то труд на земле облагораживает, полезный. Но…

Варя, как вчера, начала громко хохотать:

– «На земле… Облагораживает..». А чего же тогда я, кандидат сельскохозяйственных наук, здесь, в гостинице, делаю? Копалась бы в земле, как все. Да вот фронта работ нет.

– То есть как – нет?

– Ты, небось, решил, что на острове сельскохозяйственная коммуна? Ну да, виноградник у нас есть, и теплицы, и птичник, и еще многое чего. Только вот ребята в очередь стоят, чтобы на земле поработать. Им это в охотку, для многих сотен… И поселок благоустраивать, и коммуналку. Только вот такой приятной работы для многих нет

– Для сотен? А сколько же здесь людей?

– Более двух тысяч. И еще полсотни военных на станции.

– Но тогда, извини, дорогая, ведь такой ораве нужно что-то жрать?

Моя «молодая» шестидесятилетняя жена пожала плечами:

– Меньшую часть сами выращиваем, что, конечно, плохо, надо бы все. А примерно две трети продуктов покупают в городах, в сетевых магазинах, наши снабженцы. Вернее, не снабженцы, а очередная дежурная смена, занятая хозяйственной работой.

– Понятно. Но деньги-то отколь берутся?

– Как откуда? От проданных научных разработок. А, – она удивилась – так ты, милый, главного-то не знаешь? Наша коммуна – это технополис. Наукоград, технопарк, называй, как хочешь. Почти все коммунары – научные работники. Или бывшие научные работники, как я.

У меня уже кружилась голова от обилия полученной информации. Я решил, что нужно сначала добраться до первоисточника информации.

– Ладно, схожу в поселок. Как у вас называется руководящий орган коммуны? Совет?

– Можно сходить и в Совет. Он в центре поселка, на острове.

– Остров на острове?

– Да. Сам поймешь, когда придешь и посмотришь. Но лучше поначалу заглянуть к Диктатору.

– Чего-чего? К диктатору? У коммуны есть свой диктатор? Как такое может быть?

Варя махнула рукой:

– Иди, разберешься на месте. Но обедать возвращайся лучше ко мне. У меня еда вкуснее, чем у этой молодежи.

– Даже не сомневаюсь. Жди.

6

Ещё в те времена, когда я работал в районной газете, у меня выработалась хорошая привычка. Приезжая на «объект» для написания очередного материала, я всегда стремился избежать первоначального разговора с местным начальством. Если это был колхоз, то сначала шёл в мастерскую, гараж или на ферму, стремясь посмотреть, как там идут дела, поговорить с людьми. Так же поступал и на заводе. Как-то директор одного предприятия с ног сбился, разыскивая меня по цехам. С проходной ему позвонили и доложили, что на завод пришёл журналист, а я показался у него в кабинете лишь спустя три часа. Причём, директор уже был уверен, что о его заводе по поручению какого-то высокого руководства готовится разгромная статья. И сильно удивился, когда я стал взахлеб хвалить заводские порядки.

Такой стиль работы, перенятый у одного заезжего московского журналиста, очень помогал, потому при последующей встрече с местным начальством мне уже было невозможно «повесить лапшу на уши». И, наверное, именно поэтому я уже в неполные тридцать лет возглавил журналистский коллектив

Сейчас говорят много правильного о прежней власти в стране. О том, что в экономике порой царил полный идиотизм, когда в деревне, например, результаты труда подсчитывались не по конечным показателям, а по надоям молока на корову или центнерам продукции с гектара. В итоге, в каждом хозяйстве этих коров порой было в полтора раза больше, чем числилось по отчётности, зато надои «росли», а вот кормов для них, естественно, не хватало. Вместо каждой тысячи гектаров пахотной земли засеивались полторы, включая неудобья, солончаки и овраги, зато мнимая урожайность с гектара росла.

Перечисление глупостей псевдосоциализма (фактически это был описанный еще классиками марксизма государственный капитализм, где владельцем собственности является не капиталист, а государство в лице чиновника или партбосса) легко продолжить. Но многое невозможно истолковать просто.

Вспоминаю один случай. Как я уже рассказывал президенту, меня назначили редактором газеты во вновь созданный сельский район. Пришлось одновременно с выпуском газеты помогать строителям возвести двухэтажное здание редакции и параллельно создавать коллектив, перетряхивая всю немногочисленную интеллигенцию района в поисках людей, пригодных для работы в газете. Очень часто времени в сутках катастрофически не хватало, и тогда редактор оставался на ночь спать в своем же кабинете, на столе, где утром шли планерки.

И вот новоиспеченный «шеф» районки, вместе с таким же молодым и неопытным начальником районного отдела милиции, в первые же дни попали под гневную выволочку первого секретаря райкома партии.

Дело было так. Мы с милицейским начальником затеяли на пару рейд на актуальную в то время тему: борьба с несунами. Для этого просто подъехали вечером к одной из животноводческих ферм и незаметно поставили машину за скирдой. Вскоре с фермы потянулся народ. Большинство доярок и скотников несли с собой кошелки с тремя-пятью килограммами зерна. А двое даже везли за собой санки с мешками зерна. (Это было зимой). Естественно, мы составили акты. На всех работников фермы без исключения.

Ну, а дальше… В таком гневе нашего «первого» – интеллигентного, мягкого и незлобивого человека – я больше никогда не видел. Даже когда он снимал руководителей за плохую работу, и тогда находил какие-то аргументы в их оправдание.

– Идиоты, молодые идиоты, – орал он на меня и начальника милиции. – Думал, что набрал в руководство района молодых, энергичных ребят, а, выходит, набрал идиотов. Вы, что же, не знали, что с ферм тащат зерно? Знали, если поехали. А если знали, то почему не составили акты только на тех двоих, что везли зерно на санках? Неужели вы не знаете, что ни директор совхоза, ни даже я не имеем права выписать рабочим этот килограмм зерна, который-то и годен лишь на корм скоту? Государство пожалели? А доярку, которая затемно идет на первую дойку, а вечером на третью – вам не жалко? Совсем не жалко? Вон из моего кабинета! Скажите директору совхоза, что ваш акт я порвал и извинитесь перед ним.

Безусловно, мы сильно подвели «первого». Как глава района, он был обязан сам бороться с «несунами», но как мудрый человек понимал, что они для района – комариный укус в задницу слона. Район производил сотни тысяч тонн зерна в год. И в тоже время процветало такое дикое явление, когда селяне кормили домашнюю птицу буханками хлеба, купленного ими в магазине.

Мы с майором были уверены, что нас выгонят с работы за самовольный поступок. Но этим все и закончилось. И ещё, по странной логике тех дней, по району пошла молва, что, мол, редактор и начальник милиции – мужики крутые, но правильные. Пожалели работяг. Хотя заслуга в этом была не нас, а первого секретаря.

И однако же. Какой бы ни была тогда неуклюжей система взаимодействия печати и общества, но она, по крайней мере, существовала. А при новой ельцинской власти вся журналистика в стране за считанные месяцы превратилась во «вторую древнейшую профессию» (и, как мне кажется, многие мои бывшие коллеги даже гордятся этим новым своим качеством, своей проституцией). Из «боевого оружия партии» почти все СМИ превратились в разновидность публичного дома, где «девушку» покупает каждый, кому она приглянулась. А наивный читатель по-прежнему полагает, что газеты и «ящик» несут ему правду. Достоверность информации сегодня не стоит и трёх копеек. Аналогично тому, как оказалось возможным теперь делать псевдоколбасу из сухожилий и растительного белка, так и написание журналистом материала определяется не наличием в нем правды, а тем, кто и сколько за него платит. Пусть в материале стопроцентная ложь. Платят, если не самому журналисту, так его редакции, а то и вовсе не журналистам, а бизнесу, сделавшего вложение капитала в газету, телеканал.

Поняв это когда-то, я мгновенно бросил профессию, начав жизнь в сорок лет с нуля и предпочтя нищету проституции. Но, похоже, теперь пришло время вспомнить о старых навыках. Ясен пень, что-что, а журналистская брехня президенту совершенно не нужна. Он о ней, мягко говоря…догадывается и даже оставил открытым вопрос: буду ли я хвалить местные порядки на острове или зубодробительно высмею их. На моё усмотрение, как сам сочту нужным. Похоже, он мне поверил, и он вовсе не мой работодатель, а президент громадной страны.

7

Я, не торопясь, пошёл по поселку. Судя по всему, сначала я оказался в жилом микрорайоне. Он состоял из двухквартирных коттеджей, правда, дома нельзя было назвать «типовыми», они сильно отличались по архитектуре, словно их проектировали сразу десятки разных людей. (Впоследствии выяснилось, что я не ошибся в таком предположении. Все жилые постройки на этой улице были спроектированы и возведены для коммуны за одно лето студентами-стройотрядовцами нескольких строительных институтов. Это обошлось значительно дешевле, чем если бы его построили обычные строители). Какой-то шутник дал улице гордое название «Проспект специалистов», хотя, откровенно говоря, и на улицу она не тянула – всего-то домов не более полусотни.

Дома стояли довольно хаотично – архитекторы явно не придерживались красной линии. Никаких гаражей и хозяйственных построек, тем более, заборов возле них не наблюдалось. Зато почти у каждого дома были детские качели, песочницы, горки. И все это утопало в море цветов. Но самой большой достопримечательностью улицы, очевидно, являлась речушка или канал, который шёл параллельно дороге. Судя по тому, что в тени ив, обрамлявших канал с обеих сторон, стояли скамейки и мангалы, именно здесь коммунары и проводили свободное время. Лодок в канале я не заметил, лишь одинокий прогулочный катамаран стоял у берега.

Улица казалась совершенно пустынной, и только возле единственного перекрестка я услышал детский гомон. Очевидно, здесь находился детсад-ясли. (О его существовании я уже знал от Варвары). Сад тоже утопал в цветах.

Некоторое время я стоял на перекрестке, раздумывая, куда идти дальше. Справа от меня в полусотни метров за домами снова начинался сосновый бор и из-за деревьев виднелись гигантские тарелки радиолокаторов. Очевидно там располагалась станция слежения за спутниками.

Слева от перекрестка, сразу за детским садом и больницей (судя по красному кресту на фасаде) начинались многоэтажные дома – или жилые, или производственные корпуса. Нетрудно догадаться, что там был центр поселка. Наконец, впереди дорога упиралась в какие-то заросли. Туда же вел и канал. Я решил, что в центр еще успею попасть и пошёл вдоль канала.

Меня ждало определённое разочарование. Дорога резко оборвалась в лесу. На площадке среди сосен высилось большое здание без окон – обычный склад, скорее всего. Сам канал был перегорожен решетчатыми воротами из арматуры, которые приводились в движение ручной талью. Возле берега в канале покачивались на воде два больших катера, по виду напоминавшие миниатюрные баржи. Однако это были так называемые «сани Фокса», способные перевести на себе сотню пассажиров или даже пару автомобилей. Быстроходные и очень вместительные суденышки, легко передвигающиеся по мелководью.

На одном катере стояли под тентом скамейки для пассажиров в несколько рядов, другой представлял собой почти идеальную платформу для перевозки больших грузов величиной с само судно.

Итак, связь острова с внешним миром уже понятна. По каналу, закрытому от посторонних глаз лесом и воротами, можно выйти в реку и за час-полтора доплыть до большого города. Но где другой конец канала? Наверняка он должен быть проточным, иначе вода в канале будет пахнуть, как в болоте, а между тем на вид выглядит совершенно свежей.

Я обернулся и…заметил у дверей пакгауза смотрящего на меня в упор человека в форме. Первого военного, встретившегося на острове.

Чёрт побери, а что я ему скажу? Что меня на остров прислал президент? Но президент-то даже какой-никакой бумажкой и не подумал меня наделить. «Здрасте, меня прислал президент России». То-то будет смеху!

Наглость города берет. Я подошёл к военному и сказал:

– Первый день на острове. Наверное, малость заблукал. Надо было Варвару Петровну заранее попросить, чтобы она нарисовала мне схематическую карту коммуны.

Имя Вари подействовало безошибочно. Военный расплылся в улыбке:

– Как её здоровье?

– Прекрасно.

– Передавайте ей привет от Леонтьева. Жил в ее пансионате две недели. Куда вам нужно пройти? На станцию слежения?

– Нет. К Диктатору.

Военный и глазом не моргнул.

– Значит, так. Вы сюда прошли прямо от гостиницы?

– Да.

– Вам возвращаться на перекрёсток не нужно. Лучше идите напрямки лесом, вдоль канала.

– Так я и шёл вдоль канала.

Военный засмеялся:

– Вы шли вдоль другого канала. У нас он называется Детским. А теперь нужно идти вдоль Главного.

Только сейчас я заметил, что канал после ворот раздваивался. Другая его часть уходила направо, в центр посёлка.

Провоцируя служивого на разговор, я сказал:

– Однако, сколько же здесь перекопано, сколько труда вложено в эти каналы…

Офицер оказался разговорчивым.

– Никто их не копал, наоборот, закапывали лишние. Это не каналы, а протоки реки. Остров раньше разделялся ещё на ряд проток. Я тут служу уже шестой год. В давние времена, как рассказывали старожилы, в этих протоках рыбы было видимо-невидимо. Хоть рукой лови. Но и сейчас хватает.

– Странно, что такое красивое место так долго оставалось в руках военных.

Собеседник пожал плечами:

– Пытались отнять, и не раз. После горбачевской перестройки к острову стали присматриваться бизнесмены, хотели построить здесь элитный санаторий. Министерство обороны, естественно, встало на дыбы: военный объект, и все такое. Десять лет тяжба шла, пока четыре года назад не появились эти ребята и стали строить коммуну. А часть бывших проток просто закопали или пустили по трубам.

– Как я понял, вся связь посёлка с цивилизацией осуществляется по воде? А зимой как?

– Так климат же изменился, зимой река не покрывается льдом. Круглогодичная навигация. Да и строят в посёлке теперь мало, все, что нужно, уже, в основном, построено. Раньше стройматериалы возили большими баржами, а теперь и грузовой причал со стороны реки разобрали.

– Однако, конспираторы. Чтобы внимания не привлекать?

Офицер усмехнулся:

– Ну да.

Видимо, режим секретности, который существовал на острове, его немало забавлял. Впрочем, поскольку он не стал меня расспрашивать – откуда, мол, на острове появился незнакомый человек, то, наверное, уже связал мое любопытство со вчерашним визитом президента. Безусловно, президент не мог ходить по поселку инкогнито и все об этом визите знали.

– Такой нехилый поселок и построили всего за четыре года?

– А чего тут удивляться? Олигарх же.

– Кто?

– Ну, диктатор ваш.

Ещё одной тайной стало меньше. Так вот как здесь появилась коммуна. На денежки олигарха. А что: хозяин – барин. Я уже чувствовал какое-то внутреннее сопротивление идеи коммуны, построенной на деньги Диктатора. Что-то тут не так.

8

Только сегодня я обратил внимание, что в лесу полно грибов. И маслята, и боровики. Обязательно будет нужно, когда вечером вернусь в гостиницу, прогуляться с Варварой по лесу. «Тихую охоту» я любил даже больше рыбалки.

Тропинка вдоль канала вывела меня к громадному зданию школы. Настолько большому, что я даже опешил: зачем такое для коммуны? Если всего тут живёт две тысячи человек, то учащихся несколько сот. Триста-четыреста от силы. А в здании могли бы поместиться все жители поселка. Потом до меня дошло: здание-то наверняка многоцелевого назначения. Днём – школа, а вечером – и клуб, и развлекательный центр, и спортзал, и много ещё чего. Здание я решил посетить позже.

Далее канал снова раздвоился, огибая с обеих сторон небольшой, но импозантный особнячок, который таким образом оказывался на крошечном островке. Я понял, что это и есть здание Совета коммуны, о котором мне говорила Варя. Поколебавшись, пошёл через мостик к Совету, решив, что нужно сначала навестить коллективную власть, а уж потом неведомого Диктатора.

– Идите сюда, в здании никого нет, – окликнули меня на полдороги. Я оглянулся. В беседке рядом с входом сидел человек, кого-то мне напоминавший.

– Чего в духоте сидеть? Лучше уж тут, на свежем воздухе. Чай, кофе? – спросил он меня. Рядом с ним стоял электрический самовар.

– Кофе, если можно.

– Почему же нельзя? Все можно. С булочкой?

Я кивнул головой.

Он извлек из плетеной корзины, накрытой полотенцем, ароматную булку и вручил её мне.

– Если мало будет, ещё попросите. Я булки от мух спасаю. Какими судьбами? Что-то я с вами не знаком, или ошибаюсь?

– Меньше суток на острове.

– Остановились в гостинице?

– Да.

– Тогда все понятно. Как там моя Варюша?

Мне не понравилось столь фамильярное отношение к моей жене и я косо посмотрел на говорившего. Но тут пронзила догадка:

– Господи, да вы никак брат Варвары Петровны?

– Братан, единокровный, – согласился человек, – Более того, близнец. Но, между нами, я её на пять минут старше. Только ей это не говорите, она жутко этого не любит. Обождите, обождите… – человек вдруг изменился в лице. – Она мне сегодня утром позвонила и сказала, что вышла замуж за новичка на острове. Это… Это, случайно, не за вас?

– Каюсь, за меня. А что, нужно было попросить разрешение у брата?

– И давно ли вы с ней знакомы?

– Со вчерашнего вечера.

Человек стал бурно хохотать и от этого ещё больше походил на Варвару.

– Узнаю свою сестру. Пятнадцать лет ходила во вдовах, чтобы за одну ночь выскочить замуж.

– Простите, э… – на рубашке мужчины был закреплен бейджик и я прочёл на нем имя и отчество, – э, Леонард Петрович, коли уж я попал сюда, в Совет коммуны, надо как-то оформить наш брак с Варварой Петровной. А как это у вас делается? Для этого нужно поехать в ближайший райцентр или можно прямо здесь, в посёлке?

– В посёлке, причём сразу в двух местах – в коммуне, у нас права муниципального образования, или у командира воинской части. Предпочтение делаете нам?

– Безусловно.

– Тогда сразу и оформим. У меня тут все под рукой.

Жестом фокусника Леонард Петрович водрузил на стол беседки совсем крохотный портативный принтер и вправил в него лист бумаги, извлечённой из лежащей на столе папки:

– Паспорт у вас с собой?

– Да… А вы имеете на это право?

Леонард Петрович постучал по бейджику:

– Читайте, что здесь написано, и не волнуйтесь. Уж я-то не буду делать родной сестре гадость.

На бейджике стояло:

«Сидоров Леонард Петрович,

Член Верховного Совета

Член-корреспондент»

– Извините, член Верховного Совета…чего? Не СССР же?

– Коммуны имени Томмазо Кампанеллы. У нас Верховный Совет и несколько советов по направлениям работы. Я еще вхожу в научный совет.

– А член-корреспондент чей?

– Академии наук России, разумеется.

Ого! Итак, в течение суток я женился на кандидате наук и стал родственником её брата, члена-корреспондента Российской академии наук. Неисповедимы твои пути, Господи!

Закончив печатать текст, Леонард Петрович извлек из кармана круглую печать и, смачно плюнув на неё, влепил оттиск поверх текста. Потом снова вставил лист и сделал копию.

– Документ готов. Скажите Варваре, чтобы вписала в него номер своего паспорта. А может, сразу перейдем на «ты», родственник?

– Лады, Леонард.

…Чёрт побери, у них тут что: под каждой елкой члены-корреспонденты сидят? А я-то поначалу решил, что мужик, окликнувший меня, просто состоит в очередной хозяйственной смене посёлка. Кормит булочками и кофе всех желающих.

9

Меня удивляло странное отсутствие любопытства у людей, которых я уже встретил по дороге. Мой новый родственник тоже не стал расспрашивать меня, кто я и откуда, лишь спросил, куда я направляюсь. На мой ответ – к Диктатору, коротко объяснил, как того найти:

– Пройдешь к производственному зданию, это самое большое сооружение на острове, войдешь вовнутрь и спросишь у первого встречного. Тебе покажут, как найти Диктатора. Провёл бы тебя сам, мне тоже нужно встретиться с ним, но ещё час придется проторчать здесь, в Совете. Видишь ли, демократия тоже имеет свои минусы. С большинством вопросов, которые здесь решают на дежурствах члены Совета коммуны, на «материке» спокойно бы справился рядовой клерк, но с этим приходится мириться. Поскольку ты новичок на острове, то должен сразу понять: самое сложное в нашем островном «коммунизме» – это если, не дай бог, кто-то посчитает, что его ограничивают в правах, что равноправия на острове нет.

– Сложнее, чем научная работа?

– Безусловно. Главное – изгнать дьявола внутри себя.

– Дьявола нужно понимать дословно?

Леонард махнул рукой:

– Конечно, нет. Верующих на острове не больше пяти процентов. Диктатор давно пробивает вопрос, чтобы поставить на острове хотя бы часовню, но Совет коммуны большинством голосов рубит эту идею. К тому же, нужно понимать: в обычном понимании верующих у нас почти что нет. Это же учёные. Не могут же они верить в бородатого деда на небесах? Им храм не нужен, их бог другой. Не удивляйся, если кто-нибудь тебе признаётся, что он зороастриец. Вот и понимай – то ли верует он, то ли просто прикалывается.

По дороге я размышлял, с чем связано это отсутствие любопытства у коммунаров. И нашёл простой ответ: очевидно, коммуна работает на оборонную промышленность. Здесь все привыкли, что не следует задавать вопросы, которые прямо тебя не касаются. Судя по всему, и мне не нужно пытаться что-либо узнать о характере научных разработок на острове. В этих делах коммуны, очевидно, и сам президент осведомлен прекрасно. А моя задача – изучить социальное устройство коммуны, попытаться определить, насколько она жизнеспособна и способна ли к дальнейшему саморазвитию без новых вливаний олигархического капитала.

Диктатора я нашёл без труда. Пятиэтажный производственный корпус оказался массивным зданием с внутренним двором, куда выходили комнаты со всех этажей, образуя цепи коридоров.

К моему удивлению, кабинет Диктатора был у самого входа в здание. Я толкнул дверь, ожидая увидеть за ней обычный «предбанник» с секретаршей-цербером, но ни предбанника, ни секретарши не было. В громадной комнате сидел за столом маленький, толстый человечек и отчитывал молодого парня в рабочей спецовке. Сначала я подумал, что ошибся, но над головой человечка висела та же табличка, что и на двери: «Диктатор». И больше ничего, ни имени, ни фамилии. В комнате также стояло ещё полдюжины столов и десяток стеллажей, и все они были доверху забиты какими-то деталями и приборами.

– Лев Тигранович, – канючил парень в спецовке, – честное слово, в последний раз, простите.

– Вот архаровец, – удивлённо сказал Диктатор, обращаясь почему-то уже не к парню, а ко мне, – знаешь, что учудил? Повадился к незамужним женщинам лазить в общежитие. И если бы к одной лез, а то сразу к нескольким. У нас в общежитиях по одному человеку в комнатах живут, вот он этим и пользуется. Допрыгается, что какой-нибудь кандидат наук со значком мастера спорта по боксу его поймает и яйца отрежет. Что тогда бедному Льву Тиграновичу делать? Вертолёт вызывать и везти этого мерзавца в Москву яйца пришивать? Это ж каких деньжищ стоит? Или оставить его кастратом и поселить, в назидание, в женском общежитии? Как ты думаешь? – снова обратился он ко мне.

– Не гуманно, – улыбнулся я. – У вас ведь и женщины учёные, так? Придумают для парня какой-нибудь искусственный фаллос и замучают до смерти.

– То-то и оно. Знаешь, как поступим? Совет мне его спихнул, а мы обратно спихнем – на их усмотрение. Сейчас позвоним, есть ли кто в Совете? – он взял сотовый.

– Не звоните, там Леонард Петрович, я знаю.

– Иди, кайся, – сказал он парню в спецовке. – И снова повернулся ко мне. – А вы тут по какому вопросу?

– Меня президент на остров прислал.

– Вот видишь, – маленький диктатор снова обращался к парню, который выходил из кабинета. – Сам президент нашими делами интересуется, а ты шкодишь. Может быть, мы тебя насильно женим? Раньше это называлось комсомольской свадьбой.

Парень испуганно посмотрел на нас. Видимо, это было для него самым страшным наказанием.

– Эх, золотые руки у пацана, – сказал Лев Тигранович, когда за молодым человеком закрылась дверь. – И токарь, и фрезеровщик, и слесарь. У нас такие люди на вес золота. Трёх кандидатов наук стоит. Не знаю, что с ним и делать. Красивый, бабы с ним охотно спят, а вот выйти за него замуж – никак. Им инженеров подавай, лучше со степенями. И зачем им это нужно, в коммуне-то? Как ты думаешь?

– Престиж. А может быть, буржуазные предрассудки.

Я спокойно воспринимал его «тыканье». Диктатор мне определённо понравился.

– Ну, выкладывай с чем приехал, – наконец, сказал он.

Мой рассказ занял минут пять. Я ничего не утаивал. Глупо это, все равно докладную записку буду писать по своему разумению.

– Значит, ты – наш проверяющий? – спросил диктатор.

– Вряд ли. Если бы президент имел какую-то практическую цель, меня бы, журналиста, не послали.

– Тогда что?

– Полагаю, он хотел сделать какую-то прикидку на будущее. Мы – первая пост-социалистическая страна в мире, как раньше были первой социалистической. Коммунистические или коммунарские настроения в обществе очень сильны. Возможен и социалистический реванш.

– И что из этого следует?

– Я думаю, он прикидывает: возможен ли какой-то симбиоз между капиталистической экономикой и такими коммунами, как ваша. Ведь если есть кибуцы в сугубо капиталистическом Израиле, почему бы не быть чему-то похожему и у нас.

– В Израиле не так. Там многое замешано на религиозной основе. Это я тебе, как армянский еврей или еврейский армянин говорю.

Я рассмеялся:

– Так все же вы кто: армянин или еврей?

– Это как считать: по маме или по папе. А можно по дедушкам и бабушкам. Тогда ещё и грузин, и азербайджанец.

– А это правда, что вы – олигарх?

– Бывший олигарх. Построил школу и дом культуры в своём родном селе, а все остальные деньги, большую часть, вложил сюда, в коммуну.

– И что вас на это подвигло?

– Честолюбие. Когда-то понял, что учёный из меня никакой, так, жалкий кандидатишка, а вот деньги я делать умею. Ну, и решил их вложить в новое дело, чтобы остаться в истории.

– Но как вам разрешили здесь создать коммуну?

– Так никто и не разрешал. Я хитрый. Сначала договорился с Совмином, что здесь, на острове, построю небольшой технополис на свои деньги, пусть только выделят землю. Это очень удобно, остров и так был закрыт от посторонних глаз целых полвека. Чтобы ты больше не спрашивал – мы тут работаем на оборонку.

– Я догадался. А дальше что?

– А дальше работал с людьми. Ядро коллектива изначально знало о моих наполеоновских замыслах по созданию коммуны, для других это было приятной неожиданностью, третьи, самые амбициозные, сразу уехали. Но амбициозные для коммуны только вредны.

– Почему? Амбициозные – самые талантливые.

– Чепуха, они не умеют работать в коллективе. Под себя гребут. Даже, если и не о деньгах заботятся, то о своём реноме.

– И дальше?

– Дальше все просто. Провозгласили коммуну, приняли устав, а я передал все своё состояние коммуне. Меня избрали Диктатором на семь лет. Ещё два с половиной года я им буду. В Уставе записано, что у нас в коммуне двоевластие. Они могут наложить вето на любое моё решение, а я – на их решение. Правда, у меня есть некоторое преимущество – я могу распустить Совет и назначить новые выборы, а они меня не могут уволить до конца моих полномочий. Пока живём достаточно мирно, хотя и обмениваемся взаимными вето.

– Вы – рисковый человек.

– Ничуть. Коммуну уже нельзя уничтожить. Где в конституции страны записано, что коллективная собственность в России запрещена?

– Вас могут попытаться задавить финансово.

– Ещё не родился тот человек, который может съесть армянского еврея или грузинского азербайджанца – выбирай, что тебе больше нравится.

Диктатор встал из-за стола, подошёл к стеллажам и откуда-то вытащил бутылку.

– Давай выпьем по рюмке. Благо, повод у нас есть.

– Какой же?

– Твоя свадьба, чудак.

– Уже доложили?

– От Льва Тиграновича Давидяна на острове никаких тайн нет. А если честно, то Варя позвонила и пригласила на свадьбу. Так что вечером ждите гостей. Будет разговор о твоём трудоустройстве в коммуне. А пока иди, готовься. Сегодня у тебя последний нерабочий день на острове.

Мы выпили.

– Ну, и имечко у вас, – сказал я прочувственно. – И Лев, и Тигр, и библейский Давид, победитель Голиафа.

– Завидуешь чёрной завистью?

– Вам что-нибудь про меня президент говорил, Лев Тигранович?

– Если бы что-то и говорил, то тебе бы я ничего не сказал. Иди, молодая жена ждёт.

10

Варя меня удивила. Я ожидал, что она хлопочет у плиты, готовясь к нашей свадьбе, а она в очередной раз прибирала гостиницу.

– У нас не принято готовить стол к свадьбе. – Ответила она на мой немой вопрос. – В столовую коммуны уже наверняка поступило распоряжение. Готовят что-то вкусненькое. Ещё и ребята натащат из своих личных припасов по такому случаю. А наше дело – принимать подарки и поздравления.

– А народу-то сколько будет?

– Не знаю. Может быть, сто, а может быть и триста. Или пятьсот. Кто меня хорошо знает, тот и придёт. Тебя-то ещё не знает почти никто, ты уж извини.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – поразился я.

– А чего волноваться? Это же коммуна. Кому интересна наша свадьба, тот и придёт. Ты бы лучше взял метлу и прибрал на улице. Там, где шатры поставят.

– Шатры? – я уже полностью обалдел. – Какие шатры?

– А где ты посадишь триста или пятьсот человек? Не в гостинице же. Да не волнуйся ты. В коммуне все давно отработано. Не ты первый, кто здесь женится, и не ты последний. Возможно, и временную эстраду соберут.

– Эстраду… – прошептал я, почти теряя сознание.

– Господи, да пойми же ты, – начала, как вчера, хохотать Варвара. – В коммуне все централизованно. Какая для коммуны разница – придёт сегодня вечером в поселковую столовую две тысячи человек или пятьсот из них будут ужинать здесь? Сколько нужно еды и прочего, столько сюда и доставят. Совет по хозяйственным вопросам наверняка уже все рассчитал, пока ты шёл из центра. И совет по культурной политике, по своей части, тоже. Может быть, и кинопередвижку притащат. Погода-то хорошая, лишь бы дождь сегодня не пошел. Но в дождь под шатрами даже интереснее.

– Варвара, – сказал я строго, – ты должна помнить, что я здесь выполняю поручение президента. Если таким образом хотят повлиять на моё отношение к коммуне…

– …то Диктатор тебе бы выдал втихаря пять-десять лимонов из казны коммуны и велел бы написать все, что ему нужно. Тебя пытались подкупить?

– Нет.

– Тогда чего ты волнуешься? Пойми: маленький остров, Пугачева и Киркоров к нам на свадьбу сегодня не приедут, а люди стремятся свою жизнь организовать весело. Считай, что мы такие же гости на нашей свадьбе, как и остальные. Или ты решил, что здесь будут на свадьбе носить подносы, а публика станет кидать на них мятые сотни? Да здесь многие уже забыли, что такое деньги. Ну хочешь, я скажу тамаде, чтобы о нас вообще не упоминали?

– Будет и тамада?

– Думаю, не один, а несколько. Только после первого тоста народ будет пить лимонад. Если, конечно, Совет не разрешит второй бокал по такому случаю. Я же тебе говорила – насчет этого у нас строго.

11

На более весёлой свадьбе я никогда не был. Странно, но это была моя собственная свадьба. Совет коммуны, как и надеялась Варвара, разрешил второй бокал, а для многих мужчин он оказался третьим, так как их подруги или жены от второго бокала сами отказались, но оставили положенное им вино на столе. Видимо, с подобной маленькой хитростью коммуна ещё не нашла способов борьбы или закрывала на это глаза. Была и другая причина – оказалось, что в коммуне проводилось в этот день сразу две свадьбы. Вторая, молодёжная, в центре посёлка. Поэтому на нашу пришли главным образом жители «проспекта Специалистов» – люди семейные, с детьми. Естественно, если в коммуне и осуществлялся каким-то образом контроль за потреблением спиртного, то не на нашей свадьбе, а на молодёжной.

Но удивительным было другое – люди стали шуметь и веселиться ещё до того, как сели за стол, а дежурная бригада – разносить вино. Похоже, для многих спиртное вовсе не требовалось. Ещё до того, как было объявлено о нашей свадьбе, эстраду оккупировали самодеятельные артисты. Сначала умилительный детский хор, потом какой-то саксофонист, затем мой новый родственник, членкор, хорошим тенором спел арию, посвятив её своей сестре.

Наконец, на эстраду протиснулся Диктатор и объявил, что сообщит важную новость. Все замолкли.

– Вчера на острове побывало одно важное государственное лицо, – сказал Диктатор. (Под шатрами прошёл шум, видимо, многие знали, о ком идёт речь). – И с его помощью коммуна сделала хорошее пополнение в свои ряды. Многие знают, что ещё весной коммуна приобрела оборудование для выпуска малоформатной газеты. Так вот, сегодня у нас появился и свой редактор газеты. Ура, товарищи! Поприветствуем нашего редактора.

Я почувствовал, что Варвара пихает меня в ребро.

– Встань, о тебе же говорят!

– Обо мне?… – я растерянно встал.

Диктатор продолжал:

– И этот наш новый редактор оказался поразительно шустрым малым. Он уже окрутил нашу Варвару Петровну и сегодня мы гуляем на их свадьбе. Поздравим молодоженов, товарищи!

…Потом ещё было много всего, разного. И шутливые тосты, и самодеятельные артисты, и подарки – самые разные. От букетов цветов и икебан до затейливо сложенных из бумаги оригами. Каких-то действительно ценных вещей, в обывательском понимании, нам не дарили, очевидно, на острове это считалось дурным тоном. Я предположил, что фантазия у людей разыгралась бы куда больше, но «молодые были немолоды» и многие, видимо, боялись проявить бестактность каким-либо смешным подарком. Единственным ценным исключением стал подарок командира воинской части – двустволка.

– Старенькое ружьё, но надежное, – сказал он. – Настоящий немецкий «Зауэр».

– Ну, зачем вы так, – взмолился я. – Охотник из меня липовый. И разве на острове теперь разрешена охота?

– У меня есть новое ружьё, карабин с оптическим прицелом. Так что берите. А охота у нас теперь раз в году – отстреливаем излишнюю живность на острове, когда она расплодится сверх меры – косуль, кабанов, лис. Иначе эпидемия на острове начнется. Берите, а то обижусь.

Варвара тоже ружью обрадовалась.

– Виктор, ты забыл, что мы живём почти в лесу. Забредет какой-нибудь рыбак-алкаш с берега…

– И что же, в него из ружья стрелять?

– Стрелять, солью, – рассмеялся командир части. – Тут же никто не отменял запретную зону. Пусть потом задницу в реке отмачивает. Правильно рассуждаешь, Варвара Петровна.

Потом на нашей свадьбе запустили кинопередвижку, которая оказалась обычным электронным проектором, но с очень высоким разрешением, почти как в кинотеатре, и стали крутить на большом экране немые фильмы с Чарли Чаплином. Под хохот толпы, где были и дети, и взрослые, мы тихо ушли в гостиницу.

12

В кухне-столовой гостиницы нас было пятеро. Варвара с братом, диктатор, командир части и я.

– Угощу-ка я вас своим холодцом, мужики, – сказала Варя. – Вчера на складе набрала куриных потрохов.

Диктатор со страдательной миной на лице посмотрел на неё:

– А по рюмке найдёшь, Варвара?

– Ещё чего! Уже выпили на свадьбе.

Лев Тигранович сразу смирился, обречённо вздохнув. А вот командир части, напротив, громко сказал:

– Кто у вас начальник, Варвара Петровна?

– Ты, командир, – она всем тыкала, как и диктатор.

– Вот видите, а начальство нужно уважать, – и извлек из кармана куртки плоскую металлическую фляжку граммов на триста. – Мы по маленькой.

– Спать вас всех уложу в гостинице, алкаши, – махнула рукой Варвара. – Чтобы перед людьми завтра не было самим стыдно.

– Вы тут всю человеческую породу решили изменить, – рассмеялся подполковник. – А я, может быть, не согласен. Как солдату в бой идти, без «наркомовских» ста граммов?

– Пока что ты на моей свадьбе, а не в бою.

Однако выпили. За здоровье хозяйки гостиницы.

На улице уже смолк шум и раздавался металлический лязг. Судя по всему, дежурная бригада складывала шатры, столы, стулья и эстраду для перевозки в центр.

– Ну как, доволен назначением тебя редактором газеты? – спросил меня диктатор.

– Возражать не буду, но и радости мало.

– Это ж почему? Работы боишься? Так газету же будем делать крошечную, форматом как два стандартных листа. Раз в неделю. И у нас талантов пруд пруди. Наберешь их в редколлегию. На общественных началах, разумеется. Но дадим тебе в помощь человека, который бы набирал тексты, верстал статьи и печатал тираж.

– Не нужно, все это я умею делать сам, по части полиграфической работы. И материалы для подобной мелкоты могу собрать сам, даже без добровольных помощников. Правда, это будет сугубо редакторская газета.

– Тем более. Помощники найдутся. Так в чем тогда проблема?

– А в том, что мухи будут дохнуть от вашей газеты. У вас же по сути оборонное предприятие, не так ли? Значит: об этом не пиши, туда не ходи, а про это и вовсе забудь. «В отделе номер X готовится крупное изобретение, над которым работают инженеры Y и Z». Так, что ли? И ничего по сути. В советское время журналисты избегали подобных многотиражек. Сплошная цензура.

Лев Тигранович удивился:

– А кто тебе сказал, что нам нужна газета о наших производственных делах? Не нужна. Первый отдел только дышать спокойно будет, если ты вообще заходить в производственный корпус не станешь.

– Тогда о чем писать?

– О коммуне, чудак человек. У нас миллион социальных проблем, связанных с функционированием коммуны, как единого коллектива.

– Тогда я согласен, тем более, это совпадает с заданием президента. Но…

– Что «но»?

– Скажите честно: не разочаровались ли вы в затее с коммуной? Не является ли это таким же забеганием вперед, как век назад? Неужели сегодня можно реализовать какое-то подобие коммунизма? «Во враждебном окружении», как сказали бы коммунисты, Коммунизм – это неограниченные возможности во всем.

– Так ли уж во всем? – усомнился Диктатор. – Приведу тебе простой пример. Ты на улице, тьфу, «проспекте» Специалистов мангалы вдоль канала видел?

– Видел.

– Одно время я думал, что мы разоримся из-за этих мангалов. Вся коммуна по вечерам жарила мясо. Тоннами. На остров можно было свиней и баранов для шашлыков целыми стадами загонять. Ну, и что? Теперь шашлыки и барбекю, как и везде, в основном на праздники жарят. Во-первых, жарить их долго и много хлопот, а люди своё свободное время стали беречь, во-вторых, шашлык – это не очень здоровая пища, для детей и вовсе вредная. В нашем пищеблоке еда полезнее и очень разнообразна. Ты мог на свадьбе в этом убедиться. Хотя в коммуне никто не запрещает жить на шашлыках хоть круглый год.

– Хороший пример, но не очень показательный. – Сказал я. – Уровень жизни и в целом по стране растёт. Средний класс тоже может себе позволить жить на одних шашлыках и питаться в ресторанах, а не дома. А у вас фактически элита общества, учёные. Что же удивительного, если они живут хорошо? Им и положено так жить.

– Тогда приведу другой пример. У нас каждый коммунар может выбрать себе мебель для квартиры или дома по вкусу. Разумеется, условно бесплатно для себя, за все платит коммуна. В разумных, естественно, ценовых пределах. Например, верхняя планка для диванов составляет в этом году 35 тысяч рублей. Сюда входит 90 процентов диванов, производимых в стране. Без помпезных «людовиков», конечно, но на любой вкус. К тому же, учти, коммуна – оптовый покупатель, и нам делается солидная скидка. Ну и что же получилось в итоге? Сначала диваны покупались почти всеми по высшей ценовой категории, разрешённой Советом коммуны. Но вот уже второй год цены единичного заказа-покупки ползут вниз. Люди разобрались, что самый дорогой в разрешенной категории диван – это не самый лучший. Теперь покупают самые удобные и практичные вещи. А если уж мы говорим про диваны – самый удобный и практичный – это часто и самый дешевый. Больше того, в коммуне без всякого нажима сверху возникла мода на рациональные вещи. Покупать дорогое и непрактичное – не модно. Ладно, ещё не раз об этом поговорим.

Диктатор вдруг заторопился, вспомнив, что ему ещё надо побывать на другой свадьбе – молодёжной, правда, добавил, что там народ раньше двенадцати с танцев не разойдется.

– Обождите, обождите. Только один вопрос. Допустим, человек – физик по специальности, но ещё и астроном-любитель, хобби у него такое. И ему забожилось приобрести телескоп за миллион рублей. Тогда что?

Лев Тигранович пожал плечами:

– А чего же здесь сложного? Если телескоп нужен школе, то рассмотрим вопрос на Совете и купим телескоп, а любителя обяжем вести астрономию в школе на общественных началах. Если же нет, то снимем эту сумму с его страховочного выходного пособия. У всех коммунаров есть страховка, если обстоятельства заставляют кого-то покинуть остров.

– А если не телескоп, а автомобиль?

– Автомобили на острове запрещены. Куда ездить? Только два грузовичка-«хозяйки» и один автомобиль в школе. Если охота баранку покрутить, пусть учит детей в школе вождению. Хотя там тоже очередь из желающих поработать на общественных началах. Ты не поверишь – у нас очереди даже на уборку улиц от мусора выстраиваются, – он рассмеялся. – Чертовы сачки, от научной работы отлынивают! А если серьезно, то у нас реализована мечта дедушки Ленина о том, что каждый труд почетен. Даже если ты сегодня не разрабатываешь большую интегральную микросхему, а метешь улицы или вычищаешь птичник от помета.

– Я уже сегодня мёл улицу. Правда, перед собственной свадьбой.

– Вот видишь, уже начал приобщаться. Однако, мне пора бежать к молодёжи.

…Ночью я заснул, в обнимку с Варей, совершенно счастливым человеком, каким уже не был много лет.

13

Таким же счастливым я проснулся, вспомнив события вчерашнего дня. Потискав шутливо отбрыкивавшуюся Варвару, заторопился на работу. Я ожидал, что помещение для редакции и минитипографии отведут в производственном корпусе, но оказалось, что ему нашли место в особняке Совета коммуны.

– Сам же вчера признал, что на производстве тебе делать нечего. – Сказал диктатор, когда я зашёл к нему в кабинет. – Давай поступим кардинально. Я доложу в Совмин, что мы затеяли выпуск многотиражки, но она вообще не будет касаться каких-либо вопросов основной производственной деятельности коммуны. Табу. Чтобы и они, и мы спали спокойно. А то ещё пришлют какого-нибудь бездельника-цензора.

– Лады.

Мы с диктатором пошли в Совет. Минитипография, по сути, оказалась цветным принтером большой производительности и на большой формат, Она была способна завалить своей продукцией небольшой город, не то, что маленький посёлок. Все её обслуживание сводилось к пополнению емкостей для бумаги и цветного порошка-тонера. Мы договорились, что тираж газеты составит всего 300 экземпляров.

– Если сделать тираж больше, то в день выхода газеты вся работа в коммуне остановится на пару часов. Знаю я наших людей. Пусть читают по очереди. А ещё лучше раздавать в этот день газету вечером, перед окончанием рабочего дня, в столовой. Пусть знакомятся с ней за ужином или дома. Так и поступим. Есть ещё вопросы?

– Только один: графоманы.

– ???

– Дело в том, что якобы «цензор» нужен мне самому. Графоманы есть везде, и среди талантливых учёных тоже. Не сомневаюсь, что меня завалят самодельными стихами, рассказами, маниловскими проектами и прочей посредственной ерундой. Одному мне от графоманов не избавиться. Придётся сказать, что материалы в газету согласовываются с руководством коммуны и…футболить их к вам.

– Это жестоко, – рассмеялся диктатор, – но ничего, справлюсь. Я кровожадный.

Он ушёл, а я сел за свой стол и стал стучать по клавишам компьютера. Редакторский «комп» оказался замечательным – современная машина с большим вертикальным монитором. Безусловно, ее приобрели в комплекте с минитипографией. Это именно то, что нужно для выпуска небольшой многотиражки. Рядом лежали на столе сканер и профессиональный фотоаппарат-зеркалка. Похоже, в коммуне денег на технику не жалеют. У меня было все, чтобы делать маленькую газету, причем, высшего качества. Остальное зависело только от меня самого.

Тематику первого номера я уже набросал в голове, пока шёл в центр. Но сначала накатал сам план, чтобы ничего не забыть.

«1. Если бы Диктатором (членом Верховного Совета) был я…».

Под этой рубрикой предполагалось печатать материалы, где бы обсуждались вопросы и предложения по совершенствованию работы коммуны. Безусловно, это важнейшая тема и она как нельзя лучше соответствует основе основ того, что здесь происходит. Чем больше людей будет вовлечено в процесс управления коммуной, тем быстрее она станет развиваться.

«2. А, между прочим…» Так нейтрально я окрестил тему, под которой бы печатались ядовитые заметки о «пережитках капиталистического прошлого» в коммуне. Я не сомневался, что из окружающего внешнего мира коммуна механически перетащила в свой небольшой мирок тысячи вещей, которые просто абсурдны для бесклассового общества. Причём, они действуют как бы по инерции, но при ближайшем рассмотрении должны вызывать смех.

Дальше пошли стандартные рубрики:

«3. Новости коммуны».

«4. Наши достижения».

«5. Творчество коммунаров» и прочие газетные банальности, на которых я основательно набил руку за десятилетия журналистской работы.

Написав план, в котором оказалось десяток пунктов, я заскучал, потому что понял: по существу мне писать пока не о чем, о жизни коммуны я ещё ничего не знаю. Нужно сначала поговорить с людьми. С кем же? Тут я вспомнил, что на островке, как и вчера, должен дежурить кто-то их членов Верховного Совета коммуны. В беседке никого не было, и я пошёл по кабинетам. В третьей от меня по коридору комнате под большим портретом человека, изображенного в монашеском одеянии, сидел молодой парень и был занят смешным делом: ставил на край стола спичечный коробок и щелчком большого пальца подбрасывал его вверх.

– Надо щелкнуть по уголку коробка, тогда и станет он на попа, – подсказал я.

– А вам откуда знать?

– Валяли дурака в институте.

Парень не обиделся на мой намёк, напротив, ехидно сказал:

– Если бы и я учился на дневном отделении, то тоже бы научился валять дурака. Но я окончил заочно техникум коммунального хозяйства. Так, говорите, на уголок?

Он ловко щелкнул по коробку, с первого раза поставив его на попа.

– Вы везучий.

– Талантливый, – поправил меня парень.

– Это на стене кто висит? Наверное, Кампанелла?

– Он самый. Томмазо, то есть Фома, Кампанелла. Монах-бенедиктинец, просидевший 27 лет в испанской тюрьме. Автор «Города Солнца». Родился 5 сентября 1568 года в Калабрии, Италия, умер 21 мая 1639 года в Париже.

Парень, видимо, заслуженно гордился своей памятью.

– Вы напишете в газету о Кампанелле?

– А вы – наш новый редактор? Напишу. Легко. Сколько строк?

У меня глаза полезли на лоб. Спросить о строках мог только постоянный автор. Наверное, парень раньше часто печатался.

– Не больше 120. Газета маленькая.

Парень кинул коробок в ящик стола и включил компьютер:

– Через час принесу. Мне как раз час и дежурить. Забодали этими дежурствами. Ещё пять квартир сегодня нужно обойти. Сантехнику менять, – пояснил он.

– Вы член Верховного Совета?

– А то. И коммунального совета.

– В редколлегию войдете?

– Так она ещё не создана? А по радио объявили?

– Здесь есть местное радиовещание?

– Разумеется. Новости, трансляция собраний, концертов. Набросайте объявление и объявим. Радиоузел здесь же, в Совете. Я иду с вами. Поясняю: выходить в сеть можно лишь с разрешения Диктатора или членов Совета.

– Как вас зовут?

– Георгий, но все кличут Гошей.

– Как героя Баталова в фильме?

– Ну да, Гоша да Гоша. А Гоше скоро тридцать лет, – обиженно сказал он.

– Это любя, Георгий, – успокоил я его. Он и правда походил на Баталова в молодости.

Мы объявили на весь посёлок, что сбор желающих работать в редколлегии назначен в столовой на семь часов вечера.

Через час Гоша, как и обещал, принёс флэшку с заметкой о Кампанелле.

– Если вы собираетесь идти по квартирам, то не будете ли против, если я упаду вам на хвост? Я ещё ни в одной квартире в посёлке не был. Просто любопытно.

Гоша пожал плечами:

– Идите, если охота.

Вооружившись двумя чемоданчиками, мы пошли в посёлок. На моё предложение взять один из чемоданчиков, Гоша отрицательно покачал головой:

– Они тяжелые, а вы человек немолодой. Лучше поспевайте за мной.

Оказалось, что сегодня ему предстоит менять сантехнику в женском общежитии. По большому счёту, это было не общежитие, а гостиница, где, как я уже знал, в номерах жило по одному человеку. Достав список, Гоша постучал в первую комнату из списка. Когда никто не откликнулся, толкнул дверь и вошёл.

– Сейчас везде пусто, девчата на работе.

Он сразу прошёл в санузел, а я осматривал номер. Комната, как комната. Раздвижной диван, на котором можно спать, не раскладывая его. Стол с ноутбуком, большой встроенный шкаф типа «стенки». Крошечный холодильник и электрический чайник. На стене телевизор, тоже небольшой, на полу – ковролин. Никаких признаков индивидуальности хозяйки номера я не обнаружил, кроме, разве что, портрета пожилой женщины, стоящего в рамке на столе, очевидно, ее матери..

– Как-то тут сиротливо, – сказал я Гоше. – Присутствия женщины не видно.

– А она, Оксана, ведёт по вечерам кружок домоводства в школе, и все свои поделки держит там. – Он усмехнулся: – Вообще-то наши бабы дошли до маразма в этой моде на минимализм. В какую комнату не зайдешь – пусто. А раньше все стены были обвешены картинками. Хотя, кто знает, может быть, так и правильно. Надо жить по-новому.

– А кто она, эта Оксана?

– Кажется, электронщик.

Гоша уже закончил ремонт. Собственно и ремонта не было. Он просто заменил кран в номере на новый, а старый бросил в чемодан.

– Так проще, – объяснил он мне. – Меняю, что нужно, а потом ремонтирую в мастерской все, что можно восстановить.

– Вы женаты, Гоша?

– Женат. Детей ещё нет. Живу с женой в соседнем общежитии. Вообще-то с жильем у нас определённая напряженка. Могли бы и дальше строить, денег у коммуны много, но негде.

– То есть как это – негде? Остров большой.

– Все занято лесом, а рубить жалко. К тому же не решили вопрос по существу: то ли строить многоэтажные дома в центре, то ли строить в районе проспекта Специалистов коттеджи. В любом случае нужно рубить лес. Свободная земля, не под лесом, есть ещё на северном берегу острова, но тогда от нашей конспирации ничего не останется, придётся обносить весь остров забором. И дорогу строить, автобус пускать, до берега далековато пешком.

Мы зашли в другой номер гостиницы, где тоже никого не было.

– А что, двери нигде не запирают?

– Не принято. К тоже же, в каждом номере есть небольшой сейф. Для личных документов, например. Гляньте в шкаф. Они обычно стоят там.

Я заглянул и увидел там… большой тяжелённый с виду сейф. Гоша тоже удивился, потом понял:

– Наверное, хозяйке разрешено работать с секретными документами дома. Первый раз такое чудо вижу. Обычно сейфы можно подмышкой унести.

В третью комнату Гошу сначала долго стучал, пояснив мне:

– Там живёт лучший на острове учёный, инвалид-колясочник и туговат на ухо. Он почти всегда дома.

– А почему он живёт в женском общежитии?

– Разве не понятно? Женщины куда как заботливее нас, мужиков. У них над ним постоянное шефство.

Наконец нам ответили:

– Войдите.

Номер, в отличие от двух предыдущих, состоял из двух комнат. В одной из комнат сидел в инвалидном кресле очень древний старик и разговаривал…с телевизором на полстены. Я не сразу понял, что это не телевизор, а монитор, и учёный беседует по скайпу.

– Лёва, – капризным голосом тянул учёный. – Мы же договорились, что прибор мне нужен ещё…в прошлом месяце. Мне самому в правительство позвонить?

– Ну, что вы, Соломон Израилевич, сами все решим. – Впервые я услышал, что Давидян к кому-то обратился на вы.

– Быстрее, быстрее, – учёный отключил монитор. Впрочем, наверняка это был не скайп через интернет, а какая-то внутренняя связь в посёлке.

– Что у тебя? – спросил он у Гоши, игнорируя моё присутствие.

– Вы просили заменить у вас душевую кабинку. Пришёл снять размеры.

– Не заменить, а снести её к чертовой матери. Поставишь там ванну. Девчата теперь сами купать меня будут. Как кобель, я им уже не страшен. Иди, кофе свари, Гоша. У меня «птичье молоко» есть. Из самой столицы. А у тебя ко мне что? – спросил он меня. – Или ты на подхвате у Гоши?

– Я редактор новой газеты коммуны.

– Здесь разговаривать с тобой не буду. – Сразу решил Соломон Израилевич. – Здесь я жалкий и немощный. А вот в четверг отвезут меня в «шарашку», там и поговорим. Придёшь в четверг к одиннадцати.

– «Шарашка» – это производственный корпус? А в той, настоящей «шарашке» приходилось работать, Соломон Израилевич?

– А то. Только врут все про неё сегодня. Берия с нас пылинки сдувал. Сплошной санаторий, почище острова.

– Это просто у вас тогда член стоял, Соломон Израилевич, – откликнулся из другой комнаты Гоша.

– А ты не подслушивай, – захехекал старик. – Молод ещё. Вези меня на кухню, редактор. Что-то аккумулятор стал на моей коляске барахлить.

– Так мы его мигом заменим, – сказал Гоша. – Сегодня и заменю.

Чувствовалось, что он во всем готов угодить старику.

«Кухня» у учёного скорее напоминала маленький конференц-зал. За большим столом могли проводить совещание дюжина человек. В стороне стояла электрическая плита и допотопный пузатый буфет тридцатых годов прошлого столетия.

– Ну, и как вам наш «кибуц»? – спросил учёный.

– Пока всё нравится. Всё. Не знаю к чему и придраться. Для журналиста это очень плохо.

Учёный снова стал хехекать.

14

Первая моя неделя работы в коммуне прошла в усердных трудах. Спал я, как в лучшие времена, очень мало, хотя диктатор оказался прав – уже в первый день образовалась мощная редколлегия газеты из людей пишущих, фотографирующих и рисующих. Среди них были и настоящие таланты, и просто очень интеллигентные люди, которым можно поручить составить материал на любую тему.

Первый номер газеты был воспринят на ура и мой авторитет сразу вырос. Было заявлено, что на ближайшей сессии меня почти наверняка кооптируют в Верховный Совет коммуны, так как «редактор должен в нем быть по должности», должен знать обо всем, что происходит в посёлке.

Правда, популярность газеты имела и негативную для меня сторону. Я мигом приобрёл такое количество недоброжелателей, как, наверное, никто в коммуне, исключая разве что диктатора. И только потому, что отказывался печатать «твори» некоторых авторов.

Удивительное дело – сколько же на белом свете существует людей, которые уверены: если уж они талантливы в своей области знаний, то талантливы во всем. И приходилось доказывать гениальному, без всякого преувеличения, физику, что над его банальными рифмами, типа «розы-морозы», смеялся ещё Пушкин, а его «глубочайшее» философское эссе точь-в-точь повторяет мысли, высказанные на египетской табличке в четвёртом тысячелетии до нашей эры.

С чем-то подобным я уже сталкивался в девяностые годы, когда от безденежья стал работать в одном крохотном издательстве. Мы печатали книги самодеятельных авторов на их же деньги, и никто бы не возражал, если литературное качество этих книг оказалось не очень высоким. Однако, однажды к нам обратился известный в городе хирург, профессор, и я счел для себя зазорным издать его книгу спустя рукава. Несколько ночей я просидел над его весьма неплохими стихотворениями и эссе, шлифуя их, убирая почти неизбежные и, как правило, невидимые для самих авторов логические нестыковки в текстах. Наконец, очень довольный проделанной работой, пришёл с поправленным текстом к профессору.

Меня ждал ледяной душ. Профессор вообще отказался читать правку, заявив, что книга должна быть издана так, как она написана. Даже против исправления очевидных описок он яростно возражал. Было несколько забавно наблюдать, как этот, безусловно, неглупый человек с лёгкостью определил себя на место господа бога, одновременно в поэзии и философии. У профессора никак не укладывалось в голове, что восторженные оценки его литературного творчества со стороны его же пациентов, связаны с репутацией хорошего хирурга, а не поэта.

И ещё. Тогда я впервые почувствовал на себе, что такое классовое общество, когда статус человека определяется не его умением делать ту или иную работу, а тем, сколько он стоит. Профессор безусловно процветал при новом общественном строе в стране, его умение копаться в человеческих органах по-прежнему высоко ценилось (буквально, в рублях и долларах), я же, уйдя из своей проституирующей газеты, потерял одновременно и свой статус, хотя полагал, что он всегда со мной. И профессор, внешне ведя себя вполне корректно, и не собирался скрывать, что относится к литературному редактору, как к…сантехнику, вызванному починить кран в его квартире.

Впрочем, здесь в поселке все проходило иначе. Хамы в коммуне просто не выживали. И академик Соломон Израилевич Гурвич относился с трогательной отцовской любовью к сантехнику Гоше не только потому, что сам был замечательным человеком, но и потому, что знал: от Гоши и ему подобных людей напрямую зависит его, инвалида, жизнь в коммуне.

Очень быстро я нашёл способ не загружать себя и диктатора, взявшего на себя функции добровольного «цензора», борьбой со лже-Пушкиными и лже-Гегелями. Было создано литобъединение при редакции и объявлено, что все литературные и философские «твори» публикуются исключительно с одобрения объединения. Иначе говоря, я одних графоманов (не догадывающихся о своем графоманстве) натравил на других. С тех пор поток непризнанных «гениев» в редакцию потихоньку иссяк.

А я получил возможность печатать в нашей «Новой жизни» всё, что сам считал нужным. (Честно говоря, название нашей газеты мне не нравилось. Оно подозрительно смахивало на схожие названия газет…в исправительных учреждениях России. Но большинством голосов редколлегии было выбрано именно оно. Я не стал протестовать, не желая прослыть противником демократии).

В течение первой недели было ещё одно событие, которое буквально потрясло основы моего восприятия мира.

Как и договорились, в четверг я отправился проведать Соломона Израилевича в его «шарашке». Оказалось, что ученый руководил, фактически дистанционно, самой большой лабораторией технополиса-коммуны. Пробираясь между многочисленных приборов и установок в громадном помещении лаборатории, я уже изготовился сказать физику-инвалиду, что зашёл к нему исключительно для того, чтобы поговорить об общих проблемах российской науки, так как обсуждать конкретные научные разработки технополиса мне фактически запрещено.

Но академик не дал мне сказать и слова, лишь буркнул:

– Иди за мной.

И на большой скорости, управляя своей коляской, как автомобилем (разумеется, Гоша сменил ему аккумулятор), поехал через лабораторию, ловко огибая все громоздкие установки.

Мы добрались до грузового лифта.

Соломон Израилевич скомандовал:

– Вызывай минус третий этаж!

Ого! Оказывается, здание ещё уходит, как минимум, на три этажа под землю. Может быть, там и бункер, на случай атомной войны, существует?

Учёный лихо катился по слабо освещенному минус третьему этажу на своей самобеглой коляске. С трудом поспевая за ним, я, задыхаясь, сказал:

– Соломон Израилевич, у меня договоренность с Давидяном, что о ваших научных тайнах я в газете не напишу ни слова.

– А ты и так ни черта не поймёшь, если увидишь наши тайны. Президент знал, кого прислать в посёлок. Неуча в науке.

Это было обидно. Все же в детстве я окончил не совсем обычную школу, с физико-математическим уклоном, и всегда считал себя вполне компетентным в общих вопросах развития современного естествознания. Но в целом академик был, конечно, прав, и я промолчал.

Мы добрались до другой двери, почти идентичной с дверью грузового лифта, и учёный быстро набрал цифры на кодовом замке. Дверь открылась. Маленькое помещение почти ничем не отличалось от камеры грузового лифта. Поначалу я решил, что это тоже ещё один лифт. Ещё раз вниз, что ли?

– Решили показать мне центр Земли, Соломон Израилевич? Но там, наверное, чертовски жарко. И черти мохнатые бегают.

– Сядь на стул и жди. Скоро погаснет свет. А потом будет чудо. У тебя крепкие нервы?

– Не жалуюсь.

– Тогда жди. Около двадцати минут.

Свет медленно погас. Я терпеливо ждал. За стеной зашумели какие-то машины. Их пронзительный свист очень напоминал работу мощных заводских вентиляторов. Потом и они стихли. Дверь, противоположная той, откуда мы вошли, стала медленно открываться.

И оттуда ринулся ослепительный солнечный свет. И запахи. Запахи моря…

…ЭТО действительно было ЧУДО. Невероятное, никогда не случавшееся в моей жизни чудо. Чудо из всех чудес, когда-либо существовавших на Земле.

Я оказался на берегу моря, лениво плескавшегося у моих ног. Это была совсем маленькая лагуна, метров двадцать шириной.

Со всех сторон она была окружена скалами. Скалы были везде, с двух сторон лагуны, закрывая от меня соседнюю местность, скала сзади, посреди которой очень нелепо выглядела дверь, из которой мы только что вышли. Дверь в другой мир.

Наконец, и само море впереди загораживали острые скалы, делая видным лишь небольшую часть горизонта за ними и безмятежное, розовое тропическое небо над нами.

Почти теряя сознание от нахлынувших на меня чувств, я бессильно опустился на валун, утопавший в песке. Потом, как сумасшедший, стал метаться вдоль берега. Попробовал на вкус воду, она оказалась морской, как ей и полагалось. Содрал щепку с пальмы, вогнав в палец занозу.

– Все настоящее, – комментировал мои действия Соломон Израилевич. – Поверили в чудо?

– Но этого… этого не может быть!!! Вы хотите, чтобы я поверил в телепортацию? Но тогда бы Россия в два счёта разоружила остальной мир и командовала им, как хочется.

– Какой вы, однако, кровожадный. Тогда – что это перед вами?

– Гипноз, – уверенно сказал я. – Какая-то особая форма осязаемого гипноза.

– Чепуха. Постучите себя лбом о скалу и убедитесь, что вас никто не гипнотизирует.

– Тогда что?

– Догадайтесь сами.

– Оптическая иллюзия? Хорошо, я согласен, что все вокруг меня – лишь умелая декорация. Скалы можно привезти, песок насыпать, пальмы вкопать, море сделать с добавлением морской соли в воду. Ветер и волны запустить с помощью механизмов. Но как можно сделать солнце и бесконечность пространства до горизонта? Я ведь вижу, что небо бесконечно, а солнышко, вот оттуда, из-за тучки, меня припекает, как настоящее. Иллюзия пространства?

– А вы умница, – рассмеялся академик, – сразу дошли до сути. «Иллюзия пространства». Это вы очень хорошо высказались. Очень точно. Сразу видно, что журналист. Дарите это название для моей научной работы?

– Дарю.

– Знаете, что? Бросайте свою работу и идите ко мне в лабораторию. Сколько вам лет?

– Увы, шестьдесят пять.

– Ничего страшного, кандидата наук из вас успеем слепить. Какое у вас базовое образование?

– Журналист, филолог. Еще партработник и преподаватель истории по второму диплому.

– М-да, не густо. Хотя, наверное, кандидатом могли бы стать. Где-нибудь на стыке наук. Например: «Философские и психологические проблемы эффекта иллюзии пространства». Как, пойдет?

– Не стоит, Соломон Израилевич.

– Кто знает, кто знает… Хотя я заметил, что Давидян к вам неровно дышит. Может быть, наметил себе на смену? Ну да ладно. Вы правы, это просто иллюзия пространства. До телепортации человечество дойдет еще не скоро. Допустим, в том, что солнышко припекает, нет ничего сложного. Ультрафиолетовые лампы, ими сегодня даже цыплят в птичниках обогревают. А вот иллюзия пространства, это да, это наше ноу-хау. И стоит оно десятки миллионов долларов. Я имею в виду стоимость патента, который получит коммуна.

– Это ж почему так дорого? Не проще ли тысячи людей перевезти на настоящее море?

– Не скажите, а если миллионы людей? Представьте, что подобная установка, только значительно больше по размерам, стоит где-нибудь в Норильске, Воркуте или Якутске, и его жителям нет никакой нужды добираться до южных морей, если можно согреваться под солнышком у себя в городе. Хоть каждый день. Во всяком случае, правительство России безропотно нам выделило три миллиона долларов на эту опытную установку. – Соломон Израилевич снова захихикал: – А почему вы не купаетесь в моём море? В реке грязно, в школьном бассейне – скучно.

– Я в семейных трусах.

– Ну, меня-то, старика, можно не стесняться и без трусов. Детишек водим сюда из детсада, они купаются голышом. Вот где визгу, вы бы слышали.

– Об этом чуде можно написать в газете?

– Нет, пока нельзя, оно ещё не запатентовано. Только вы не подумайте, что мы в техноцентре заняты лишь такими приятными вещами, как создание мини-курортов.

– Не сомневаюсь.

Я все же решился искупаться в «ненастоящем» море. Оно было прекрасно. Академик с берега тоскливо наблюдал за моими перемещениями по лагуне. Потом сказал:

– В детстве я жил в маленьком еврейском местечке на Украине. И мечтал увидеть море, хотя до него было-то всего километров двести. Однажды, в шесть лет, собрал котомку и тайком ушёл.

– Дошли или вас вернули?

– Дошёл и сломал позвоночник среди скал.

– Печальная история.

– Не скажите. Меня обнаружили и переправили в Москву, где сделали операцию. И почти сразу началась война. Всех жителей нашего местечка вырезали гитлеровцы и бандеровцы. А я выжил, стал академиком и до сих пор жив, хотя инвалид с детства. Так кому повезло больше?

– Это рукотворное море – ваша мечта?

Академик молча кивнул головой.

15

Пришло время задуматься: о чем же я хочу написать в докладной записке президенту страны? Уже было ясно – коммуна не нуждается в какой-либо защите со стороны сильных мира сего. У неё настолько могущественные покровители в Академии наук, да и, наверное, среди правительства, что сломать её через колено не удастся никаким «буржуазным демократам». Атака на коммуну, если и произойдет, то мгновенно выдохнется. И будет настолько большой скандал в обществе, что это, вероятно, может привести к изменению системы власти в стране.

Да и что можно коммуне «инкриминировать»? Что эти люди с очевидным презрением относятся к окружающему их капиталистическому миру? Но это «преступление» не прописано ни в какой статье уголовного кодекса. Более того, эти люди прилагают все свои силы, чтобы укрепить оборону страны, хотя сами не желают жить по звериным законам накопления капитала. И опять же, это неподсудно. Они соблюдают все писаные законы страны, хранят, как и положено, государственные тайны, наконец, они несомненные патриоты своей страны, и, если понадобится, станут её защищать с оружием в руках. А тот же академик, хоть и не способен держать в руках автомат, вполне может в критический момент войти в Государственный Совет Обороны и сделать там больше, чем десять генералов.

Так какие к ним могут быть претензии? Никаких, кроме как вполне очевидной исходящей от них идеологической опасности для капиталистического строя в стране. Но и эта опасность весьма условна. Порядки в стране можно сменить на коммунарские лишь в том случае, если не на словах, а на деле такие настроения станет поддерживать большинство населения страны. А такого народа в стране нет. Нет, и все тут. И не скоро ещё будет.

Мне кажется, это когда-то понял и Сталин, сказавший знаменитую фразу: «Другого народа у меня для вас нет».

Только поняли его неправильно. А Сталин, никого и ничего не боявшийся (анекдотично, когда бывшего боевика-экспроприатора, ходившего по Москве без охраны, теперь пытаются выдать за перепуганного обитателя Кремля и этим объясняют репрессии), Сталин, собиравшийся «пить чай при коммунизме», в конце концов испугался именно инерции масс.

И в последний год своей жизни сел писать труд про хозяйственный расчёт, безусловно противный его духу революционера, но нужный для страны. Он понял, что людское море не способно в один прыжок перескочить «из царства необходимости в царство свободы»…и смирился с этим.

Сейчас часто спорят: то ли Сталина кто-то убил, то ли он умер сам. А мне кажется, он просто потерял вкус к жизни, поняв, что за одно поколение перебежать море, аки посуху, удалось только мифическим библейским героям.

Был, разумеется, и другой вопрос, который меня интересовал: отношение президента к происходящему на острове. Когда-то, уже давно, я понял, что не следует понимать некоторые его поступки прямо, например, моления у алтаря на церковные праздники, или порой достаточно резкие высказывания о СССР. На то он и президент, чтобы иметь устойчивое большинство сторонников. Не требовалось мне и стараться угодить ему – слишком стар для лести. Скорее боялся другого исхода – не найдёт ли он какой предлог, чтобы прихлопнуть коммуну? Разумеется, мягкой рукой, дав острову прорву денег, но при условии возвращения в капиталистическое лоно. А что, для него это самый выгодный вариант – и волки сыты, и овцы целы. Разве не готов какой-нибудь его друган, из олигархов, возглавляющих российский список Форбс, выделить хоть сто лимонов, чтобы Россия избавилась от очередной коммунистической заразы? О реорганизованном острове тогда зашумят СМИ, выдавая его за образцовое капиталистическое предприятие. Усмиренного Давидяна сделают мэром города, в который тогда превратится посёлок. А если и я правильно себя поведу, то дадут пенсионеру на кормление какую-нибудь приличную газету или телеканал. И все будет путём.

Впервые я ощутил, какая ответственность на мне лежит. Что делать? Может быть, рискнуть и попытаться испугать президента возможностью духовного бунта социалистически настроенной части общества, если предпримут попытку прихлопнуть коммуну? Но он не из пугливых. Послал к чертям собачьим полмира, когда там решили влезть в российские дела.

И вообще, с чего я решил, что к коммуне его отношение негативное? Какого черта тогда он послал на остров меня, бывшего функционера КПРФ?

У меня кружилась голова от мыслей, которые лезли в голову.

Я сел и стал писать докладную записку. Это было лучшим решением – на бумаге мысли лучше упорядочивались, чем в голове. Очередной выпуск газеты должен был состояться послезавтра, и оставалась пустой лишь колонка новостей, которую можно заполнить утром. Поэтому до ночи у меня уйма свободного времени.

К восьми часам вечера я закончил работу, перечитал, сбросил материал на флэшку, а оригинал в компьютере убил. Нужно же все-таки выполнять требования президента о секретности.

Поскольку президент мне не назначал сроков, можно было всегда засунуть флэшку в комп и продолжить работу над запиской.

Но все стало меняться уже через несколько минут…

16

Я уже собрался уходить и снял с вешалки шляпу (её я носил в посёлке осознанно, редактор должен ходить в шляпе, такова его работа), как вдруг увидел…

Окно редакции выходило на север, противоположную сторону острова, от гостиницы и воинской части. Несколько многоэтажных домов, а за ними тёмная полоса леса. Но теперь лес не выглядел таким уж тёмным. Сначала я решил, что это кто-то балуется на проходящем по реке теплоходе и осветил наш остров прожектором. Но секундой позже до меня дошла страшная правда: лес горит!

Снова бросив на вешалку шляпу, которая будет только мешать, я выскочил из комнаты. Мимо меня промчался Гоша.

– Георгий! – крикнул я ему. – О пожаре по радио объявил?

– Объявил, и в часть позвонил.

В воинской части была единственная на острове пожарная машина.

– Включи снова радиоузел и передай, чтобы все офицеры собрались у крайнего к лесу дома. Что это за дом?

– Третье общежитие.

– …собрались у третьего общежития и несли все, чем можно тушить пожар: топоры, ведра, багры.

– Почему офицеры? Я уже звонил военным.

– Я говорю о людях, получивших погоны в институте. Их учили на военной кафедре действовать в чрезвычайных ситуациях. Таких людей большинство в коммуне. А остальные только мешать будут или сами сгорят. Пусть следят за порядком в посёлке.

– Есть, товарищ офицер. – Гоша побежал в радиоузел.

– И не смей сам бежать на пожар. – крикнул я ему вслед. – Ты теперь в посёлке главный. Отвечаешь за координацию. Мало ли что ещё может случиться.

– Есть!

Я вышел на улицу и ухмыльнулся:

«Надо же, раскомандовался членом Верховного Совета. Забыл, чему меня учил родственник, член-корр. Впрочем, Гоша умный парень и все поймёт правильно».

По улице с включенной сиреной промчалась пожарная машина из части. Я побежал следом за ней.

…

…Под утро в Совете собрались все её члены, приглашенный на совещание редактор и диктатор. Он и подвел итоги:

– Все действовали грамотно. Обошлось без жертв и даже без раненых. Только подкоптились малость, – Лев Тигранович засмеялся. – Правда, сгорело больше гектара леса, но мы и так собирались строить новый микрорайон посёлка. Там теперь и построим. О двух других поджогах. В районе нашего минипорта пожар удалось потушить в самом начале. Лишь ворота склада подгорели, а металлический склад и его содержимое целехоньки. Спасибо офицеру Леонтьеву, который как раз шёл на дежурство и вовремя заметил пожар. Попросим начальника части его отметить приказом. В районе воинской части поджигатели не решились действовать, там все цело. Видимо понимали, что при таких раскладах легко нарваться и на автоматную пулю. Наконец, о гостинице. Сгорела крыша, остальное удалось отстоять военным. Здание можно восстановить.

Я сорвался с места и побежал к дверям. Диктатор крикнул вслед:

– Виктор, остановись. Цела твоя Варвара Петровна, цела.

Но я уже выбежал из здания. Когда свернул к гостинице, навстречу мне шли три офицера. Один из них козырнул:

– Товарищ редактор, вроде бы все потушили, но вы посматривайте. Вдруг что-то займется вновь. Рукава и гидрант мы до утра оставили. Сами поймёте, как включить насос или пойти с вами?

– Разберусь, спасибо за работу.

– Служим России.

Вдоль дороги лежал сборный пожарный рукав от канала до самой гостиницы. Здание представляло жалкое зрелище. Часть забора сгорела, часть была обрушена на землю пожарными. Крыша большей частью сгорела до стропил. И сосны рядом тоже повреждены пожаром.

В гостинице был сильный запах гари. Варвара сидела на первом этаже возле своей конторки и – чёрт побери! – улыбалась:

– Теперь мы с тобой погорельцы, Витя.

– Чепуха, восстановим. Один раз в жизни я крышу уже ставил, поставлю и во второй.

– Ещё чего! В 65 лет по крышам лазить! Молодежь сама крышу поставит. Тебе уже звонили из посёлка. Сказали, что всем членам Верхового Совета в двенадцать надо быть там.

– Я не член Совета.

– Сказали, что ты теперь член. Ночью тебя включили в Совет. – Она хмыкнула, – Вы, мужики, не могли бы придумать какое-то другое слово? А то я теперь членами обвешена, как ёлка. И муж, и брат.

– Варя, мне бы поспать пару часов до Совета и съесть что-нибудь. Рюмку нальешь?

– А как же не налить героическому пожарному?

– Сама-то спала?

– Нет. Дождусь, когда ты уйдёшь, тогда и посплю. С каким-нибудь офицером под бочком… Шутка.

– Смотри мне, – засмеялся я.

17

Возле Совета толпился народ и обсуждал вчерашнее происшествие. Чувствовалась общая приподнятость. Пожар обошелся без серьёзных последствий и даже в чем-то помог коммуне – легче расчистить площадку под новый микрорайон посёлка. Даже не было нужды пускать туда общественный транспорт, у которого в коммуне было масса противников – ведь от места пожарища не более километра до центра. Хотя сразу возникло интересное контрпредложение.

– А давайте все-таки пустим по поселку…троллейбус, – предложил кто-то. – Одного троллейбуса хватит, за пять минут станет оборачиваться от проспекта Специалистов до нового микрорайона. Экологически чистый вид транспорта, особого ухода за собой не требует, тихий.

Предложение всем понравилось, несмотря на кажущуюся его абсурдность: троллейбус в двухтысячном посёлке. Стали обсуждать технические детали: как проложить линию, какая подстанция понадобится. Я посмеивался в душе: вот уж точно «Таинственный остров» Жюля Верна с инженером Сайрусом Смитом во главе. Хотя ажиотаж вокруг идеи был мне понятен – ведь большинство коммунаров приехали из крупных городов и тосковали по ним. А тут – троллейбус!

Я на ухо сказал диктатору:

– Представил, какие круглые глаза будут у президента, если вдруг он снова к нам пожалует. Идёт по улице и – бац! – из-за угла выворачивает троллейбус. Как в Москве. А чего не начинаем? Кого ждём? Все члены Совета уже здесь.

– Его, президента, и ждём. Он в нашей области со вчерашнего дня. Еще до пожара в область прилетел, по своим делам. Сейчас прибудет на вертолете.

У меня оборвалась сердце. Я нащупал в кармане флэшку. К счастью, во время пожара она не потерялась.

На площадку перед производственным корпусом приземлился тяжёлый вертолёт. Из него легко спрыгнул президент и несколько сопровождающих его лиц. Я услышал, как президент сказал подошедшему к нему Давидяну:

– Следственную бригаду вам привёз. Ущерб большой?

– Ничтожный. Только лес сгорел.

Члены Совета коммуны потянулись в здание. Последними зашли президент и Давидян.

– Ну что, господа-товарищи погорельцы, доигрались в ваши игры? – сказал президент. – А разве нельзя было предположить, что подобным образом может все закончиться? Один мой более известный предшественник как-то сказал: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».

Я понял, что президент цитирует Ленина.

Он продолжил:

– Кто может быть противником порядков, которые вы тут завели? Да никто. Законы страны вы не нарушаете, в крайности, религиозные или какие-либо другие, вроде общности жён, не впадаете. Ну и жили бы припеваючи… Если бы… если бы хватило ума понять, что люди вокруг вас живут на порядок хуже. Потому и росла ненависть к вашей коммуне. Поджигателей мы, конечно, найдем и накажем, но и у самих должна быть голова на плечах, иначе это будет повторяться.

Президент обернулся к Давидяну:

– Вы ведь производите лишь треть нужных вам продуктов, так?

Лев Тигранович кивнул головой.

– А что вам мешает, эдакой научной громаде, резко поднять производство во всей округе? В соседних с вами сельхозкооперативах? Вроде денег у вас хватает, как мне доложили.

– Так ведь режим секретности, товарищ президент… – сказал Давидян.

– А кто вам сказал, что он должен быть таким, а не иным? Вы просто устроили все так, как вам самим было удобно. И наплевали на соседей. Помните, как говорили в 90-е лихие ребята – делиться надо. Думайте, думайте, «думалки» вроде у вас работают.

Он снова обернулся к Давидяну, который что-то ему шептал на ухо:

– Нет, обедать у вас не буду, работы невпроворот.

Я догнал президента уже у выхода, слегка оттеснив охранника, которого видел на катере. Слава богу, он меня признал, иначе бы, наверное, сломал мне руку, когда я протягивал президенту флэшку.

– А, это вы… Как живётся на острове?

– Теперь я отсюда никуда не уеду. Женился на Варваре Петровне. Помните её?

– Поздравляю, и передавайте ей привет. Значит, докладная записка положительная?

Я кивнул головой.

– Забавно это все, очень забавно, не находите?

– Это неизбежное будущее всей планеты, товарищ президент.

– Может быть, я не того человека послал на остров? – засмеялся он. – Чересчур восторженного.

18

После отлета президента совещание продолжилось. Выяснилось, что наш остров окружают земли трех, вполне успешных в прошлом, хозяйств – один бывший совхоз, один колхоз и один небольшой плодосовхоз. Совхоз почти полностью развалился, что происходит на землях бывшего колхоза никто не знал, похоже, землю просто разобрали по паям, а плодосовхоз, ставший кооперативом, работал ни шатко ни валко. Мне поручили в ближайшую неделю разобраться с бывшим совхозом – можно ли его еще «склеить» в большое хозяйство и какая помощь для этого потребуется.

Выходя из Совета я вспомнил, что у меня на сегодня была намечена встреча в школе. Я договорился с директором, это была молодая женщина лет тридцати, что зайду к ней во второй половине дня. И снова меня ждал примерно такой же шок, как тогда, когда я увидел рукотворное море академика. Я уже знал, что не ошибся, предположив, что школа – это многоцелевое здание, культурный центр посёлка. Однако даже не догадывался, насколько интересно можно в нем организовать, говоря казенным языком, «учебно-воспитательный процесс». Классных помещений, в привычном понимании, в школе не было. Здание внутри было разгорожено на несколько больших зон. Самой большой зоной был зимний сад, но вовсе не потому, что биологии в школе уделялось какое-то особое значение. Просто в этом громадном помещении, под тысячу квадратных метров, можно было без труда вести занятия сразу десятка классов по разным предметам. Деревья и растения скрадывали шум,

Парты и столы учащихся стояли отдельными группами среди этого моря зелени, причем, каждый условный «класс» можно было отгородить от соседнего еще и спускающимся с потолка экраном-шторой. И, самое удивительное, по этому громадному помещению, как ни в чем не бывало, прогуливались несколько косуль, пощипывая травку между парт.

– И что же, они не мешают учебе? – спросил я директриссу.

– Тут еще живут ежи и кролики, – улыбнулась она. – В школе много всякой живности. А теперь еще и лесной поросенок приблудился, совсем маленький, полосатый. Спасли его на пожаре. Очень шустрый, проворный. Дети его уже Шурупом прозвали, за юркость. Но сюда мы его пускать не будем. Он живет во дворе и уже отвоевал у Бублика, дворового пса, его конуру. Поначалу, когда мы только решились на эксперимент – животные мешали. Дети отвлекались. Но сейчас обращают на них внимание не больше, чем на свою домашнюю кошку.

– Но позвольте, такое громадное помещение – и под зимний сад? Шикуете вы, однако, в коммуне.

– А вы мысленно его разделите на десять частей. Десять классов плюс коридоры – тоже самое и получится. Но так-то интереснее учиться, согласитесь.

Другая зона называлась «шумной». Здесь стояли станки, различные приборы и наглядные пособия. Все можно было запустить в действие и посмотреть, как оно работает. Была и довольно большая комната амфитеатром, где нас ждал десяток ребят.

– Это наши школьные корреспонденты. Хотят создать школьную страницу в газете коммуны. Вы согласны?

К удивлению директриссы, я сказал, что нет, не согласен.

– Пользы от того, что ребята начнут приносить в газету свои заметки – мало. И скучно. Это все равно, что писать сочинение в школе. Предлагаю другой вариант. «Страну Швамбранию» читали? А «Республику ШКИД»? – спросил я у ребят. – А вот свою многотиражку начать издавать – как, слабо? Я договорюсь с Советом, чтобы вам разрешили использовать наше оборудование.

Предложение вызвало бурный энтузиазм.

– Только давайте договоримся, что у вашей газеты будет свой «диктатор» – учитель русского языка и литературы.

….

На следующее утро я собирал свой рюкзак. Он пропах гарью, но не от рыбацкого костра, как предполагал месяц назад, а от пожара.

– Может быть, возьмёшь чемодан? – спросила Варя, – Несолидно как-то члену Верховного Совета ехать в командировку с рюкзаком. Да и рубашки помнутся.

– Пусть завидуют и знают, что в коммуне белоручек нет.

– Долго там будешь?

– За неделю, полагаю, управлюсь.

– Не боишься? Все же у бывшего совхоза было шесть отделений, десяток ферм. Нужно везде побывать, со всеми поговорить. А ты всего лишь журналист. Могли бы и другого послать.

– Кого? В коммуне почти все горожане. А я работал на селе.

– Ну, послали бы тебя в плодосовхоз. Все же проще.

– В плодосовхоз поедет Гоша. Там в основном коммунальные проблемы. Он справится.

– Деньгами коммуны-то не сори. Может, мне с тобой поехать? Я кандидат сельхознаук, между прочим.

– Ты, женщина, в государственные дела не лезь. – Я засмеялся. – Тут особый подход нужен. Купить совхозу технику в лизинг – это треть дела. Нужно смотреть, что там с коллективом делать. Расползлись по углам, как тараканы.

– Ну, посидим на дорожку.

Я вышел из гостиницы. Сгоревший участок в лесу скоро закончился, и я устремился по тропинке в сосновом бору. Грибов и сегодня было много, но я понимал, что этот сезон для меня накрылся. Сгорел, как крыша гостиницы.

На берегу меня ждал катер. Не шикарный, президентский, а захудалая, облезшая дюралевая «казанка», которой, наверное, исполнилось полвека. Я осторожно перелез через борт этого узкого суденышка, боясь его перевернуть.

– Смирнов? – спросил меня человек, сидевший за румпелем подвесного мотора, такого же древнего, как сама лодка.

– Смирнов. А вас как зовут?

– Иванов я. Уже шестьдесят пять лет Иванов. Председатель местного кооператива.

– Тогда мы с вами одногодки. Сколько народу в кооперативе?

– Тридцать два человека.

– А в совхозе сколько было?

– Полторы тысячи. Только вы не подумайте. Своё «кресло», – он постучал по дюралевой банке моторки, – я готов уступить вам хоть сегодня. И коллектив легко проголосует. Какая людям разница: Иванов, Смирнов.

– Спасибо, но пока не нужно. Мы только ваши шефы, – рассмеялся я.

В моём голосе не было уверенности. Жизнь в коммуне меня приучила, что бывает все. Чёрт побери, а вдруг на седьмом десятке я ещё успею побывать директором обновленного совхоза?

Неожиданно мне пришла в голову странная мысль: а я ведь не знаю ни имени нашего острова, ни имени поселка. Похоже, их вообще не существует в природе. Кто будет давать название рукавам реки? Или секретному поселку? Наверное, это «почтовый ящик номер такой-то», и все.

Нужно поднять на Совете вопрос о присвоении острову и поселку имени. Хватит одного на двоих. И пусть он будет Солнечный. Не по названию сказочного города, где жили Незнайка и его друзья, а в честь великого человека, написавшего «Город Солнца» и просидевшего 27 лет в испанской тюрьме, но не предавшего идеалы свободы и равноправия людей.

Content

Евгений Касьяненко
Особая зона

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18