Александр Меньшов

Бледное солнце Сиверии

Часть 1. Дорога вдаль, в медвежий край…

1

Не помню. Абсолютно ничего не помню.

До сих пор перед глазами лишь тот миг, когда разум окутали непроглядные шоры. Тьма поглотила сознание. Было такое чувство, будто находишься в глубоком каменном мешке. Ни одного проблеска света. Ни одного намёка на него. Ни одного лучика.

И я, такой беззащитный, на холодном каменном полу.

А ещё помню страх.

Это был страх маленького ребёнка, покинутого своей матерью. Покинутого навсегда, а не на время, где-то непроходимой чаще. Это был страх одиночества. Страх душевной боли.

Я страдал и ужасно мучился.

Стены вдруг начали мерцать тусклыми зелёными переливами, будто небесные сполохи, кои бывают в северных землях.

Это сияние было поначалу даже незаметным. Казалось воображаемым. Но чем больше я вглядывался во тьму каменного мешка, тем явственней оно становилось.

Едва я это понял, как морок отошёл.

Была ночь. Небо заволокло тяжёлыми тучами, из которых неустанно сыпался мелкий дождь.

Я сидел, прислонившись спиной к толстому стволу дерева. Оно единственное казалось мне тёплым. Всё тело сводило от холода. Зубы стучали друг от друга, выбивая цокающую дробь.

Где я? — сознание всё ещё туго соображало.

Пейзаж не походил на привычную природу Светолесья. Могучие старые сосны сурово глядели на мою скукожившуюся фигуру, словно чего-то ожидая…

Это же Сиверия! — проснулся мозг. — Ну да, Сиверия! Ты что, забыл?

Дождь превратился в снежную крупу.

Я попытался встать и громко охнул. Тело ломило, особенно ребра. Ощущение было такое, будто я свалился с огромной высоты и забил их о землю…

Ну, конечно же, — усмехнулся я сам себе, вспоминая тот отчаянный прыжок и полёт на фонаре над главной площадью. — Ещё бы у тебя рёбра не болели!

Акетон в нескольких местах был порван. Левая штанина распорота до колена и в образовавшейся прорехе виднелся глубокий порез. От того, как сильно замерзла стопа, я понял, что в сапог натекло немало крови.

Дрался, что ли? — опять странные провалы в памяти.

Напрягся: «С кем? Со стражей Айденуса?..»

Я вдруг снова вспомнил тот его пронзительный взгляд.

В отличие от остальных Великий Маг совсем не испугался. Он глядел на меня, словно на нечто необычное и диковинное.

О, Тенсес! Что же тогда со мной случилось?

Ничего не помню. Абсолютно ничего!

Я снова попытался встать.

Надо двигаться, — говорил сам себе. — Надо, иначе замёрзну… околею… Найдут потом мой остывший труп, к примеру, волки. Или росомахи… Отгрызут голову и не вернусь уже в сей мир…

Вера в то, что человек должен умереть правильно, а именно — с головой на плечах, сильно влияла на наше понятие о ритуале смерти. Для многих преступников лучшим вариантом порой было даже сжигание на костре. По их словам, мол, так хоть на новое тело можно рассчитывать, после воскрешения. А то ходить с отрубленной головой подмышкой…

Да всё это глупые россказни. Такие же, как байки про родимые пятна.

— На затылке? — спрашивает крикливая баба у своей подруги. — Знать дубиной, али камнем по голове треснули. Ну тогда, ещё в прошлой жизни. Вот и след остался.

Я относился к этому, как простому суеверию.

А если быть честным с самим собой, то не смотря на все речи церковников, пока никто из чистилища не вернулся. Ну так, чтобы наверняка. Обычно для оправдания применяли отговорку, типа: «Страж Тенсеса, огромный великан в белом одеянии, с ослепительными крыльями за спиной и вооружённый гигантским мечом, стоит у Последних врат, не выпуская Искры назад в Сарнаут. Почему? Да просто нет достойных на воскрешение»…

Идти было очень тяжело. Голова просто раскалывалась на части. Левая нога практически не слушалась.

Я услышал легкое журчание. Думал — показалось.

Пить ведь хотелось страшно. Я сделал несколько шагов, кусты расступились, и, в тусклом свете изредка выглядывающей из-за мрачных снежных туч луны, увидел извивающееся русло какой-то речки.

Вертыш? Другой тут нет, вроде.

Ещё пару шагов и я ступил на тонкую корочку прибрежного льда. Тот как-то тоскливо затрещал под сапогом, но выдержал.

Сил идти уже совсем не было. От усталости мозг словно отключался.

Боюсь ли я смерти? Аж даже интересно! — это я, видно, уже начинаю бредить. — И всё же? Ответь сам себе честно… Боишься или нет?

Порой ведь врёшь даже себе. Убеждаешь в чём-то…

Перед внутренним взором вихрем пронеслись все события от тех, что были на безымянном острове, до походов по Светолесью.

Как всё начиналось? Тот остров вообще казался весёлой прогулкой. Что там тролль, что там Проклятая Искра! Да даже лесовики, и схватка с бандитами Дедяты Гнильского — всё это не казалось чем-то ужасным.

А вот чем дальше… Уже не так весело.

Внутри начала оседать какая-то гнильца. И к Орешку — я совершенно изменился.

Было ли мне там страшно? — Безусловно.

Но боялся ли я смерти? — Трудно сказать… Да и что такое смерть? Ну отправится моя Искра в чистилище. Если повезёт, то потом снова вернётся в сей мир… Так почему же мы все так боимся умирать? Кто ответит?

Я зачерпнул рукой воды из реки. Холод на какое-то время привёл меня в чувство.

Бритые по северной традиции виски пылали жаром. На лбу выступил пот.

Я сделал несколько глотков и закашлялся.

И тут же коварная мысль, будто подземный червь, что точит трупы: «Зачем бороться? Умри… Там, в чистилище, тебя ждёт покой…»

Где-то далеко-далеко заухала бодрствующая сова. Снег усиливался, укрывая землю толстым слоем белого одеяла.

И я закрыл глаза, прилёг на сухую траву… Журчание реки уносило сознание в далёкую даль… в чистилище, где ждут Искры…

Стало теплее… а, может, это просто наваждение умирающего тела…

Вдалеке мелькнули горящие свечи. Они тихо потрескивали, будто ветки под ногами осторожно крадущейся к водопою лани… Огоньки приближались… чувствовался запах мирры…

Всё. Пришёл… наконец-то…

Что-то тёплое коснулось моей щеки, но глаза уже были не в силах открыться.

— Эй! Кто ты? Как твоё имя? — спросил голос.

Я подумал, что это снова тот служка-гоблин. Хотел ему ответить, но лишь выдохнул… в последний раз… и резкий порыв ледяного ветра задул все свечи…

Уши заложило так, будто я ушёл на самое дно озера. Грудь сдавило, дышать было трудно и во всей мути, плотной пеленой застилавшей глаза, я с трудом различил какие-то фигуры.

— …а-а-а! — прорвалось сквозь пелену. — И-из-ме-е-на-а!

Я огляделся: возле дверей в самых нелепых позах валялось человек семь. Они были живы, только барахтались и стонали. Один, что ближе к выходу, собрался силами и снова проорал: «Измена!»

Избор Иверский держался за живот. Он сидел, раскинув ноги, у мозаичной стены, а его смятый нагрудник тускло поблескивал в свете курсирующего мимо узкого окна громадного янтарного фонаря, одного из тех которые в ночи освещали главную площадь.

Я стоял напротив Айденуса, всё ещё не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой. Маг смотрел на меня с таким любопытством, с каким смотрят дети на диковинного жука. Он буквально подплыл ко мне, и я ощутил ещё большее давление в груди.

Пелена становилась гуще. Звуки через неё практически не пробивались.

И тут я увидел, как из меня исходит тончайший серый «дымок», словно я гриб-пырховка, наступая на который, в воздух вырывалось облачко «пыли».

Айденус приоткрыл свой рот. Его полные красноватые губы зашептали что-то непонятное. Мне отчего-то подумалось, что он говорил по-эльфийски.

Маг несколько раз повторил какую-то фразу. Я смог различить только небольшой более или менее понятный отрывок: «… кюр-ди дрюгон…»

— Сердце дракона, — беззвучно повторил я, всё ещё борясь с накатившейся вялостью и бессилием.

Непонятно отчего, но я всё ещё старался добраться до Айденуса, чтобы… чтобы… убить его…

От этой мысли, меня аж в жар кинуло.

Я тут же вспомнил себя другого. Это тоже было в башне… у Клемента… Я тоже так стоял, источая сероватый «дым», который завертелся в высоком вихре, превращаясь в что-то… в Тень…

Или это надумано мной? Или же эта Тень вползала в меня?

Губы Великого Мага скривились в ехидной ухмылке. Он был так близко, что если бы я сейчас мог, то свободно дотянулся до его старческой шеи.

«Дым» начал рассеиваться, и тут наступило такое облегчение. Мир «проснулся» тысячами звуков, нахлынувших огромной волной.

Айденус подошёл совсем близко. Он чуть склонил голову и, всё ещё бормоча по-эльфийски, положил руку на моё плечо.

— Я такого ещё не видел, — проговорил он. — И даже не слышал. Откуда ты? Как тебя зовут?

— Бор… с Ингоса…

— Измена! — снова проорал ратник.

Слышно было, как по ступеням грохочут тяжёлые шаги дружинников.

— Я должен был вас убить…

Слова давались с трудом. Айденус снова улыбнулся, но теперь как-то по-отечески добро.

— Странная магия, — сказал он. — Да и ты странный…

Тут в двери ворвались солдаты.

— Держи его! — проорал кто-то из них.

Я сделал шаг назад. Их было слишком много, мне не справиться.

И тут в голову пришла совершено дикая мысль. Потом, когда я оторвался от погони, мне даже стало дурно, что я смог на такое решиться.

Подхватив валяющиеся на полу бумаги Гудимира Бельского, я развернулся практически на одном месте и почти мгновенно набрал скорость. Через мгновение-другое прыгнул вперёд головой, стараясь закрыть её руками, чтобы осколки разбивающегося стекла, не поранили лицо.

Полёт длился какие-то секунды, а потом я с огромной силой врезался в очередной пролетающий мимо окна фонарь. Руки лихорадочно пытались за что-то ухватиться, и это мне удалось в самый последний момент.

Фонарь плавно завертелся и стремительно направился вниз по широкой дуге. Я видел, как приближаются крыши каких-то зданий, зубцы стен, разделяющих город на кварталы.

Но вот полёт стал резко замедлятся. Фонарь приостановился и начал потихоньку подниматься вверх.

Я в отчаянии разжал руки и свалился вниз.

От удара о крышу сбилось дыхание. На какую-то секунду в глазах потемнело, но руки сами собой рефлекторно ухватились за какие-то выступы, останавливая скатывание дальше вниз на каменную мостовую.

Несколько секунд отдышался, а потом осторожно перевернулся на спину. Ребра гудели, что колокола на звоннице поутру.

Что-то с знакомым звуком просвистело и тут же возле ладони в потемневшую деревянную дощечку вонзилась черная стрела с характерным красным оперением. — Защитники Лиги. Их вещичка!

Я подтянулся и попытался вскарабкаться на конёк. Рядом снова засвистели стрелы, и, кажется, одна из них оцарапала локоть.

Перемахнув через конёк, я поехал вниз. Распластавшись на спине, постарался затормозить, но…

— Эх-х! — ноги потеряли опору, и я рухнул наземь.

Внизу живота что-то сжалось, и через секунду в пятки ударила земля. Небо закрутилось над головой и тело, громко брякая железными мечами, свалилось на мостовую.

— Твою мать! — прохрипел я.

Было очень больно.

Поднялся. В голове сполохи, кружится. Пятки горят.

— Святой Тенсес! — недалеко стоял один из мастеровых.

Он удивлённо смотрел на свалившегося чуть ли ни с неба человека.

Торговый Ряд. До разделительных ворот саженей сто. Лишь бы никто из стражи не заметил.

И только это подумал, как из-за покосившейся телеги с сеном, выбежало три вооружённые фигуры.

Ругательства сами собой вырвались из уст. Мастеровой оглянулся и тут же попятился назад. Глаза его вылупились, что медные пятаки.

Стражники довольно быстро преодолели разделявшее нас расстояние. Но я успел чуть отдышаться и пришёл в себя.

— Стой! — проорал тот, что постарше.

Скомканная черная борода делала его похожим на церковника из низших сословий.

Очевидно, они видели мой диковинный полёт с самой верхушки башни Айденуса на фонаре. Защитники Лиги так быстро бы не успели спуститься и догнать меня.

Надо было принимать бой. Убивать стражников не стоило: всё же они простые люди, выполняющие свою службу.

Я выровнялся и попытался сделать шаг вперёд на негнущихся ногах.

Чернобородый подоспел первым. Он остановился на почтительном расстоянии и, неуверенно крутил мечом, не зная, что делать.

Мне отчего-то вдруг на память пришли последние слова напутствия Жуги Исаева перед моей поездкой в Орешек:

— Закона нет, — уверенно говорил тот. — Есть одно только принуждение.

Я хотел было возразить, но замер, поражённый неожиданно поняв истинный смысл сказанного.

— Подойди сюда, — прорычал чернобородый.

Я тут же сделал три шага и почти мгновенно оказался возле стражника. Его глаза раскрылись от удивления ив следующую секунду он свалился на мостовую. Из разбитого носа натекло столько, как от раненного кабана.

Вторые два стражника попытались замахнуться, но вскоре сами присоединились к своему старшему товарищу.

Рабочий ойкнул и бросился наутёк. А я сорвал с одного из солдат плащ, накинул на плечи, чтобы прикрыть порванную одежду, и пошёл прочь.

Пятки всё ещё гудели, отдавая болью прямо в мозгу.

Куда идти? Куда мне бежать? — пронеслось в голове.

Надо было выбираться из города. Но куда? Кто мне поможет?

Эльфы. — Да ты что! Если они прознают про события в башне, и если ещё вдруг станет ясно, либо появиться хоть какой-то намёк на мою причастность к гибели Клемента ди Дазирэ (я тут же вспомнил Тень и истекающий из меня странный «дым»), то они первые же меня кончат. Хотя, это конечно не факт. Однако рисковать не стоит. К эльфам никак нельзя!

Кто же тогда ещё? Гибберлинги?

Я вдруг вспомнил послов семьи Сивых.

Попробовать спрятаться у них?

Петляя по кривым улочкам Торгового Ряда, я уже через минуту был у ворот, ведущих в гибберлингский квартал. На удивление, тут не было ни одного стражника.

Миновав проход, я вышел на широкую площадь, где сновали целые толпы разношёрстных гибберлингов.

Они здесь в столице, как в прочем и в любом ином своём поселении, жили большой общиной. Основным источником их дохода была охота и рыболовство, вернее теперь уже перекупка и перепродажа, поскольку в Светолесье им не сильно позволялось заниматься подобным. Ведь всё-таки эта часть Кватоха была заселена людьми, а у озера — водяниками. А ни те, ни другие, своего отдавать просто так не хотели.

Ещё много гибберлингов было задействовано в постройке астральных кораблей. Кое-кто занялся горным делом, налаживая привоз в столицу угля, как лучшей альтернативе дровам. Говорили, что в кузнице особо жаловали сию вещь, поскольку отлитая сталь выходила теперь прочнее.

Горожане охотно приезжали в гибберлингский квартал, чтобы запастись свежим мясом и рыбой. Гибберлинги, в отличии от барышников из Торгового Ряда, вели дела честно, и к тому же могли всегда скинуть цену.

Вот и сейчас площадь гудела от обилия продающих и покупающих. То тут, то там, заключались какие-то сделки, сновали телеги, завозившие и вывозившие товары. У крайних лотков приторговывали оружием и черным углём.

Я прошёлся среди лавок и вскоре вышел к дому Сивых. Мелькнувший в толпе стражник вяло окинул мою фигуру и потопал дальше.

Уже у лестницы я унюхал характерный запах вялящейся рыбы. У дома сновали очень занятые, если судить по внешнему виду, гибберлинги. Они что-то таскали, переругиваясь на своём смешном языке.

— Эй! Ребята! — позвал я. — Могу увидеть посла? Или его братьев?

Тут из дверей вышел разодетый гибберлинг. Только по шапке я узнал в нём посла.

— Слушаю, — сурово сказал он.

Сзади мелькнули фигуры его братьев.

— Я - Бор. Помните?.. Тон Ветродуй, остров…

— А-а! Конечно! В этом капюшоне мы вас сразу и не узнали. Проходите, прошу.

Лестница жалобно скрипнула под ногами, но выдержала мой вес. Мне указали место у очага.

— Хотите есть? — улыбнулся посол, обнажая маленькие острые зубы.

— Спасибо, нет. Я по делу. Мне нужна помощь.

Посол посерьезнел и сделал какой-то знак своим братьям. Они живо закрыли дверной проём занавесью, и стали за спиной старшего брата.

В двух словах я рассказал о событиях в башне. По лицу посла трудно было понять, что он думает. Его живые глазки-пуговки таращились на меня, поблёскивая от огненных сполохов.

— Тон Ветродуй докладывал нам, что в Орешке вы вели себя очень храбро. Даже воевода Залесский лестно отозвался о вас… А тут такое! Как быть? Мы даже не знаем…

Я хотел было встать, но посол резким жестом приказал оставаться на месте.

— Не торопитесь, мы вам не отказываем в помощи… Нам с братьями надо посовещаться.

— Мне выйти?

— Не надо.

Посол встал и пошёл в небольшую комнатку слева от очага. Его братья последовали за ним.

Я огляделся и стал прислушиваться к звукам снаружи. Ничего подозрительного не учуял.

Пахло хвоей, каким-то пряностями. Но всё затмевал запах рыбы из больших дубовых бочек у стены.

Прошло несколько минут, когда гибберлинги вернулись.

— Вот что, Бор. Отправляйтесь в Сиверию в наше поселение Гравстейн на берегу Длинного Вертыша. Ехать туда далеко, оно практически в самом центре того края. Мы сегодня отошлём сову с письмом. Сообщим о вашем прибытии. Найдёте матушек… на вашем языке они зовутся Глазастиками. Укроетесь у них до поры до времени. Договорились?

Я кивнул головой.

— Мы можем дать вам денег. Путь туда неблизкий…

— Спасибо. У меня есть.

Посол несколько секунд задумчиво глядел на меня. Мне отчего-то подумалось, что он сейчас гадает, а не поступил ли он опрометчиво, помогая «бунтовщику». И, видно, так ничего не надумав, плюнул в ладонь и протянул мне лохматую лапу-руку.

Я пожал её в ответ и вышел вон.

Легко сказать: «Езжай в Сиверию». Как туда добраться?

Я вышел из квартала и снова очутился в Торговом Ряду. Стараясь миновать широкие многолюдные улочки, а тем более площадь с серой громадиной статуи Скракана, я очутился у Вонючего переулка. Сразу за ним должны были быть ворота, ведущие в порт. Осторожно, чтобы не привлекать внимания, вышел в переулок и тут же таким же макаром вернулся назад за угол: у ворот стояло человек двадцать стражников. Они тщательно проверяли всех выходящих и выходящих из города.

— Попал! — от досады хотелось выть. — Обложили.

Даже с боем я бы не смог пройти.

— Эй! — негромко прикрикнул мне какой-то человечек.

Его голова, похожая на перевёрнутое лицо, постоянно крутилась по сторонам, словно он ожидал откуда-то нападения. Он стоял у позеленевшей от постоянной сырости стены, в небольшой её нише.

— Подь сюда, — махнул он, всё ещё оглядываясь.

Я тоже осмотрелся и неспешно, чуть прихрамывая на ноющую левую ногу, приблизился к яйцеголовому. На его щеках виднелась рыжеватая поросль, делающая его похожим на общипанного козла.

— Ты мне? — сурово спросил я.

— А то! Енто не тебя-сь тута ищут? — прошепелявил он, слегка улыбнувшись.

Я успел увидеть его щербатые зубы и белый налёт на языке. От паренька воняло какой-то тухлятиной. И если судить по грязной заношенной одежде, то он явно побирался в городских кварталах.

— Чего это ты так решил? — спросил я, стараясь ничем себя не выдать.

Яйцеголовый улыбнулся, как обычно улыбаются местные дурачки, и, хитро щурясь, проговорил:

— Я это… видел, как ты-сь у ворот со стражниками дрался.

— И что ты хочешь?

— Могу это… могу помочь… Тебе-сь из города выйти надо? Так-то? Проведу, ни одна зараза не прознает.

Я долго смотрел в его скачущие беличьи глаза, пытаясь определить степень доверия.

— Что ты хочешь взамен? — осторожно спросил его.

Парень встрепенулся, воровато огляделся, и сладострастно уставился на эльфийский кошель на моём поясе. Его грязные пальцы чуть коснулись вышитых фиалок, и рука тут же отдёрнулась назад.

Я прикинул, сколько денег у меня осталось. Кажется две золотых монтеы, несколько серебряников и медью полтинник.

— Ты знаешь, что я с тобой сделаю, если обманешь? — навис я над пареньком.

Тут быстро-быстро заклипал глазами и трусовато заулыбался.

— Если выведешь, отдам весь кошель.

— Хорошо… хорошо…

Он снова осмотрелся и скорым шагом пошёл по улочке. Я отправился следом.

Мы прошли вдоль огромных каменных валунов, составляющих основание стены, и очутились у небольшой площадки, где велась постройка.

— Идём, — махнул яйцеголовый рукой и, ловко запрыгнув на доски, заспешил вверх наверх.

Мастеровые, занятые своим делом, не обращали на нас никакого внимания.

Я огляделся и пошёл вверх по наклонным доскам, представляющих собой своеобразную лестницу. Поднявшись вверх, где вовсю кипела работа по укладке кирпича, мы с пареньком прошествовали до угловой башни. Там были установлены лебёдки, которыми поднимали грузы на стену.

Парень подбежал к одному из здоровяков рабочих. О чём-то с ним пошептался, а потом жестом подозвал меня.

— Значит так, — сказал рабочий низким простуженным голосом, — с каждого возьму по «новоградке».

— Ничего себя! — хмыкнул я, доставая кошель.

— Стой! — схватил меня за руку парень и оттянул в сторону. — Я-сь ведь спускаться не буду. Отдай мне деньги, а сам ступай с миром.

Мы снова встретились глазами с яйцеголовым, и тот тут же отвёл взгляд в сторону.

Я вытянул из кошеля серебряник, прозываемый в народе «новоградкой». Руки паренька выскочили вперёд и жадно обхватили мягкую кожу кошелька. Он высыпал на ладонь монеты:

— Ух! Даже «орлики», — его кулак жадно сжали золотые монеты.

Я не стал досматривать дальнейшие его пассы с деньгами и вернулся к рабочему. Он внимательно осмотрел монету и счастливо улыбнулся.

— «Новоградка». Отлично!

Надо сразу сказать, что серебряные монеты, рубившиеся на столичном Монетном дворе, считались в Лиге полноценными. Можно даже сказать, были эдаким эталоном. Сто таких серебряников у менял шли наравне с одним лигийским «орликом», золотой монетой. В то время, как серебряник с Умойра уравнивали в пропорции один к полтора. Медяки делали все, кому не лень. Самыми известными были сиверийские «копейки», на которых изображался гербовый знак аллода — копьеносец на скачущей лошади, атакующий тигра. Были также и «мечники» — умойрские монеты, «щитки» — с Ингоса. Да всех не перечесть. Но вот, как и в случае с «новоградкой», копеечные монеты оказались с «верным» весом, потому распространились по всей Лиге. Сейчас, практически на всех таких медяках изображали «копейщика», приурочивая его к образу императора Валира Четвёртого.

Отданная монета была новёхонькой, и образ Святого Тенсеса на ней ещё не потемнел.

— Залазь, — довольно улыбался рабочий, кивая в сторону лебёдки.

Едва я осторожно влез в сетку, как моё тело с лёгкостью оторвалось от пола, и через минуту оно благополучно достигло земли. Рабочие внизу с небольшим удивлением посмотрели на меня, но практически тут же потеряли интерес и занялись своими делами.

Я оправился и пошёл в сторону трактира. Надо было объясниться с Заей и, собравшись в дорогу, уезжать в Сиверию.

Обойдя глубокую лужу, я вышел на деревянные брусья мостовой, ведущей к центральной дороге. Едва прошёл шагов пятьдесят, как из соседнего переулка, а следом и с центральной улочки, выбежали стражники. Слава Тенсесу, тут было людно, и я легко затерялся в толпе, затем свернул в узкий проулочек. Через минуту вышел к кузнице, а оттуда снова направился к центральной дороге.

Быстро же меня просекли эти стражники. Скорее всего, это дело рук той пакостной яйцеголовой гниды.

Даже представил, как он семенит на своих кривых полубосых ножках к дружинникам, и, пряча за пазухой эльфийский кошель из нежной телячьей кожи, рассказывает обо мне, мол, видел, как «сей разбойник» бежал через строящуюся стену. Ловите, мол, держите, его. Небось ещё и награду какую ухватит… Жаль, что я его не кончил… Хотя…

Я осторожно вышел на дорогу, обошёл тянущиеся полупустые телеги, и перешёл на другую сторону слободки.

— Стой! Вот он! — раздалось за спиной.

Я вздрогнул и обернулся: со стороны кузницы вышло четверо, один из которых тыкал в мою сторону копьём.

— Держи его! — гаркнул второй, и я со всех ног бросился бежать.

Впереди маячил конный двор Овсова. Живо перемахнув через ограду, я чуть не поскользнулся на грязной каше натоптанной земли.

Мальчишки, что обхаживали лошадей, с удивлением смотрели то на меня, то на бегущих следом стражников. Я вспугнул лошадей, и они, сильно похрапывая, отскочили в сторону.

В конюшне было темно. В нос ударил характерный запах навоза вперемешку со свежим сеном.

Бежать дальше было некуда. Я развернулся и вытянул мечи.

Стражники замедлили свой бег. Двое из них сняли со спин щиты и стали наступать. Остальные пропустили их вперёд, затем вошли следом в конюшню и пошли по флангам.

Все они были из Защитников Лиги. Я видел их стальных начищенных «орлов» на доспехах. Они хищно раскидывали когти, готовясь схватить воображаемую добычу.

Те дружинники, что с щитами, быстро приблизились и практически одновременно кинулись в бой. Мои мечи глухо стукнулись о дерево и я был вынужден сделать ещё один шаг назад.

Вот, Бор, и всё! Зачем ты только в конюшню забежал?

Солдаты снова атаковали…

2

Во рту пересохло. На глаза словно навалилась громадная гора. Открывать их было больно, даже не смотря на то, что вокруг царил полумрак. В воздухе пахло дымом.

Я попытался встать, но резкая боль вырвала из груди сдавленный стон.

— Лежи, не прыгай, — послышался строгий женский голос.

Что-то тёплое коснулось лба.

— Наконец-то жар спал, — снова сказал тот же голос.

— Где я? — из моего горла слова выбирались с большим трудом.

Наконец, удалось разлепить веки, и, сквозь сероватую дымку, я увидел белое пятно чьего-то лица.

— Я - Бажена, — сказал женский голос. — Ты у меня в доме.

Тут я понял, что лежу абсолютно голым под покрывалом из звериных шкур.

— К-как… тут очутился? — говорить всё ещё было трудно.

Бажена приподняла мою голову и приложила к губам глиняную миску. В рот медленно потекла какая-то жидкость. Поначалу я даже не различил её вкуса, но вскоре ощутил приторную горечь, а следом по телу растеклось приятное тепло.

— Тебя нашли сразу за Гремящими порогами, что на границе со Светолесьем… Любой другой уже давно бы отправился в чистилище.

— А что со мной не так? — удивлённо спросил я.

Бажена сразу не ответила. Она закончила вливать в рот свою настойку, потом встала и куда-то отошла.

Прошла минута, женщина снова подошла ко мне. Глазам стало легче, и теперь я смог её рассмотреть.

Средних лет, высокая, статная. У неё была тяжёлая тёмно-русая коса, спадающая с правого плеча. Широкая голубая лента закрывала её высокий лоб. Одета Бажена была в меховую безрукавку. Скорее всего, она была местной знахаркой. Это ещё подтверждалось обилием пучков из каких-то сушеных трав, связками грибов, корешков и прочих компонентов для зелий.

Женщина подошла ближе, и тут я заметил в её руке странного вида нож.

— Дай свою руку, — сухо сказала Бажена.

Не дожидаясь, она взяла мою ладонь и слегка её надрезала. Из раны выступила тёмная густая кровь.

Бажена взяла свой нож за лезвие и приложила рукоять, стилизованной под голову змеи, к порезу. В воздух вдруг вырвалось лёгкое едва заметное беловатое облачко. Мне даже показалось, что я услышал тихий-тихий хлопок.

Кровь перестала бежать, застыв на ладони.

— Что это? — спросил я.

Бажена снова села рядом со мной. От неё запахло молоком и чем-то ещё тонким, незнакомым, но приятным.

— Кровь единорога. Слыхал?

— Что слыхал? — не понял я.

— Серебро всегда так реагирует на кровь единорога.

— Я не понимаю, — устало проговорил в ответ.

— Я бы не заметила… да и никто не заметил бы… Для этого надо иметь «чистый» кусок серебра под рукой. Как на моём ноже.

Она его показала. Если судить по форме лезвия, то передо был типичный образчик гибберлингского охотничьего ножа. Вот только рукоять… Скорее всего, последнюю изготовили или эльфы, или те, кто знаком с их методами и способами изготовления.

— Есть одна легенда, — отвечала знахарка, — что единороги пришли с луны, ещё в те времена, когда Сарнаут был целым и невредимым.

— Откуда тут… у меня… это какая-то…

— Это древняя магия. Я о подобном слышала от своей бабки… Да и то, когда была сопливой девчонкой.

— Какой магией?

— Если хотели кого-то спасти, то искали единорога и просили его поделиться своей кровью с умирающим. Когда подобное происходило, то человек оживал.

Тут Бажена замолчала и о чём-то задумалась.

— Это тебе не зелье варить, — вдруг сказала она. — Подобное искусство под силу…

Она снова замолчала, пристально уставившись на меня.

— Посмотри на свою ладонь. Видишь? Рана затянулась… Кто же ты такой?

— Не знаю, — сухо ответил я.

— Человеку не осилить кровь единорога. Её «чистота» сожжёт его изнутри, поскольку все люди грешны. Чтобы такого не было…

Заскрипела входная дверь. Сквозь полог я увидел, как в избу ворвались клубы горячего пара.

— У-ух! — раздался мужской голос. — Слава Святому Тенсесу! Бажена? Ты здесь?

Знахарка встала и вышла в светлицу.

— Здесь, здесь, — ответила она, а потом, осенив себя знамением, сказала: — Святому богу слава!

— Что там наш парень?

— Пришёл в себя.

— Вот и отлично, — я услышал, как зазвенели металлические доспехи.

Занавес отдернулся, и ко мне подошла высокая тёмная фигура.

Этот человек несколько секунд смотрел на меня, а потом резко присел у изголовья.

— Меня зовут Владом, — уверенным спокойным голосом сказал человек. — Владом Стержневым.

В полутёмной комнатке, освещённой только лампадкой, стоящей у образа Святого Тенсеса, трудно было разглядеть его лицо. Единственное, что сразу бросалось в глаза, так это его начищенная кольчуга.

Голова болела, говорить было трудно. Язык словно присох к нёбу.

— Я здесь, в Молотовке, командую отрядом Защитников Лиги, — продолжал человек. — А как зовут тебя?

Что ответить? Меня же наверняка разыскивают.

Я молчал, хмуро глядя на Влада. Тот испытывающе глядел в ответ.

— У меня здесь два письма, — Стержнев вытянул из походной сумки, скрученные в маленькие трубочки, свитки. — Одно — от Избора Иверского.

Снова Влад замолчал, ожидая моей реакции. Я в ответ тоже молчал, тупо уставившись в красный угол.

— Тут написано, что сейчас ведётся розыск некого Бора, по прозвищу Головорез. Северянина, невысокого роста… темноволосого… Тут же его обвиняют в пособничестве бунтарям, возможной причастности к «тёмным имперским делишкам»… При себе может иметь «некие бумаги»… При поимке быть осторожными. Брать или живым, или мёртвым. А всё имущество, кое будет при нём, запечатать и не трогать до прибытия представителя из столицы… Интересное письмецо, верно?

Я молчал. Попал, так попал.

Стержнев откуда-то вытянул большой свёрток, развернул его и я увидел своё оружие и ажурную кольчужку.

— Ни денег. Ни бумаг… Так как тебя зовут, говоришь?

— Сверр, — хрипло ответил я.

Командир Защитников хмыкнул в усы и завернул оружие назад.

— У меня есть и второе послание. Оно из Сыскного Приказа от Жуги Исаева. Знаешь такого?

— Слышал… когда-то…

— Исаев предписывает… тайно… вот как! Тайно, — Влад снова хмыкнул в усы. — В общем, предписывает всячески помогать этому самому Бору, называемым в письме поручителем для особых дел. Также следует дать ему прибежище и срочным порядком известить Жугу о местопребывании этого человека… Интересно-то как! Человек один, а указаний о нём гораздо больше.

Стержнев продолжал говорить и одновременно вытянул из своей сумки потемневшую «руку помощи», а следом золотой знак в виде раскинувшего крылья орла.

— Кто же ты такой, Сверр?

Я не знал, что сейчас ответить.

Бажена отдёрнула шторку и заглянула к нам.

— Как он? — она сухо спросила у Стержнева.

Тот не ответил и лишь жестом попросил знахарку выйти.

— Я много разного в жизни повидал, — говорил Влад мне. — Посему сделал для следующий вывод: никогда не следует спешить, если до конца в чём-то не уверен. Так вот и с тобой… Сверр… Кстати, ты знаешь, кого называют «сверрами»?

— Знаю. Меня.

Стержнев сощурился.

— Я - единственный Сверр. Другие, лишь подобия.

— Ого, какая самоуверенность! Ты воевал? Я видел шрамы.

— Было… когда-то…

— Где?

— Последний раз — в Орешке.

— Да? — Стержнев заёрзал. — На чьей стороне?

— На правильной.

— Да тебе палец в рот не клади! Может, действительно сверр.

Стержнев вдруг рассмеялся, но как-то по-доброму, без ехидства.

Снова заглянула Бажена.

— Как его состояние? — спросил Влад.

— Тяжёлое. Думала, что за эти три дня, что он лежал в беспамятстве…

— Три дня? — удивился я.

Стержнев поднялся и отошёл в сторону. Он некоторое время о чём-то разговаривал со знахаркой. По обрывкам слов я понял, что в поселении заболели солдаты. А потом вдруг чётко различил:

— … не очень нравится, — продолжал Влад.

Это он про меня.

— Я пришлю двух парней к тебе…

— Да он слаб! — возразила Бажена.

Голос её был глух, словно она говорила откуда-то из-под печки.

— Слаб или не слаб, но мне его взгляд… В общем, я попрошу, чтобы парни приглядели за ним, пока мы водяников погоняем. А то совсем распоясались. Люди жалуются, что в сети лазят, рыбу воруют. На днях чуть какого-то рыбака не прибили.

И Стержнев вышел. В приоткрытую им дверь, снова ворвался студёный воздух.

Я остался лежать. Слабость в теле стала опять заполонять сознание, и оно проваливалось в какое-то небытие, рождая в голове сонмы непонятных образов.

Кажется, я с кем-то дрался. Перед глазами мелькали острые клинки мечей… Надо было выбираться из конюшни… Конюшни? Какой конюшни?

…Вот не думал, что удар щитом окажется настолько сильным. Меня отбросило вглубь конюшни, словно какую-то пушинку. Бедро обожгло и чуть позднее я сообразил, что это результат удара мечом. Лезвие рассекло штанину и глубоко прорезала мышцы. Но сразу этого не почувствовал. Вскочил и с холодной трезвой яростью бросился в атаку.

Дружинники попятились, не ожидая от меня такой резвости. Но в их глазах я увидел, что они полны решимости и отступать не собираются.

Удар. Финт. Успел блокировать. Снова ответил.

Шутки в сторону. Жалеть никого не буду. Всё будет по-настоящему.

Поднырнул и, быстрым ударом под колено, свалил одного из солдат на землю. Он злобно завыл, хватаясь рукой за ногу.

Ещё финт. Потом тычок ногой в нижний край щита. Дружинник зашатался, но удержался. Тут его достиг фальшион: он с тихим смертельным свистом опустился на его голову. Шлем выдержал, но от удара чуть сплющился. В стороны полетели снопы искр.

Осталось ещё двое. Они переглянулись друг с другом и одновременно атаковали.

Обычно бой долго не длится. Это только в сказках бьются богатыри три дня и три ночи. На самом деле всё занимает не больше минуты. Потом просто начинаешь «иссякать».

Но это касательно только боя один на один. Когда же против тебя выступает сразу несколько бойцов, то начинаешь готовиться к длительному сражению. При умелом распределении сил, можно, всё-таки, справиться с противником.

Я видел, что ребята передо мной стали «иссякать», но сил у них ещё хватало для пары кругов атак.

Тут мне улыбнулась удача: тот что слева чуть споткнулся и свалился на колено. Буквально в последнюю секунду я сдержался, чтобы не кончить его, и ударил в лицо гардой. В стороны брызнула кровь, и дружинник тяжело завалился на бок.

Правый солдат прыгнул вперёд. Мы схватились и покатились по соломе. Упали как-то неудачно: я зацепился раненой ногой за столб и завыл волком. Было очень больно.

Дружинник вцепился руками в горло. Тяжелый, зараза. Не сбросишь.

Бить лёжа было не удобно. Я схватил рукой солдата за нос, а второй за ухо. Не знаю, как получилось, но, скорее всего, так крепко скрутил, что тот истошно завопил и перестал душить. Воспользовавшись моментом, мне удалось извернуться и даже подняться на колени.

Удар. Удар. Ещё удар.

«Огонёк» в глазах дружинника погас и он медленно опустился на грязную солому.

Я встал и попытался отдышаться. Надо было уносить отсюда ноги, а то со следующей командой вряд ли справлюсь.

Подобрав свои мечи, вышел наружу. Чуть левее стоял привязанный гнедой жеребец. Весь в сбруе, словно меня поджидал.

Под удивлённые взгляды мальчишек, я вскарабкался на коня.

— Эй! Ты куда! — раздался недовольный мужской голос.

Из-за здания выбегал Иван Овсов в сопровождении двух крепких парней.

— Стой! Вор!

Я пришпорил жеребца и поскакал прочь.

— Держи его! — донеслось вслед…

3

Утро… Да, я был уверен, что это было утро.

Бывает так, когда слишком долго отдыхал, вдруг во всём теле просыпается непреодолимое желание действий.

Я открыл глаза и смотрел сквозь занавесь в сторону предполагаемого окошка. Тело ныло. Ему жуть как не хотелось лежать. И я встал. Вернее, сначала сел.

Шкуры сползли вниз, обнажая сухопарое тело. Бледная кожа, тусклые вкрапления шрамов. Последние постепенно пропадали, словно рассасывались, и теперь с трудом можно было сказать об их «свежести».

В доме было тихо. Слышно было, как в печке гудит огонь. Пахло чем-то горьковатым. И ещё пахло жареным мясом.

Желудок жалобно заурчал, показывая насколько голоден.

Я скинул шкуры дальше, стараясь оглядеть раненую ногу. На бедре виднелась новенькая перевязка. Чуть приподняв край, я обнаружил затянувшийся молодой кожей длинный порез.

Попытка слезть с кровати вырвала из груди непроизвольный стон. Тут заскрипела дверь и в дом вошла Бажена.

Она несла ведро с водой. Увидев, что я сижу, Бажена от неожиданности охнула и отпрянула назад.

— Ты чего? — испугано спросил она.

Мне что-то показалось знакомо в её интонации, и лишь потом я сообразил, что Бажена из зуреньцев. Оставалось непонятным одно, как она тут очутилась.

— Проголодался, — ответил я хозяйке.

Бажена как-то странно посмотрел на меня, а потом растерянно попыталась собрать завтрак.

— Вчера охотники принесли мне мясо молодого яка, — словно в чём-то оправдываясь. Сказала она. — Их тут сейчас много с предгорий спустилось… Все говорят, что на севере нынче сильные морозы. Большой Вертыш за Великанами сковало льдом.

Я сидел, укрыв нижнюю часть своего тела шкурами, а сам оглядывался по сторонам. Сегодня мне всё казалось в диковинку.

Голова была ясной, лишь небольшая слабость в теле выдавала последствия ранения и затянувшегося жара.

— Где мои вещи? — спросил у Бажены.

Она вздрогнула, задумалась, а потом, спустя минуту принесла мои пожитки. Всё, кроме оружия.

Одежда пахла свежестью и имела следы умелой починки. И хоть одеваться было трудно, но я всё же это осилил, и снова попытался встать на ноги. Буквально на секунду-другую голова закружилась, но мне удалось удержаться.

Шаг. Подтянул раненую ногу. Снова шаг.

За минуту удалось доковылять до стола, что стоял у широкого светлого окна.

Сквозь мутное заиндевелое стекло (именно стекло, а не бычий пузырь), удалось разглядеть небольшой дворик. За ним резкий обрыв и шагов через пятьдесят верхушка грубо тесаного частокола. Дальше раскинулась заснеженная тайга.

Круча уходила вниз, к ослепительной ленте какой-то речки, ещё не полностью затянутой льдом. На другом берегу тоже был лес, тянувшийся до высоких серых громадин горной гряды.

— Уречье, — пояснила Бажена. — Здесь оно начинается и тянется до Солёного озера.

Знахарка замолчала, всё также строго глядя на меня. А потом неожиданно зачем-то сообщила:

— В долине нынче много рысей… Что-то расплодилось их в этом году… С тех пор, как чёрный мор унёс в чистилище Искры местных жителей, зверья в Сиверии развелось тьма-тьмущая.

— И давно я здесь обитаю?

— Да, почитай, седьмой день. Тебя нашли полуживого прямо за Гремящими порогами.

Она поставила передо мной глубокую глиняную миску, от которой исходил просто одуряющий запах. Взяв в руки деревянную ложку, я сделал ей несколько махов, закидывая бульон в рот.

Дверь отворилась и в дом, громко притопывая ногами с мороза, вошли два человека. Чёрные шубы делали их владельцев необычайно толстыми, словно бочонки на ножках.

— Хозяйка! Дрова уже накололи… Ох, ты! — мужчины сняли шапки и удивлёно смотрели на меня. — Встал уже!

Они спокойно сели напротив и жестом показали, что им бы то же неплохо было сейчас подкрепиться. Это явно были мои сторожа, оставленные Стержневым.

Мы встретились взглядами. Будь они клинками, то сторонний наблюдатель увидел бы, как те с холодным неприятным лязгом скрестились.

Бажена накрыла на стол и сама отошла к печи, демонстрируя своё безразличие к происходящему.

Дружинники скинули шубы на лавку и принялись хлебать бульон, при этом выхватывая пальцами мясо и жадно забрасывая его в рот.

— Хорош! Ох, как хорош! — покряхтывали они с какой-то ухмылкой в глазах.

Дверь снова отворилась и внутрь вошла ещё одна заснеженная фигура.

— Эх! — голос мне показался знакомым. — Замело нынче… Слава Святому Тенсесу!

В ответ нестройно понеслось: «Святому богу слава!»

Человек перестал отряхиваться и сурово уставился на меня. Это был Стержнев.

— Так-с! — Влад подошёл ближе.

Я продолжал есть, стараясь ни на кого прямо не смотреть. В душе что-то закипело, заскреблось. Чувствовалось приближение тех странных «шор», топивших сознание во «тьме».

Отчего вдруг они появились, трудно было сказать. Опасности как таковой я не почувствовал. Да и если бы меня раскрыли, то уже давно отдали бы ребятам Избора.

Вдруг подумалось о Зае: только бы её не коснулась эта ситуация со мной. Теплилась слабая надежда, что Жуга об этом позаботится.

А с другой стороны, они-то знают, что бумаги у меня, и не станут трогать тех людей, кого считают близкими мне. Конечно, до поры до времени, но всё же пока меня не поймают.

Стержнев присел рядом и я почти почувствовал, как он заглядывает мне в лицо. Я перестал есть и поднял взгляд на него.

— Да уж, действительно «сверр».

На его замечание дружинники, во всю уплетающие бульон, вдруг громко расхохотались.

— Дайте ему поесть, — вступилась Бажена. — И Влад, я ведь тебя предупреждала! У меня в доме не будет…

Стержнев резко повернулся к знахарке.

— Молчи, и не забывай, чем мне обязана.

Бажена сердито хмыкнула.

— У меня есть на то причины, — продолжил Влад, уже поворачиваясь ко мне. — Сразу видно, что такой человек опасен.

— Да где там опасен! — подал голос один из солдат.

— Тебя, Резун, спросить забыли… А быстро ты, Бажена, его на ноги поставила. Говорила, что долго выхаживать, а тут…

— Крепкий он, — буркнула знахарка, поглядывая на меня.

— У тебя что-то ко мне есть? — спросил я у Стержнева.

Тот криво ухмыльнулся:

— Коли б было…

Он не закончил, задумчиво глядя в никуда.

— Я в своей жизни сталкивался с разным… верил тем, кто обманывал, и не верил тем, кто говорил правду… В отношениях с людьми не стоит спешить и делать скоропалительные выводы.

Тут Стержнев снова посмотрел на меня, а потом вдруг, повернувшись к своим дружинникам, сердито проговорил:

— Поели? Если так, то пойдите-ка к Хрипунову. Я его сейчас встретил, так он просил подсобить с… В общем, скажите, что я вас прислал в помощь. Ясно?

Дружинники хохотнули и стали собираться.

— Да живее вы! Увальни.

Только они ушли, как Стержнев чуть наклонился ко мне и начал:

— Я давно тут. Кстати, по своей воле… С тех пор, как мор унёс жизни большей части местного населения — тут нужда в защитничках ох как возросла! От всего и от всех… Слышал о том страшном море? Черной болезни?

Ещё не понимая сути разговора, я отрицательно замотал головой.

— Да было такое… Ты думаешь… пожалуй, большинство так же думает, что Сиверия — край глухой, дикий. Что тут одна деревенщина и обитает…

— Послушай, Влад, переходи к делу. Я не люблю долгих вступлений.

Стержнев проигнорировал моё замечание, и продолжил:

— Вот из-за того, что все так думают, что мало кто сюда едет, вот из-за этого тут и расплодилось всякой… В общем, так: в этом посёлке только мы и являемся тем оплотом, на который опирается Лига. Не будет нас — здесь не будет ни одного человека… ни одного гибберлинга… и эльфа не будет… Если бы я во всём глупо исполнял лишь приказы столичных чинуш, тогда…

Стержнев стукнул кулаком по столу.

— Не знаю, кто ты такой. Да в общем-то, и знать особо не хочу. Пока портал не работает, ты будешь под моим присмотром. Починят, тогда отправим в Новоград. Зовись, как хочешь: Сверром, Бором или хоть диким яком. Главное — не мути воду… Теперь понимаешь?

— Кажется.

— Отлично… А всё-таки, крепкий ты парень. Такая рана, а ты уже на ногах. С моими ребятами Бажена возится дольше. Так ведь? Помнишь, как меня отправляла собирать всякие там оленьи сердца, рога яка?

Знахарка не ответила.

— Как я лазил по долине, охотился… А твой отвар не очень-то и помогает моим защитничкам.

— Если бы не он, то лежать им в могилках, — сердито бросила Бажена. — И это вместо спасибо…

— Не злись! Просто странно как-то всё…

Стержнев поднялся.

— Вечером зайду проведать. Вдруг надумаешь, что рассказать, тогда милости прошу. А пока: из дома ни ногой.

Сказал, накинул шапку и вышел вон.

Только сейчас я позволил себе чуть выпустить пар, стукнув по столу кулаком.

— Сука! — прорычал вслед.

— Он всегда такой, — вступилась вдруг за Стержнева Бажена. — Но на самом деле, он человек мягкий…

— Оно и видно.

Я попытался привстать, но раненная нога отдала прямо в мозг такой болью, что я снова выругался.

— Ничего. Пару деньков и тебе станет легче.

Последнее слово она произнесла, как «легше», снова выдавая в себе зуреньское происхождение.

Она помогла мне подняться и дойти до кровати.

— Мне думается, что это у тебя не первое ранение, — мягко сказал она. — И заживление с каждым разом становится всё быстрее. Так ведь?

— Наверное… Ты мне рассказывала про кровь единорога. Или мне это привиделось?

Знахарка, хотевшая было отойти по своим делам, остановилась.

— Кровь единорога… Я мало об этом знаю. Не мое это…

— И всё же.

Бажена вернулась и присела у изголовья.

— Сущность единорога в том, что он противится любому злу… Отсюда и целебность его крови… рога… ну и вообще… В лунном сиянии можно увидеть, как она светится голубовато-серебристым цветом… Моя бабушка, помнится, даже говорила, что серебро — это их застывшая кровь… Тот человек, который выпивал её, излечивался от тяжёлых болезней. А вот о тех, у кого течёт в жилах такая кровь, мне слышать не приходилось. Да и человеку не выдержать всей… всей… всей её «святости», ведь человек от природы носит как печать добра, так и печать зла. Потому, если поразмыслить, он должен либо стать «святым», либо… либо погибнуть.

— Но я ведь жив, а сам ведь и не святой вовсе.

— Сама вижу и не понимаю… Если хочешь, то я могу вечером провести обряд окуривания.

— Зачем?

— Чтобы очистить твой разум. Он сейчас заполнен повседневными заботами, страхами, переживаниями. Отогнав всё это, ты сможешь увидеть ответы, на то, что сейчас сокрыто…

Я поднялся на локте.

— А чем окуривать?

— Да не бойся, — Бажена улыбнулась. — Мы, знахари, в некотором роде тоже колдуны да маги. Но самое низшее сословие. Если остальные собирают «силу» в себе и через себя ею пользуются, то мы ищем «силу» в тех предметах, в которых она хранится и накапливается. И заставляем эту самую «силу» совершить некую… некую… Не подберу слово.

— Я понял.

Бажена приподняла брови, мол, уверен, что понял. Я кивнул.

— Окуривание — одно из самых простых обрядов. Я возьму полынь и шалфей. Они развеют твои мысли «не по делу». И ещё добавлю…

— И это поможет?

Бажена снова улыбнулась, но не ответила. Она поднялась и пошла по своим делам.

4

…Лошадь сильно хрипела. Розовая пена вырывавшаяся из её рта, забурлила; животное споткнулось и рухнуло на пожухлую траву. Я едва-едва успел вытянуть ногу из стремени и покатился по земле.

Стоял тихий холодный вечер. Небо, окрашенное сине-багровыми полосами облаков, устало глядело на меня.

Я был не в силах встать. А рядом доходила раненная, да ещё и загнанная лошадь.

Где-то глубоко в душе мне было её жаль. Надо было бы помочь, попытаться прекратить её страдания, но разум охватила какое-то безразличие.

Я устал. Безумно устал. Второй день в бегах. Без сна, отдыха… Петляю по лесам, что заяц, сбивая со следа.

Прикрыл глаза всего лишь на секунду, и вдруг… кто-то затормошил меня за плечо.

Глаза резко открылись. И первое, что они увидели — это было испуганное лицо Бажены.

— Что случилось? — спросил я.

— Ты так стонал… страшно стонал…

Я сел. Голова была тяжелой, как это обычно случается от того, что не доспал. Во рту снова пересохло.

Бажена протянула деревянную ендову. Сделав несколько мощных глотков, я ощутил странный привкус напитка. Нога, на удивление, уже не так ныла и болела. Бажена еще минуту стояла рядом и внимательно смотрела на меня.

— Думаешь, сейчас в лунных лучах буду светиться? — пошутил я, чувствуя, как разум слегка затуманился.

Знахарка задумалась и отошла к печи.

Только теперь я учуял в воздухе легкий запах дымка. Бажена повернулась ко мне лицом. У неё в руках был тугой пучок каких-то сушенных трав, один конец которого сильно дымил.

Знахарка подошла ко мне вплотную и, по какой-то, понятной только ей одной, схеме стала обмахивать «веником» вокруг моей головы — окуривала.

Трава дымила очень сильно. Отчего я стал уже с трудом различать контуры её лица. Грудь сдавил сильный кашель.

Попытался было разогнать дым рукой, но она вдруг перестала слушаться. Ощущение сродни тому, словно сильно выпил. Заторможенность движений передалась заторможенности мыслям. А, может, и наоборот.

В общем, я перестал воспринимать окружающий мир. Хотел сказать Бажене, чтобы она убрала этот пучок да затушила его, но изо рта вырвались прозрачные пузыри. Они распались на множество мелких, а те, в свою очередь, густой пылью расплылись в воздухе.

Кожи лица коснулся странный ветерок. Он хоть и был холодным, но от этого же и приятным.

Я даже услышал странноватый звук, похожий на глухое постукивание палкой по мешку с мукой. Звук был ритмичным, размеренным.

Туман перед глазами рассеялся, и я очутился у отвесной скалы. Впереди, среди белого дыма виднелась черная расплывчатая фигура ледяного дрейка. Его могучие крылья громко хлопали…

И тут же марево пропало.

Я сидел на кровати. Голые стопы опирались на холодный бревенчатый пол. Лицо Бажены медленно выплыло из дыма и её серые глаза внимательно уставились в мои.

— Дрейк? — переспросила она. — Ты сказал «дрейк»?

Я молчал. Просто не мог говорить. Язык прилип к нёбу, мысли путались.

Бажена открыла дверь, проветривая избу. Потом взяла из небольшого мешочка соль и посыпала по всем углам. А, остановившись у образа Святого Тенсеса, что висел в красном углу, чуть помолилась.

В голове стало проясняться, но ясность еще ей не вернулась.

Память снова сделало странный кульбит, вызвав из своих недр странные воспоминания. В них снова был в башне Айденуса в Новограде. Ноги опирались на мозаичный пол… Это верхняя зала мага, вокруг которой снаружи медленно курсировали фонари. Обездвиженный я стоял напротив Айденуса.

— О, если бы ты видел мир таким, каким вижу его я, — говори маг.

Нереальность происходящего усиливалось ещё тем, что воспоминание часто прерывалось, как это бывает во сне.

Великий Маг опустил глаза. Его лоб покрылся глубокими складками. И я вдруг увидел перед собой дряхлого уставшего от жизни старика.

Это откровение настолько меня поразило, что я пропустил большую часть рассказа мага.

— Многие знания умножают многие печали, — проговорил Айденус.

Я слышал эту фразу. Кажется, это из «Святого жития Великого Тенсеса». Его слова. Точно, точно!

— В мире ничто не реально. Здесь нет солнца, нет луны и звёзд, нет неба и земли. Нет рек и озёр. Нет долин и лесов, пустынь и джунглей. Здесь ничего нет. Наш мир, словно застывший студень. Словно отражение былого Сарнаута.

Айденус глубоко вздохнул и поднял глаза на меня.

— Тюрьма… Этот мир мёртв. Здесь лишь отражения былого… Тюрьма для Сарна.

Я испугался: Айденус часом не рехнулся.

— Астрал. Вот истинная реальность. Иной просто нет.

Я огляделся: ничего не изменилось. Мир был таким, каким я его видел. И о чём толковал мне Айденус, было не понятно.

— Из Астрала Великие Маги черпают свою силу. Из Астрала мы создали всё видимое тобой… вами… Над головой ни солнце, ни луны, а лишь Астрал. Там нет ничего. Даже звёзд.

— Почему? — спросил я мысленно.

Айденус удивился вопросу. По его лицу я прочитал, что он думает обо мне: наивный мальчик, не понимающий сути реальности. Его вопрос также глуп, как он сам.

— Уходи, — сказал Айденус, махнув рукой.

Невидимые оковы спали, и я словно освободился…

И что это? Воспоминание? Или сон?

Дверь отворилась, и в избу вошёл краснощёкий от мороза Стержнев. Сосредоточенность на его лице сменилась хмурой улыбкой. Он чуть потянул носом воздух, явно отмечая характерный запашок дымка.

Мне показалось странным столь частые наведывания к моей персоне. Но как только Бажена поставила перед ним миску, всё стало на свои места.

От моего взора не укрылось то, какими однозначными взглядами смотрели эти двое друг на друга.

Стержнев быстро поел, искоса поглядывая на меня. Потом вытер скатертью рот и вытянул из кармана трубку. Неспешно набив её, он затянулся и сел спиной к печи.

За окном было темно. Где-то погавкивала собака, а так вообще стояла мёртвая тишина.

— Зима в этом году припоздала, — вдруг сказал Стержнев, проследив мой взгляд к окну. — Наверное, весна будет затяжная.

— Почему? — не понял я.

— Не знаю… так думается…

Влад глубоко затянулся, ощущая, как дым проникает в каждый уголок его лёгких.

Надо бы отослать почтового голубя, — подумалось ему.

Он уже решил известить Исаева о необычном человеке, назвавшимся Сверром.

И что в нём такого? — продолжал рассуждать Стержнев. — Отчего его ищут прямо-таки все, кому не лень?

Дверь резко распахнулась и в избу ввалилась какая-то мохнатая фигура.

— Там это… как там… ну в общем…

Человек запыхался и долго размахивал руками.

Стержнев как-то безразлично поглядывал на вошедшего, а потом спокойно сказал:

— Да ты, Пётр, не части. Давай-ка по порядку.

Вошедший повернулся к красному углу, бормоча под нос:

— Слава Святому Тенсесу! — а потом уже повернувшись к Стержневу, сказал: — Хрипунов пришёл. Тебя ищет.

— Случилось чего?

— Так ты ему дружинников в помощь дал. Они на солеварню отправились, встретить обоз да сопроводить его, чтоб там ничего…

— Да ближе к делу!

— Хрипунов говорит, мол, гоблины, мать их, напали.

— На обоз? — Стержнев мгновенно выровнялся, но трубку изо рта не выпускал.

— Угу. Лошади назад сами вернулись. Только на последней убитый… Резун…

— Как убитый?

— Топором… гоблинским… В спине торчал…

— Что? — Влад вскочил. — Какова хрена происходит? Вы там перепили, что ли?

— Да как можно, Владислав Никитич. Мы ведь… А тут Хрипунов…

— Где дружинники? А-а, мать вашу! Чего встал, давай пошли к Хрипунову!

Стержнев схватил шубу, шапку и, на ходу одеваясь, выскочил вон. За ним, смешно семеня ногами, поспешил и грузный ратник.

Мы с Баженой переглянулись.

— Нигазово симя! Гах! — и дальше я уже мало что понял на её зуренськом языке.

— Есть что-то теплое? — спросил я у знахарки.

Выражение её лица стало непонимающим сути вопроса. Пришлось пояснить:

— На улице мороз. А я хотел бы чуть пройтись, а то от дыма голова разболелась.

Несколько секунд Бажена обдумывала ситуацию, а потом вытянула откуда-то небольшой полушубок и заячью шапку.

— Тут кругом тайга, — сказала она, протягивая одежду.

— Не бойся, я бежать не собираюсь… пока…

Знахарка на секунду замешкалась, но всё же отдала одежду, и я поковылял к дверям.

На улице было необычайно тихо. Выйдя из тёплого помещения, я не сразу ощутил мороз. Чуть постояв, глубоко потягивая ртом свежий воздух и наблюдая, как густые клубы пара тают в сумерках, освещенных лишь полной луной и слабым светом из окна избы, я огляделся по сторонам.

Снега намело, будь здоров! Сделав несколько шагов по протоптанной от дверей дорожке, я остановился, пытаясь все-таки определиться, куда бы пойти дальше.

Впереди виднелись несколько изб, широкая заснеженная площадь, на которой слева высилась груда длинных сосновых брёвен, а ещё чуть дальше недостроенные каменные палаты, увенчанные высокой, но тоже незаконченной, башней. Чуть в стороне я заметил строительные леса вокруг ещё одного каменного сооружения, по форме напоминающего оборонную башню.

Скорее всего, посёлок укрепляли, превращая в своеобразную крепость. Но вот только с одним отличием от новоградского: её строительство явно затянулось на месяцы, если не годы, поскольку делалось всё своими силами, а, значит, не очень быстро.

Не смотря на теплый полушубок, мороз стал пробираться аж под акетон, неприятно пощипывая тело. Сапоги на мне были легковаты, явно не по погоде. Тут бы что-то потеплее на ноги натянуть.

Я похромал на площадь. И когда миновал колодец, огороженный сверху от непогоды небольшим навесом, то снова остановился оглядеться.

Дом знахарки был на самом отшибе Молотовки у высокого, незаконченного частокола, или, называемого на эльфийский манер — палисада (сие слово я потом слышал от нескольких местных жителей). Огромные тяжелые ворота, стоявшие в ста саженях в стороне, были закрыты. Мне показалось странным, что подле них не было ни одного сторожа. Хотя, пройти в Молотовку можно было и через то место, где ограда заканчивалась.

Из ближайшего леса тянуло непонятной тревогой. Это чувство можно сравнить с тем, когда находишься в «нехорошем» месте. В народе такое называют «нечистым». Всё время кажется, что тебе кто-то смотрит в спину.

Я отогнал прочь тревожные мысли и поплёлся дальше по тропе. В ночной тишине вдруг послышался характерный конный топот, и из-за покосившейся длинной избы слева рысцой выехало несколько всадников.

— А ну-у в с-с-стрну! — злобно проорал один из них и выскочил прямо ко мне. — Пьянь!

Лошадь толкнула меня в плечо, и я отлетел в снег, будто мешок с соломой. Тычок хоть и не был сильным, но весьма ощутимым. Свалиться я не свалился: удалось устоять, правда, при этом припал на больную ногу. Колено сильно стукнулось о мёрзлую землю, и из груди непроизвольно вырвался стон.

Я увидел наглые надменные рожи проезжавших. Особенно выделялся один безбородый холёный хлыщ, одетый в соболиную шубу. Он посмотрел на меня, как на конный навоз, и поехал дальше в окружении своих приспешников. Через несколько секунд, они скрылись за углом, явно направившись в эти самые недостроенные палаты.

Грубо выматерившись и сплюнув на снег, я постарался встать.

Из из ближайшей избы донёсся громкий мужской хохот и какая-то музыка. Я прислушался: скорее всего, в этом доме весело гуляли.

Дверь распахнулась и наружу вышли два человека. Они шатающейся пьяной походкой обошли дом и стали у стены с намерением помочиться.

Трактир, — сообразил я.

Нога от резкого движения сильно ныла. Думаю, молодая кожа, затянувшая рану, разошлась.

Вот же гады! В следующий раз встречу, и тогда посмотрим, кто кому дорогу уступит.

— Так! — из-за заваленной снегом избёнки, вышла темная фигура.

По голосу я сразу определил Стержнева.

— И что ты тут делаешь? — спросил он, приближаясь.

— Дышу воздухом.

Я снова попытался встать. Влад подошёл ближе и грубо помог подняться.

— Скучаешь? — сказал он непонятно о чём конкретно. — Можешь сходить со мной на наше вече.

— Куда?

— Здесь рядом.

— И что мне там делать?

Стержнев приподнял брови, словно говоря самому себе: «И действительно! Что?»

Но он тут же нашёл какой-то ответ, а мне бросил:

— На что-нибудь сгодишься. И, кстати, ты пока мой… должник. Во всех смыслах этого слова.

Что именно подразумевал Стержнев, я снова не понял.

Мы пошли по дороге в том же направлении, в каком уехали всадники. Через несколько минут вышли на широкую чищеную улочку, ведущую прямо к высокому крыльцу каменных палат.

У входа стояли несколько вооружённых стражников с факелами в руках. Они с интересом посмотрели на мою ковыляющую позади Стержневу фигуру, и, когда уже было вознамерились преградить вход, услышали приказ пропустить меня внутрь.

— И вот что, Игорь, — сказал Влад широкому круглолицему стражнику, — отведи его к моим ребяткам. Скажи, пусть присмотрят.

Я переглянулся с этим самым Игорем и поплёлся следом.

Прежде, чем рассказать о событиях этого вечера, надо вернуться к истории. Но не к истории вообще, а конкретно к истории существования людской расы.

Помниться, тем осенним вечером, когда через пару деньков мне надо было отъезжать в Орешек, пришел Бернар и в одном из наших разговоров, мы вдруг затронули эту тему. Сейчас даже не помню, почему так вышло.

Эльф вытянул трубку и я понял, что разговор будет долгим.

— Когда-то, — начал он, — на заре существования вашей расы, расы людей… Предрекая твой возможный вопрос о джунах, скажу сразу, что они тоже были людьми, но… но несколько иными.

— Иными?

— Да, иными. Не такими как вы, канийцы, или хадаганцы. Но сейчас не об этом.

Эльф стал набивать трубку. Подкурив, он продолжил:

— Так вот, разрозненные племена людей оказались на развалинах некогда могучей джунской империи. В то же время на эти территории пришли и орочьи полчища. И между ними и вами разразилась кровавая война, которая собрала воедино ваши разрозненные племена. Так и образовалось Кания, или, как любят порой вспоминать ваши летописцы — государство свободных людей.

Но после победы, как обычно бывает, начался делёж земель. И как следствие — междоусобица.

Одно из многочисленных людских племен, прозываемое аро, выступило с предложением о создании такого союза, в котором все имели бы равные права, а также и обязанности по отношению друг к другу. Это был тот прообраз, который впоследствии и стал нынешней Лигой. Земли закрепили за самостоятельными вольными городами, ставшими сосредоточием этого самого союза. Во главе их стали Наместники, образовавшие Великий Совет Кании.

Время шло. Среди Наместников стала выделяться одна семья, страстно желавшая прибрать власть к своим рукам…

— Валиры? — спросил я.

— Они самые. Но, придя к власти, они не стали разрушать традиции складывавшиеся сотнями лет. Люди оставались свободными даже после того, как Валиры провозгласили себя императорами. Создав свод законов, позволивший регулировать отношения между возросшим числом свободных городов, они ещё более сплотили людей, а позднее, после Катаклизма, и присоединившихся к Лиге эльфов и гибберлингов.

Сарнаут развалился на острова, парящие в Астрале. Наместники видоизменились… теперь их место занимали Великие маги. Уцелевшие земли стали прозывать аллодами.

— Почему? — спросил я.

— Давным-давно, согласно старым законам, на каком-то из древних людских наречий, аллодом прозывали земельное владение большой семьи. Племя, состоявшее из подобных семей, выступало для них в роли господина. На этих землях семья имела безграничную власть, однако она не могла покинуть пределы своего аллода. Понимаешь?

— В общих чертах.

— Вот и для Великого Мага остров в астрале является его аллодом, покинуть который он не может в силу обстоятельств… Ладно. Мы чуть отвлеклись. Помнишь, мы уже когда-то с тобой говорили о Лиге, об отношениях внутри неё?

— Возможно, такое было.

— Было, было. Ты просто подзабыл. Все жители Лиги свободны. Все вправе жить вольно, так как им велит их совесть, обычаи и…

— Я это понял. Что именно ты хочешь мне доказать?

— Что внутри Лиги не должно быть деления на лучших и худших. Будь ты эльфом, гибберлингом, человеком или водяником. Да кем угодно!

— Водяники официально не входят в Лигу.

— Не входят, но живут на этих землях. И всегда жили. Мы заключили с ними союз, а это главное. Это значит, что мы приняли их как равных. Ведь по законам, принятых в эпоху правления Валиров, всякий «пришлый, или испокон живущий» на земле племени, прозывается «свободным мужем», и потому «обладает всеми к тому нужными правдами». Поступать же с ними, «аки с варварами», возбраняется под страхом сурового наказания. «И мерится друг с другом токмо чрез «Судебную Правду». Понимаешь?

— Что именно?

Бернар прищурился, пытаясь найти в моих словах какой-то подвох.

— Я к тому, — начал эльф, — что грызня внутри нашей Лиги, приводит к возвышению Империи. А она еще и сама вмешивается, подогревает конфликт между расами… Да ты и сам это видишь.

— Угу, — кивнул я.

В дальнейшем же разговор стал безынтересен и напоминал переливание из пустого в порожнее.

Вот, в принципе, и сама предыстория. А чтобы было совсем понятно, то по указанию Высшего Совета Кании, всем воеводам, управляющим и мелким наместникам, воспрещалось вступать в военные конфликты с местными народностями и племенами. Прежде надо было получить соизволение на подобное. Потом высылались войска и…

В противном случае, если всё решалось на местном уровне, и при этом приводило к бунту, то за подобное своеволие могли весьма жестоко наказать.

Я сидел на краю длиной дубовой скамьи. Рядом расположились какие-то ратники. Они о чём-то негромко переговаривались.

Напротив восседали купцы, кое-кто из управляющих и служек фактории (новомодное слово, перенятое то ли из Империи, то ли из каких иных мест, благодаря Свободным Торговцам), головы местных ватаг и просто зажиточные люди. В центре на возвышении стояло несколько человек, из которых я знал только Стержнева. А рядом с ним тот самый холёный безбородый человек, люди которого обозвали меня «пьянью» и толкнули в снег.

Как подсказал кое-кто из ратников, то был Демьян Молотов, богатейший купец Сиверии, по прозвищу Хозяин. Рядом с ним кружилась какая-то беловолосая эльфийка. Её тончайшие стрекозиные крылья нервно трепетали, хотя по внешнему виду она была совершенно спокойна.

— Вон тот, что рядом, — говорил мне ратник, — Тарас Хрипунов. Правая рука Демьяна. Личность пакостная, сволочная.

— А эльфийка?

— Да любовница Молотова.

— Да что ты мелешь! — оборвал ратника его товарищ. — Как баба, прямо! Это Лаура из семьи ди Вевр. Она тут какие-то дела ведёт с Молотовыми.

— Знаю я их дела, — ехидно хмыкнул в ответ ратник.

— Да тихо вы там! — прошипел десятник, сурово взглянув на нас.

Разговор, как я понял, шёл о нападении гоблинов на солеварню.

— Вот что, Владислав Никитович, — спокойным голосом говорил Демьян Молотов. — Мы от столицы далеко. Да и столица мало что понимает в наших делах. Ей бы оброк получить, а там и трава не расти. Ты говоришь о том, что нам запрещают защищать наши жизни, наши земли от постоянных нападок водяников, гоблинов, орков с севера? Пусть, значит, нас тут грабят, убивают…

— Ты, Демьян Савватеич, не передёргивай-то, — отрезал Стержнев.

Его лицо чуть побагровело, отчего седая борода стала казаться ещё белее.

— Нам следует жить в мире с нашими соседями, какими бы они не были…

— В мире? Да кто же против! Только вот, где ж этот мир? Не мы ведь на них напали…

— Конечно! Я сколько раз вам всем говорил, чтобы не дразнили дикого яка! Так нет же! Всеми правдами да неправдами лезете то к водяникам, то к гоблинам! Конечно они в ответ мстятся…

— Это мы к ним лезем? Да Сиверия исконно была нашей землёй! Ещё мои прадеды в Уречье….

— Мы да мы…. Мои… Вы, Молотовы, уж давно себя местными воеводами мыслите! В чужие дела влезаете. Думаешь, я не знаю, чего ты на Солёное озеро рвёшься? Медную жилу ищешь! А, может, и нашёл уже. Втихаря монету чеканишь?

Демьян резко выскочил вперёд, а вместе с ним и его люди.

— Да ты что, Владислав Никитович! Ты нас в чём-то подозреваешь? Да на том Солёном озере, почитай, почти половина всей соли Кватоха делается! Не будет промысла…

— Не о том вы, ребятки, спорите, — встал со скамьи Паньков, ещё один купец по прозвищу Сашка Пушной, промышляющий мехами. — Озеро, медь… Мы говорим о людях, коих погубило гоблинское племя. Мы все знаем, что Уречье — вотчина этих варваров. И знаем, что силы Лиги не бесконечны. Она не в состоянии на всё повлиять. Потому мы здесь должны сами находить общий язык со всеми племенами…

— Ещё бы Лига не могла! — хмыкнул Тарас Хрипунов. — Святая Земля, почитай, побогаче будет, нежели Сиверия под боком.

— Да, на Святую Землю только дураки не лазят, — согласились кое-кто из присутствующих здесь жителей посёлка.

— Может, и побогаче, — кивнул головой Паньков. — Только война-то не выход. Нам из столицы подмогу не вышлют. Так?

— Так, — кивнул Стержнев.

— Выходит, самим надо решать, что делать.

— А что тут решать! — прогорланил с дальнего угла купец Дмитрий Патраков. — На что нам Защитники Лиги? Почто их содержать, коли они не могут эту самую Лигу тут, в Сиверии, защитить, и навести порядок?!

— Да вы что! — Стержнев посмотрел на всех таким страшным взглядом, что народ разом приутих. — Думаете, коль Ермолая нет, так… Вы бунтовать тут вздумали? Кто ослушается приказа, того лично обезглавлю! Ясно?

— Да что ты нас пугаешь, Влад! — Демьян вышел вперёд. — То Ермолаем, то казнью… Мы имеем полное право…

— Здесь сейчас я власть!

— Нет уж! Здесь мы власть! Тут на наши кровные вы, защитнички хреновы, содержитесь. А то, что предписывает тебе столица, что надо с варварскими племенами договариваться, так на вот — выкуси! Сколько можно! Терпежу уж нет!

— А ну тихо вам! — снова подал голос Паньков.

Он в свои годы выглядел довольно крепким мужиком. Стриженые седые волосы, строгий взгляд чёрных пронзительных глаз, зычный спокойный голос.

— Давайте-ка спросим у Митрофана, — продолжил Паньков, — что пишут старые летописи про Солёное озеро. Чьё оно? Наше? Али гоблинское?

Все повернулись к стоящему чуть в стороне от Стержнева Митрофану Гомонову, старому летописцу этого края, хранителю обычаев, законов и традиций. Тот долго шамкал своими бледными губами, поглаживая бороду. Его бледные глаза, некогда соревновавшиеся цветом с небом, уставились в узорчатую мозаику пола.

— В «Голубой книге», — важно начал Гомонов, — сказано, что когда в Уречье пришёл Волот со своей ватагой… А Волот, если кто не знает…

— Да знаем, кто он, — заворчали недовольные купцы и их приспешники.

— Ну, так вот, — Гомонов даже не обратил внимания на выкрики, — когда Волот пришёл в Уречье, то в южных предгорьях он натолкнулся на малочисленное местное племя гоблинов, живущих по варварским законам и обычаям.

Повисла тишина. Все задумались, но судя по лицам, каждый размышлял о своём.

— Что делать-то будем, старшой? — в нависшей тишине этот вопрос прозвучал, словно гром.

Спрашивал какой-то сотник в потемневшей от времени кольчуге. Среди воинов он выделялся характерной статью, присущей опытным ратникам.

Лицо Стержнева на какие-то мгновения стало растерянным, но он тут же собрался и невнятно промычал. Поняв, что его не расслышали, Влад откашлялся и повторил:

— Решение слишком трудное. Пораздумать надо…

— Доколе? — спросил Молотов.

Своим вопросом Демьян лишь раззадорил Стержнева.

— Завтра отправлю в столицу письмо. Когда придёт ответ…

— Не думал, Владислав Никитович, что ты трусишь…

Лицо Стержнева вспыхнуло, словно смолистая лучина.

— Спокойнее, ребятки! — примирительно сказал Паньков. — Вече окончено. Расходимся…

5

Уже светало. Небо окрасилось в нежно-розовые тона. Откуда-то потянуло хлевом и ещё парным молоком.

Лицо Стержнева было каким-то острым. Мне даже показалось, что оно чуть вытянулось.

— Не люблю делать не свойственную мне работу, — недовольно говорил он, грея руки у огня. — Эх, нет на них Ермолая…

— Да уж, — кивнул стоявший рядом седой ратник с нашейником сотника.

Это был тот солдат, который задал вопрос о том, что дальше делать. Выглядел он постарше Влада и, причём, прилично.

— Да уж, — повторил он, хмурясь. — Он бы их всех быстро к ногтю…

Стержнев поднял взгляд и отчего-то вперился в меня. Смотрел долго, покусывая уголки рта, а потом вдруг сказал:

— А ты, Сверр, что скажешь?

— Я? — вот уж действительно есть чему удивиться.

Мне до сих пор было непонятно, отчего Стержнев потянул меня за собой на Ратный двор, где располагались местные Защитники Лиги.

— Почему вдруг решили поинтересоваться именно у меня?

— Почему? Свежий взгляд-то всегда лучше. Верно, Тур?

Сотник кивнул и мягко улыбнулся. Парнишка, стоявший рядом с ним, с интересом посмотрел на меня.

— А кто такой Ермолай? — спросил я, затягивая с прямым ответом.

— О! Это такой человек… — ответил вместо Влада сотник.

— Ну, так что скажешь? — снова спросил Стержнев, отходя от огня.

— Ваш Молотов мне не понравился… У него даже на лице написано лишь одно — нажива!

— У тебя тоже кое-что написано, — вдруг улыбнулся Стержнев. — Верно, Тур?

Сотник крякнул и тоже улыбнулся.

— Верно. Такого презрения к купеческой братии давно не видывал.

Я поймал себя на том, что при одной только мысли о Молотове, губы расползались в кривой ухмылке.

— Ты, братец, видно калач тёртый, — продолжал сотник. — Вы там, в Светолесье…

— А я не из Светолесья.

— Да? А откуда же?

— С Ингоса.

Стержнев со своим сотником дружно рассмеялись.

— Действительно, откуда ещё быть сверру! — заметил Влад. — Ну да ладно. Шутки шутками, а дело надо делать. Вот что, Тур, сходи, проведай наших болезных. Да остальным накажи собираться.

— Ты решил? — спросил он. — Но у нас совершенно нет сил для подобного…

— Сам знаю. Только вот купцы про то не ведают. Знали бы они, сколько лежит без сил… Слава Тенсесу, у нас есть Бажена, а то…

— А странно как-то выходит: и мор среди Защитников Лиги, и недавние браконьерские выходки водяников, а теперь вот гоблины…

— Да уж, странно, что говорить… И, кстати, я ничего решил. Нужно разведать. Поедешь ты и… и сам кого ещё выберешь. А я пошлю письмо в приказ. Сам знаешь, что за ослушание нас ждёт.

Сотник кивнул и, поманив пальцем паренька, вышел с ним вон из избы. Нас осталось четверо: я, Стержнев и ещё двое ратников.

— Эх, жаль нет Ермолая, — снова непонятно кому пожаловался Влад. — Он бы что-то придумал… А всё же, — Стержнев решительно подошёл ко мне, — чтобы ты сделал на моём месте?

Мы обменялись с командиром защитников взглядами, словно пробными ударами перед началом боя. Кажется, Стержневу что-то во мне понравилось.

— Если честно, то я с гоблинским племенем мало знаком. А, может, вам самому бы попробовать съездить в столицу…

— И сколько это времени займёт? Вот то-то и оно!

— А через портал?

Стержнев хмыкнул.

— Я уже об этом думал… Когда в столице произошёл бунт, то все порталы запечатали. Крепко запечатали. И Иван Протасов, хранитель портала, до сих пор не в состоянии восстановить его работу… А хотя, может, попробовать? Пошли-ка ребятки.

Мы вышли наружу. Я сильно задерживал группу, но Стержнев терпеливо ждал и не спешил.

Выйдя из Ратного двора, мы попали на центральную улицу Молотовки, выложенную ровным тёсом. Времени у меня, чтобы разглядеть посёлок оказалось предостаточно.

Пока я только лишь смотрел да дивился, а позже многое разъяснил у Бажены, Тура и Стержнева. Правда, их рассказы не были столь многословны, но даже этого было предостаточно, чтобы у меня сложилось верное понимание быта сиверийцев в Молотовке. Кстати, единственного сохранившегося посёлка, поскольку от остальных не осталось и следа — результат «великого мора».

Четырехугольные большие срубы из сосновых брёвен — вот такие здания в основном преобладали здесь. В отличие от столичных слободок, где избы были невысоки и относительно малы, то здесь дома казались просто палатами. Сверху ровная двухскатная крыша с интересным коньком — оберегом проживающей семьи. Обязательно имелась холодная кладовая, также подклет, прозываемый здесь подьизбицей.

В окнах, обрамлёнными замысловатыми расписными прозорами, вместо бычьего пузыря использовали слюдяные пластины. Конечно, не у всех, но у многих, и это меня тоже по своему поразило. Ведь даже в столице не во всех домах подобное увидишь.

У многих было огороженное перилами богато украшенное крыльцо. На кувшинообразных колоннах сверху располагалась остроконечная кровля, а сверху на длинной жерди высилась забавная прапорица. За всё время, проведенное мною в Молотовке, я не увидел ни одной одинаковой.

Подворье не огораживалось. Каким-то образом все различали границы своих владений.

Фасады срубов были расписаны замысловатой резьбой. Она была и на ставнях, и на наличниках, даже крыльце.

Конечно же, в каждом доме, или, по крайней мере, там, где я побывал, был весьма оригинально выполненный красный угол с изображением Святого Тенсеса и постоянно горящей лампадкой, источающей приятный запах мирры. По словам местной служительницы Церкви Лады выходило, что сиверийцы были весьма набожны и частенько посещали Алтарь Света, находившийся на освещённой земле, что сразу за посёлком.

Башню в центре Молотовки, которую я поначалу принял за какие-то каменные палаты, строили по сиверийским традициям. Тогда ночью мне трудно было рассмотреть все детали, но теперь…

Если в Новограде, к примеру, та была увенчана несколькими лже-башенками, опоясывающих одну главную, то здесь, была всего лишь одна широкая и весьма высокая, выполненная в своеобразном шатровом стиле. Наверху я увидел бронзового лигийского орла, хищно раскинувшего крылья в стороны.

По непонятной мне причине, входов было четыре. Правда, два из них всё ещё делались.

Высокие ступени, подступали к громадным кованным дверям, у которых стояли по два стражника из числа Защитников Лиги.

Убранство главной башни тоже было не закончено. Стержнев как-то оговорился, что на то не хватает средств.

И ещё, что часто бросалось в глаза, так это присутствие синего и голубого цвета буквально во всём: от одежды, до деталей мозаики и орнамента.

Сиверийцы, как в прочем и зуреньцы, заметно отличались от жителей Светолесья, к коим, скорее всего, относился Стержнев. У них были широкий круглые слегка приплюснутые лица, на котором располагался крупный нос. Темно-серые глаза, ну иногда черные, высокий лоб, русые волосы. Мужчины были весьма ширококостны, и даже чем-то отдалено напоминали медведей. Они носили густые бороды, которые хотя и были стрижены, но всё-таки широким веером (это, скорее всего, дань традиции) ниспадали на грудь.

Женщины были высоки, стройны. У большинства были длинные тяжелые косы. Это касалось даже замужних женщин, головы которых украшали широкие голубые ленты.

По характеру сиверийцы были упрямы и очень дерзки. За словом в карман не лезли, и если им что-то не нравилось, то спокойно об этом говорили. В дела друг друга нос не совали, говоря обычно так: «В чужие сети за рыбой не лазят»…

Портал находился недалеко от юго-восточных ворот. Его ограничивало лишь чисто символическое ограждение в виде невысокой каменной кладки. Припорошенная снегом круглая площадка находилась на постаменте. В отличие от столичного портала, сиверийский заметно отличался характером выбитых на каменной плите джунских рисунков.

Нас встретил хранитель. Он сухо поздоровался и, молча, выслушал Стержнева.

— Портал… портал… Вы на него так уповаете, — Протасов отчего-то злился.

У него было широкоскулое чуть приплюснутое лицо, темно-русые волосы, толстый нос. Всё это выдавало в нём коренного сиверийца. Синий кафтан, расшитый на эльфийский мотив, развивал свои полы на ветру.

— Нет ничего более загадочного и непонятного, чем эти порталы, — продолжил он. — Вы совсем неверно оцениваете его возможности… Даже, если он сейчас работал, то… А, что вам говорить! Не поймёте.

— Почему это? — насупился Стержнев.

Иван задумался, стоит ли нам рассказывать, и всё-таки решился:

— Никто, даже Великие маги, не знает, как и почему они работают. Одно точно, что это джунская магия. Страшная, ужасная…

— Во, пугает! — усмехнулся Стержнев.

— Я никого не пугаю! Каждый портал охраняется Стражем. Чтобы он пропустил вас, следует преподнести ему… жертву… Кровавую, между прочим. Голод Стража — это… это… Словами не описать. Вы думаете, что если мы «оседлали» портал, так, значит, можем «летать» туда-сюда, как нам вздумается? Боюсь, что сильно огорчу, ответив, что это не так. Иначе: зачем бы нам нужны были астральные корабли? Если Стражу не понравится ваше жертвоприношение, то он сожрет вас! Я это говорю не понаслышке! Бывали случаи, что люди пропадали на недели, а то и совсем не возвращались.

Я тут же вспомнил, что когда перемещался при помощи портала с аллода Клемента ди Дазирэ, то попал на безымянный остров спустя, кажется, три дня.

— А метеоритное железо? — спросил я.

— Что «метеоритное железо»?

— При его помощи, говорят, можно настроиться на нужный портал выхода…

— Н-да! Я понимаю, о чём идёт речь. Метеоритное железо лишь помогает сонастроить два разных портала, но не факт, что перемещение будет удачным. Да и вы представляете, сколько стоит метеоритное железо? Вся его добыча под строгим контролем и предназначена для нужд кораблей… Мы — хранители порталов. Я обладаю Ключом, но даже это не поможет мне укротить Стража. Джунская магия не разгадана даже эльфами! А вы говорите…

— То есть, ты нам не поможешь? — сурово спросил Стержнев.

Протасов отрицательно махнул головой.

— Нихаз его дери!

— Но-но! — Протасов осенил себя знамением Святого Тенсеса. — Не святотатствуй!

Стержнев насупился, но не вскипел. Очевидно за всё время, прожитое в Сиверии, он уже успел привыкнуть к внешнему виду подобной религиозности.

Протасов, которому совсем не нравилась упрямая напористость командира Защитников, рассерженно сплюнул в сторону.

— Ладно, всё понятно. Пошли ребята назад, — вскомандовал Влад и повернул первым.

6

Бажена закончила оглядывать рану на ноге.

— День-два и всё будет в относительном порядке, — сообщила она, начиная готовитт свежую повязку.

— Ногу тянет, — пожаловался я.

— Попервой так и будет. Рана ведь глубокая… А я уж подумала, не подался ли ты в бега, — улыбнулась Бажена, вставая с колен.

— Да Стержнев таскал за собой… Не могу понять, чего он ко мне так привязался.

Знахарка ничего не ответила и стала втирать в ногу какую-то вонючую коричневую мазь.

— А кто такой Ермолай? — спросил я у Бажены.

Она не сразу ответила. И пауза стала затягиваться…

Молотовка, как в прочем и иные ранние промысловые посёлки по добыче омуля, образовалась на берегах Малого Вертыша очень давно. В то время практически по всей реке насчитывалось уже с десяток подобных артелей. А чуть позже люди стали селится в речных долинах и Длинного Вертыша.

Но удобство расположения со временем превратило Молотовку в некий базар, где собирались сотни скупщиков, торговавших на том момент не только рыбой, но и мехом, мясом диких яков, строевым лесом и даже медной рудой, жилы которых частенько находили в Срединном хребте. Торговать в Сиверию приезжали даже с далёких аллодов. Это были не только люди, но и эльфы, и гибберлинги.

Сезар ди Вевр, известный путешественник с Тенебры, после посещения Сиверии, в своём дневнике отмечал, что на аллоде насчитывалось около полутора сотен временных поселений.

«Состояние жителей, — писал он, — их быт, оставляет такое негативное впечатление, что я просто в ужасе… Временные поселения в основном состоят из двух-трёх тесных изб (совсем без окон), в которых обитает до пятидесяти человек… Они набиваются на ночёвку до отказа. Некоторые ходили спать в рядом стоящие лабазы».

Такая ситуация не могла длиться вечно, и, как результат стряслась страшная беда — в Сиверию нагрянул черный мор.

«Тяжёлый труд, а с ним и неизбежная подруга — выпивка (по моим подсчётам в сём крае чуть ли ни в каждом посёлке было по три-четыре трактира), изнашивали даже самый крепкий организм, — описывал позже Сезар. — Люди вымирали, словно мухи».

И вскоре бы в Сиверии не осталось никого, если бы за дело не взялся тогда ещё молодой Ермолай Сотников, сумевший в кратчайшие сроки спасти ситуацию.

Сплотив вокруг себя остатки сиверийцев, он полностью изменил их отношение к установленному укладу жизни, сделав упор на житие прапрадедов, их чистую веру.

Человек жесткий, неординарный, он смог провести переговоры с местными племенами, наладив с ними и дружественные, и торговые связи. Правда, при этом пришлось во многом поступиться межами так называемых «исконных земель», но на тот момент иного выхода просто не было.

В столице Ермолая помнили по так называемой Мелочной войне, когда он на свой страх и риск запретил новоградским купцам (а тогда по указу только представители первой гильдии могли вести торговое дело с Сиверией) закупать товар, такие как пушнина, омуль, лес и прочее, по явно заниженным ценам.

— Это голова местной общины, — ответила Бажена. — Хороший человек… незаурядный…

— Чем же он так прославился?

— Именно благодаря его стараниям этот посёлок выстоял. Он ведь единственный оставшийся во всей Сиверии…

— А Гравстейн?

— Причём тут Гравстейн? Это же поселение гибберлингов.

— А кто ещё обитает в Сиверии?

— Водяники на Оленьих Мхах, орки за Ухающим лесом, недалеко от Великанов…

— Каких великанов?

— Так прозывают две громадные каменные статуи, оставшиеся ещё со времен, когда тут обитали люди Зэм. Ходят слухи, что рядом с этими Великанами спрятали клад.

Бажена закончила мазать рану, и пошла к печи. Я натянул штаны и стал одевать сапоги.

— Ермолай обошёл практически всю Сиверию. Договорился со всеми племенами. Варвары его уважают.

— И где же этот Ермолай делся? Умер?

— Почему умер? — испугано спросила Бажена и тут же осенила себя знамением. — Что за ерунду ты говоришь! Ермолай Сотников в начале осени отправился за Вертышский Острог. Там за ним тоже обитают орки. Хотел наладить новый союз. Но вот что-то давно про него не слышно… Стержнев переживает. Друзья они с Сотниковым.

Я сел за стол и поглядел на дивные морозные узоры на окне.

— Почему ты не сказала Владу про кровь единорога?

Бажена замерла у глубокого чугунного горшка.

— А зачем ему говорить? — вкрадчивым голосом спросила она.

— Я думал у вас с ним…

— Неправильно ты думал, — недовольно ответила знахарка. — Ты вообще мало, что обо мне знаешь. Да и не нужно это тебе знать.

Её лицо нахмурилось, становясь каким-то неприятным глазу. Воображение тут же дорисовало к характеру Бажены ярлык «ведьма» и ещё стерва.

— Думаю, — продолжила она после небольшой паузы, когда я уж, было, предположил, что у нашего разговора не будет продолжения, — не всем стоит знать, что тот, кого они спасли в лесу за порогами, достоин жизни.

— О чём ты? — напрягся я, думая что меня раскрыли.

Возможно, в горячечном бреду я себя выдал.

— Только кровь единорога тебя и спасает от тьмы. Когда ты один, или думаешь, что тебя не видят, то выдаёшь свою суть собственным поведением. Уж поверь, что в этом я толк знаю. Мне приходилось «жить тьмой».

— И кто я? — взволновано спросил я.

Вдруг отчетливо вспомнилась та сцена у часовенки недалеко от столичной слободки. Я тогда только-только приехал в Новоград и забрёл на окраину. Как же тогда мне сказал та молоденькая служительница? Кажется, что в моём сердце не видно Света. Да-да, точно так и сказала.

— И кто я? — снова спросил я.

Бажена, как мне показалось, ответила весьма неохотно:

— Убийца…

— А-а, ты об этом, — вздохнул я с некоторым облегчением.

— Ты видел дрейка, — продолжала знахарка.

— Когда?.. Ты про тот случай с окуриванием! Да мало ли что привидится…

— Нет. Дрейк тебе не привиделся.

— Драконов нет уже более…

— Ходят слухи, что на Новой Земле на острове Нордхейм видели одного.

Едва она это сказала, как я вдруг вспомнил слова Айденуса про сердце дракона.

— Послушай, Бажена, а ты говорила, что человек не в состоянии переносить в себе кровь единорога, так?

— Говорила, — кивнула головой знахарка.

— А если в груди этого человека «темное сердце»?

Бажена непонимающе прищурилась.

— Если у него сердце дракона?

— Но… такое трудно представить…

— Не труднее, чем кровь единорога в жилах.

— Так-то оно…

Знахарка замерла в размышлениях.

Я даже не удивился подобному открытию в себе самом… Скорее всего, просто внутренне смирился со своими странностями, снова представляя себя какой-то нелепой фигуркой в Игре Богов — Сарна и Нихаза.

Спустя где-то пару минут Бажена пространно ответила, что в таком колдовстве не особо разбирается. Дальнейшие попытки продолжить эту тему не увенчались успехом.

— А во что верят зуреньцы? — спросил у знахарки.

— В Дар Тенсеса, — нехотя ответила Бажена.

— Ну, это как бы официально. А вообще?

— Как-нибудь поведаю, — снова с неохотой ответила хозяйка.

Бажена налила в глубокую миску горячего супа и принесла мне.

— Я видел, у вас трактир имеется, — заметил я.

— Это заведение Молотовых, — мне показалось, что Бажене несколько обрадовалась смене темы. Её руки чуть дрожали, едва она подошла ко мне. — Добились, чтобы напойную пошлину не платить. Они, конечно, и соляное тягло не платят.

— Как это?

— Нихаз его знает! У них связей в столице, что у собаки блох!.. А с этим трактиром беда сплошная: народ спивается, последнюю деньгу, бывает, сносит. Тихон Корчаков…

— Кто-кто?

— Да найманный трактирщик, Тихон, сволочь, с людей последнее сдирает. Правда, хозяевам своим не всё отдаёт. Про то Молотовы ведают, но смотрят сквозь пальцы. Где ещё такого прохвоста найти!

— Корчаков, говоришь, его зовут? У него сестра есть?

— Да кто его знает! У такого вора, поди, и родителей никогда не было. Кто такого уродит?

Дальше Бажена проговорила что-то на своём зуреньском.

Я ел суп, а сам думал, что каким порой бывает тесным наш мир.

Но это всё «сопли», как бы выразился Первосвет. Надо было думать, что делать дальше. Ситуация сложилась довольно странная. Меня наверняка ищут на всех аллодах. Это следовало из тех посланий, который получил Стержнев. И всё из-за секретных бумаг, списков мятежников.

А ведь бумаг-то нет.

Я снова вспомнил тот момент, когда рвал их на клочки и бросал в воды Вертыша. Даже не знаю, что в тот миг нашло на мой разум. О чём думал.

Может, представлял Ивана Иверского, которого заставили перейти на сторону бунтовщиков. И таких, как он, думаю, было немало. Эдакие заложники ситуации: кому угрожали, кого запугивали…

Нет, были, и я в этом уверен, и такие, что добровольно соглашались… Но зачем же всем головы рубить?

А с другой стороны, возможно, это лишь мои предположения. Может, надо было на корню истребить «Державу»?

Но сделанного не воротишь. Бумаг нет, меня ищут по обвинению в предательстве…

Надо было бежать из Молотовки. Меня должна была ждать в Гравстейне семья Глазастиков. Так ведь обещали Сивые.

А вот как отсюда выбраться?

Мне виделся только один вариант: даже если Стержнев и знает о том, кто я на самом деле, но при этом отчего-то не выдаёт ни Избору, ни Жуге, то надо как-то воспользоваться шансом.

Когда я закончил есть суп, то уже точно знал, что и как мне делать.

— Ты куда? — удивлённо спросила Бажена, увидев, что я резко поднялся.

— На Ратный двор, к Стержневу…

Влад сидел, наклонившись вперёд, словно что-то разглядывая на полу.

— Ты меня в деле не видел, — заметил я.

— Не видел. И что?

— Испытай.

Стержнев покачал головой:

— Ты прямо, как маленький. Хотя… Иван! Игорь! — крикнул он ратникам. — Ну-ка!

Защитники встали и подошли сразу с двух сторон.

У левого была напряжена правая рука; пальцы вытянулись к низу.

Ясно: ударит ими в горло.

Но а правый ратник согнул руки в локтях и без подготовки нанёс несколько ударов в грудь. Его кулаки напрасно рассекли воздух.

Я не стал примерятся и изматывать ратников. Несколько мгновений и они оба растянулись на полу.

— Неплохо, — бросил Стержнев. — Но я и так догадывался… У тебя и взгляд сверра… Такому ничего не надо доказывать. И такого не надо испытывать.

— И что ты решил?

Я понимал, что он никому не рассказал о тех посланиях, и, пожалуй, пока так и не расскажет.

— Я тебе уже говорил, что не всем доверяю, — голос Стержнева стал более глухим.

Ратники поднялись на ноги и вопрошающе смотрели на своего командира. Влад дал знак, чтобы они вышли из комнаты.

— Я мало кому доверяю, — повторился Стержнев. — Но тебе, возможно, дам шанс… Ты думаешь, что хорош? Ну, возможно. Я видал, конечно, и кое-кого получше.

— Воевал на Святой Земле?

— Нет… О тех местах, где воевал я, — со вздохом ответил Стержнев, — ты, братец, даже и помыслить не можешь… Шанс?.. Хотя, что я о тебе знаю? Ни-че-го.

Он замолчал, снова уставившись в пол.

— Не знаю почему, — снова заговорил Влад, — но у меня такое чувство, что ты тут очутился не случайно.

— То есть?

— Волю богов не пояснить… Вот что: ты хочешь дела? Слышал об амулете ярости?

— Нет. А что это?

— Церковь, конечно, подобное не поощряет… если не сказать по-другому. Но хорошо, что мы не паладины.

При этих словах Влад странно улыбнулся.

— Дело придётся делать в тайне, — продолжил он. — Я, кажется, уже говорил, что людей у меня осталось мало.

— Говорил, — кивнул я.

— В Южном Уречье обитают таёжные тигры. У сиверийцев, из первых, кто поселился здесь, был такой обряд… Я уже подзабыл его название. Но смысл его в том, чтобы поймать живого тигра. Привести его в ярость, и, когда тот рассвирепеет, войдёт в раж, «впитать» в оберег эту самую ярость, наполнить флюидами…

— Зачем это? — мне показалось, что Стержнев меня проверяет.

Его глаза заблестели, как только он начал описывать этот ритуал. Лицо натянулось отталкивающей миной.

— Уж поверь, что результат превзойдёт все ожидания, — то, как Влад это сказал, показало, что он не шутит и сам когда-то подобное делал. — Это, безусловно, опасное дело… Когда-то задолго до того, как аллод присоединился к Лиге, здесь жили люди племени онеда. В переводе на общий язык значит «Тигриные люди». Это было очень давно. Поэтому… да, в прочем и по многим другим… моментам… гербовый знак…

— Я знаю: копьеносец…

— Не верно. Этот знак пришёл с Церковью Света.

— А что же было до этого?

— Белый таёжный тигр.

Меня несколько удивили подобные знания у Стержнева. И я тут же понял: все эти намеки на места, в которых он воевал; странная неприязнь Церкви, но в то же время намёки на знание её постулатов и устава; некоторые словечки, проскакивающие в его речи, — всё это указывало на то, что Влад в прошлом был паладином. Но что-то произошло. И это «что-то» заставило его изменить отношение к своим религиозным взглядам, за что потом он вполне мог быть сослан в дикую Сиверию. А, возможно, ушёл сюда сам, чтобы не мозолить глаза.

Но вот всё же почему?

Я снова глянул на сосредоточенное лицо Стержнева и ответ пришёл сам собой: это Бажена. Уверен, что дело в ней. Да ещё те слова, мол, она чем-то обязана Владу. Не связано ли как-то это с уходом из рядов паладинов?

Моя нога резко заныла, и я чисто рефлекторно стал гладить место ранения.

Дверь отворилась, и в комнату вошёл сотник Тур, а с ним всё тот же паренёк лет двенадцати.

— Слава Святому Тенсесу! — пробасил сотник, осеняя себя знамением.

— Святому богу слава!..

— Во веки веков!

— Отлично! — воскликнул Стержнев, щуря взгляд. — Отлично! Думал за тобой послать…

— Что случилось? — хмуро спросил сотник, поглядев на меня.

— Скажешь, чтобы Сверру отдали его амуницию.

Брови Тура слегка приподнялись, но, ни спрашивать, ни возражать, он не стал. По взгляду стало ясно, что он воин старой закалки. И если ему приказали, значит, следует выполнять.

— Оружие, — Стержнев прищурился. — А странное у тебя оружие. Как ты вообще управляешься с подобными клинками? Если не считать тупого «кошкодёра», то остальное оружие можно назвать… назвать длинными ножами… либо мечами-маломерками… При твоей длине рук, ты должен был быть либо уж очень ловким, либо… извини за возможное оскорбление, но с таким оружием только со спины нападать.

— Я хороший фехтовальщик. Но драться мне приходиться не всегда честно. И это касается не только моей стороны, но и…

— Понимаю, — ухмыльнулся Стержнев.

— И ещё мне нужен лук.

— Ну да, ну да… лук… дадим и лук. Вот что, Тур, — Стержнев со странной улыбкой на губах, повернулся к сотнику: — Возьмешь нашего нового друга с собой.

— Куда?

— Туда-туда, — закивал головой Влад, подтверждая какую-то догадку сотника.

Тур насмешливо повернулся ко мне.

— А кишка у него не тонка? Я ведь и своих не всех беру.

— Вот и проверим, — Стержнев сделал знак, означающий конец разговоров, но в последнюю секунду резко подошёл ко мне и добавил: — Только учти одно: ведь ты сам пришёл. Потому и пенять будешь только на самого себя.

Я выдержал взгляд.

— Отправляйтесь к Бажене. Пусть даст вам обереги, — бросил напоследок Влад.

К знахарке я пришёл уже полностью вооружённый. Ко всему мне ещё отдали затасканный полушубок и тёплую шапку.

Бажена несколько удивлённо посмотрела на меня, а когда следом вошёл Тур, вдруг усмехнулась.

— Слава Святому Тенсесу!

— Во веки веков слава!

— Обереги, — сухо потребовал сотник.

Бажена на мгновение замешкалась, потом спросила сколько надо, и скрылась за пологом.

— Входя в жилой дом, — сердито говорил сотник, но уже мне, — нужно благословлять хозяев. Мы говорим: «Слава Святому Тенсесу!» Ясно? Хозяева благословляют гостей, говоря: «Слава святому богу!» Или нечто в этом духе… Здесь тебе не Светолесье!

— Я с Ингоса.

— А там в других богов что ли веруют?

— Нет.

— Тогда учти мои слова на будущее, а то наши будут роптать… Ты ж не языческий поганец, какой! Может не веруешь в Дар Тенсеса?

— Верую, — от такого напора я несколько растерялся.

— Тенсес это Великий бог, подаривший нашему миру Дар воскрешения к жизни. Коли ты не веруешь в это…

— К чему эти нравоучения? — кажется Тур перепутал меня со своим Егоркой.

Сотник удивлённо уставился на меня.

— Вы сами видели хоть кого-то, кто действительно воскрес?

— Я? — Тур на какую-то секунду задумался. — Конечно!

Тут сотник хотел даже что-то добавить, но вдруг запнулся и замолчал. Глаза его пошарили по полу, а потом он хрипло добавил:

— Только тот, кто истинно верит может воспользоваться Даром Тенсеса.

По тону его голоса, я понял, что он сомневается в степени своей веры.

— Так! Выезжать будем поутру, — сообщил мне Тур, меняя тему. — Сдюжаешь?

Он кивнул на раненную ногу:

— Постараюсь.

— Неверный ответ. Иначе не возьму, хоть кто меня уговаривай.

— Тогда сдюжаю, — ухмыльнулся я.

Сотник чуть приоткрыл рот и смотрел, будто сквозь меня. Словно я был стеклом в окне…

— Мне нужны железные люди! — наставник по прозвищу Туча подошёл практически вплотную.

Он оказался прямо напротив Тура. При каждом слове с губ наставника слетали брызги слюней. Давно его никто не видел таким разъяренным.

Тур вспомнил, как впервые попал на Ратный Двор, и как его, совсем молодого паренька, уставшего от длинного, почти бесконечного, пути, представили Туче. Тогда наставник, услышав о таком подвиге, а именно переходе из Сиверии сюда, в столицу, казалось, обрадовался.

— А ты крепкий парень! Такие нам нужны! — и он по-приятельски хлопнул по плечу Туча. — Как зовут-то?

— Игнат.

Туча улыбнулся.

А сегодня… Сегодня наставник снова был сердит. Как, впрочем, и вчера, и позавчера. Тучу словно подменили. Ему ничего не нравилось.

У других наставники — просто святые люди. Учат, помогают, а этот!..

— Мне нужны железные люди! — повторял Туча нам. — Думаете, имперцы будут вас жалеть? Вот они… они, — тут наставник поднял свою клюку и махнул себе за спину, — железные люди! Ни страха, ни боли, ни голода, ни жажды — ничего не боятся. Ничего их не берёт. Одна цель — слава Империи. Слава Яскеру! И за это всё, хоть в пекло! А вы?

Туча с силой ударил своей деревянной клюкой, и именно Тура, прямо по плечу.

— Дубины! Мамины сыночки! Марш в хлев, за коровами навоз убирать!

Он не шутил. Тур это знал.

Ох, как он сейчас ненавидел Тучу. Всеми фибрами своей души.

Неужели, — думалось ему, — этот старый хрыч не видит, как мы стараемся? Как я стараюсь! Из кожи вон лезу, а он!..

Туча снова замахнулся и в этот раз ударил зазевавшегося Тура по голове.

— Марш!

И парень сердито гыркнул, поплёлся за своими товарищами в хлев, что был у северных ворот Ратного Двора…

Мы сели за стол.

— Поясню тебе всё сразу, — продолжил сотник. — Поедем в Южное Уречье для поимки тигра. Уверен, что ты никогда подобное не делал, потому выполняй всё, что прикажу. И ещё: человек я строгий, не люблю когда в отряде разброд. Здесь не Светолесье и не место одиночкам. Усёк? Сиверия — край суровый. Одному человеку не справиться. Мы всегда всё делаем сообща.

— Ватагами?

— Верно.

— Зачем нам охота на тигра? Я понял, что на солеварню напали гоблины и след отбить её назад…

— Понял верно, — кивнул Тур. — Но вот людей у нас маловато. Да и для такого дела нужно…

Сотник запнулся, глядя куда-то позади меня. Я обернулся: из-за полога вышла Бажена с небольшим холщовым мешочком.

— Готово? — снова сухо спросил сотник.

Судя по всему Бажена ему не сильно нравилась. Сейчас лицо знахарки снова было каким-то неприятным, отталкивающим, отчего я опять про себя назвал её ведьмой.

— Держи, да смотри до дела не открывай, — ответила знахарка.

— Не учи, сам ведаю!

Сотник встал, поклонился хозяйке и вышел вон.

Едва дверь закрылась, как Бажена негромко выругалась на своём наречии.

Весь день я затачивал мечи, полировал их, чтобы снять следы начинающейся ржавчины, натирал куском кожи, тщательно втирая масло даже в гарду.

Потом занялся луком. Он лежал в старенькой кожаной налучи, украшенной разноцветными поблекшими косками. Я был искренне рад даже такой затёртой вещице, поскольку до этого свои старые луки приходилось прикручивать к колчану. А тут даже ещё и ремешок для ношения налучи подарили.

Оглядев тетиву из сыромятной кожи, я попробовал её на разрыв и отложил в сторону. Смочив в льняном масле кусок ветоши, стал аккуратно протирать древко. Оружие было в неплохом состоянии, но видно было, что им давно не пользовались. Но склеенный рыбьим клеем из, кажется, берёзы и лиственницы, лук был всё ещё достаточно упруг.

Бажена изредка поглядывала на меня, и только один раз она вдруг заметила:

— Редко видела, чтобы так ухаживали за своим снаряжением.

Я ничего не ответил, поглощённый своими мыслями.

В голове постоянно крутилось одно слово: «Зая».

Как она там? Не обижают ли? Не притесняют?.. Переживает, небось?

Даже, когда ложился спать, долго ворочался, прислушиваясь к завываниям ветра за стеной. В памяти всплыли воспоминания о тихих вечерках накануне поездки в Орешек.

И уже засыпая я видел, как из ледяной тьмы мелькнула серая тень. Махнув громадными крыльями, она мчалась ко мне, разевая широкую острозубую пасть.

Тело охватила нервная дрожь. Безумные глаза, горящие огнём… Дрейк схватил чьё-то тело…Я подумал, что это Корчакова. Рванулся вперёд и полетел во тьму ледяной пропасти…

7

Выезжали, едва рассвело. По распоряжению Стержнева мне дали гнедого невысокого жеребца.

Солдаты с некоторой неприязнью смотрели на меня. Даже паренёк Егорка, хвостиком следовавший за Туром, не сдержал ухмылки. Правда, едва натолкнувшись на мой ответный взгляд, тут же потупил взор и поспешил затесаться среди своих старших товарищей.

Сотник обошёл наш немногочисленный отряд, насчитывающий вместе со мной двенадцать человек, лично проверив походное снаряжение.

Я стоял чуть в сторонке, дожидаясь когда Тур подойдёт ко мне.

— Где топор? — сердито буркнул он, разворачивая меня спиной к себе.

Тут я обратил внимание, что помимо вооружения, у всех людей отряда за поясами были заткнуты топоры. А у двоих кроме того ещё и длинные пилы.

— А ну-ка, Егорка, принеси-ка мне мой запасной, — крикнул сотник. — Запомни, — обращался Тур уже ко мне, — тут в лес без топора да огнива не ходят. Ясно?

— Само собой, — я не обижался. Пусть учит.

Тур вручил мне топор и потом вскомандовал в путь.

Рядом с его лошадью побежали два огромных лохматых пса. Грубые головы на длинных шеях, черно-белый окрас, глубокая мощная грудь — всё это выдавало в них местную таёжную породу. Её особенностью было то, что практически у всех собак оба глаза были разного цвета: один голубой, второй карий. Говорили, что одним глазом эти псы видят наш мир, вторым — скрытый мир духов.

Эта порода практически не гавкала. С издавна охотники брали их с собой на медведя, или тигра. Сами собаки по своей природе не были злыми. Скорее, эдакими добродушными увальнями, которым даже доверяли малых детей. Говорят, что они мирно уживались с кошками, безразлично глядя на их пакости.

Но вот лично я им отчего-то не очень понравился.

Едва Тур вышел из избы в сопровождении псов, как они замерли и исподлобья уставились на меня.

Тур резко свистнул и похлопал себя по бедру. Собаки несколько секунд колебались, а потом нехотя поплелись за хозяином.

Сотник потрепал их по загривку и что-то сказал. Я так понял, типа, что это свои люди. Потом Тур недобро глянул на меня и вскочил на коня.

Выехали через северо-западные ворота и направились по припорошенной дороге вниз к чуть заледенелому Вертышу. Переехав переправу, подле которой были несколько женщин, полоскающих бельё, мы очутились в густом еловом лесу.

Погода была хоть морозная, но ясная. Конь подо мной пару раз взбрыкнулся, проверяя седока, но потом спокойно последовал по дороге вслед за остальными.

— Надо до вечера добраться до Медвежьего порога, — сказал Тур, обращаясь ко всем. — Там и заночуем.

Порогами в Сиверии прозывали водопады, коими кишел Малый Вертыш, проистекающий из Соленого озера. Насколько я помню, когда разглядывал карту у Исаева, их здесь было как минимум четыре. Сразу у озера был Грозный, потом Медвежий, за Молотовкой шёл Малый порог и ещё один, весьма крутой и высокий — Гремящий, что в рукаве, текущем в Светолесье в Белое озеро. Но последний уже считался порогом другой реки, образованной слиянием Малого и Длинного Вертыша, и прозываемой просто — Вертыш.

В месте «столкновения» рек образовался огромный плес, с поэтичным названием Студёный. Говорили, что он довольно глубокий и рыбы в нём тьма-тьмущая.

Глядя на карту Исаева, я отмечал, что вторая река, Длинный Вертыш, действительно была весьма длинной. Её истоки начинались где-то в другом конце аллода у громадной горы, которая на карте обозначалась как Проклятый Храм. Долго петляя, словно заяц, по Сиверии, она стремительно врезалась в Малый Вертыш.

Дорога пролегала по Северному Уречью, которое согласно межевым разделениям, о коих упоминал на вече летописец Митрофан Гомонов, принадлежало людям. Противоположный берег, вернее нагорье сразу за Таёжной долиной — гоблинам.

Солёное озеро располагалось в каменном мешке, называемым Солёными горами. Сразу за ними было астральное море.

В лесу было тихо. В некоторых местах мы увидели женщин в купе с взрослыми детьми, собирающих шишки. Потом чуть дальше натолкнулись на мирно беседующих у костра дровосеков. Но к обеду лес совсем обезлюдел: дальше никто заезжать не рисковал.

Мы поехали в гору. Дорога стала труднее и лошади натужно похрапывали, взбираясь на крутой склон. Едва выехали наверх, как Тур предложил сделать небольшой привал.

Сам он ушёл на край скалы и долго всматривался вперёд.

Мне не было с кем особо разговаривать, потому пришлось обосноваться особнячком и слушать речи остальных.

Болтали в основном о каких-то понятным лишь сиверийцам делам. Среди отряда исконных жителей края насчитывалось семеро, остальные, как и я, были пришлыми.

Также отдельно держался молодой красивый воин, которого ребята прозывали Холодком. Надменность и гордая осанка выдавала в нём аристократические корни. У него была отменная выправка, хорошее оружие, за которым он не переставал ухаживать даже во время привала.

Заговорили о семьях. К этому времени уже вернулся Тур. Его хмурое лицо не выражало ничего, кроме внутренней сосредоточенности.

Раздали варившееся в котле мясо, по мискам разлили похлёбку.

— Давайте-ка жуйте по-быстрее, — заторопил сотник. — А то мы так и к утру до Медвежьего не доберёмся.

Солдаты застучали ложками, чуть прекратив разговоры, но потом снова вернулись к болтовне.

— Моя жена так оленину готовит, что просто пальчики оближешь! — хвастался один из ратников.

Холодок вдруг громко (причем намеренно громко) хмыкнул, при этом покосившись в мою сторону. Кривая ухмылка выдавала в нём лихого парня. Его серые глаза, острый нос и черная бородка, стриженная по столичной моде, дополняли портрет.

Холодок жадно ел свой кусок мяса. До этого он слушал разговоры, молча, изредка всё также ухмыляясь. Я заметил, что с ним мало кто общается, как впрочем, и он сам мало кому что-то рассказывал. При его приближении лица товарищей чуть кривились в неком презрении, однако никто не рисковал открыто что-то высказывать.

— Я, — вдруг Холодок подал голос, когда все чуть замолчали, — всегда считал, что мне необычайно повезло. Все эти жёны, бабы и вообще… Привязанность для воина не приемлема! Я давно это понял.

Мы, молча, смотрели на Холодка. Тот вытер рукавом жирные губы и надменно приосанился. Не знаю, какой он воин, но, думаю, что не плохой, иначе Стержнев такого бы при себе не держал.

Егорка, сидевший у костра, превратился в слух. Его глазки заблестели, ведь сейчас вот-вот начнут говорить о былых сражениях.

— А друзья-то у тебя есть? — спросил я.

Ратники теперь вдруг удивлённо посмотрели на меня. В их глазах я прочитал интерес к предстоящему разговору.

Для Защитников Лиги я ведь тоже был чужак. Только Влад отчего-то имел иное мнение.

— Или ты тоже считаешь, что они обуза?

Холодок посерьезнел. Он никак не ожидал, что в разговор решусь вступить я, а не его товарищи.

— Друзья? — переспросил он.

Я успел уловить, как на какие-то лишь мгновения его лицо вдруг стало иным. Такое выражение, мне помниться, было у того разбойника с Больших валунов, когда он увидел смерть своего сына.

— В бою друг лишь тот, кто стоит рядом с тобой и бьется плечом к плечу.

— А если он испугался? Уже не товарищ?

— Тогда он трус.

— А ты сам никогда не боялся?

— Я? Нет.

Врёт. Нет такого человека, которому не было страшно в минуту опасности. Или же он тогда просто сумасшедший безумец.

— А я вот боялся…

— Кто бы сомневался! — тут уж Холодок работал на публику. — Воину нечего боятся. Он всегда…

— И я боялся, — поддержал меня Тур.

Я вдруг вспомнил, что кто-то говорил, что своё прозвище он получил за рогатый шлем, который, по слухам, добыл в бою против какого-то имперского солдата.

— Воину не следует бояться, — повторился Холодок, напрягаясь.

Он отложил свою порцию в сторону и с вызовом посмотрел на всех нас.

— Хорошо, что ты так думаешь, — продолжил Тур. — А то мы уж было подумывали, что в схватке струсишь.

Никто не заметил, что как на какую-то секунду лицо сотника застыло, словно маска. Образы прошлого промчались табуном, вынося наперёд старые неприятные воспоминания.

— Эта палка, над которой вы все так посмеиваетесь, — очень ровным голосом сказал Туча, — моя награда. Вместо меча. Я её таскаю с собой, потому как уже никогда не буду управляться оружием в битве. Ни в какой! Это — моя награда! Я ей горжусь. Другого мне не надо.

Туча смотрел на нас с таким вызовом в глазах, будто перед ним сейчас был авангард имперских солдат.

— А вот вам Лига доверит меч, чтобы вы, — тут Туча ткнул клюкой вперёд, целясь прямо в Тура, — её защищали… Как мать! Как сестру! Или жену, детей!.. Имперцы свою родину защищать умеют. Я тому свидетель. И защищают её до последнего вздоха! Они — славные ребята! Железные ребята! Орлы!.. А вы — дубины! Слабаки! Соплееды!.. Марш в хлев, убирать навоз!..

Тур явно подначивал Холодка, но тот этого не понял и напрягся.

— Такому смелому парню самое место на Святой Земле, — сказал я. — Но почему-то ты, Холодок, здесь, в Сиверии.

— А я там был.

— Да? И за какие подвиги тебя отправили сюда?

Холодок издал негромкий рык и резко сказал:

— Я - воин в пятом поколении. Мой отец, мой дед, отец моего деда…

— Ничего себе! — усмехнулся я. — Какие славные предки. А ты сам такой же?

Холодок поднялся во весь свой рост.

— Хочешь проверить?

— Нет, спасибо. Что-то нет желания.

Егорка сидел с открытым ртом, глядя то на меня, то на Холодка, то на остальных.

— Боишься? — боец сделал шаг вперёд.

Вот мы и пришли к логическому концу: скажу, что не боюсь, так вызовет на бой, а если отвечу, что боюсь, то стану опозоренным в его глазах, и, наверняка, в глазах дружинников. И что ещё хуже — в лице Егорки.

Я вдруг увидел в этом мальчишке себя…

Вон мой наставник Гуннар, дружинники — Эгнер, Юхан, Веум, Эйольф… Я их всех вспомнил. И вспомнил, как стоял среди них, и они казались мне просто великанами. Сильными, смелыми парнями. Воинами без страха и упрёка.

Я помнил, как меня учил Гуннар. Он ведь тоже говорил, что настоящий воин не имеет привязанностей. И я его слушал, как вот этот вот Егорка, развесив уши, внимая каждому слову… Каждому…

Это было так неожиданно, что я, право, растерялся.

И вдруг подумалось: если я действительно тот самый Сверр, то, сколько же мне лет? Сто, как минимум. А то и больше.

Сто лет! С ума сойти!

Если Бажена всё-таки права, то выживать мне помогает кровь единорога. Святая кровь… Вот только я не святой. Совсем не святой. И как это всё совмещается во мне?

Кто и зачем сделал мне этот дар? Какова цель? И какова моя судьба?

Перед глазами встал образ Жуги Исаева с фигуркой в руке.

— Мы называем их «масками», — сказал тогда он, показывая мне её. — Она живет и действует вне установленных правил…

Зачем я такой нужен? И кому?..

— Боишься? — повторил свой вопрос Холодок.

Моя заминка, созданная размышлениями, навела всех на мысль, что я действительно опасаюсь прямого столкновения.

А я вдруг подумал, что изменился. Буквально и года не прошло, а я изменился. Что-то во мне делало меня же мягче, человечнее. Уж не кровь ли единорога тут причастна?

На плечо легла тяжёлая рука Тура.

— Не стоит ерепениться, друзья. К добру это не приведёт… То, что ты, Холодок, хорош, мы все знаем. А ты, Сверр…

— Какой же он «сверр»? — не отступал Холодок. — Вы все думаете, что это его настоящее имя? Да его зовут каким-нибудь… каким-нибудь Лаптем Мужицким. А Сверром прозвался, чтобы перед нами покрасоваться. Это я «сверр»! Настоящий…

Я поднялся. Те двое дружинников, которые тогда были у Стержнева, и которых я хорошенько приложил, усмехались в усы. Они точно знали мне цену.

— Ты хочешь меня обидеть? — спокойным голосом спросил я.

— Какой ты догадливый!

— Ты назвал меня Лаптем Мужицким.

— Да, так и есть. И что?

— Судя по всему, ты ненавидишь крестьян.

— А чего их любить? Смерды! Слабаки и трусы. Вот я…

— Э-э! — вдруг поднялся рядом со мной Тур. — Я, между прочим, из смердов.

Сотник не выглядел сердитым. Нахмурился он лишь по привычке. Его зрачки расширились, и память выдала далёкие воспоминания, о которых он давным-давно позабыл.

Тур вспомнил мать, отца, пятерых его сестёр и братьев. Вспомнил, как очень тяжело жилось одной зимой. Холода тогда пришли очень рано, где-то в середине осени, не дав последней возможности собрать до конца и без того скудный урожай. К всему прочему на рыбацком промысле за всё лето особых деньжат отцу не заплатили. И семье пришлось зарезать корову…

Туру тогда было двенадцать. Худой. Высокий. Волосы цвета выгоревшей соломы, всклокоченные, торчащие во все стороны.

Ночью от голода сводило живот. И хотя родители отдавали свою порцию, утверждая, что им не хочется, Тур помнил тот огонёк в глазах матери, глядевшей на краюху ржаного хлеба, которую жадно делили между собой дети.

Той ночью он решился. Поутру собрал свои пожитки… Да какие там пожитки: запасная рубаха, дедов охотничий нож, тулуп из шкуры оленя, беличья шапка — вот, пожалуй, и всё.

Отец уже был во дворе. Он возился по хозяйству, когда увидел выходящего из дверей сына.

Встретились глазами. Так постояли несколько мгновений.

— Прощай, тятя, — проговорил Тур.

— Мамка…

— Не говори ей сейчас, — попросил Тур. — Потом.

Отец подошёл и крепко обнял сына.

— Куда ж ты надумал? — печально спросил он.

— Доберусь до столицы. Буду проситься в Ратный Двор к Защитникам.

Его голос уже начал «ломаться» и оттого казался смешным.

— Молод же ещё…

— Ничего. Авось выкручусь.

Что-то горячее обожгло щеку. Тур рефлекторно дотронулся до неё и ощутил на пальцах влагу.

Слеза была одна.

— Мороз, вот очи и слезятся, — пояснил отец, и Тур понимающе кивнул (взрослый же, чего ж не понять). Да и у сиверийцев не принято плакать.

Морозно. Пронизывающий ветер пробирался под тулуп.

Тур шёл, а в голове вдруг снова и снова всплывал материн голос, грустно поющей ту старую песню.

Вон как всегда горит лучина. Вечер. За стеной воет вьюга… Как сейчас. Снег залепляет глаза, гудит ветер, но в доме тепло.

Тур лежит на лежанке вместе с братьями да сёстрами, поглядывая на мать. Её длинная русая коса касается пола. Отец неторопливо вырезает своим ножом ложку.

И вот мать, сначала тихо-тихо, начинает подпевать:

Дорога вдаль, в медвежий край

Бежит от дома прочь.

Коль силы есть за небокрай

Идти — иди, ведь настигает ночь…

И сын ушёл. И больше уже никогда не видел никого из родных: чёрный мор унёс их всех.

И вот снова в памяти просыпается то седое воспоминание, и голос матери в ночи:

Покуда у тебя хватает сил

Шагать до скрещенья путей —

Шагай, ведь день ещё не погасил

Свой свет, медведь — не показал когтей.

Как тигр, что скитается в ночи,

Быть может ты один?

И в том краю чужом мечи

Уж точит смерти господин.

Бежи дорога вдаль от троп,

Что злом зовутся в нашем крае.

И пусть вольётся в Путь она тот

Что радостью сверкает…

Нет никого, — не раз думалось ему. Куда завела его та Дорога?

За всю свою нелёгкую военную жизнь он так и не обзавёлся ни семьёй, не нажил детей, даже на стороне… Вот только Егорка — паренёк, которого он нашёл в Тигриной долине подле замёрзших насмерть родителей.

Ему тогда было годика четыре. Мальчик был единственным, кто выжил среди тех поселенцев. Удивительно, но он ничего не отморозил, просто сидел подле матери…

Тур помнил те испуганные чёрные глазёнки, которые уставились на вышедших на опушку ратников. Пробежав взглядом по солдатам, Егорка остановился на Туре и вдруг отчётливо сказал:

— Тятя…

Ком снова подступил к горлу. Тур с трудом сдержал нахлынувшие в стариковскую душу эмоции, говоря себе, спасительную формулу: «Сиверийцы не плачут».

— А мой отец пахарь, — подал кто-то голос за спиной сотника.

И тут понеслось: «А мой… А мой…»

Холодок явно не ожидал подобной развязки. Я в душе усмехнулся: знай теперь, с кем связался.

— Ну и гордитесь этим! — злобно бросил Холодок, понимая, что я его подставил.

Он подошёл к костру и вылил содержимое миски в огонь. Потом быстро тот затушил и буркнул, что пора бы уже и ехать дальше.

Тур посмотрел на меня каким-то странным взглядом и снова повторил, обращаясь ко всем:

— Заканчивайте. А то, смотрю, совсем распоясались…

К вечеру выехали к Медвежьему порогу. Я слышал гул, идущий со стороны Вертыша, но сквозь густую крону елей не смог ничего разглядеть.

— Привал делаем тут! — вскомандовал Тур. — Вы двое берите топор да пилу и идите за бревнами.

Мы остановились в небольшом заснеженном логе. Привязав коней к стволам деревьев, стали мастерить бивак.

Тур быстро определил направление ветра и показал, где строить крышу-заслонку. Мне дали в руки топор и приказали нарубить несколько длинных ровных жердей. Других направили за густыми лапами елей, а Егорке дали задание сытно накормить лошадей.

Через полчаса мы соорудили довольно приличный навес, а вскоре те двое солдат, которых отправили за брёвнами, принесли три толстых ствола сосны.

— Да чтоб тебя! — прорычал Тур. — Ты в первый раз за дровами ходишь?

— Да я… да это…

— Тебя учить и учить! Сколько говорить, что пилить надо на высоте пояса, а не у земли. Видишь, эта нижняя часть сырая?

— Вижу…

— Да что ты видишь! — Тур в сердцах задал мощную оплеуху солдату. — Ладно, сделали, так сделали. Продолжай!

Два бревна поклали на снег, куда предварительно выложили сырые жердинки. Потом сделали ряд зарубок-затёсов и уложили запал. А сверху — третье бревно. Чтобы «пирамида» не разъехалась, в землю вбили палки и стали разжигать костёр.

— Хоть уложили верно! — проворчал Тур. — А то в прошлый раз весь дым в глаза лез, прямо в убежище задувало.

Сотник повернулся ко мне и вдруг подмигнул.

— Впервые такое видишь? — спросил он.

— Вообще-то, да.

Хотя, если честно, всё это мне показалось знакомым. Может, в своей прошлой жизни на Ингосе, я подобное и делал.

— Это мы переняли у орков, — сказал Тур. — Они подобные костры называют «бром-ме». То есть «костёр». А мы по-простому — «таежный». Помню, как в Вертышском Остроге служили парни из Светолесья. Так по-первой зимой пытались свои костерки развести, а на глубоком снегу-то те проваливались да затухали. Одни ребятки так и замёрзли на Костяной равнине. А при таком-то костре брёвна много жару дают, тлеют всю ночь. И согреешься, и выспишься. Главное только правильно соорудить… Запоминай, да учись. Авось когда-то снадобиться.

Мы ещё кое-что подправили и меня вместе с Егоркой отправили вниз к реке за водой.

Спускались мы, увязая в глубоких сугробах. Уже стемнело и было плохо видно.

Справа слышался сильный шум водопада. Я зачерпнул воды и протянул пареньку ведро. Тот вдруг громко вскрикнул.

— Что там? — обернулся я.

— Ха! Смотри, рыбу поймал.

И точно, в кожаном ведёрке плескалась какая-то рыбёшка.

— Омуль! Ей-ей!

— Да не кричи ты! — остудил я парня. — Ну рыба и что?

— Это к удаче! Тятя говорит, что если омуля руками поймать, без снастей, то тогда человека ждёт удача.

Я пожал плечами и мы поспешили к лагерю.

Там нас уже ждал ужин. Наскоро перекусив, я, выяснив свою очередь дежурства, забрался под навес и накрылся шкурой.

Устав и продрогнув за целый день в седле, да ещё и хорошо перекусив горяченьким, тело разомлело в тепле, конечности приятно покалывало, а вместе с этим сознание начало проваливаться в сон.

— Вставай, — тут кто-то тронул за плечо. — Вставай, твоя очередь.

С трудом разлепив тяжёлые веки, я присел.

Уже? Как быстро пролетели часы сна!

Бревна тихо потрескивали, согревая спящих своим теплом. Мне очень хотелось пить. Закинув в рот несколько комьев снега, я встал и потянулся до хруста костей.

Разбудивший меня ратник полез на моё место и уже через мгновение громко засопел.

Я обошёл лагерь, огляделся и присел недалеко от костра.

Сны.

Что это? Почему они нам снятся? Что в них такого, заставляющее верить, прислушиваться?..

Небо серело, чувствовалось приближение утра.

Где-то треснула ветка и я встрепенулся. Рука сама собой поползла к мечам. Собаки, дремлющие у костра подняли головы и насторожено всматривались в темноту леса.

Снова треснула ветка, но теперь чуть левее. И вот на открытое место вышла какая-то фигура в сопровождении большой животного.

Я поднялся, а вместе со мной и встали псы. Я знал, что без команды они не бросятся вперёд, и, думаю, незнакомец об этом тоже знал.

Человек выбрался из сугроба и скинул с головы капюшон.

— Стояна? — осторожно спросил я.

Мне показалось, что мой разум ещё спит. Ему снится, что меня разбудили. Что я дежурю у костра. И вот теперь снится, что к огоньку пришла друидка.

Стояна, а это была именно она, чуть улыбнулась. Животное бредущее рядом оказалось рысью Ладушкой.

— Здравствуй, — кивнула Стояна.

Я огляделся: ратники спали. Никто из них не пошевелился.

— Что ты тут делаешь? — осторожно спросил я, а сам всё ещё думаю, что сплю.

— А ты?

— Я…. мы идём… на Солёное озеро.

Стояна мягко махнула рукой и собаки улеглись на свои места. Друидка приказал жестом Ладушке не подходить ближе и подошла ко мне.

— Не думала, что встречу тебя здесь, — сказала она.

— Я тут… по тайному приказу, — полушёпотом проговорил я. — Для всех я тут Сверр.

— Сверр, так Сверр.

Молчание. Слышно было, как мирно потрескивал костёр. Стояна стояла и смотрела на завораживающий танец огня, словно не замечая ничего вокруг.

Это сон. Не верю, что тут, в Сиверии, я вдруг случайно встретил её. Такого совпадения не бывает.

— Что вам в Соляных горах понадобилось?

— Гоблины взбунтовались.

— А-а, — друидка кивнула головой, — что-то слышала. Могу ли я у костра обогреться? Да ты не бойся, не укушу.

— Садись, — кивнул я.

Друидка подошла ближе и села на корточки, протягивая к огню тонкие белые кисти рук. Я ощутил странный запах, исходящий от неё. Настолько знакомый, что сразу не смог определить.

— Мне Бернар говорил, что ты ушла сюда, в Сиверию, — сказал я, присаживаясь напротив. — Чем занималась?

Стояна заговорщически оглянулась, а потом показала, чтобы я сел ближе.

— Ищу магистра, — полушёпотом ответила она.

Стояна увидела по моему лицу, что я не понял. Да и как тут понять?

— Магистр Дома ди Дусер бежал в Сиверию. Бернар просил меня его разыскать.

— Зачем?

Стояна чуть улыбнулась. Я понял, что на этот вопрос она не ответит.

С нашей последней встречи она несколько изменилась. И не только внешне.

И тут я понял, что за запах ощутил! Сердце забилось сильнее, мозг моментально «проснулся». Это сладковатый запах крови.

— И как результат поиска? — осторожно спросил я.

— Плох, — неопределенно ответила девушка.

Лицо её выглядело уставшим и я поинтересовался, отчего она ночью бродит по лесу.

— А какая разница? — всё также неопределённо ответила друидка. — День, ночь… А вы бы не торопились идти.

— Почему?

— С севера идёт буран…

Кто-то под навесом зашевелился и встал из-под шкуры. Это был Тур.

По заспанному лицу стало ясно, что он тужиться сообразить, кто дежурит. Меня он, скорее всего, сразу не узнал.

Сотник подошёл ближе. Собаки при виде его подскочили и ласково бросились к хозяину.

— Хорошие… хорошие… Сесть на место!

Тур наконец сообразил, что перед ним не чужак и с вопросом в глазах повернулся ко мне.

— Ты один здесь?

Я повернулся и увидел, что действительно тут один. Сотник сел у костра.

— Да, так и есть, — ответил ему. — Мне кажется, надвигается буран. С севера.

— Что? — Тур нахмурился.

Он поднялся и втянул носом запахи, словно таким образом мог определить погоду.

— Обычно, Срединный хребет отгоняет все метели. Не думаю, что непогода доберётся сюда.

Как я позже понял: Срединный хребет — каменный пояс, разделяющий Сиверию на две части. Он считался мало проходимым. Особенно в зимнее время, когда снегом были засыпаны все перевалы. Благодаря ему, в Уречье зима была мягче, чем в другой части Сиверии.

Тур посмотрел на меня, словно чего-то ожидая. Он снял с пояса флягу, и, вытянув пробку, сделал два мощных глотка.

Вскоре начали вставать остальные ратники. Они неспешно позавтракали и стали собираться в путь.

— Значит так, — подал голос Тур. — Сегодня будем начинать охоту. Из вас только единицы с подобным сталкивались, потому для пущей верности послушайте бывалых людей. Давай, Семен.

Тут встал охотник, невысокий коренастый сивериец с густой черной бородой, которая, хоть и была подровнена и слегка укорочена, но по местной моде торчала веером во все стороны. Он потёр слезившийся на морозе правый глаз и чуть хрипло проговорил:

— Тигр — зверь знатный. Обычно людей сторонится, но, поскольку, мы пришли за ним, постарается дать бой. Во время охоты разобьёмся на небольшие группки. В каждой я назначу старшого, которого будете во всем слушаться. Ясно?

— Ясно? — повторил за Семёном Тур. — Шуток не будет!

В ответ понеслось нестройное: «Дэ-а, пы-онятно».

— За кряжем начнётся кедрач, — продолжал Семён. — Там уже земля тигров. Стаями они не бродят, но я знавал один такой случай…

— А что до «лесного призрака»? — вдруг спросил кто-то из солдат.

— То байки, — ответил ему второй.

— Байки, или не байки, — поднял руку Семён, — но «лесной призрак» существует.

— Ты его видел?

— Нет.

Охотник чуть помолчал, а потом добавил:

— В Тигриной долине, что на противоположном берегу от Гравстейна, говорят, обитает огромный белый тигр.

— Нашли о чём говорить! — недовольно пробасил Тур. — По делу давай.

— Да что по делу: осмотримся, поищем следы. Потом поставим петли и сделаем засады на тропах. Раскинем приманки. Ну а дальше, как удача улыбнётся.

— И долго длится охота? — спросил в этот раз Холодок.

— Может и несколько дней.

— Куда лошадей денем?

— У Косой скалы разобьём лагерь, — сказал Тур. — Там лошадей и оставим. Будете дежурить по очереди, чтобы чего не случилось.

Тур поднялся и посмотрел на безмятежное розоватое небо. Потом снова повернулся ко мне и пробормотал:

— Что-то не заметно бурана.

Сотник довольно усмехнулся, но больше ничего не добавил…

Но Стояна оказалась права: уже через пару часов налетел сильный ветер. Небо заволокло тяжёлыми тёмными тучами, не оставившими и намёка на прекрасноликое утро. А ещё через полчаса снег просто застилал глаза, а ледяной ветер обжигал лицо.

Буран усиливался с каждой минутой. Даже лошадям было тяжело идти. Они стали часто проваливаться в глубокий снег, натужно похрапывая, пытаясь вытянуть себя и всадника.

— Стой, братцы! — проорал Тур.

Его залепленное снегом лицо походило на какую-то колдовскую маску.

Я продрог до мозга костей. Думаю, что и остальным было не очень жарко.

— Стой! — снова крикнул сотник, призывая всех подойти к нему. — Делай, как я.

Никто не возражал. Тур был типичным сиверийцем, потому точно знал, что надо делать в такие трудные минуты.

Он присвистнул, и его конь послушно опустился на брюхо. Тур отстегнул от седла шкуры и приказал нам образовывать группки по четыре человека.

Мы положили коней в своеобразные кружки, и Тур показал, как следует делать намет. Он довольно ловко соорудил первый, а потом кинулся помогать остальным. У нас вышло три намета.

— Залазь каждый в свой и жмись к лошади, — перекрикивая пургу проорал Тур.

При этом сгрёб Егорку в охапку и закинул во внутрь. Мне тоже выпало быть в одном намете с ним. Следом заползли собаки, хотя по ним не было видно, что они замерзли: густой подшерсток согревал их даже в трескучий мороз.

Под пологом было темно, но я довольно быстро определился и подполз к своей лошади. От неё, прямо-таки, парило, словно от маленькой печки.

— Как только начнёт придавливать снегом, — проговорил Тур, — приподнимитесь и поворочайтесь, а то совсем придавит и околеете.

Вдруг в его руках появился слабенький голубой огонёк.

— Слава Тенсесу! — говорил Тур. — Получилось.

— Что это? — спросил Холодок.

— Свет, — хитро улыбнулся Тур, так и не пояснив природы этого странного огонька. — Укутайтесь в шкуры и периодически ворочайтесь. А то к следующему утру…

Он не закончил и прижал к себе Егорку, уже запеленованного в теплую медвежью шкуру.

Собаки легли с обоих сторон своего хозяина. Мы снова встретились с ними взглядами, и я вдруг вспомнил того волкодава с зуреньского хутора. Ему ведь я тоже не очень нравился.

Возможно, собаки видят мою «природу». А если так, то…

— Держите, — протянул Тур деревянную флягу. — И только по глоточку. Полугар — вещь коварная. Ложно греет тело. Некоторые так набирались, что через час превращались в мороженое мясо.

Полугаром в Сиверии прозывали хлебное вино, или проще говоря — водку.

Мы пустили флягу по кругу и сделали по паре глубоких глотков. И вскоре я почувствовал, как к рукам и ногам побежало тепло.

— Старайтесь не засыпать, — слышал сквозь смежовывающиеся веки голос Тура. — Ворочайтесь, а то…

Но усталость навалилась на разум, унося его в тёмную страну снов.

8

Утром мы с трудом повыползали из-под снега. Слава Сарну, никто не замёрз, никто не задохнулся, да и вообще не пострадал.

Тур не дал возможности нормально поесть, приказывая пробираться к Косой скале.

— Там разобьем лагерь и уж потом и наедитесь, — проговорил он. — С этим бураном, мы и так целый день потеряли.

При этом сотник глядел на меня так, словно это я наколдовал такую погоду.

Снега сегодня намело немало. Мы достали припасённые снегоступы и пошли вперёд. Лошади грузли до живота, брыкались, порой отказывались идти, и мы провозились с ними до обеда.

У Косой скалы снега было меньше. После того, как расчистили площадку, Тур приказал строить лагерь.

Мы соорудили навес, подобный тому, что делали у порогов. Напротив навеса установили костёр по типу «бром-ме», но с большим числом стволов.

Часть ратников во главе с охотником Семёном ушла в лес на разведку. Вернулись они лишь к началу вечера.

— Ну как? — сухо спросил Тур.

— Есть следы. Не мало… Наставили несколько петель на тропках…

Семён облизал губы и странно посмотрел на сотника.

— Что ещё? Говори.

Охотник подал знак уединится и они вдвоём отошли в сторону. Дальнейший их разговор я не слышал, но наблюдая за эмоциями, отразившимися на лице сотника, понял, что случилось нечто серьёзное.

По губам Тура я прочитал вопрос: «Далеко?» Охотник стоял почти спиной, но судя по всему ответил, что не очень.

Сотник резко развернулся и направился к лагерю.

— Игорь, Холодок, Добрыня и… и…

Взгляд Тура пробежался по ратникам несколько раз.

— И ты, Сверр, — вдруг он остановился именно на мне. — Собирайтесь.

— Тятя…

— Нет, Егор, останешься в лагере! И вообще, ты обтёр лошадей?

— Обтёр…

— Смотри, чтоб не простыли, а то шкуру спущу.

Я прицепил к поясу оружие и стал догонять Тура.

Наш отрядик пошел к окраине небольшого ельника, а оттуда резко влево и вверх по заснеженной круче. Через полчаса очутились на просторной площадке, где высился разбитый обоз из трёх телег. Рядом виднелись почерневшие на морозе тела, которые уже начинали поклёвывать птицы.

Сотник присел подле убитых и по его лицу я понял, что никого из них он не узнаёт.

— Показывай, — приказал Тур.

Семён подошёл к средней телеге и вытянул из-под колеса запрятанный им небольшой сундучок. Открыв крышку охотник показал нам его содержимое:

— Что это? — спросил Холодок, поглядывая на какие-то камни.

— Это же… — Добрыня аж губы закусил.

— Золото, — закончил Семён.

Тур вытянул из сундучка камешки и с маской отвращения на лице поглядывал на них.

— А теперь взгляни-ка сюда, — охотник подошёл к третьей телеге и скинул лежащую сверху шкуру.

Под ней лежали несколько медвежьих голов, а рядом — небольшая золотая фигурка, походившая на какого-то зверя, стоящего на задних лапах.

Внешне всегда благочинный Тур вдруг страшно выругался. Улыбка радости от того, что он, Семён, это всё добро нашёл, мгновенно сползла с лица охотника. Он чуть отступил назад от сотника и даже немного вжал голову в плечи.

— Ах, ты ж, Демьянушка! Ах, ты ж, сволочь! — Тур с силой ударил кулаком по деревянному борту телеги. — Соль ему возить… помочь сопроводить мимо гоблинских земель… Сволочь!

Мы с Добрыней и Игорем переглянулись друг с другом, всё ещё не понимая, что происходит.

Несколько минут Тур стоял в раздумьях. Потом, повернувшись к нам, вдруг сказал:

— Ни слова об увиденном здесь. Ясно?

Мы дружно кивнули и снова переглянулись друг с другом.

— Что будем делать? — спросил Семён.

— Ловить тигра! — рявкнул сотник. — Закончим одно дело…

Тут он запнулся, словно осенённый новой мыслью.

— Вот что, Семён. Бери этих удальцов и завтра поутру отправляйся выяснять откуда везли сие золото.

— А как же приманки, петли?

— Без тебя разберёмся.

— Откуда везли, я, думаю, и так понятно…

— Может и понятно! Но мне пустых домыслов не нужно. Ты как хочешь, но чтобы сыскал мне то место! Сыскал!

Семён как-то обречёно вздохнул и кисло посмотрел на нашу троицу.

— Это ведь идти туда, — он неопределённо махнул рукой, но Тур даже не стал его слушать.

Вернулись в лагерь когда уже стемнело. В воздухе висел приятный запах готовящейся похлёбки.

Я не стал дожидаться пока её доварят и перекусил в сухомятку. Потом занялся своей ногой: за сегодняшний день она изрядно натрудилась и место ранения слегка воспалилось. Натерев его мазью Бажены, я прилёг под навесом и практически мгновенно заснул.

Семён разбудил нас очень рано.

— Завтракайте по-плотнее, — наставлял он нас. — Я вам не Тур, привалов делать до вечера не дам.

— Что брать с собой? — спросил Добрыня.

— Припасов дней на пять, — чуть подумав, ответил охотник.

Вышли из лагеря, едва солнце озарило верхушки древних кедров. Утро было тихим и менее морозным, чем прошлые. Семён пообещал нам хорошую погоду.

Вернувшись к разбитым телегам, охотник долго осматривал окрестности и повел наш отряд на северо-запад, вдоль высокой горной гряды, которая почти отвесно ниспадала к Уречью.

Я догнал Семёна и решился на разговор.

— Послушай, — начал я, — можешь пояснить, что происходит?

Охотник остановился и несколько удивлённо посмотрел на меня. Холодок, следующий за мной, тоже приостановился и внимательно посмотрел на Семёна.

— Вы все так и не поняли? — с наигранным удивлением в голосе, спросил тот.

— А что тут понять! — подал голос Добрыня.

Наверное с минуту Семён что-то обдумывал, а потом сказал:

— Видели, что было в сундучке?

— Ну, золото, — с таким же презрением на лице, какое было у Тура, сказал Холодок.

— Вот именно! Это куски самородного золота! А ещё? Фигурку медведя?

— Ты мог бы изъясняться…

— Ну вы даёте! — перебил меня охотник. — На сундучке был знак Молотовых. Да и сам обоз был ихний. Видно, везли добытую у озера соль. А ещё, как видите, и золото!

— И что? — всё ещё не понимали мы.

— Это золото принадлежит гоблинам! Это их фигурка. А, значит, ребятки Молотовых залезли на чужие земли, и мало того — ограбили их святилище. Гоблины племени турора поклоняются медведям. Они даже считают, что произошли от медведей.

Семён посмотрел на наши лица и обреченно вздохнул.

— Ну вы даёте! — снова повторил он.

— Мы не местные, — сказал Холодок. — Всех ваших делишек не знаем.

— Ладно, ещё раз объясню, — Семён подошёл к нам ближе. — Местное племя гоблинов это варвары, которые поклоняются какому-то своему мифическому богу, имеющему внешность медведя. Точно не помню, как его там зовут. Это Ермолай Сотников помнит, поскольку с ними заключал союз и какое-то время изучал их обычаи. В Уречье, а ещё точнее — в Южном Уречье, охотникам не разрешено промышлять медведя.

— Ха! — бросил Холодок. — У тебя самого полушубок из медвежьей…

— Тут есть один момент: на мне полушубок не из таёжного вида бурого медведя, а из его собрата — северного голубого, что обитает на Костяной равнине за Великанами. Так вот — поскольку медведь для гоблинов священен, Ермолай договорился что бурого трогать тут не будут, и запретил на него охотится в Уречье, чтобы не накалять обстановку. Это понятно?

— Угу.

— Ходят упорные слухи, что гибберлинги когда-то нашли в предгорьях Уречья медную жилу. Правда, пока это лишь слухи. Молотовы заинтересовались, и, говорят, стали тайно засылать горных мастеров. Стало сие известно, потому как гоблины стали вдруг жаловаться сначала Ермолаю, потом Стержневу, что мы, люди, отчего-то постоянно лезем к ним в Южное Уречье. Всех, кого ловили за нарушением соглашения, оказывались работниками фактории. Они всё время оправдывались, что, мол, случайно, или, мол, не заметили, как перешли межевые границы, или не знали. В общем, всё в таком духе. Но, думается мне, что всё-то они знали, просто искали эту самую жилу.

— А причём тут золото? — не понял Игорь.

— Причём? Эти изыскатели, очевидно, натолкнулись на святилище гоблинов. Ермолай как-то говорил, что видел его в Соляных горах, но только издали. Так вот, эти молотовские ребятки мало того, что убили медведей, что по законам племени турора карается смертью (ведь для них убить медведя всё равно, что убить своего соплеменника), так ещё, видно, и украли золотые изделия. Теперь понимаете, почему гоблины напали на солеварню, а потом и на обоз? За подобное осквернение… святотатство… А мы ещё им на помощь шли!

Мы молчали, обдумывая всё услышанное.

— Но ведь это всё домыслы, — подал я голос. — Прямых улик-то нет.

— А фигурка? А знак на ларце?

— Скажут, что нашли в лесу. Положили в то, что было под рукой, к примеру, сундучок…

Семён сердито махнул рукой.

— Да пусть говорят, что хотят! Я уверен, что Молотовы к этому приложили руку. Здесь всё делается с их согласия.

Семён развернулся, демонстрируя, что разговор окончен, и пошёл дальше.

— Постой! — крикнул Игорь. — Если золото с Южного Уречья, то чего мы до сих пор здесь?

— Кто тут следопыт? — бросил, не оборачиваясь охотник. — Следуйте за мной, а там видно будет.

И наша четвёрка отправилась следом за Семёном.

9

Где-то далеко справа шумел Медвежий порог. За два дня пути, мы отмахали солидное расстояние и вышли на небольшое плато, с которого хорошо просматривалось Солёное озеро. Черными строениями на белом снегу выделялась солеварня с жилыми избушками, а чуть дальше от неё каменная часовенка.

Семён очень долго всматривался вдаль, а мы залегли у кустарника в ожидании.

— Странно, — заметил я, обращаясь к парням.

Добрыня перестал жевать вяленое мясо и повернулся ко мне.

— Что именно? — спросил он.

— Почему озеро солёное, а в Малом Вертыше — пресная?

— А-а! Вот, наконец, и ты это заметил!

Добрыня добро улыбнулся.

— Это одно из самых загадочных чудес Сиверии. Вон там, где озеро переходит в Вертыш, из воды торчат высокие черные камни. Видишь?

Я присмотрелся.

— Вроде, что-то торчит.

— Это Жадные Пальцы. Так их тут прозывают. Едва вода озера их минует, как перестаёт быть солёной.

— Почему?

— Я же сказал, что это одна из тайн нашего края.

На самом деле, вода не переставала быть солёной, как утверждал Добрыня, и как думалось мне. Она на вкус была преснее, да и то по сравнению с озерной, которую даже к губам не поднесёшь, и потому только в Малом Вертыше и водился омуль, а в Большой, то бишь Длинный, Вертыш эта рыба даже не заплывала. Воду из реки в посёлке не пили. Люди вырыли несколько колодцев, откуда и доставали вполне пригодную для употребления водицу.

— Хватит там болтать! — прошипел Семён, подползая к нам. — Внизу турора шастает.

— Где?

Мы осторожно выглянули из-за веток.

— Вон, чуть левее того кедра.

И точно: в указанном месте виднелась невысокая фигурка. Я напряг зрения, пытаясь различить детали.

— Воин, — уверенно сказал Игорь. — Видишь, у него бронзовый шлем в виде медвежьей головы?

Я пригляделся: вроде так и есть. В руках у гоблина был короткий топорик.

— А вон ещё один, — тихо сказал Холодок.

Мы повернулись: в зарослях скрывался не один, а ещё минимум шесть воинов.

— И что они там ищут? — непонятно кого спрашивал Добрыня.

— Что ищут — не знаю, — резко ответил Семён, — но если внимательно посмотрите на солеварню, то увидите, что случилось с теми, кто там работал.

Мы одновременно повернули головы. Лично я ничего не увидел. Но вот Холодок вдруг в ярости заскрипел зубами.

— Они что, освежёваны? — глухо спросил он.

— Ещё бы! — ухмыльнулся Семён.

Мне даже показалось, что с каким-то злорадством.

— За святотатство, по варварской вере, их просто принесли в жертву: перерезали горло, подвесили за ноги и освежевали.

— Там только трое, — сказал Добрыня. — Где остальные?

— Откуда мне знать! Может, съели, а, может, увели с собой в посёлок на Черную скалу… Нихаз их дери!

— Что будем делать? — подал я голос.

Семён молчал, глядя куда-то в землю. Кажется, он вообще меня не услышал, занятый собственными мыслями.

Так он просидел минуту, а потом досадно выругался.

— Они такие упорные, — непонятно о ком, сказал охотник. — Часами будут выжидать.

— Кто? И кого? — спросил его я.

Семён поднял голову и повернулся к нам.

— Я, конечно, рисковать не люблю, — начал он. — Любое дельце следует хорошенько «обсосать». Лучший вариант, это вернуться назад в лагерь.

Тут он посмотрел на нас с какой-то надеждой в глазах.

— А другой вариант? — спросил я, поскольку остальные молчали.

— Дождаться темноты и попробовать перейти реку возле Жадных Пальцев. Там подняться по кряжу на склон и попытаться найти следы золотодобытчиков.

— Там же земля турора, — заметил Добрыня.

— Э-ка, удивил! Конечно, там земля гоблинов. А мы куда, по-твоему, шли?

— Чего тогда будем назад поворачивать? — с подковыркой спросил я.

— Чего? — Семён принялся придумывать оправдание. — Ты хочешь повисеть вместе с остальными? Или пойти гоблинам на суп?

— Чего ж сразу так? — выдвинулся вперёд Холодок. — Или мы робкого десятка?

— Ты знаешь, сколько там, в лесу, может этих гоблинов скрываться? Думаешь, зачем мы за «тигриной яростью» пришли?

— Не знаю, как вы, — набычился Холодок, которому, как я уже понял, намёки на трусость в бою, не давали разумно мыслить, — но лично я могу, и не дожидаясь ночи, пробраться на тот берег.

— Да брось ты! — попытался успокоить Холодка Игорь.

— Да иди, кто тебя держит! — вдруг подлил масла в огонь Семён.

Стало ясно, что он, конечно же, испугался возможной стычки с гоблинами. Да, в принципе, это не удивительно, ведь он простой охотник, следопыт.

Холодок гыркнул и резко развернулся на месте.

— Я, между прочим, Защитник Лиги! А не трусливый наёмник! — зло бросил он, не оборачиваясь.

— Да стой ты, дурак! — хотел я схватить парня, но не успел.

Он быстро добрался до серой глыбы, и, пользуясь низкорослой порослью молодых елей, живо, но весьма искусно, стал спускаться вниз.

Мы замерли, наблюдая за Холодком.

Вот он прошел четверть пути. Вот уже половину.

Среди толстых стволов высоких кедров изредка мелькала его фигура. Я подполз к камню и уставился в ту сторону, где прятались гоблины, но там пока было тихо.

— Дурак! — вдруг снова сказал Семён. — Вот дурак!

Холодок прошёл три четверти пути, но вот уже перед ним открытый берег и ни одного кустика, ни одного прикрытия.

— Я за ним, — вырвалось у меня само собой.

Скинув с плеча налучь, я вытянул свой лук, и, покряхтывая, стал натягивать тетиву. Закончив всё это делать, оставил котомку на снегу, и пошёл вниз, но чуть левее, поскольку там были более густые заросли ельника, и можно было двигаться быстрее, не стараясь особо прятаться.

— Куда? — прошипел за спиной Добрыня. — Вернись.

— Ещё один безмозглый… — услышал я ворчание Семёна, и следующий порыв ветра заглушил остальные слова.

Треть пути я прошёл весьма быстро. Остановившись, чтобы определиться, я услышал позади тихий окрик.

Едва повернулся назад, как тут же увидел Игоря, подающего какие-то сигналы. Краем глаза заметив лёгкое движение слева, я инстинктивно прижался к стволу дерева и выглянул.

На небольшую полянку вышел совершенно лысый гоблин, лицо которого было разрисовано синими татуировками. На поясе у него висел круглый бубен, а в правой руке зажат короткий посох.

«Шаман, что ли?» — подумалось мне.

Гоблин остановился и потянул носом воздух. Даже отсюда были видны его безумно вращающиеся глаза, словно он был в каком-то магическом трансе.

Шаман увидел следы, оставленные Холодком, и несколько мгновений внимательно их изучал. Потом как-то странно полуприсел и что-то проговорил. Я увидел, как закатываются его глаза и в дневном свете ярко блеснули его бельма.

Руки сами собой сняли с плеча лук и вытянули из колчана стрелу. Шаман находился ко мне правым боком, потому решил целиться в его короткую шею. Таким образом постараюсь убить сразу двух зайцев: не дам ему возможность произнести заклинания, а во-вторых — просто убью.

Но предпринять я ничего не успел: из-за сухого вывороченного бурей дерева, корни которого тоскливо уставились в небо, крадущейся походкой вышел Игорь. Несколько шагов и он оказался прямо возле гоблина.

Ратник практически не замахивался и его тяжёлый кривой нож глухо вошёл прямо в грудь шаману. Гоблин не вскрикнул и мягко упал на снег.

Игорь махнул мне рукой и мы пошли почти параллельно друг другу к реке. Чуть позади я увидел Семёна и Добрыню.

Холодок сидел у крайнего дерева и словно ждал нас.

— Долго же вы, — криво усмехнулся он.

— Какого ты рванул вперёд! — злобно возмущался Семён. — Мы даже не обсудили свои дальнейшие действия!

— Да пошёл ты!

— А ну-ка закройте оба рты! — спокойно сказал я. — Никто из вас, как я вижу, не думает своей головой. Да и опыта в подобных делах…

— Да я на Святой Земле… — начал Холодок.

Но я его снова оборвал:

— А теперь слушайте все меня. Реку мы перейти не успеем. Нас заметят…

— Если будем ползти… — снова начал парень.

— На той стороне, если вы все такие тут зрячие, вон в тех кустах сидит около десятка воинов.

— Где? Где?

Ратники стали приглядываться.

— Тихо, — прошептал я.

На каком-то подсознательном уровне, мне вдруг стало не по себе. Чувство неизбежной опасности быстро подменило собой все кишащие в голове мысли.

Моё тело неожиданно стало каким-то медлительным, даже чужим. Да и мир вокруг тоже будто застыл, вдруг превращаясь в какой-то студень. Ветки деревьев, до этого колыхающиеся от порывов ветра, пролетающие мимо птицы, тихие волны Солёного озера, ратники в нелепых позах — всё вдруг замерло. Стало тихо-тихо.

Я снял лук и вытянул из колчана стрелу, но отчего-то делал это так долго, просто целую вечность. Потом также медленно развернулся на месте в ту сторону, откуда мы только что пришли.

Опасность исходила именно оттуда.

И вот раздвинулись лапы елей. На открытую полянку, поросшую сухим жёлтым очеретом, плавно стали выходить гоблины. Шли они плотным потоком, держа в руках, кто метательный топорик, кто короткий широкий меч.

Я чётко видел их лица в синих татуировках; крупные, в сравнении с коротконогим телом, головы с длинными острыми ушами, слегка поросшими жесткими волосами; маленькие хищные зубы; крупный мясистый нос; острую длинную бородка на подбородке. На животах у воинов был большой круглый выпуклый бронзовый диск, выполняющий роль щита. Он был закреплён на кожаных ремнях. Блестящие на солнце шлемы в виде медвежьей головы заканчивали композицию.

Это не те холёные гоблины из Новограда, у которых я получал деньги. Там был лоск, надменность, важность. А здесь лишь грубая сила, уверенность и сверровская удаль.

Следующие мгновения я просто не помню, но когда пришёл в себя, то обнаружил, что стреляю из лука. Дым, огонь… Грохот такой, что горы задрожали…

Я стоял во весь рост, не прячась, не прикрываясь. Первые ряды гоблинов напоминали ходячие факелы.

Краем глаза я увидел, как ратники за моей спиной в ужасе отпрянули назад. На их лицах был такой неописуемый страх, словно это они пылали вместо гоблинов.

А те шли, минуя своих мучающихся собратьев, полные решимости уничтожить нас, людей.

Такое упрямство взволновало даже меня. Где-то в глубине души поселился страх, что я не смогу сбить волну атаки и она просто утопит нас в нашей же крови. Стрелы уходили одна за одной, губы шептали «Взрыв», но гоблины наступали.

Нас разделяло уже с полтора десятка саженей, когда из-за спины с яростным криком выпрыгнул Холодок. Он в несколько шагов преодолел расстояние, остающееся до первой волны атакующих, врываясь в ряды, будто дикий бык, раскидывая гоблинов в стороны взмахом своего длинного меча. Следом с сумасшедшим криком помчались остальные ратники и время перестало быть густым студнем, почти мгновенно ускоряя свой бег.

Я пару секунд оценивал ситуацию, и решил оставаться на месте и прикрывать ребят.

Взрывы заменил на молнии. Золотые разряды пробивали доспехи насквозь, оставляя в набрюшных дисках дырки, размером с кулак. Один раз я попал в голову одному из воинов и она лопнула, разлетевшись на куски.

Мне казалось, что прошёл час, хотя на самом деле всего лишь несколько минут.

Не знаю, что заставило меня обернуться, но едва я это сделал, как увидел бегущих по противоположному берегу воинов турора. Их было немного, около десяти.

— Взрыв! Взрыв! — две стрелы и всё кончено.

Громко посвистывая по воздуху пролетел чей-то шлем. Он глухо стукнулся о кромку льда, затянувшего прибрежный край озера, а потом медленно покатился, пока не булькнул в темную воду.

Ещё несколько секунд я оглядывал противоположный берег, а затем повернулся назад.

Бой уже затихал. Ратники добивали бьющихся в агонии гоблинов. В воздухе чувствовался неприятный запах палёного мяса.

Я опустил лук и неспешно направился вперёд.

Семён повернулся ко мне и с какой-то радостью на лице проговорил:

— Вот это ты дал! Я такого никогда не видел! Где ты… откуда…

Холодок нахмурился и скривился, словно увидел жабу:

— Вот за что я не люблю лучников. Только издали храбрые…

Остальные неодобрительно хмыкнули по отношению к Холодку.

— И это вместо благодарности, — заметил Игорь. Повернувшись ко мне, он тоже спросил: — И где такому учат? Не похоже, что в Ратном Дворе.

Я остановился. Мне было как-то безразлично, что обо мне сейчас думают. Пусть хвалят или ругают. Сделал, что сделал, как умел, а потому, кому не нравится, или напротив — кто в сильном восторге, то пусть всё одно катится к самому Нихазу.

— Это ещё не конец, — сообщил я ратникам. — Нам надо двигаться к солеварне. Пока гоблины несколько обескуражены…

— Обескуражены! — Семён нервно хохотнул. — Да они просто… просто…

Закончить он так и не смог, задохнувшись эмоциями. После этой битвы ратники смотрели на меня совсем другими глазами.

— Все целы? — спросил я. — Тогда идём вдоль берега.

И наш отряд поспешил к солеварне.

10

У строений было тихо.

Я ещё раз выглянул из-за дерева и взгляд опять коснулся вывешенных за ноги вдоль стены три человеческие фигуры. Мне никогда ещё не приходилось видеть, как выглядит освежёванный человек. Одно дело туша быка, или лесного оленя. А тут — человек. Рядом валялись замерзшие внутренности. Их неприятный глазу цвет вызывал рвотные позывы.

Ратники растянулись вдоль опушки, тоже вглядываясь вперёд. У Холодка, едва он снова увидел разделанных, как скот, людей, лицо стало каменным, а глаза бешено завращались в стороны. Не знаю, что творилось в его голове, но я уж было подумал, что он снова сломя голову бросится вперёд, не разведав обстановку.

Холодок утробно прорычал, вперив свой безумный взгляд в землю.

Воспоминания огромной тяжёлой волной вырвались из глубин памяти, сметая всё на своём пути.

Огонь, тошнотный запах горящего человеческого мяса, мольбы о помощи… Это Эльджун.

Для кого-то он огромный красивый лесной край, находящийся на западе Святой Земли. Но это только для кого-то…

Холодок, известный на своей вотчине под именем Фард, один из наследников древнего рода Торвистов, только-только прибыл в порт Лиги на Асээ-Тэпх. Рядом стояли его товарищи, с которыми проходил нелёгкую ратную науку. Все шутили, смеялись.

Подошедший десятник, относительно молодой, но уже мнивший себя ветераном, громко вскомандовал следовать за ним.

— И куда это нам? — бросил кто-то из парней.

— В Северную парму.

— Куда?

— На Эльджун. А вы думали Святая Земля это только Асээ-Тэпх?

Вот так начался первый день службы на далёком аллоде. Отряд без особых происшествий добрался до места назначения и новичков расположили в казармах. Месяц пролетел, как один час.

Но вот тот день врезался в память навсегда. Обычно люди с очень ранимыми душами, в таких случаях говорят, что они пережили такую страшную боль, которую не передать никаким словами.

Всё началось с небольшой стычки в Нескучном лесу. Молодые ратники возвращаясь из лесного лагеря, когда натолкнулись на небольшой имперский отряд. Знай они, что перед ними «Неприкосновенные», то ещё бы сто раз подумали нападать или нет. Но молодой командир отдал другой приказ.

Подумаешь десять орков! Да с ними справится — минутное дело.

— Вперёд, ребята. За Лигу!

Всё, что запомнилось Холодку, так это мчащийся из кустов тяжёлый болт, пробивший кольчугу у левого плеча. От удара парня отбросило назад, и он с силой стукнулся затылком обо что-то твёрдое. Холодок надолго запомнил тот жар, захлестнувший всё тело, и потом сумасшедшую боль.

Нет, он не крикнул. Стиснул зубы, и они заскрипели, словно трущиеся друг о друга каменные глыбы.

«Неприкосновенные» — об их подготовке ходили легенды… История одна другой страшнее.

Двое товарищей отволокли тело Холодка в кусты, и бросились на подмогу своим.

Огонь, пытки… Холодок видел, как орки отрезали ещё от живых людей их члены — пальцы, руки, ноги, уши, языки. Видел, как снимали кожу с какого-то разведчика…

Он кричал. От этого безумного крика у Холодка кровь застыла в жилах.

Так люди не кричат. Они просто не могут так кричать… Разум отказывался воспринимать действительность.

Холодок не испугался. Просто у него не было сил подняться и помочь. А душа так рвалась туда. Рвалась на ту поляну, чтобы спасти ребят.

Вместо этого, он лежал в густых кустах, силясь удержать своё сознание…

У Мишки Длинного со спины срезали несколько широких лоскутов кожи. А потом ими же привязали к стволу дерева, расплавили в чьём-то шлеме его серебряный оберег с образом Святого Тенсеса, и через рог, у которого обрубили острый конец, залили в рот.

Мишка дёрнулся. Видно было, как вздулись вены на его толстой шее.

Орки громко смеялись.

— Что, не помог тебе твой Тенсес? — и снова загоготали.

Командиру отрубили ноги по колено. Раны прижгли факелом. А чтобы не потерял сознание, облили водой из фляги.

Потом отрубили руки по локоть: по-деловому неспешно привязали к кисти верёвку; один громадный орк с силой её натянул, а второй поднял топор и одним лёгким махом отсёк руку. Потом вторую… Раны снова прижгли…

Потом сняли рубаху. Тот орк, что держал руки, вытянул нож и сделал длинный надрез на животе.

Выступила тёмная кровь… Холодок видел из кустов, какая она густая и липкая…

Следующий надрез, уже глубже… Казалось, что лопнул рыбий пузырь. Был такой характерный хлопок… Холодок до сих пор его слышал.

Из разреза выглянули кишки в жёлтых жировых прожилках.

Орк всунул руку, чуть ли не по самый локоть, и вытянул внутренности наружу.

Командир ещё раз надрывно крикнул что-то про Лигу и затих.

Но смерть ещё к нему не пришла. Он лишь потерял сознание. Вот только, когда его бросили в костёр, он снова пришёл в себя и несколько минут кричал…

С Ивара, которого все звали Рыжим, сняли скальп…

Еще с неделю, с того времени, как Холодок пришёл в себя в форте в Северной парме, он рвался отомстить. Душу раздирала мысль о том, что из всех своих товарищей, он лишь один остался жив. И при этом никак им не помог.

Его сочли просто безумным, и мало того — опасным для своих же.

— Отомстить?

— Я не трус! — пылая гневом, кричал Холодок.

Ему казалось, что сейчас все вокруг только это о нём и думают.

Стыдно! Ему было стыдно до ужаса! И он ничего не мог с этим поделать. Душа разрывалась внутри от этого стыда и собственным оправданием. Ведь он просто не смог, был ранен и потому не смог помочь своим друзьям и товарищам. Они они же затянули его в кусты, а не он сам туда трусливо уполз.

Но как это сейчас доказать?

Почему же я остался в живых? — вопрошал Холодок сам себя. — Почему не умер?

Сейчас любая смерть ему казалось лучшим вариантом, чем то, что он из всего отряда единственный, кто выжил.

— Знаем, но ты не прошёл испытания Святой Землёй, — сказал сотник. — Вижу, парень ты хороший. Потому я рекомендовал тебя… в Сиверию. Там Защитники тоже нужны…

— Не посмеете!

Но они посмели. А Холодок до сих пор никак не мог успокоить свою душу…

— Вон, за часовенкой, — тихо прошептал Семён. — Вижу двоих.

— А я за тем кустом, слева от телеги, — сказал Добрыня.

— На склоне прячется шаман, — добавил Игорь.

— Сейчас выпущу несколько стрел, — сказал я, — и тем попытаюсь расшевелить это осиное гнездо.

— Тебя быстро засекут, — сказал Семён.

— На то и надеюсь. Вы все обойдёте солеварню с двух сторон по флангам, и когда гоблины потянутся ко мне, нападёте сзади.

— Смотри, в нас не попади! — зло проговорил Холодок.

Мы встретились взглядами.

— Если возле меня бабахнет, — продолжил парень, — то…

— Если возле тебя бабахнет, — перебил его я, — никакого «то» уже не будет. Твои кишки намотаются на еловые ветки, а голова перелит на ту сторону озера.

Холодок закусил губу и опять гыркнул.

— Расходимся! — проговорил Добрыня. — А ты, Холодок, не бойся. Я с тобой пойду и если что, то и моя башка полетит с твоей.

Тут он мне подмигнул и пошёл по правому флангу.

Я чуть обождал, пока ратники не заняли удобные позиции, и вышел вперёд. Скрываться не было смысла, потому приблизился на удобное для стрельбы расстояние.

— Взрыв!

Стрела по высокой дуге потянулась вперёд и воткнулась в сугроб у одинокой телеги. В воздух поднялись комья снега вперемешку с землёй. Деревянные перекладины телеги вспыхнули и загорелись.

Я взял следующую стрелу. И тут на открытую площадку вышел гоблин. Его бритая наголо голова и длинная трость в руке указывали на то, что это шаман.

Слышно было как он пробормотал какие-то заклинания и огонь тут же затих, а через несколько мгновений вообще погас.

Откуда-то вышли ещё два гоблина, но уже из числа воинов. В их поведении не было заметно и следа страха. Вся эта троица незамедлительно отправилась ко мне.

Шли они спокойно, уверенно, демонстрируя некую браваду. Остановившись в нескольких саженях от меня, гоблины переглянулись и голос подал один из воинов.

— Я - Форк, — сильно картавя, проговорил он. — Как твоё имя?

— Сверр, — назвался я.

— Ты тут старший?

Шаман, стоявший рядом, выглядел каким-то безразличным. Он опирался на свою длинную трость, как это делают старики, и с тупым взглядом в глазах смотрел куда-то в сторону, при этом совершенно не мигая.

— Старший, — кивнул я.

Гоблины зашушукались на своём весьма грубом для слуха языке, а потом Форк мне сказал:

— Уходите, пока целы. Не хотелось бы таким славных воинов отправлять к предкам.

— Тоже самое я могу сказать и вам. Наши ребята горят страстным желанием покарать…

— Покарать? — несколько зло расхохотался Форк. — Здесь только мы имеем полное право кого-то карать. Это ведь нам нанесли оскорбление.

Гоблин надменно задёр свой подбородок кверху. Мне вдруг показалось, что в его темно-карих глазах блеснули слезинки.

— О чём ты? — решил я всё же выяснить ситуацию.

— Ваши люди, — тут Форк довольно эмоционально махнул рукой в сторону солеварни, — совершили ужасное святотатство.

Тут что-то сказал шаман, но я не смог разобрать ни слова.

— Пока воины были на охоте, они прокрались в посёлок, убили священных братьев гар-ра, сторожащих святилище Боранна, нашего бога. Отрезали им головы и положили у тотемного столба.

Снова голос подал шаман, словно что-то подсказывая вожаку.

— Убили стариков, матерей с детьми… Всё доискивались у них, где находится наше святилище. Вот скажи, что плохого сделали вам наши дети?

Голос Форка стал чуть взволнованнее.

— Что моя жена, которая была на сносях, сделал вам? Что сделали его старые родители? — при этих словах, Форк кивнул на стоящего рядом воина. — А потом ваши люди пошли на святую землю, осквернили капище и увезли золотого бога и святые обереги…

— Кто такие гар-ра? — не понял я.

— Вы их называете медведями. Ермолай обещал нам, что вы, люди, никогда не нарушите своего обета…

Стоявший рядом шаман вдруг довольно громко сказал на своем языке, и по интонации мне показалось, что он выругался.

— Как, по-твоему, поступили бы вы, если подобное сотворило наше племя? — снова задёр голову Форк, и сталь в его голосе зазвучала явственнее. — Молчишь? Я не обвиняю тебя. Ты, я вижу, великий воин, достойный человек. Но будь ты на нашем месте…

— Вы убили работников солеварни. Неужели они виноваты в том, что какой-то вор…

— Следы этих воров вели сюда. Мы слышали, что вы, люди, весьма не равнодушны к золоту. Оно ослепляет ваш разум.

— Я вас понимаю. Но вы, кажется, уже получили достойную плату за нанесенное оскорбление, — я кивнул на висящие тела людей. — Потому прошу оставить сие место…

— Если бы получили! Мы до сих пор не нашли золотого Боранна, потому находимся здесь.

— А если я верну вам фигурку вашего бога? Вы уйдёте с нашей земли?

Гоблины встрепенулись.

— Ты знаешь, где она?

— Возможно, — уклонился я от прямого ответа.

— Вернёшь — мы уйдём.

— Слово?

И вот тут произошло кое-что непредвиденное: сначала я услышал крики, а потом увидел, что в солеварню из-за холмов с запада заскочил Холодок с напарником. И тут же на подмогу поднялись остальные двое ратников. Они яростно набросились на гоблинов, сидящих в засаде.

Форк с удивлением в глазах посмотрел назад, а потом резко повернулся ко мне.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. Первым не выдержал воин, стоящий рядом с вожаком гоблинов. Он выхватил топорик и почти без замаха метнул в меня.

Бросок был неудачен. Оружие лишь скользнуло по плечу.

Выстрелить из лука я не успевал. Я даже не успевал выхватить мечи, потому прыгнул вперёд, стараясь сшибить нападавшего гоблина своим телом. Тот был довольно проворным малым и змеёй скользнул в сторону.

Я выпустил из рук лук и стрелу и потянул клинки из ножен.

Шаман, стоявший слева, взмахнул своей кривой палкой, и открыл, было, рот, чтобы произнести свои заклинания, как я его атаковал. «Кошкодёр» воткнулся в его голову, рассекая её напополам. И снова как всегда клинок «впился» в плоть.

Сзади с диким криком, от которого обычно у неподготовленного солдата наступает некий ступор, набросился Форк. Я видел, как второй воин постарался зайти со спины.

Вожак гоблинов был весьма искусным бойцом. Его короткий меч мелькал в воздухе со скоростью стрекозиных крыльев.

Удар. Блок. Финт. Снова удар.

Я чуть растерялся. Тут ещё надо было держать в поле зрения второго врага. Да к тому же, словно на зло, заныла нога, отвлекая от ритма битвы.

Удар. Ещё удар.

Остаётся одно: подставится.

Я быстро рассчитал варианты и принял решение. Упал на колено, словно споткнулся. Руки с мечами опустились на землю. Ладони обжёг холодный снег.

Форк яростно вскрикнул и замахнулся, рассчитывая разрубить мою голову.

Пожалуй, его очень удивило, что ни моей головы, ни меня самого не оказалось на месте. Я видел по-детски изумлённые глаза, когда фальшион прошил его грудь насквозь. Кожаная куртка громко лопнула, пропуская острое лезвие. Я надавил второй рукой на яблоко гарды, загоняя меч как можно глубже.

Второй воин успел подобрать свой топорик и отважно бросился в бой. В его лице не было и следа страха, и меня это снова несколько насторожило.

С такими лицами бьются или сверры, или безумцы.

Я толкнул тело Форка и он медленно сполз с фальшиона. Снег под его спиной быстро таял, окрашиваясь в багровые тона.

Удар. Я блокировал саксом. А потом нанёс последний удар, разрубая шлем, а под ним и мощный гоблинский лоб.

Вот и всё.

Я подобрал лук и посмотрел в сторону солеварни.

Там был весьма жаркий бой. Стрелять было опасно, поскольку мог легко задеть своих же.

Я бросился бежать к строениям. По снегу это делать было весьма тяжело.

Через пару минут, достигнув небольшой избы, я остановился и выпустил «молнию» в одного из гоблинов. Золотая стрела пробила куртку, оставляя на спине громадную дыру. Тело отбросила на несколько саженей в сторону.

Кое-кто из турора бросился ко мне. Я успел ещё раз выстрелить и схватился за мечи.

Воины были несколько неуклюжи. Справится с ними, не составило труда. И когда я покончил с нападавшими, то выяснилось, что сражаться больше не с кем.

Мы осмотрелись, а потом я подошёл к Холодку и схватил его за грудки:

— Тебе когда было сказано атаковать? — эмоции захлёстывали меня через край.

Я чувствовал себя предателем по отношению к Форку и его племени. Словно, это я напал на деревню и разграбил их храм.

— Но…

— Ещё раз проявишь подобное геройство, и я отрежу тебе уши.

Лицо Холодка снова стало каменным. Но смотреть глаза в глаза он не смог. Просто не осилил.

Хотя я и так понимал, что мой взгляд не всем приятен.

— Все целы? — сухо спросил я, отталкивая в сторону Холодка.

Ратники оглядели себя и по одному доложили, что целы.

Мы подошли к часовне, и Игорь первым открыл дверь.

В нос ударил неприятный запах человеческих испражнений. Когда глаза чуть привыкли к темени помещения, мы увидели несколько стонущих тел.

Ратники ошеломлёно смотрели то на людей, то друг на друга. Никто не решался сделать шаг навстречу людям, словно перед нами были прокажённые.

Я вытянул стрелу и зажёг её конец заклинанием. Помещение озарилось ярким жёлтым светом и нам наконец открылась вся картина…

— У каждого из них перерезано пяточное сухожилие на правой ноге, — говорил чуть позже Игорь. — Это, чтобы убежать не смогли.

Мы с ним стояли в стороне от тех семерых несчастных работников солеварни, которых заперли в часовне, словно свиней в хлеву. Добрыня вместе с Семеном стояли над изувеченным телом Лады, молоденькой жрице Света, принявшей обет и служащей здесь на Солёном озере. Её серое чистое платьице, расшитое символами Церкви, чуть развевалось на ветру, обнажая мертвенно белую кожу голеней. Глаза на лице были грубо выколоты, и почерневшая кровь засохла на некогда милом лице.

— Её убили, чтобы не смогла повредить своим «колдовством» гоблинам, — продолжал свой рассказ Игорь. — Наверняка это шаманы науськали Форка подобное сделать. Турора трусливы по отношению к тому, что связано с магией. И особенно боятся Церковь. Они всегда полагали служителей культа за сильных колдунов. А тут…

Я вдруг тоже подумал, что и сам, пожалуй, с недавнего времени не люблю магов, колдунов и тому подобных людишек. Мне хорошо запомнилось, что вытворял в Орешке Гудимир Бельский со своими врагами. Но гоблины убили Ладу, да ещё в часовне на Алтаре Света, не из-за страха.

— Это плевок в нашу веру, — возразил я, продолжая очищать меч от засохшей крови. — Мы им, а они нам.

Сказал это, а сам вдруг вспомнил разговор с Туром по поводу Дара Тенсеса и степени веры. Выходит, что у Лады её было не достаточно для воскрешения.

Даже вдруг смешно стало. Интересно, а Дар хоть существует, или это глупости.

Бернар бы сказал, что её Искра вполне может воскреснуть в новом теле. И многие в это верят, когда видят, что их родные и близкие не оживают.

Значит, — говорят они, — это тело было плохим. Особенно, это часто говорят, когда человек погибает насильственной смертью. И тогда ему (умершему) предоставят новое тело.

Начнёт всё с начала: младенец, ребёнок, подросток, юнец и вот глядишь — зрелый человек.

Непонятно только, что с памятью. Неужто из-за перерождения всё из неё стирается набело?

Да глупости это всё! То, что есть чистилище, я не сомневался. Но вот воскрешение! — это уж дудки. Дар Тенсеса — это враки. Никто не в состоянии победить смерть. Иначе все воины сломя голову толпами кидались бы в гущу битвы, тут же воскресали, снова гибли и так до скончания мира… А так страх самой смерти заставляет элементарно заботиться о своей безопасности.

О, Сарн, хорошо, что мои мысли не слышит никто из церковников, а то наложили бы анафему за этот бред!

Стой, а почему бред? Никто до сих пор не в состоянии мне объяснить всех этих около церковных дел.

Рассуждая об этом, я вдруг понял, что погибших на солеварне людей мне отчего-то не было жалко.

Это, кстати, заметил и Семён. Он тоже не особо расчувствовался.

Дело не в его чёрствости. Не будь погибшие людьми Молотовых, то всё могло быть иначе.

Ведь семейку Молотовых никто в Сиверии не любил. Всё из-за их делишек, и из-за того положения, которого они достигли. Говорили, что если бы не мор, то они бы так не поднялись. Но людям здесь приходится мириться с таким положением дел, ведь большая часть трудится у этих самых Молотовых.

Холодок стоял в стороне, подле четверых раненых гоблинов. Судя по его лицу, он страстно горел желанием снести им голову.

Работники солеварни, едва мы их освободили, благодарно бросились целовать наши руки.

Меня это вдруг сильно покоробило. Может ещё и поэтому я так неприязненно о них отзывался Игорю.

Изувеченные гоблинами люди наперебой рассказывали о жестокости «этих дикарей». Как те сдирали с ещё живых людей кожу. Как потом зажарили и съели двух солдат. В доказательство нам указали место пиршества, где мы обнаружили полуобглоданные кости и черепа людей.

Ратники поначалу возмутились. И я, своим демонстративным поведением, да ещё тем фактом, что не разрешил казнить прямо тут на месте раненых гоблинов, оказался у них в немилости. Но никто открыто не стал выступать, кроме неугомонного Холодка.

— Чего ты их защищаешь? — сердито спросил он. — Правильно, что мы их…

— Когда гадят у тебя дома, — перебил я парня, — то ты и не такое совершишь!

— Ты на чьей стороне?

— Я не люблю, когда одни делают подлость, и, когда их ловят за руку, призывают к не меньшей подлости, ссылаясь на «справедливую месть», и обращаясь к таким как… как я. Чувство такое будто в душу наплевали.

— Они же варвары! Дикари! — исходил пеной Холодок, кивая на гоблинов.

Сейчас он мне напоминал чем-то Чарушу из Сыскного Приказа. Никак не могу забыть ему того гибберлинга с Белого озера, да ещё нападение на меня в Приказе.

— Мы не меньшие дикари! — возразил я.

— По крайней мере, мы обладаем Даром Тенсеса — Искрой, что даёт…

— Искра есть у всех. Даже у зверей. А думать по иному — в корне неверно. Единственное, что отличает нас от гоблинов, так это вера в сам Дар.

— Я прошу лишь об одном: дай мне возможность снести голову этим турора.

— Это пленные. Сделаешь это сейчас с врагами, потом сотворишь с друзьями, а потом…

— Я прекрасно различаю врагов и друзей!

— Ты сейчас так думаешь. А потом всё изменится.

Я вспомнил про соляной бунт на Фороксе, о котором часто вспоминали в Торговом Ряду. По рассказам очевидцев, если бы Наместник того аллода — Иван Подвижник, был более разборчив в людях и сдержан в эмоциях, и не считал за врагов тех, кто думает иначе чем он, то никакого бунта на Фороксе бы не было. А там ведь тоже начиналось с малого: сначала боролись с врагом, а как его не стало, за оного сошли и бывшие друзья Наместника.

— И кстати, — заметил я, — даже если ты молишься иным богам, чем эти турора, то это не даёт тебе право свершать столь… столь…

Я хотел сказать «гнусные поступки», но столь высокий слог к лицу лишь эльфам.

— Не кипятись, Сверр, — подал голос самый уравновешенный в группе — Игорь.

— Ты считаешь, — подначивал Холодок, — что им можно вот так запросто придти к нам, к людям… к человеку, и обвинить его в воровстве… хотя вот эти труженики никакого дела в…

— Не надо передёргивать! Мы за золото готовы глотки не только гоблинам, но и самим себе перегрызть.

Спор был бессмысленным. Здесь не было ни одной правой стороны. Мне просто пришлось выступить на стороне людей, потому что я сам был человеком, и потому что так сложились обстоятельства. Хотя и гоблинов мне тоже не было жаль. Дело лишь в том неприятно осадке, который образовался в душе.

И вот сейчас, сидя на бочке, чистил меч и слушал «доводы разума», но теперь уже от Игоря. Он всё пытался оправдать наши действия.

— Сколько тел? — перебил его я.

— Что? — не понял Игорь.

Несколько секунд он соображал, а потом как-то смущённо пробормотал:

— Около шестидесяти, включая и Форка.

— А сколько гоблинов проживает в Уречье?

— Ну-у… тысяча. Или около того. Я слышал, что Тур говорил, будто у них воинов насчитывается до трёхсот душ. А что?

Я закончил с клинками и убрал их в ножны.

— Давай-ка, Игорь, созывай всех. Будем думать, что нам делать дальше.

Ратник понимающе кивнул и пошел к товарищам.

— Семь работников солеварни, — начал я, — да нас пятеро…

— И?

— Я о том, что нам раненых надо как-то вывозить отсюда.

— Да, без подводов и лошадей нам тут не сдюжать, — заметил Добрыня. — Далеко не дотянем.

— И что ты, Сверр, предлагаешь? — спросил Игорь.

— Гоблины могут вернуться. И это сделают наверняка. Потому надо торопиться. Отправим посыльного к Туру, пусть тот снимает лагерь и мчится сюда.

— А если гоблины придут раньше? — спросил Добрыня.

Никто не взял на себя смелость, чтобы ответить.

— Итак, кого пошлём? — спросил я, чуть погодя.

Все посмотрели на Семёна. Тот тут же побледнел и чуть попятился.

Я уже понял, что у него в голове сложилось твёрдое убеждение, что в лесу его поджидают турора. Охотник даже вжал голову в плечи.

— Ладно! — подал снова голос я. — Значит мне «выпала честь» отправляться лагерь.

— А мы? Что делать нам? — несколько растерянно спросил Добрыня.

— Ждать. И молится Святому Тенсесу или своему покровителю…

11

Тур долго смотрел на меня, что-то обдумывая.

— Значится, освободили солеварню? Убили около шестидесяти гоблинов? Впятером?

Стоявшие рядом с ним ратники заулыбались и начали было подшучивать, но сотник поднял руку и все снова замолчали.

В стороне лежал спеленатый тигр. Во рту у него была зажата толстая палка.

Я глядел, как нервно дёргается его хвост и как бешено вращаются глаза.

Зверь периодически пытался вырваться, но чувствуя всю тщету этих попыток, ещё больше злился, издавая жуткое утробное рычание. Рядом сидели псы. Они насторожено глядели на животное, но при этом внешне оставались спокойными, как статуи.

Тур обтёр своей широкой ладонью рот и резко встал.

— В общем, мне всё ясно, — глухо сказал он, чуть откашлявшись. — Вы двое, да ты, Егорка, собирайте лагерь. А мы закончим наше дело, а потом отправляемся на солеварню.

— Время не терпит, — сказал я.

— Как говорят гибберлинги: «Чего быть, того не миновать».

Сотник взял рогатину и пошёл к тигру. Следом отправились ратники, ну и конечно я.

— Ох, и зверюга! — заметил кто-то.

Тигр при нашем приближении чуть оживился и стал яростно вырываться. Тур подошёл первым и с силой прижал рогатиной голову зверя к земле.

— Чего ждёшь? — крикнул сотник одному из ратников.

Тот вытянул широкий нож и, наклонившись над зверем, стал как-то неуверенно колоть его в бок. Тигр рыкнул и снова попытался выбраться. Верёвки плотно обтягивали его конечности, препятствуя освобождению.

— Ещё, — потребовал Тур.

Ратник снова сделал несколько проколов. Я увидел, как на яркой оранжевой шерсти появились тёмно-красные пятна.

— Так! Возьми кто-нибудь рогатину, я сам всё сделаю.

Один из ратников перехватил палку и Тур вытянул свой нож. Он подсел прямо к голове животного и, схватив его за загривок, нанёс сильный удар в район груди.

Так продолжалось несколько минут. Тигр уже совсем обезумел от боли. В его глазах была такая ярость и злоба, что если бы он был сейчас не связан, то разорвал бы на клочки всех вокруг.

— Кажется, он уже готов, — подал голос кое-кто из ратников.

Тур снова схватил тигра за загривок и уставился ему в глаза. Сотник был так близок от оскаленной пасти, что любая ошибка с его стороны, могла стоить жизни…

— Все вы меня ненавидите, — как-то даже обрадовано усмехнулся Туча. — Все без исключения. Но я ведь не ваша мамка. Не ваша жонка. Меня не надо любить. Я этого сам не хочу. Триста лет мне это не надо! Вы пришли сюда, чтобы стать Защитниками Лиги. А если нет — валите вон! Трусам и слабакам тут не место. Не место! Ведь вы — первый и последний рубеж, о который разобьются волны Империи. Первый и последний…

Я вдруг увидел, как к лицу сотника потянулась красноватая дымка. Её оттенок был до отвращения неприятен.

И тут рука тура дёрнулась, и нож вошёл зверю в горло.

Сразу же к Туру подсел ещё один ратник. Он раскрыл мешочек и вытянул из него небольшие прозрачные камешки. Все их бросили в лужу вытекающей крови, отчего камни почти мгновенно покраснели. Нет, не в смысле, что испачкались кровью, а стали краснеть, превращаясь в «рубины».

Тур вытянул нож, а другой рукой достал из кармана веточку ели. Сотник ловко всунул её ноздри зверя и что-то забормотал. Все, что я услышал, так это слова про удачу.

— Зачем веточка? — тихо спросил я у одного из стоявших рядом ратников.

— Чтоб нас не учуял.

Едва он это сказал, как я снова увидел красноватую дымку, но теперь чуть в стороне у деревьев. По форме она походила на фигуру тигра.

Эта дымка несколько секунд стояла среди елей, а потом с кошачьей грацией «пошла» в лес, изредка поглядывая на нас.

— Всё, — проговорил Тур. — Отделите голову и оставьте на шесте. Туловище сожгите.

Ратники всё делали быстро, и вот уже скоро на длинной еловой жерди торчала голова тигра, а в огромном костре, пованивая палёной шерстью, горела его туша.

«Рубины» собрали и снова уложили в мешочек, подальше от людских глаз.

Тур подошёл ко мне и вдруг спросил:

— Ты что-то видел?

— О чём это…

— Не юли. Куда пошёл дух?

Я указал рукой.

— Он оглядывался?

— Да. Три раза.

— Хвостом бил?

— Кажется, нет.

— Кажется?

— Точно нет.

— Хорошо. Значит, простил.

— Кто? Я не совсем пойму.

Тур махнул рукой, но потом всё же сказал:

— Мстить не будет. Это хорошо. Ладно, пора собираться в путь.

— Постойте. А как вы догадались, что я что-то видел?

— Мне Бажена говорила, что только твоё присутствие отгонит прочь дух зверя.

Тур вытер руки снегом и довольный пошёл к лагерю.

Отряд собрался, и мы выдвинулись к солеварне. Темнота застигла нас у входа в Спящий перевал. Я вспомнил, как добирался до лагеря почти сутки. Устал — нет слов. А теперь всю дорогу назад подрёмывал в седле.

Едва мы остановились переночевать, я укрылся шкурой и прилёг у костра. Спал почти без сновидений, хотя поутру в голове остались какие-то неясные образы, из которых вспоминались только тигр, гоблины и огромный жирный, похожий на гусеницу, шаман.

К обеду мы въехали в факторию.

Тур взглянул на следы побоища, но ничего не сказал. Он быстро переговорил с ратниками, в частности с Игорем, чуть позже с Семёном, потом пообщался с раненными работниками. У тела Лады сотник молча помолился, и, наконец, подошёл к мёртвому Форку.

— А он совсем не изменился, — вдруг сказал Тур, — сколько его помню.

Послышался свист.

— Что там? — крикнул сотник.

— К нам гости. Вернее, гость.

Мы вышли к крайней избе. По твёрдому насту шла одинокая фигура гоблина.

— Ох, ты! — задорно проговорил сотник.

Он шлёпнул меня по плечу, призывая идти вместе с ним на встречу.

Снег похрустывал под ногами. Из-под него проглядывали сухие ветки каких-то небольших кустов.

Идущий гоблин был чуть выше обычного их роста, доходя мне до груди. Его короткие кривые ноги, плохо скрываемые за платьем, шаркали по снегу.

— Шаман, — сказал мне Тур.

От гоблина чем-то воняло. Он остановился и в знак приветствия поднял вверх правую руку. Мы с Туром лишь кивнули головами.

— Я - Маква, — представился шаман.

Слышно было, что общее наречие давалось ему с явным трудом.

— Мы… готовы отпустить вас, — продолжал шаман, демонстрируя свои черные зубы.

— И что взамен? — сухо спросил Тур.

Гоблин прищурился, глядя попеременно, то на меня, то на сотника.

— Вы забрали Боранна.

Шаман замолчал, ожидая нашего ответа.

— Ну, во-первых, не мы, — сказал я, так и не дождавшись слов от сотника. Судя по всему, он не совсем понял, о чём идёт речь. — Но мы можем указать, где он находится.

По лицу Маквы трудно было сказать, рад он этой новости или нет.

— И где он? — ухмыльнувшись и снова продемонстрировав свои черные зубы, спросил шаман.

— Проход к поселку, — потребовал Тур.

Маква кивнул в знак согласия, а потом тут же добавил:

— Верните тела наших воинов, чтобы мы могли правильно их похоронить. Иначе они в этом мир вернутся тёмными уграми. Будут ночами ходить по Уречью, искать живых… Может, не только нас, но и… людей…

— Это приемлемо, — кивнул Тур.

Он вдруг вспомнил те странные рассказы об оживших мертвецах в предгорьях Срединного хребта. Не хватало, чтобы и в Таёжной долине бродили угры.

— Но нам нужны гарантии, — сказал Тур.

— В нашем мире слово, данное и другу, и врагу, ценится больше, чем жизнь. За его нарушение следует бесчестие.

Последнее он сказал с явной подоплёкой. Я подумал, что здесь на лицо какой-то подвох. Ведь мы, люди, тоже давали слово… Вернее его давал Ермолай. И потому можем попасть под понятие «бесчестие».

— Нам мало слова, — сказал Тур. — В моём мире оно ничего не стоит.

— Справедливо, — улыбнулся гоблин. — И каким образом мы можем убедить вас в своих мирных намерениях.

Тур задумался.

— Ты останешься в заложниках на солеварне, пока я не смогу убедиться, что мои люди благополучно добрались до Молотовки. Если ваше слово будет нарушено, то мы будем вынуждены предать тебя позорной смерти.

Сотник не объяснил, в чём состоит её суть, но по лицу шамана стало ясно, что он несколько испугался.

— Хорошо, даю слово. Я приду к вечеру.

Он снова поднял руку, как будто приветствовал нас, а потом, развернувшись на месте, потопал назад в кедрач.

— Вы ему верите? — негромко спросил я.

— Ему верю. Пошли, надо собираться.

— А кто останется в фактории?

— Не знаю. Сейчас решим.

Ратники, молча, выслушали сотника. Они тоже поинтересовались о том, кто останется здесь.

— Можем бросить жребий, — сказал Тур. — То, что я остаюсь — это безусловно. А вот…

— Не надо жребия, — подал голос я.

— Ты?

— Да. Чего терять!

— Хорошо. На том и порешим. А теперь нам надо изготовить подводы. Повезёте раненых на них.

Несколько часов мы сооружали что-то наподобие саней и к вечеру все было готово.

— Идёт! — закричал Егорка.

Он сидел на бочке с засоленным омулем.

Через белоснежное поле в уходящем свете солнца, спрятавшегося за тёмно-синими тяжелыми облаками, шла одинокая фигура шамана.

— Один! — снова прокричал Егорка.

— Запрём его в часовне, — предложил Добрыня.

— Да ты что! — возмутился кто-то из ратников. — Они и так освящённую землю осквернили, а ты говоришь…

— Тихо всем! Расходись по постам, — приказал Тур.

Шаман, наконец, доковылял к нам и, с насмешливой маской на лице, подошёл к сотнику, мол, не ждали.

— Пойдёмте, я покажу ваших бойцов, — сказал Тур и провёл шамана на задний двор, где на окровавленном сене виднелись сложенные тела гоблинов, а кое-где и их разорванные части.

Собаки засеменили следом за своим хозяином. Своё внимание они теперь больше уделяли гоблину, нежели мне.

Маква посмотрел на тела, и лишь краем глаза окинул раненых. Мне даже показалось, что в его лице просквозило презрение к пленным.

Мы к ним старались относиться терпимо, даже носили еду, но турора демонстративно не прикасались к ней. Воины сидели прямо на снегу, исподлобья поглядывая на нас.

Шаман несколько минут перекидывался словами с пленными, а потом, демонстративно отвернувшись от них, коснулся рукой мертвецов и долго-долго так стоял.

— У меня есть ещё одно условие, — сказал он, резко поворачиваясь к сотнику.

— Какое? — хмуро спросил тот.

— На похоронах должен присутствовать он, — тут Маква указал своим грязным пальцем в мою сторону.

— Почему это? — возмутился Тур.

— Так хочет Боранн.

— Мне мало волнует, чего хочет ваш языческий бог, но условие неприемлемо.

Тур стал между мной и шаманом, словно отгораживая.

— Что ты скажешь, воин? — крикнул Маква. — Почтишь ли память убитых тобой?

— Я хоть и не истинный воин, как его понимают мои товарищи, но люблю сражаться, — чуть подумав, ответил я. — Скажу без лишней скромности, сие у меня выходит неплохо… Возможно, боги создали меня именно для этой цели.

Шаман слушал, не перебивая.

— Если ваш Боранн желает посмотреть на того, кто одолел его воинов, то это одно. В таком случае, я пойду. Но если он желает моей гибели, то, клянусь своим покровителем Аргом…

— Мы и так видим, что ты… необычный человек, — сказал Маква. — Тебя благословил дракон своим огненным дыханием. Это древняя магия. Я слышал о подобном ещё от предыдущегоо Белого шамана.

— Чья магия? — выступил я из-за спины Тура.

— Я не ведаю. Может, новый Белый шаман знает…

— Где его можно найти?

Маква неожиданно удивился, но тут же взял себя в руки:

— Он в нашем селении.

Сотник явно не понимал, о чём мы говорим. Он приподнял левую бровь, поглядывая на меня, словно ожидая объяснений.

— Хорошо, — сказал я. — На похороны придти согласен, но хочу встретится с вашим Белым шаманом.

Маква поднял вверх правую руку в знак согласия. На том и порешили.

Поутру отряд собрался в путь. С такой ношей до Молотовки ему придётся добираться дня три, не меньше.

Сотник забрал два «рубина» и один из них протянул мне.

— Одень, пока. Авось ещё нам сгодятся.

Я набросил на шею шнурок и спрятал оберег под кольчугой.

И своих собак, и испуганного Егорку Тур отослал вместе с ратниками.

Паренёк растеряно смотрел на «тятю», не решаясь идти с остальными. Смотрел как те люди, у которых вдруг отбирают нечто важное, и отбирают навсегда. Сотник горячо обнял Егорку и насильно оттолкнул от себя.

— Иди. Не рви сердце старику.

Тогда к мальчишке подошёл Игорь, взял его за руку и потянул за собой. Сотник отвернулся и стал деловито что-то рассматривать. Но я успел увидеть, как в густую белую бороду опустились несколько слезинок.

Ещё труднее, оказалось, расстаться с собаками. Они сели на задние лапы и уставились на хозяина, заглядывая прямо ему в глаза. Тур, я видел, старательно отводил взгляд, при этом сердито бурчал, демонстративно топая ногой по земле.

— Идите. Идите, я сказал!

А псы даже не шевелились. Они всё пытались заглянуть ему в глаза. А потом, как по команде повернули морды ко мне. Несколько секунд мы с ними переглядывались, и они, понурив свои мохнатые головы, пошли вслед уходящим вдаль ратникам.

За все время, собаки даже не обернулись и Тур как-то облегчено вздохнул. Я видел, как он поднял глаза к небу и что-то забормотал себе под нос. Потом чуть скованными движениями осенил знамением уходящих людей и направился ко мне.

Данная сцена прощания совсем меня не тронула. Даже, скажу больше, рассердила.

Я, конечно, не осуждаю сотника, но к чему такие «сопли»? Неужто тут кто-то помирать собрался? Прощается, как будто навсегда!

Тур поднял на меня взгляд, и хмуро прошёл мимо.

Старик, какой он уже старик. А раньше, пожалуй, не поддался бы печали. Чем меньше времени нам остаётся на жизнь, тем сильнее становится наша привязанность к ней. Любая мелочь становится важной.

Я это понимаю, но в сердце у меня ничего не ёкнуло.

В то время, пока обоз двинулся в посёлок, гоблины на противоположном берегу озера сооружали какой-то гигантский помост, явно для похоронной церемонии. Раненых мы с Туром отпустили и едва те перешли Жадные Пальцы и достигли условной границы с землёй турора, как их тут же убили.

Я видел, что раненные воины добровольно отдали себя в руки своих соплеменников. Те перерезали им глотки и подвесили за ноги на ближайших деревьях.

— Теперь они «очищены», — пояснил нам Маква.

Сотник досадно сплюнул. Я слышал, как он тихо молился Тенсесу. Мне сразу показались странными услышанные слова. Они разительно отличались от привычной слуху молитвы.

Это было Слово Храмовника. Сейчас не помню точно, кто конкретно мне говорил, что паладины с его помощью могут защитить и себя, и тех, кто рядом, от воздействия Тьмы, произнеся особые «заклинания». А ещё могут наносить урон Светом своим врагам.

Я уже смотрел на Тура другими глазами. Теперь стала ясна природа того голубоватого шара, который он продемонстрировал нам во время бурана.

Выходило, что и Стержнев, и Тур — в прошлом паладины. Но удивительно было другое: как они умудрялись совмещать в себе и языческую первобытную магию, и магию Света. Мне казалось, что подобное никак не могло быть.

Сотник открыл глаза и вздохнул.

— Хорошо, что именно ты остался со мной, — неожиданно сказал он.

— Это почему?

— Маква прав: ты необычный человек.

Тут сотник как-то странно стал глядеть на меня. Он словно ожидал, что я заговорю и всё ему проясню.

Не знаю, отчего вдруг, но меня потянуло на откровенность:

— Мне думается, что я тот самый легендарный Сверр. К сожалению, так случилось, что я потерял память и ничего не знаю о своей прошлой жизни.

Тур мягко улыбнулся:

— Сколько я видел на своём веку Сверров! Тоже говорили, что они истинные воплощения…

— Я не воплощение. Я действительно он!

Тур даже не удивился.

— В нашем мире бывает всякое, — неопределенно сказал он.

Его зрачки вдруг расширились, как это бывает, когда устремляешь свой взор в глубины своей памяти…

Уже зрелого, неплохо обученного в Ратном Дворе, Тура заприметил легендарный Нестор Голованов, из нынешних охотников на демонов. Тогда он ещё не был столь знаменит, служил десятником паладинов Золотого полка, но уже начинал обрастать байками.

Он многократно настаивал, что бы Тур не прозябал в Защитниках Лиги. И Тур согласился…

Обычно он мало кому рассказывал о тех временах. Они и сейчас ему казались страшным кошмаром. Было всё: и предательство своих, и помощь врагов. Пережив многие ужасы, Тур научился воспринимать радость от самого простого и видеть в нём прекрасное… И война с гоблинами на этом фоне казалась лишь малой стычкой каких-то одних мелких лесных жучков с другими.

— В нашем мире бывает всякое, — снова повторил Тур.

Сотник как-то грустно улыбнулся и пошёл к солеварне.

12

На третий день мы с сотником приняли решение о том, что пора отпускать шамана и отдавать тела погибших. Наш отряд уже был если не в Молотовке, то достаточно близко от неё.

Маква поинтересовался местонахождением золотой фигурки Боранна, и потом чуть позже отправил туда кое-кого из воинов.

Мимо Жадных Пальцев поплелась нескончаемая процессия турора. Они приходили к солеварне, вчетвером забирали одного из убитых, и возвращались на другой берег к сооруженному помосту, который отдалённо напоминал гигантскую фигуру медведя.

— Вы бы отправлялись в Молотовку, — в который раз я говорил сотнику.

Тот лишь угрюмо хмыкал и по-прежнему оставался со мной.

Страха у меня не было. Не знаю отчего, но я был абсолютно уверен, что всё пройдёт гладко. И уверенность эта ещё подтверждалась ночным сном, в котором ко мне снова приходила Стояна.

Как и в прошлый раз, она просилась к костру. Её рысь прилегла рядом и уставилась на меня немигающим взглядом.

— Иди, не бойся, — говорила друидка. — Турора проведут правильную церемонию.

— Да я и не боюсь, — отвечал ей.

— Главное, чтобы ты не вмешивался… даже если увидишь шлем…

Дальше я не совсем помню. Какая-то сонная муть. Подспудно мелькнула мысль: отчего друидка стала мне снится? К чему бы это?

— В древности, — помню продолжала рассказывать Стояна, — люди молились старым богам, покровителям, героям легенд. У всех племён они были разные. Но вот явились маги, которые потеснили древние верования, а также и нас, друидов. Благодаря им люди стали не менее могущественны, чем старые боги. Но катаклизм расставил всё по местам. Многие считали, что это кара за их гордыню и излишнюю надменность. Однако прозрение было не долгим… Потом — Великий Астральный Поход… гибель Тенсеса… Его культ привёл к возникновению Церкви Света. Теперь всякий, кто не верил в Дар, считался обитающим во Тьме. А мага Тенсеса объявили спасителем, мало того — признали богом, отдавшим свою жизнь за грехи этого мира.

— Ты не веришь во всё это? — спросил я Стояну. — Церковники говорят, что все тревоги возникают из-за ложных мнений о богах и о смерти. Это они рождают в наших душах страх и ужас.

— Отчего же. Я верю в Силу Света… Но считать её единственно правильной в этом мире — неверно… И запомни: когда тебе будет трудно, опирайся не только на Силу Света…

Стояна кивнула на мою грудь. Я только-только опустил голову посмотреть, что там, как услышал чей-то голос:

— Ты с кем говоришь?

Я открыл глаза и сел, пытаясь понять, где нахожусь. Рядом стоял удивлённый Тур.

Ночное небо было украшено яркими мириадами звёзд. Костерок тихонечко потрескивал, отплясывая на смолистых ветках сосны.

Сотник зевнул и попросил подежурить…

Гоблины заканчивали переносить своих воинов, и Маква позвал меня следовать за ним. Сотник поднялся тоже. Шаман косо посмотрел на него, но ничего не сказал.

Мы пошли следом за очередной группой носильщиков, и уже через полчаса стояли возле погребального «медведя». Маква шепнул мне, что это Боранн, который пришёл за своими «детьми».

Внутрь уложили последних воинов. Откуда-то из-за густых лап елей вышла гигантская человекоподобная фигура. Голова чудовищного медведя была натянута до самых глаз, но даже это не скрыло, что перед нами орк. Его тело было окрашено белой краской, на поясе висел длинный широкий нож, в волосатой лапище зажат кривой посох.

Он подошёл к помосту и, вскинув руки вверх, что-то хрипло прокричал. Дружный строй гоблинских голосов вторил за ним.

Так продолжалось несколько минут, пока Маква не подал какой-то знак.

— Зажигай, — прошептал мне на ухо Тур. — Зажигай костёр.

Я вытянул из колчана стрелу.

— Тин! Огонь! — на её конце вспыхнул поначалу слабенький сполох, который быстро перерос в огненный шарик.

Тетива звонко тенькнула, и стрела стремительно помчалась вперёд, разгораясь в пути. Она воткнулась в одну из перекладин, и огонь плавно перекатился на дерево. Жадно лизнул его своим желто-горячим языком, на секунду пропал, а потом стремительно побежал вперёд.

По рядам воинов пронёсся вздох изумления.

Минута и огромный кострище озарил берег.

Темнота наступала быстро. Особенно это стало заметно на фоне рвущегося к небу пламени.

Ко мне подошёл Маква. Шаман чуть колебался, а потом сказал:

— Белый шаман просит вас отправиться к нашему тотему в селение.

— Зачем?

— Вы будете почётным гостем на… на…

Я видел, что шаман подзабыл слово, но было понятно, что речь идёт о поминальной трапезе.

— Кажется, и вы желали поговорить с Белым шаманом.

Я кивнул, соглашаясь с Маквой.

Дорога к селению пролегала вдоль Вертыша. Мы миновали пороги, потом свернули в сторону и я заметил среди отвесных скал неширокую тропу, круто взбирающуюся вверх.

Не знаю, сколько мы шли по времени, но это было очень долго, и, наконец достигли плоскогорья, откуда повернули вправо.

Тур, шедший рядом со мной, всю дорогу молчал. Выглядел он довольно уставшим, но при этом продолжал идти в общей массе гоблинов. Среди них он сильно выделялся своей фигурой, потому я мог спокойно держать сотника в своём поле зрения.

Мне пришлось идти рядом с Маквой. К Белому шаману пока не не подпускали.

Всю дорогу до посёлка гоблинов я думал о том, что как-то странно видеть верховным жрецом орка. Помнится, кто-то рассказывал мне о том, что тут, в Сиверии, обитает немало представителей этой расы, но мне показалось, что такое сотрудничество добром не пахнет.

Тропа ещё раз вильнула и снова пошла вверх по взгорью. И уже вскоре мы вышли к высокому частоколу, у ворот которого стояли раскрашенные воины турора. В свете факелов, они казались ещё ниже, чем обычно. На их суровых лицах застыл весьма надменный взгляд.

Я прошёл ворота и Маква потянул меня к скале справа. Она отвесно поднималась вверх, а подле стоял толстый высокий столб, судя по всему тотем, с разожженным рядом костром.

И снова мы с Туром оказались разделены. Меня отвели на другой конец поселка к обрыву, к громадной хижине. По пути я увидел, что гоблинов здесь, в селении, настолько много, что слово «тысяча» бледнеет на этом фоне.

Интересно, как горстке наёмников удалось справиться с охраной в поселке? Только, если турора тут было очень мало, иного вывода я просто не находил.

Пока продолжали идти, успел разглядеть местных женщин: коротконогие, похожие на бочечки фигуры; длинные острые носы на некрасивых овальных лицах; сплетенные в тугие пучки волосы. Одеты они были в долгополые платья, искусно украшенные какими-то диковинными узорами. Чуть в сторонке были совсем маленькие гоблины, скорее всего дети.

Где-то били барабаны. Я не видел, откуда льётся звук, но из-за эха, ощущение было таковым, будто со всех сторон.

Где задевался сотник, я не знаю. В хижину его не приводили.

А внутри меня ждали несколько бритоголовых шаманов и среди них — зеленокожий орк.

Он уже снял свой головной убор медведя, и сидел в центре хижины у яркого костра. Судя по всему, на общем наречии он не говорил. Или не хотел говорить. Все его слова переводил Маква.

— Белый шаман рад видеть вас в своём доме, — сказал мне гоблин.

Я присел напротив орка, с любопытством разглядывая его.

Широкоскулая голова, крепко засевшая на короткой мощной шее. Из нижней челюсти торчали два желтоватых клыка весьма страшного вида, один из которых имел надколы. Выпученные глаза, приплюснутый нос, толстые жирные губы. Вид у Белого шамана был отталкивающий, но вместе с тем и не лишенный какой-то харизмы.

— Я тоже тронут такой честью, — подбирая каждое слово, ответил я.

— Белый шаман спрашивает, кто ты?

— Я - Сверр.

— О! Мы слышали это имя. Тебя назвали в честь вашего великого воина?

— Нет. Я и есть Сверр.

После этих слов повисла пауза. Орк несколько напрягся и долго смотрел мне в глаза.

Потом он начал что-то говорить. Маква не переводил. В разговор включились и иные шаманы.

Судя по тону, речь шла о чём-то важном. И, скорее всего, касательного меня.

— Позволит ли мне верховный шаман воспользоваться правом гостя и выяснить некоторые вопросы, которые очень меня волнуют? — витиевато начал я.

Макфа несколько мгновений обдумывал, как перевести мои слова, и, наконец, нашёлся.

— Дозволяется, — кивнул головой орк.

— Во мне течёт кровь единорогов, — начал я, — моё сердце — драконье…

Макфа переводил, а Белый шаман внимательно слушал. Едва он услышал эти слова, как тут же шлепнул себя по толстой жирной ляжке.

— Что не так? — поинтересовался я.

— Сильная магия, — перевёл Макфа.

— А кто мог такое сделать?

Шаманы зашептались, но орк вдруг резко махнул рукой, чтобы присутствующие замолчали.

Потом он долго что-то говорил. Макфа внимал, и, едва верховный жрец закончил, повернулся ко мне:

— Каждый на этом свете служит какой-то цели. Ничто и никогда не происходит просто так. Драконы — древнейшие существа. О них ходит много легенд, и одна из них гласит, что они пришли в этот мир, чтобы навсегда уничтожить его. Великий Дракон, даровавший тебе своё сердце, сделал это не по своей воле. Его принудили, или взяли сердце обманом.

— Кто взял? Зачем?

— Это может знать только тот, кто это сделал.

— И кто?

— Ты много хочешь знать, но сам ничего не даёшь взамен.

Тут в хижину зашёл какой-то гоблин и, вздёрнув руку вверх, что-то негромко сказал. Орк ответил и, прищурив взгляд, посмотрел на меня.

— Белый шаман хочет, чтобы ты принял участие в жертвоприношении, — сказал Маква.

Эта фраза уже меня заставила напрячься.

— О чём он? — глухо спросил я.

— У тотемного столба мы принесём в жертву Боранну сердца тех, кто покусился на его…

— Чьи сердца? — тут уж я напрягся, вспоминая о Туре.

Вместо ответа Белый шаман встал, одел головной убор медведя и вышел вон. Следом пошли шаманы, а потом и я.

Мы прошли сквозь толпу гоблинов. Я крутил головой, пытаясь найти Тура.

На невысокую площадку у тотема притянули трёх каких-то людей. Один из них, сутуловатый широкомордый человек в рваном ратном убранстве, всё ещё что-то выкрикивал тянувшим его турора.

— Эй! Кто ты? — перекрикивая гул барабанов, спросил я.

Человек обернулся и уставился на меня нагловатым взглядом. Всё выдавало в нём плута и разбойника.

— Меня зовут Щукой, — оскалился человек.

— Отчего ты здесь?

— Поймали, сволочи.

— Ты ограбил их святилище?

— Ну-у… можно и так сказать.

— Тогда тебя сейчас казнят.

— Эка удивил!

— Кто тебя послал? — снова спросил я.

— Если освободишь, то всё расскажу.

В это время появился Белый шаман. Он вытянул свой нож, легко приподнял одного из связанных разбойников, и привычным точным движением рассёк ему горло. Кровь стремительно рванулась наружу, окрашивая снег под ногами человека в тёмный цвет.

Гоблины дружно закричали и верховный жрец вторым движением, вогнал нож прямо в грудь. Несколько секунд, в течение которых я слышал, как хрустели ломающиеся рёбра, и наружу извлекли сердце.

Я посмотрел на Щуку. Тот нервно покусывал губы и пялился то на орка, то на меня.

— Если вытянешь меня, я всё тебе поведаю, — снова крикнул он мне.

— А если соврёшь?

— А зачем? Ты ведь всегда меня можешь кончить.

— Верно…

Шаман схватил второго человека. Тот дико закричал и, кажется, обделался. В воздухе почувствовался характерный неприятный запах.

Вся процедура заняла около минуты и перед тотемом бросили и второе сердце.

— Постой! — крикнул я, дергая за рукав Макфу. — Скажи, чтобы ваш Белый шаман обождал.

— Что ты хочешь? Сам принести жертву? — перевёл чуть погодя вопрос Маква.

— Напротив. Я бы просил великого жреца отдать мне этого человека.

Тот факт, что я помог вернуть золотую фигурку Боранна, делал меня в некотором роде неприкосновенным. Тем более тут ещё роль почетного гостя. Можно было рискнуть.

— Отдать? Он осквернил наше святилище…

— Я это понимаю. Возможно ли выкупить его жизнь? Законы это не запрещают? — этого я наверняка не знал, но решил рискнуть.

— Возможно, — согласно кивнул Белый шаман. — Его жизнь стоит… стоит жизни кого-то другого. Кто хочет отдать свою жизнь, чтобы выкупить этого человека?

Понятно, что желающих не нашлось.

Я оглянулся и увидел саженях в двадцати фигуру Тура. Она возвышалась над гоблинами, будто скала над водой.

— Есть ещё один способ, — крикнул я. — Поединок. Я выступлю на стороне этого человека, а кто-то выступит на вашей стороне.

Повисла такая тишина, что я даже испугался, что оглох.

По лицам гоблинов стало ясно, что никто не хочет вступиться за честь племени.

— Если нет желающих, — снова подал голос я, — то вы можем назначить его по жребию.

Белый шаман демонстративно вытер свой нож и что-то сказал Макфе.

— Верховный жрец хочет сам заступиться за честь нашего племени.

Вот этого я никак не ожидал. Стало ясно, что сейчас заварится такая каша, расхлёбывать которую придётся долго.

— Надеюсь, парень, — сказал я Щуке, — у тебя действительно есть, что рассказать. Иначе я сам тебя разорву на части…

Щука сердито нахмурился, но ничего не ответил.

Туру удалось пробраться ближе. Он с пониманием посмотрел мне в глаза и сказал:

— Если ты проиграешь, то тебе, лишь вырежут сердце. А вот если победишь… то сердца могут вырезать нам троим.

Тут сотник кивнул на связанного разбойника.

— Может быть, — кивнул я. — Но риск того стоит. Этот парень может на вече поведать, кто и зачем его сюда послал.

— Мне и так понятно — это Демьян.

— А доказательства? Да и вопрос остаётся нераскрытым: кто нападал на поселок гоблинов? Навряд ли это кто-то из Молотовки.

— Наёмники?

Я пожал плечами, а потом спросил, кивая в сторону Щуки:

— Ты его знаешь?

— Нет. Он не из наших.

— Вот то-то и оно. А узнать хочешь?

Разговор прервал Макфа. Он потребовал, чтобы я оставил лук и колчан.

Я снял оружие и протянул их сотнику со словами:

— Если станет «горячо», то…

— Я тебя не брошу.

— Может, и зря…

Гоблины принесли ещё факелов и меня пригласили на площадку подле тотема.

13

Кровь стучала в виски, будто молотом. Воздуха не хватало катастрофически. Я загрёб пригоршню снега и жадно забросил его в рот.

Щука лежал на спине. Его закатившиеся под веки глаза и судорожное дыхание говорили о скором конце.

Нести его просто не было сил. Я опустился на снег, и устало поглядел в начинающее светлеть серое небо.

Утро выдалось тихим и морозным. Хотя этого самого мороза я уже не ощущал.

Досадно… Ох, как досадно! Зачем я решился спасти этого разбойника?

Дурак! Треклятый дурак!

Перед глазами вновь и вновь вставала темная фигура Тура. Его светящийся тончайшим голубым светом меч выписывал необычайные кренделя.

Понятно, что гоблины не ахти какие воины. Но они никогда и не брали своим умением сражаться, а только числом.

Вспышка. Тура окутал странный мерцающий шар. Брошенные в сотника топоры словно стукнулись о невидимую стену и с металлическим звоном отлетели в сторону.

Я помню, как на безымянном острове бился паладин с Проклятой Искрой.

Тур был крут. Его лицо было словно озарено изнутри каким-то невиданным диковинным светом. И ещё (в том мог бы поклясться) видел, как в его глазах сверкали, что говорится, молнии.

Удар — голова гоблина завертелась в воздухе. Снова удар и на землю свалилось разрубленное тело…

— Пить, — прохрипел Щука.

Его щёки побледнели. Ранение было слишком тяжёлым, и крови он потерял немало.

Я взял ком снега и, тающую от тепла руки воду, капля ха каплей, влил ему в перекошенный рот.

— Ты хоть перед смертью бы рассказал всю правду.

Щука пошамкал сухими губами.

— Валир-р… Вали-и…

Я наклонился чуть ниже.

— Что «Валир»? — спрашиваю, а сам думаю, что он явно бредит. Спрашиваю одно, а он о Валирах толдычет.

— Он сказал… мы плыли долго… Валир…

Я осторожно приподнял голову Щуки и снова накапал ему тающего снега. Парень жадно заглотнул воду, прижимая руками бурый от крови кусок ткани к разрубленному животу, и, чуть отдышавшись, повторил:

— Мы плыли долго. Капитан… капитан сказал, что надо найти Демьяна… Нашли… Потом поступил новый приказ: искать, где гоблины прячут золото…

— Зачем?

— Деньги нужны… капитан сердился… золото нужно, очень…

— Какой капитан? Кому нужно?

— Наш… Капитан «Валира»… я иду… мы…

Дальше он стал бредить.

Тут уж пожалеешь, что не умеешь лечить, как Бернар. Как мне его сейчас тут не хватало!

Я поднял с земли шлем. Обычный старый шлем. Яйцевидная форма. Ничего примечательного. Наносник, бармица со следами ржавчины…

Вспомнилось, как поменялось в цвете лицо Тура, едва он увидел его на Белом шамане…

Стоп! А ведь Стояна мне говорила… Как же там дословно? «Главное, чтобы ты не вмешивался… даже если увидишь шлем…»

А я ведь его увидел. И ещё вмешался в церемонию!

Дурак!

— Шлем Ермолая, — еле слышно проговорил Тур, бледнея…

Бился Белый шаман просто отлично. Вот не думал, что он окажется таким прекрасным воином.

Пользовался только длинным ножом, а в правой зажал тяжёлую секиру.

Взмах. Лезвие с противным свистом рассекло воздух подле самого уха. Выпад вперёд и укол ножом.

Я парировал. Веер искр рассыпался во все стороны.

Снова взмах и секира с лёгкостью пушинки помчалась к моей шее.

Что-то холодное коснулось открытого участка кожи. Голова закружилась, и сквозь какой-то неясный гул я услышал крик Тура:

— Держись! Сзади!..

Я даже не знаю, отчего вдруг, но рука сама схватила висевший на шее Оберег. «Рубин» вспыхнул, и стало вдруг жарко.

События замедлили свой бег, а когда красная пелена спала с глаз, то уже вокруг меня валялось около десятка воинов. Голова Белого шамана медленно подкатилась к ногам, тут же выпадая из шлема. По кровостоку сакса прямо на широкий лоб орка упала громадная темная капля крови…

— Медный рудник, — вдруг снова подал голос Щука, приходя в себя, — не давал нужного количества… Да и за золотую монету можно купить куда больше…

— То есть? — снова наклонился я.

— На всё нужны деньги…

— Вас отправили грабить гоблинов? И кому предназначалось золото?

— Капитан знает… я мелкая сошка.

— Как к нападению привязан Демьян Молотов?

— О! Ему бы ерепениться! — нагло ухмыльнулся Щука.

Тут его глаза снова закатились, но он каким-то чудом удержал своё сознание на плаву.

— Где остальные наёмники?

— Мы разделились на три отряда… Я был из тех, кого отправили в посёлок. Демьян сказал, что сейчас все воины турора на зимней охоте.

— А остальные?

— Второй отряд… он отправился в Мешок… судя по всему, они и нашли святилище…

— А третий?

— Не помню… кажется, куда в храм… А больше я не помню, клянусь… Мы ничего в посёлке не нашли… Варлам, сука, всё напутал!..

Щука замолчал. Он закатил глаза и потерял сознание.

Я снова поднял шлем, отмечая качество метала.

Значит, он принадлежал Ермолаю. А если это так, то отсюда следует… А что отсюда следует? С какой бы стати шлем Ермолая, отправившегося на север, оказался тут, в Южном Уречье, да ещё у орка-шамана?

Интересная загадка.

Щука натужно вздохнул и… кончился.

Я видел, как медленно опускается его грудь, делая последний свой выдох. Руки расслабились и упали на снег.

Вот я потерял ещё и свидетеля.

С минуту ещё смотрел на остывающее тело наёмника, а потом поднялся и на негнущихся ногах поплёлся через взгорье к Молотовке.

Скажу сразу — намучился страшно. Благо, что турора потеряли мой след.

В дороге на меня чуть не напала серая рысь. Она злобно смотрела мне в глаза, но не выдержав взгляда, ушла восвояси.

На третий день уже просто лежал в снегу. Не было никаких сил подняться.

Честно говоря, мне уже было всё равно. Просто хотелось спать. Лежать без конца. Пусть даже и в глубоком холодном снегу…

Что-то горячее макнуло веки. С трудом их разлепив, я увидел перед собой морду огромного пса. Рядом сидел второй.

Горячий язык снова облизал мои скованные морозом веки.

Второй пёс подошёл ближе и с силой толкнул меня лбом в бок.

— Вставать? — еле слышно спросил я у них.

Собаки поочерёдно толкали меня под рёбра, заставляя подняться.

Просто неимоверным усилием, я заставил себя это сделать.

Всего путь до посёлка занял четыре неполных дня. К обеду последнего я почти что «выполз» на опушку елового леса. Впереди саженей через сто виднелся припорошенный недоделанный частокол. У ворот стояла полусонная стража.

На меня глядели, как на какое-то чудище. Если бы не псы Тура, то они бы действительно приняли меня за дикаря.

За время пути я сильно изголодался. Как-то в первый день удалось подстрелить белку. Но это, пожалуй, была вся моя пища.

— Кто таков? — сурово спросил один из стражников.

— Слава Святому Тенсесу! Я — Сверр.

Псы присели по обоим сторонам от меня, и как-то печально глядели в ту сторону, откуда мы пришли.

— Святому богу слава! Во веки веков слава! — ответили стражники.

— У меня дело к Стержневу.

Пока первый отправился звать Влада, второй стражник с опаской поглядывал на меня, словно ожидая какого-то подвоха.

Через несколько минут на дороге появилась торопливая фигура Стержнева. За ним также торопливо семенил первый стражник.

Они подошли почти вплотную.

— Один? — хрипло спросил Стержнев, косясь то на собак, то на меня.

Я кивнул, глядя на всех исподлобья.

— Говори, что случилось.

— Мне бы немного поесть… Очень устал… И замёрз…

Язык практически не ворочался.

— Да-да, пошли.

Дальше все, как в тумане. Меня практически доволокли к избе Бажены. Потом помогли раздеться. Знахарка чем-то натёрла моё тело.

Кажется, Стержнев протянул чарочку полугара. Едва я его выпил, как разум стал каким-то ленивым, сонным.

На все вопросы отвечал невпопад. А когда уже начал есть, то силы оставили меня, и сознание полностью отключилось.

Проснулся я только утром. В доме было тихо. Слышно было только, как в печке потрескивали дрова.

Я встал, и тут же сильно потянулся, испытывая приятную негу во всем теле.

Правда, голова отчего-то гудела, словно колокол, но это не было настолько плохо, как бывает после перепоя. А вот то, что мне просто дико хотелось жрать, и именно жрать, а не есть, — было весьма неприятно.

Давно не испытывал такого жуткого голода.

Я огляделся и увидел, что на столе у окна лежала самодельная книжица, а рядом заточенные перья и деревянная чернильница.

Меня вдруг заняло такое любопытство, заставившее отойти на второй план все остальные желания. Я встал и подошёл к столу.

Читал, честно горя, я весьма плохо, но всё же смог кое-что разобрать. Последняя запись, старательно выполненная чётким почерком, гласила:

«…Воевода приказал своим ратникам распечатать двери языческого алтаря, чтобы топорами разрубить на части и сжечь в костре. На что десятник Мещеров возразил, мол, негоже нам, паладинам, марать свою честь подобным паскудством. Тогда воевода приказал бить десятника тростью. И били его, пока не выбили зубы. Били и приговаривали, что сынам Света дозволено бороться со Злом и Тьмой всеми способами. А плененные язычники-де, являются культистами Тэпа (дальше неразборчиво)…

Тем временем из-под стражи привели тех, коих он именовал колдунами и ведьмами. И, разнообразно допросив их, он увидел твердость в их древней языческой вере. Тогда в безумной своей ярости воевода велел всех казнить страшной смертью: ратники отрубили им кисти рук, отрезали языки и так подвешивали тела на железные крюки, пока язычники не кончались в страшных мучениях. Следом за колдунами воевода приказал казнить и остальных людей…

Я с отрядом прибыл аж под вечер, когда от плененных язычников осталось не более десяти человек. Увидев все бесчинства воеводы, мы незамедлительно указали ему на его же бесчестие. Я пытался достучаться до его благоразумия, говоря ему, что Святой Тенсес ничему подобному, увиденному мной тут, не учил. Что люди, коих он называет колдунами да ведьмами — обычные знахари. А среди них были и просто люди, жители сего посёлка.

Но в ответ на мои возражения, что сии язычники не культисты Тэпа, воевода, будто одержимый, приказал своим людям пытать и нас, как пособников Тьмы.

Я же в ответ приказал своим ратникам защищать себя и жизни оставшихся пленных людей. Сам же вытянул меч и отрубил им голову воеводе.

Его ратники сразу же отступили и более не пытались нападать. Мы забрали с собой язычников, и ушли через горную гряду к лагерю Защитников Лиги…»

Дверь скрипнула, и в избу вошёл Стержнев. Его недовольный взгляд говорил о том, что я весьма опрометчиво влез не в своё дело.

— Кто такие культисты Тэпа? — спросил я.

Влад подошёл к столу и резким движением закрыл свою книжицу.

И тут я понял, почему Стержнев ушёл из рядов паладинов, и что у них за отношения с Баженой. Эта запись рассказала мне о многом. Очевидно, что знахарка из тех самых «плененных», которых Влад спас от сумасшедшего воеводы.

— Придёт время, и сам всё узнаешь, — ответил Стержнев.

Он показал мне жестом присесть на лавку, а сам тут же опустился напротив.

— Рассказывай, — сурово потребовал он. — Всё рассказывай! А то ты вчера…

Я не стал садиться, а пошёл одеваться. И пока это делал, собирался мыслями.

— Ну что? — подал голос Стержнев.

Он держал в руках шлем Ермолая, глядя на него, как на что-то ужасное.

И я начал своё повествование. Влад слушал, при этом ни разу не перебил. Лицо его было каменным, ни одной эмоции, — просто ничего.

Но тут распахнулась дверь, и в избу ввалился Тарас Хрипунов, правая рука Демьяна Молотова. Я его сразу узнал.

— Хозяйский прихвостень, — пробурчал Стержнев. — Чего тебе?

Хрипунов явно не ожидал увидеть здесь Влада.

— Я к этому… Во, запамятовал, как тебя, — Тарас подошёл ко мне.

Я побагровел от нахлынувшего желания вмазать этому Хрипунову в лоб.

— В общем, послушай… тебе здорово повезло! — Тарас широко заулыбался. — Сам Молотов прослышал про тебя. Желает познакомиться. Это в твоих же интересах. А?

Я покосился на сжимающего кулаки Стержнева. Его сейчас больше занимало известие о гибели Тура. Да ещё этот невесть откуда взявшийся шлем Сотникова.

— Ну так как? — снова спросил Хрипунов. — Хозяин два раза приглашать не будет.

— А сам он не желает придти познакомится?

— Куда? Сюда? — лицо Тараса стало брезгливым.

Я заметил, что Влад кивает мне головой, чтобы я соглашался.

— Ладно, вот закончу с господином Стержневым, а потом загляну и к Демьяну.

— Вот и хорошо, вот и славненько, — снова широко улыбнулся Хрипунов. Он вдруг вытянул из кармана несколько серебряных монет и положил передо мной. — А это Хозяин тебе в подарок даёт. Выпьешь за его здоровье.

Сказал и вышел вон.

— Есть хочешь? — вдруг спросил меня Влад.

И не дожидаясь ответа, подошел к висевшей в углу колбасам. Ловко срезав одно из колечек со шнурка, он не оборачиваясь бросил его мне, со словами:

— Поешь по дороге. Идём ко мне, спокойно расскажешь ещё раз и до конца.

Я накинул шапку и полушубок, откусил кусок колбасы и последовал за Владом.

Его лицо по-прежнему было хмурым, словно осенняя туча. Всю дорогу он молчал, лишь изредка бросая взгляды в мою сторону, словно удостоверяясь в том, что продолжаю идти.

У Ратного двора нас догнал Игорь.

— Владислав Никитич, — обратился он к своему командиру.

Тот остановился, в то же время показывая мне, чтобы я проходил в избу.

— Чего тебе? — спросил Влад у Игоря.

Я прошмыгнул мимо и вошёл в сени. Здесь приятно пахло дымом. По ходу движения взял деревянную кружку и зачерпнул из бочки воды. Колбаса была слишком солоновата, да ещё с приправами, оттого потянуло пить.

На улице о чём-то бубнили, и из всего я услышал только одно слово, вернее то был вопрос Стержнева: «Где?»

Дверь резко распахнулась и в сени влетел Влад. Он оттолкнул меня в сторону и с силой открыл следующие двери в светёлку.

Я двинулся было за ним следом и тут же остолбенел.

14

Рука по привычке потянулась к поясу, но так ничего и не нащупала. Оружие осталось у Бажены.

Исаев распахнул свой тулуп с шикарным отложным воротником закрывающем пол лица, и, чуть улыбаясь, кивнул головой:

— Здравствуй, Влад. И тебя, Бор, я приветствую.

Он глянул на надгрызенный кусок колбасы в моей руке и хмыкнул.

Я сжал зубы до глухого хруста. Стержнев стремительно прошёл по светёлке и стал практически напротив Жуги.

— Слава Святому Тенсесу! — бросил он, как мне показалось с вызовом.

Не дожидаясь ответа, Влад положил на стол шлем Ермолая и деловито сел на лавку. И тут же повернувшись ко мне, он сказал:

— Не студи светёлку. Зайди и закрой дверь.

На фоне Исаева Стержнев выглядел эдаким неотёсанным чурбаном.

Я послушно переступил порог и по-плотнее прижал покосившуюся дверку.

Жуга с лёгкой улыбкой на устах оглядел и меня и Стержнева, а потом аккуратно присел на соседнюю лавку напротив.

— Как меня… — начал было я спрашивать, но тут же понял и вперился в Стержнева.

Тот хмуро посмотрел в ответ и отрицательно мотнул головой.

— Я, конечно, догадывался, что ты никакой ни Сверр, — ответил Влад. — И честно скажу, что подумывал отправить письмо в столицу, но так этого и не сделал.

— Не переживайте, — добродушно улыбнулся Исаев, — есть и другие возможности выяснить, куда подевался Бор.

— Сивые? — спросил я, поздно спохватываясь, что сам того не желая выдал гибберлингских послов.

— Нет. Если более конкретно, то мне «нагадала» Елизавета Барышева. Помнишь такую?

Я напрягся: кажется это та предсказательница с главной площади. Она тогда сказала, что мой «талант» понадобиться и людям, и эльфам, и гибберлингам.

— Сюда я приехал тайно, — продолжал Исаев, — потому попрошу вас о такой услуге: весь предстоящий разговор не должен выйти за пределы комнаты. Мы договорились?

Выражался Исаев прям-таки по-эльфийски витиевато.

Я безразлично пожал плечами, а Стержнев же согласно кивнул.

— Прежде хотел бы получить списки, — уже более серьёзно сказал Жуга. — Где они?

— Уничтожены.

— Что? — не поверил Исаев, хмурясь.

— Я их уничтожил.

Пришлось рассказать, как было дело.

В глазах Исаева всё равно читалось недоверие к моим словам, однако он сказал следующее:

— Это ты… опрометчиво сделал… Очень опрометчиво. А не врешь? Ладно, ладно, не сердись… С другой стороны, пока наши враги считают, что списки у тебя, то шансов выжить…

— Главное, чтобы они Заю не тронули.

— Тут не бойся, — махнул рукой Исаев. — Это вопрос решённый. Никто твою жену не тронет.

— Надеюсь, — буркнул я. — А то некоторые ребятки из Сыскного Приказа успели продастся…

— Ты о Чаруше? Да, он меня очень… разочаровал. Но о мёртвых, как говорится…

Исаев задумался, что-то бормоча себе под нос, а потом поднял голову и сказал:

— Ладно! С бумагами всё ясно.

Жуга поднялся и сбросил на лавку свой тулуп. Видно было, что ему стало жарко.

— Конечно, в столицу тебе пока вход заказан. Избор рвёт и мечет… Ну да Нихаз с ним! Успокоится со временем. Меня вызывал к себе Айденус…

— Великий Маг?

— Он самый. Или есть иные Айденусы? Он бы желал встретиться с тобой.

— Зачем?

— Не знаю, но намекнул, что имеет на тебя виды… Ты думаешь, коли мы в Орешке разбили мятежников, то всё сразу и кончилось? Боюсь, что это только начало.

— Ничего я не боюсь. Пока я тут был, то успел навидаться непонятного.

— Ну-ка, поведай.

И я снова повторил свой рассказ о всех произошедших со мной событиях. Лицо Стержнева снова стало серым, что камень, а вот в глазах Исаева я прочитал неподдельный интерес.

— Вы знаете, что такое «Валир»? — спросил он. — Это название корабля, принадлежавшего семье Северских. В начале осени он попросту пропал вместе с капитаном Крюковым и всей командой.

— Как это «пропал»?

— Очень просто… А вот теперь, как ты сказал, что тот наёмник Щука с «Валира»… то есть…

Исаев замолчал.

— Так что там? — подал голос Стержнев.

— В любом деле всё решают деньги, — неопределенно ответил Жуга. — Даже для бунта нужно золото. Вот чем команда «Валира» тут, в Сиверии, занималась.

— А причём тут Молотовы? — снова спросил Стержнев.

— Самому интересно… Ты, говоришь, что тут ещё ко всему прочему и твои ратники внезапно заболели?.. У меня только один вывод напрашивается: скорее всего, это дело рук купцов, может и Молотовых. Сдаётся мне, что они финансировали мятежников. А когда стало ясно, что медный прииск особых денег не приносит… ты же, Бор, сам говорил, что наёмник плохо отзывался о медяках… Да положи ты свою колбасу! Махаешь перед носом!

Я чуть опешил и молча поклал её на стол.

— Ты хочешь сказать, что слухи о том, что Молотвы чеканят монету, правда? — привстал Влад.

— Боюсь, что так.

— Но Щука прямо ничего не сказал, — вставил я своё слово.

— Но намекнул же, — улыбнулся Исаев. — Жаль, что Щука подох. В который раз удостоверяюсь, что рядом с тобой, Бор, даже цветы вянут… Эх, если бы ты не уничтожил списки, то вопрос решился бы очень быстро.

— Да, видно наёмники были в отчаянии, раз напали малым числом на гоблинов, — усмехнулся Стержнев.

— Они ещё говорили о третьей группе, — вспомнил я. — Она пошла в храм.

— Какой храм? — не понял Исаев.

— Да я почём знаю…

— Куда пошла? — Влад нахмурился. — В храм? На севере, почти в тундре, там, где заложили астральный порт…

— На мысе Доброй Надежды? — уточнил Исаев. — И что там?

— Мен-Хаттон. Ермолай Сотников всё думал когда-нибудь добраться до него и…

— Некрополь?.. Проклятый Храм… О, Святой Тенсес!

— Мен-Хаттон, — продолжал Стержнев, — это древнее кладбище народа Зэм. Мой старый знакомый Гордей, по прозвищу Витязь, командует на мысе отрядом Защитников Лиги. Вот он как-то мне говорил, что среди разведчиков ходят слухи о сокровищах, спрятанных в глубинах Некрополя. Но никто не решается туда ходить. Истории разные бают… Про оживших мертвецов, ну и в том же духе.

— Не хватало нам на голову ещё и культистов Тэпа! — буркнул Исаев. — Если и они причастны к мятежу…

Жуга не закончил, уставившись в пол. В комнате повисло молчание. Все обдумывали информацию, сопоставляли факты.

— У меня сейчас другое в голове не укладывается, — сказал Стержнев. — Откуда в поселении гоблинов взялся шлем Ермолая?

— Да уж, загадка, — кивнул головой Исаев, глядя на старый шлем. — Это точно его?

— Точно. Мне ли не знать!

— Не хочу никого обижать, но Ермолай порою сам нарывался, — Жуга встал и прошёлся взад-вперёд. — Конечно, сам шлем ещё ничего не доказывает… Возможно, он его просто потерял.

— Не думаю, — несколько надменно ответил Стержнев. — Факт в том, что Молотовы ведут себя слишком нагло. Я бы сказал — самоуверенно. Иначе бы они не решились на грабёж гоблинов.

— Это тоже не факт, — отмахнулся Жуга. — Да и вообще весь наш разговор мне сейчас напоминает сплетни торговок на рынке. А вы слышали, а вы видели! Ерунда это всё! Ерунда! Всё пока косвенно, ничего прямого…

— И что тогда делать? — спросил Стержнев.

Спросил и отчего-то посмотрел на меня. Исаев тоже отчего-то уставился мне в глаза.

— Что? — не понял я.

— Тобой ведь заинтересовался Демьян Молотов, так? — с каким-то намёком спросил Влад. — Необходимо войти в его окружение и постараться выяснить…

— Да вы что! Одно дело…

— Да ты не торопись, — остановил меня Жуга. — Обдумай. Посмотри, как возможно войти в доверие…

— Я не такой!

Отворилась дверь и в щёлочку просунулась взлохмаченная голова Егорки.

— Чего тебе? — зло прикрикнул Стержнев.

— Я про тятю бы узнать. Где он?

Влад сразу остыл и потупил взор.

— Выйди, пока. Потом поговорим.

Дверь закрылась, и Стержнев посмотрел на меня.

— Послушай, я не хочу давить, — вдруг сказал он, — но если бы я сам мог или умел… мне ведь не дано… Хотя бы в память о Туре. Попробуй, а? Ведь такой шанс.

Я молчал, скрежеща зубами.

Перед глазами снова встал образ сотника, яростно отбивающего атаки гоблинов. Подожжённые мною дома посёлка хорошо освещали местность, и пока я тянул на себе израненного наёмника, всё слышал громыхающий голос Тура.

Кажется, он молился:

— …Тенсес, дай мне силы хранить верность Свету… наставь на путь… помоги… помоги…

Последнее слово въелось в мозг, словно клещ под кожу.

«Помоги… О, Тенсес, помоги и мне! Как бы хотелось веровать в твой Дар!» — наверное, я никогда не испытывал столь «болезненных» мыслей.

И снова я в который раз увидел ту картину, когда гоблины свалили Тура наземь, и разорвали его на части. Первое, что я увидел, это была его правая рука, сжимающая меч.

Удивительно, но даже до конца своей жизни, он не выронил оружие. Меч сиял холодным, но приятным глазу, голубоватым светом.

А потом, кажется, была голова…

Не заметно для себя, я обнаружил себя стоящим на улице. Морозный воздух обжигал горящее лицо.

— Дяденька, — кто-то дёрнул меня за рукав.

Это был Егор. Он ничего не спрашивал, а просто заглядывал мне в глаза. Сидевшие за ним собаки тоже смотрели на меня каким-то странным взглядом. Мне казалось, что вся эта троица ждёт, что я сейчас во всеуслышание объявлю:

— Тур задержался в пути. Идёт через тайгу. Завтра должен добраться.

Но я молчал. А они всё смотрели на меня. И ждали.

— Послушай, парень, — начал я.

Слова никак не хотели складываться в предложения. Я чувствовал себя полным дураком. И ещё чувствовал себя виноватым.

Может, надо было настоять? Может, надо было потребовать от сотника, чтобы он незамедлительно уходил в Молотовку, а не пёрся со мной в поселение гоблинов?

Проклятье! Дурацкая ситуация!

— Послушай, парень… Егор… Тятя… Тур… был храбрым человеком…

Это всё не те слова! Ерунда!

— Он мужественный человек! Если бы не его помощь…

Егор опустил голову. Я думал, что он сейчас заплачет, но парень с силой закусил нижнюю губу.

Что ж ему сказать? Как успокоить? Приободрить?

Эх, Бор, Бор! Чему ты в жизни только научился, кроме того, что убивать?

— Он умер, — это всё, что смог я сказать.

— Умер? Навсегда умер?

Слова, будто колючий ёж, застряли в горле.

Навсегда? О, Тенсес! За что мне это?

— Навсегда, — глухо ответил я, сжимая зубы до ужасного хруста.

Егор медленно развернулся и побрёл прочь. Псы прямо с человеческой печалью в глазах посмотрели на меня, а потом, опустив хвосты, также медленно поплелись за мальчиком.

Надо выпить! Иначе я сейчас лопну, как рыбий пузырь! И выпить чего-нибудь крепче пива.

Я тряхнул головой и пошёл с этой мыслью в трактир.

В душе клокотало так, будто там закипала невидимая вода.

Наверно уже все считают меня бессердечным! Да любой мало-мальски нормальный человек просто честно и открыто бы рассказал о последних минутах Тура. Поведал о его подвиге, о… о… А я сказал, лишь, что он умер.

Глупец! Дурак! Это ты виноват! Ты!!!

Мысли терялись. И от этого я злился.

Дверь трактира не хотела отворяться. Видно чуть примерзла.

Я со злобой её дёрнул, словно пытаясь её оторвать.

— Мир сему заведению! — хмуро сказал я с порога.

Трактирщик Тихон обернулся на голос. Подойдя вплотную к нему, старательно протирающему чарки, я постарался выдавить из себя подобие улыбки.

Корчаков окинул профессиональным взглядом посетителя, определяя меру его платежеспособности. Кажется, как я рассудил, посчитал вполне «нормальным», не пьянью подзаборной.

— И тебе друг, — Тихон широко улыбнулся.

Эта улыбка была совершенно неискренней. Я бы даже назвал её усмешкой.

— А что, хозяин, у тебя говорят полугар отменный?

— Есть такое.

Корчаков поставил на стойку чарочку из тех, что получше, а потом вытянул пузатый зелёный штоф.

На немой вопрос в глазах Тихона, я ответил кивком. Корчаков налил до краёв и вытянул миску с квашеной капусткой.

— Ну, будь здоров! — я махом выпил, но закусывать не стал.

Трактирщик это сразу подметил.

Мне вдруг подумалось, что он в некотором роде как родственник, хотя, поди, до сих пор не знает об этом. Может, познакомиться поближе?

— А что, хозяин, не твоя ли родственница в Новограде обитает? Говорят, тоже трактир держит с гостиным домом.

Тихон отчего-то нахмурился.

— То моя сестра, — выдавил он из себя.

— Да ты что! Вот не знал! А чего ж ты тут, в Сиверии, а она в столице?

— Вышло так. Нашла богатенького, да ещё с трактиром…

Тон у Тихона был недобрый.

— А чего ж тебя не позвала? Неужто муженёк не разрешает?

Тихон замер с бутылкой в руках. Его глаза сверкнули пламенем.

Я сразу «слышал» его мысли: да чтобы он, Тихон, у кого-то на побегушках был! Чтобы помыкали им как хотели!

— Тебе ещё налить? — грубо спросил трактирщик у меня, сопя как самовар.

— Нет, благодарствую. Сколько с меня?

— Гривенник, — Тихон явно завышал цену.

Ему вдруг подумалось, что этот незнакомец перед ним явно при деньгах. А о цене за полугар заранее он не спрашивал. Пусть платит гривенник. А то ишь, какой любопытный!

— Ну, держи! — я протянул трактирщику один из молотовских серебряников и вышел вон.

Не получилось сдружиться. Видно сегодня день такой.

Лицо трактирщика чуть вытянулось в наглой усмешке, но в ответ он мне ничего не сказал.

Едва этот странный посетитель вышел за дверь, как Тихон сильно изменился в лице.

Он подошёл к грязному маленькому окошку и долго смотрел на мою уходящую фигуру. Даже когда я скрылся за домом Молчановых, трактирщик всё ещё стоял, углубленный в свои воспоминания.

У него с сестрой было тяжёлое детство. Особенно помнился постоянный голод, а для молодого организма, пожалуй, нет страшнее испытания. Когда ты вынужден побираться, просить… И у кого: у этих зажравшихся соседей?

— Ой, какие бедняжки! — всплеснёт какая-то тётка руками. — Изголодались, небось?

А рядом её краснощёкие, упитанные дети. Рожи жирные, аж лоснятся.

— А возьмите-ка вот краюшечку хлебца. Нет более ничего.

Сестра благодарит, руки целует. Дура!

— Может вам сделать чего? Мы всё умеем. Всё можем. Правда, Тиша?

И Тиша кивает. А у самого глаза огнём горят.

— Да не надо, — машет тётка руками. — Хотя, в хлеву бы убраться, а?

И убираемся с сестрой. Она гребёт, а Тиша, шестилетний худой, что соломинка, мальчик таскает вонючий навоз. И всё за жалкую краюху, которую потом с Заей делили в своей покосившейся избушечке. А она ещё и большую часть отдаёт, всё шепчет: «Кушай, Тишечка, кушай. Устал, поди? Завтра я к Митрофану схожу на соседний хутор. У него подработаю немножко. Так авось до осени дотянем».

Тихон гнал от себя прошлую жизнь. Гнал поганой метлой. Гори она в пекле!..

На людях он часто говаривал:

— Чтобы мы, Корчаковы, делали подобное! Да ни в жизнь!

Тихон страшно ненавидел бедность. А особенно людей, которые жили (с его слов) «паскудно».

Но жену себе взял из бедноты. Это чтобы слушалась. Он давно просёк, что бедность — лучше любой плётки. За краюху тебе сделают всё, что не попросишь.

В Молотовке, как он думал, его уважают. Вернее, боятся. Он своим трактиром (то, что трактир Демьяна Тихон уже стал как-то и подзабывать) многих в кабалу загнал. И его кичливость своим положением многих злила. Но вот поделать ничего не могли.

Они урока не учли! — не раз перед женой хвастался Тихон. — Сами виноваты. Вот посмотри на меня. Посмотри! Мы, Корчаковы, не лыком шиты. Вишь, как поднялись!

Ел Тихон теперь, что говорится от пуза. Жил в достатке. Да ещё жена покладистая. Кроме того красавица. Таких тут в посёлке мало.

Многие знали, что он её иногда колотил. Бил жестоко. И ногами, и руками, и по голове.

— Ах, ты ж гнилушка! — орал он порой в исступлении. — Скотина безродная!

А потом, спустя пару дней приходил «мириться»: заваливался подвыпивший и лез жене под юбку. А сделав своё истинно «мужское дело» жаловался на свой несносный характер.

— Сам знаю, что сволочь! Но поделать ничего не могу, — искренне говорил он и снова лез любиться.

Сейчас, как родилась тройня, Тихон уже чуть поуспокоился и практически не избивал жену. И ей казалось, что жизнь стала налаживаться. А, впрочем, она уже и привыкла.

Тихон вернулся к стойке и налил сам себе водки.

Странный этот незнакомец. И зачем он приходил? Только душу растеребил, сволочь!

Корчаков залпом выпил чарочку, мрачно посмотрел на капусту и тоже не стал закусывать.

Закусывают только пьяницы, — подумалось ему, — а я Корчаков! Мы не такие!..

А где-то с окраины послышался детский голос. Тихон прислушался: кажется, то была песня. Тоскливая, аж собаки подвывали.

Корчаков налил ещё одну чарку и попытался прислушаться. Он даже подошёл к дверям и чуть их приоткрыл, так и держа чарку в своей здоровенной руке.

Ветер затих и в морозном воздухе разлилось:

Дорога вдаль, в медвежий край

Бежит от дома прочь.

Коль силы есть за небокрай

Идти — иди, ведь настигает ночь.

Корчаков резко сплюнул и тут же снова влил в рот полугар. Последняя чарка пошла, что говорится, с трудом. Тут ещё в лицо ударил сильный порыв ветра. А с ним и слова далёкой песни:

Когда захочешь ты домой,

Когда разлука будет в тягость,

То знай, твой край давно опутан тьмой,

Там жизнь не будет больше в радость…

Часть 2. Круги на воде

1

Молотов мне не нравился. Думаю, что он это понимал.

— Откуда ты? — спросил Демьян, внимательно рассматривая меня.

Делал он это весьма профессионально, как рассматривают товар, который намериваются приобрести: придирчиво, да ещё с недовольной миной на лице.

Я не ответил. Судя по всему, Молотов не узнал во мне ту «пьянь», которую его ребята оттолкнули в снег.

— Понимаю, — купец чуть развёл руками, стараясь не выдавать своего раздражения. — Можешь не говорить. А мне тебя так расхваливали.

Я снова не ответил, уставившись прямо в глаза Молотову. Тот спокойно выдержал взгляд, словно и не замечая моей неприязни.

— Хрипунов рекомендует тебя нанять, так сказать.

— Нанять? — усмехнулся я. — Мои услуги дорого стоят.

— Ну да, ну да. Понимаю. Говорят, ты не сошёлся в цене со Стержневым?

Жуга с Владом не зря запирались в светёлке и несколько часов обдумывали план совместных действий. Решено было разыграть мой «разрыв» со Стержневым прилюдно. За повод взяли ссору насчёт денег, якобы невыплаченных мне за работу.

— Раз ты наёмник по прозвищу Сверр, значит, тебе полагается выплатить вознаграждение за твою работу, — говорил Исаев.

Его прибытие тоже держалось в секрете. Считалось, что к Стержневу приезжали из столицы по поводу разъяснения ситуации с племенем турора.

И мы стали с Владом «ругаться» прямо на площади у колодца. Честно скажу, что чуть до драки не дошло. Стержнев умело обыграл ситуацию и даже вспомнил погибшего Тура, при этом, чуть не всплакнув, и схватив меня за грудки, плюнул в лицо.

Даже ратники, стоявшие рядом, поверили и бросились нас разнимать. На их лицах я увидел нескрываемое презрение к себе. Ещё бы — наёмник! Вот же сука! Правда, лишь Холодок смотрел на меня с некоторым подозрением, явно о чём-то догадываясь.

Бабы у колодца смотрели на сцену «схватки» с таким интересом, словно это было балаганное представление. Думаю, давно таких страстей тут, в Молотовке, не видывалось.

На следующий день весь посёлок гудел, как пчелиный рой. Судачили все кому не лень.

А тех людей, кто знал ситуацию о золоте гоблинов, Стержнев заставил молчать.

— Хоть одно слово вырвется, или я услышу слухи, — Влад свирепо глядел на Игоря, Холодка и охотника Семёна, — то клянусь Тенсесом, вы об этом пожалеете.

Лицо Влада исказилось в такой страшной мине, что люди попятились назад. В их памяти всплыла ссора со мной, когда Стержнев схватился за меч и чуть не кинулся убивать наглого наёмника, которому он спас жизнь. Выхаживал, как родного (конечно, это делала Бажена, но всё же), а он ещё имел наглость требовать деньги!

Мне, конечно же, пришлось съехать от знахарки. И вот встреча с Молотовым, который снова меня позвал через своего поверенного Хрипунова. Я сидел в роскошных, по сиверским меркам, хоромах купца, разыгрывая свой спектакль.

Открылась дверь и в светёлку вошла эльфийка. Я её помнил: кто-то из ратников тогда на вече говорил, что она любовница Молотова.

Демьян лишь на мгновенье приподнял глаза на Лауру ди Вевр и снова вернулся ко мне.

— Не всякий способен практически в одиночку истребить столько… столько…

Эльфийка как-то странно смотрела на меня. Её голубоватые стрекозиные крылья быстро-быстро трепыхались, выдавая странную нервозность.

Мне не понравились её глаза. Они были без радужки. Вернее, она была, но настолько бледная, что казалось, будто черные точки нереально громадных расширенных зрачков были прямо в молочно-белых глазных яблоках.

Лаура облетела меня со спины и стала за Демьяном. Её не моргающий, какой-то птичий, взгляд прошёлся по мне вдоль и поперёк.

Было неприятно, но я не показывал виду.

Стриженая челка, делала её лицо круглым, как тарелка. Лаура наклонилась к уху Молотова и что-то ему прошептала. Лицо Демьяна оставалось каменным, безэмоциональным. Он лишь кивнул эльфийке и продолжил разговор.

— Где ж таких готовят? — спросил он, чуть откидываясь назад.

— Мы будем по душам говорить, или сразу к делу перейдём.

Я уже понял, что меня выдавал акетон. Надписи на нём были весьма неоднозначны. Надежда на то, что Лаура, хоть она и из семьи ди Вевр, мало знает обо всех перипетиях моей службы у эльфов.

— В Сиверии трудно вести дела, — чуть поджав губы, проговорил Демьян. — Обижают нашего брата.

Мне бы полагалось, вроде, даже поинтересоваться кто, но я лишь сделал серьёзное лицо и нахмурил брови.

— То гоблины, то, вот, водяники, — продолжал Молотов. — Надо бы помочь, а?

— Можно попробовать. Только последняя моя «помощь» не всем понравилась.

Лаура подошла чуть ближе к Молотову и положила руку ему на плечо.

— Чего же ты тогда помогал? — спросил купец.

— Может, оттого что дурак… А, может, правду захотелось выяснить…

Мы снова встретились взглядами. Надо было показать, что я знал больше, чем все остальные. И то, что знал, остаётся пока лишь в моей голове.

Кажется, Демьян это понял.

Я увидел, как тонкие белые пальцы Лауры напряглись, сжимая ткань на плече у купца. Зрачки эльфийки расширились и занимали теперь чуть ли не треть глаза.

— И выяснил? — сухо спросил Молотов.

— Как сказать… В чём-то разобрался… Вот только не с кем этой правдой поделиться.

— А зачем ей делится?

Тут Молотова перебила Лаура. Её тонкий нервный голосок стал явным диссонансом в нашей с купцом беседе.

— Ну, вот разобрался ты во всем, — говорила эльфийка. — Отрыл, так сказать, эту самую правду. А вот дальше что? Кому от неё стало лучше? Или, быть может, ты полагаешь, что сразу же, мгновенно, мир изменится, и все заживут, как… как… как…

— Правду «отрывают» не для счастья, а только лишь для торжества этой самой правды. И вот когда сие торжество приключится, тогда уж всё в этом мире поменяется.

— Н-да! Не думал, что ты такой дурачок… Правда, кривда…

— Лаурочка, Сверр нам не враг, так? — приторно улыбнулся Молотов. — Он просто нас хотел о чём-то предупредить.

— Хотел, — оскалился я.

— Поскольку тебя не отблагодарили Защитники Лиги, то за гоблинов расплачусь я. Ты, Сверр, надеюсь не против?

— Не против… Но нельзя сказать, что Защитники не рассчитались. Просто немного недодали.

— Вот как! — снова вмешалась Лаура. — Никогда не слышал, чтобы человек говорил, что ему платят больше, чем он работает. Всегда мало. Всегда недодают.

— А я понял, что тот, кто платит, считает, что даёт деньги зазря. И слишком много даёт.

— У каждого своя правда, — примирительно сказал Молотов, при этом откуда-то вытягивая кошель. — А что, Сверр, где ты остановился?

— Пока нигде. У вас в Молотовке с гостиными дворами плоховато.

— Это верно. Недоработка. Вот что, за подобные неудобства, я предлагаю остановиться у меня…

— Это слишком. Я человек простой, многого не требую, только еду да постель.

Демьян снова приторно улыбнулся.

— Простой? Еду да постель? — то ли спросил, то просто утверждал он. Улыбка его стала ещё гаже. — Я упрошу Руту. Она не откажет.

Понимая по моему лицу, что я не совсем понял его слова, Молотов пояснил:

— Видел лабаз на краю посёлка. Там найдёшь Руту Снегову. У неё и можешь остановиться. Будет и еда… и постель… и… сверх того. А завтра заходи поутру, мы с тобой покалякаем о водяниках.

Я встал и кивнул головой на прощанье. А Молотов приподнялся, взял со стола колокольчик и громко позвонил. Поймав мой удивлённый взгляд, он пояснил:

— Зову прислугу. Дам кое-какие распоряжения.

Подобную вещицу мне уже приходилось видеть, но, то было в эльфийском квартале у Пьера ди Ардера. Но тут в Сиверии в доме купца — это неожиданность.

Первым делом я решил отправиться к Гомонову, старому летописцу сего края. Жуга перед своим отъездом настойчиво потребовал, чтобы я внимательнейшим образом ознакомился с общей историей Лиги.

— У тебя такие громадные прорехи, — говорил он, постукивая пальцем по моему лбу. — А я хочу… очень хочу, чтобы ты не был просто исполнителем чьей-то воли…

— Даже если это воля Лиги?

— Тем более! — Исаев нахмурился.

— А зачем оно мне. Как говорится: «Меньше будешь знать, крепче…»

— Что за глупости! Ты, Бор, порой меня удивляешь… Вроде и сообразительный, думающий… но порой… Разберись во всём сам. Сходи к Гомонову. Сей старик, коли найдёшь подход, тебе немало расскажет полезного. В конце концов, не будь пешкой! Тебя используют, а ты даже не понимаешь, кому служишь и зачем. Лопух лопухом!

— А о чём с ним говорить?

— О чём? Ну, не об урожае же шишек!

Исаев встал, чтобы уйти.

— Постой! У меня просьба, — остановил я его.

Жуга повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— Корчакова? — спросил он.

— Да. Можешь передать ей весточку, мол, всё со мной в порядке? Ну, и добавить от себя…

— Хорошо, — сухо отвечал кивком Исаев, надевая свой тулуп.

Гомонов не был интересным собеседником. По-стариковски нудный, долго объясняющий итак понятные моменты. Ощущение такое, словно я тупой, как валенок, и мне требуется всё разжевать и положить в рот.

А у меня была совершенно иная скорость восприятия этого мира. Быстрота и лаконичность — вот те спутники, которых я уважал и понимал. А Гомонов — это просто какой-то ужас.

Поначалу он меня сильно раздражал своей медлительностью. Я даже подумывал уйти, но взяв себя в руки, продолжил слушать его россказни. Если бы на этой беседе так не настаивал Исаев, то я бы точно сбежал.

Оказалось, что Гомонов большую часть своей молодости, да и зрелой жизни, провёл не в Сиверии, а в Новограде в Городском Приказе. Был там писарем. Даже участвовал в Астральном походе вместе со Скраканом.

Сколько же ему лет? — мелькнуло у меня в голове.

Удивительно, но он отчего-то нисколько не удивился моему желанию поболтать о делах давно минувших дней.

2

— Вот слушай, — обычно начинал рассказ Гомонов.

И я слушал про его жизнь, про дела в Сиверии, про то, как выбирали место для новой столицы Кватоха. Со всей многочасовой беседы я постарался вынести только то, что посчитал важным для себя.

— Служилые люди всегда составляли тот костяк, из которого потом, собственно, и образовалась правящая каста Кании. Ожалованные землями — вотчинами, после изнурительной войны с орками, эти люди со временем стали относить себя к благородному сословию. Их власть и влияние росло с каждым годом, а с ними росло и их благосостояние.

Наряду с военной службой, знать занимала и много иных ключевых правящих постов. Единственными оппонентами им стали маги. Правда борьба между этими правящими классами не была кровавой, скорее даже взаимодополняемой. Ведь даже великий Тенсес долгое время служил императорской семье Валиров.

Но вот пришло время и всё в этом мире поменялось. Третья сила, которая взяла бразды власти в свои руки, была Церковь.

Как и всякое формирование, она тоже имела свой воинский костяк, которые силой отстаивали идеи Света. Это были паладины. И главный среди них — Воисвет Железный.

— Я помню его, — говорил Гомонов, а потом ещё с минуту-другую, молча, шамкал губами. — Тогда он настолько был далёк от религии, как земля от неба. Простой парень, невесть как попавший в обучение на Ратный Двор. Ему тогда было двенадцать лет.

Да-да, двенадцать лет. Ничего выдающегося наставники в нём не увидели.

Так продолжалось года три. Говорят, нрав у Воисвета… А это, кстати не его первое имя. Ты знал? Сие прозвище он получил за свой «бешеный» норов. А в действительности его звали Козьмой Беловым.

Гомонов снова замолчал. Я уж подумал, что он заснул.

— Вот слушай… Потом, так пишут в летописях, он отправился на аллод Кирах вместе с лигийским флотом, где участвовал в великой битве. Это было… весной… 910 года. Памятное сражение…

Гомонов прикрыл глаза, словно вспоминая те дни. Его рот долго чмокал, будто обсасывая вкусную кость.

— Как ты наверняка знаешь, результатом была гибель Тенсеса, и падение нашей первой столицы. Ужасные дни! Жуткие… А годом спустя появились так называемые «слуги Тенсеса».

— Кто?

Но Гомонов словно и не услышал вопроса.

— Они-то и принесли нам учение о Даре воскрешения…. Н-да!.. По просьбе магов, на Кватох прибыл Скракан. Он-то и стал верховным держателем аллода. Где-то… кажется в 957 году… тогда война между Империей и Лигой разразилась с новой силой. Однако имперский флот на тот момент оказался наиболее мощным. Он практически уничтожил корабли Лиги… Побережья наших аллодов-островов оказались открытыми, и имперские солдаты толпами высаживались для их захвата.

Гомонов вздохнул и вновь замолчал.

— На Ингос тоже высаживались? — поинтересовался я, вдруг вспоминая жизнь Сверра.

— А то! Кровавые были деньки…Слышал о своём тезке Сверре? О его великом подвиге, когда он отбил атаку нескольких имперских кораблей, которые сжёг дотла?

— Слышал.

Гомонов улыбнулся, обнажая гнилые пожелтевшие зубы.

— Война, конечно, затянулась. Но Империя имела преимущество только в Астрале. И тут Воисвет смог отличиться: он захватил один из вражьих кораблей и тем самым дал возможность разобраться в их преимуществах перед нашими.

— И в чём оно?

— В астральных пушках! Учёные народа Зэм научились выделять магическую энергию из Астрала и особым образом её применять. Неужели ты никогда об этом не слышал?

— Не помню, — пожал я плечами.

— Жаль… Уже до этого, говорят, Воисвет обратился к учению Церкви. Не ведаю, что приключилось, но вроде бы он пережил какое-то… то ли откровение, то ли нечто в этом роде. В общем, Церковь приобрела в его лице ярого сторонника своего учения. В считанные годы он достиг высокого положения среди паладинов. Говорят, что его бешеный нрав в некоторой мере укротило служение Свету. По крайней мере, он стал более дисциплинированным.

Через несколько лет блокада Лиги окончилась. Война перешла в такую вялотекущую стадию… А ещё через год Скракан предлагает Империи в лице их Великого Мага Незеба объединить силы для борьбы с демонами. Они подписывают договор и два флота отправляются к Вратам Джунов, чтобы навсегда их запечатать.

И только ценой своей жизни эти маги спасли наш мир от дальнейшего вторжения демонов. Разбитые остатки флотов вернулись на Кватох и Игш… Печально! Столько погибших! Море слёз…

Гомонов вздохнул.

— Слушай дальше… В это время в Кании назрел острейший конфликт между сословиями. Большинство народа разочаровалось, как во дворянстве с их непонятной политикой, так и в магах с их «великими» целями. Не было единства…. Церковь теперь виделась как единственная альтернатива. Но и ей нужен был харизматический лидер, иначе она повторила бы судьбу иных сил.

Авторитет Воисвета рос вместе с его победами. И вот случилось то, что следовало ожидать: став фактическим главой Церкви и получив сан паладина Первого Круга, в 1005 году в результате первых в своём роде свободных выборов, он становится новым Наместником Кватоха. Примерно аналогичная ситуация произошла и на Фороксе: там Наместником стал священник Церкви Света — Иван Подвижник.

А спустя три года была открыта Святая Земля. Война с Империей возобновилась с новой силой и… уже несколько лет она длится с переменным успехом. На дворе тринадцатый год, а вспоминаются только поражения. Особенно на Паучьем склоне в десятом году.

Благородные семьи грызутся друг с другом, обвиняя во всех бедах то Церковь, то магов, а меж тем недовольство в народе-то снова растёт. А просто у Лиги нет цели. Она словно в болоте, барахтается там, не имея сил выбраться.

Сейчас одна из важнейших проблем — это противопоставление Церкви по отношению к остальным силам. Её влияние настолько возросло, что порой приносит больше «ядовитых плодов», чем что-то полезных. Да и сама Лига, как объединение трёх рас — людей, эльфов и гибберлингов, — уже начинает трещать по швам. Первоначально всё задумывалось как взаимопомощь друг другу в борьбе с Империей. А сейчас каждый тянет одеяло на себя, обвиняя друг друга во всех грехах. Все ведут свою игру, и этим пользуется Империя.

Мятеж в Орешке, и в этом нет сомнения, дело её рук. Чтобы мы не говорили, кого бы ни искали и не обвиняли в мятеже, но во всём видны старания хадаганцев.

— Как бы Воисвет не пытался удержать тройственный союз, — бормотал уставшим голосом Гомонов, — опираясь лишь на авторитет Церкви, но без единства всех рас Лига распадётся.

Слушать об этом в третий, или в четвёртый раз подряд было утомительно. Да и вообще, я не очень люблю подобные посиделки. Чувствую себя болтливой бабой, перемывающей кости всем подряд.

Кое-как отговорившись от Гомонова, я поспешил выйти вон. Свежий воздух приятно ударил в лицо. А в сравнении с душной кельей летописца, вдвойне приятно.

На улице уже стемнело. В небе появилась луна, освещавшая всё вокруг не хуже солнца. Благо ещё, что на земле лежал снег и от этого становилось светлее.

Я пошёл искать Руту, интенданту Молотовых. По словам купца, она обитала недалеко от восточных ворот.

Свернув на очередную заснеженную улочку, я вдруг ощутил знакомое чувство опасности. Ноги сами собой замедлили свой ход и я резко обернулся.

Надо сказать весьма вовремя. Из темноты закоулка вылетел камень, который лишь чудом не разбил мне не голову. Тут же темная фигура бросилась назад и скрылась за углом.

Ни хрена себе, дело! Кому я уже дорогу перешёл? Это ж он наверняка следил, ждал покуда мы с Гомоновым наговоримся.

Я подошёл к месту засады. Следы тут, конечно, были, но я снова ощутил себя глупым юнцом. Разобраться кому они принадлежат просто не смог. Единственное, что отметил, так это их небольшой размер. И, если судить ещё по той тёмной фигуре, нападавший был малого роста, но весьма подвижным и ловким человечком.

Возвращаться и отслеживать, откуда он пришёл, да куда дальше дёрнул, было бы пустым делом. И единственное, что сейчас стало мне понятно, так это то, что ухо следовало держать востро.

Я ещё раз огляделся и снова направился к Руте Снеговой.

Она обитала в небольшой старенькой избе, стоявшей на самом отшибе поселка, шагах в пятидесяти от лабаза Молотовых. Здесь была только одна комнатка, часть из которой занимала печь.

Первое, что сразу бросилось в глаза, там это именно глаза Руты. Вернее, даже её взгляд. А он о многом рассказал.

Конечно, кое-кто возразит, что по внешности о человеке судить трудно, да и неправильно. Ведь при этом легко ошибиться, и надо быть большим специалистом, чтобы «читать» человека как книгу. Бывает, что видишь чьё-то лицо, и его владелец кажется злобным человеком. А в жизни окажется, что всё наоборот. Вот и выходит, что ты ошибся, зазря на кого-то понапридумывал.

Но вот в случае с Рутой (и я был в этом отчего-то уверен) дело обстояло совсем по-иному.

В её взгляде читалось одиночество, обречённость и некая беззащитность, приправленная эдакой формулой, типа, будь, что будет, всё равно жизнь пропащая. И ещё глубокая печаль человека, потерявшего в этой жизни что-то очень-очень важное. У неё было лицо умного человека, человека потонувшего в каких-то тяготах, смирившегося с ними, как с неизбежным злом. Я даже не заметил, как вдруг стал ей сочувствовать. На какое-то мгновение-другое Снегова показалась мне малой девчонкой, не способной самой справиться с жизненными трудностями, но имеющей гордость никого не просить о помощи.

Я даже придумал ей своеобразный девиз: «Сделаю всё сама».

Так оно видно и выходило. Да и к тому же в пользу этого заключения говорил тот факт, что она была интендантской у Молотовых, а те бездельников не терпят.

Рута нисколько не удивилась моему приходу, видно её уже известили. Я начал было объясняться, но Снегова перебила мои словоизлияния встречным вопросом:

— Будете кушать? У меня всё готово.

Её голос был чуть низким, но приятным. Он даже как-то гармонировал с её внешностью. Я отметил про себя, что, пожалуй, другой голос ей не подошёл бы.

Рута быстро глянула мне в глаза, и тут же опустила взгляд, несколько растеряно улыбаясь. Было похоже на сцену, типа: «Да, хозяин! Конечно, хозяин. Как скажите, хозяин».

Она была невысокого роста, относительно молодая, с симпатичным личиком, напоминавшим лисью мордочку. Темно-русые волосы были сплетены в длинную косу. На лбу красовалась широкая нежно-голубая лента. Одета Рута была в грубую одежду мужского покроя, делавшими её больше похожей на охотницу. Движения у неё были точными, но не резкими. Тонкие белые пальцы нервно теребили конец ремешка. Видно, что ей было несколько неудобно от того, что я так пристально её разглядываю.

— Можно и поесть, — кивнул я, проходя внутрь.

На стол Снегова накрыла довольно-таки быстро. Потом отошла в сторону, наклонила голову и стала чего-то ждать. И снова я подумал, что она внутренне говорит: «Как скажите, хозяин».

Я вдруг ощутил некий дискомфорт. Подумалось даже: уж не больна ли эта девушка? Или умом нездорова.

— Садись, — приказал я, указывая на лавку у стола.

Рута подняла взгляд. На какую-то секунду в нём мелькнул недобрый огонёк, но Снегова послушалась и присела.

— Что-то не так? — спросил я.

Вместо ответа Рута вдруг налила мне из зеленой бутылки полугара. Её лицо заострилось, отчего она ещё больше стала походить на умную лисичку.

Предположения, словно стая гомонящих ворон, закружились в мозгу.

То, что у Снеговой был муж, было ясно по голубой ленте на челе. И даже было видно, что он был за человек. Его отпечаток хорошо запечатлелся в поведении девушки, да и не только в нём. То, что проблема пьянства в Сиверии стояла ребром, как нигде в другом месте. А с ней и все вытекающие отсюда последствия.

А вот куда муж делся, я тоже понял по узору на голубой ленте, — помер. Значится, вдова. Судя по хилой избушке, нехитрой утвари да грубоватой одежде, Снегова к зажиточным молотовцам не относилась.

Скинув верхнюю одежду и, отцепив от пояса мечи, я сел за стол.

Пахло чем-то едва уловимым, но знакомым. Я покрутил в руке чарку, всё ещё поглядывая на Снегову, не в силах до конца определить суть её загадочной отстраненности.

Скорее всего, для неё все мужики — хуже козлов.

— Меня зовут Сверр, — представился я. — А тебя Рута?

— Да, — чуть слышно ответила девушка.

— Демьян предложил мне стать у тебя на постой. Не против?

— Ну… почему же сразу против. Надо так надо…

— И всё же?

Рута подняла взгляд… Её губы полуоткрылись.

И снова ноздри втянули тот тонкий терпкий запах.

— Не против.

— Точно? — настаивал я, чуть наклонившись вперёд.

Рута выдержала взгляд. Она долго-долго смотрела на меня, словно пытаясь найти что-то конкретное. Я слушал её глубокое дыхание словно зачарованный…

— Почему вы не едите? — скромно спросила она.

Я оглядел содержимое блюд. Омуль, черный хлеб, пареная свекла… Не густо, но и не пусто.

— Вижу, ты неплохая хозяйка, — сделал я комплимент, хотя, признаюсь, думал о том, что поем чего-то получше.

Девушка снова потупила взор, краснея, словно ягоды рябины. Когда я одним махом выпил полугар, она тут же взяла бутылку и начала наливать по новой.

Я взял её за руку и хотел остановить. Пальцы ощутили тонкий нежный бархат её кожи.

— Хватит, — тихо проговорил я. — Не сильно уважаю это дело.

Последние слова её, кажется, обрадовали. Но она всё же закончила наливать и поставила бутыль на подоконник.

Эх, была, не была! Одним махом я залил в рот следующую порцию и вдруг понял, что Рута сидит уже ближе.

Снегова чуть улыбнулась, и я вдруг подумал, что в её голове тоже промчалась аналогичная моей мысль: «Была, не была!»

3

Я открыл глаза. Свет за маленьким окном едва-едва забрезжил.

Разум поспешил окончательно проснуться и мысли «вскочили» со своих насестов, словно встревоженные курицы.

Где я?

И тут же ответ: у Руты.

Горячее женское тело, бархатистая кожа… Моя рука, словно обладая собственным разумом, захотела пройтись по возбуждающему взгляд изгибу бедра. А затем заползла на её мягкий живот… Желание набежало жаркой сбивающей с ног волной.

Давно такого не ощущал. С Заей было как-то по-другому.

Рука прошлась по спине Руты, и она тот час же прогнулась.

И я скользнул внутрь неё… Сначала медленно, стараясь прочувствовать каждую секунду этого приятного блаженства.

Девушка спала и во сне чуть застонала. Её приоткрытый рот, глубокое дыхание, податливость и ещё влажность там, внизу — от этого всего вдруг стало до одурения приятно, и я поцеловал её в плечо, впиваясь губами в ласковую кожу.

Двигался по-прежнему медленно, не спеша… Волна блаженства, аж до мороза по коже, потом следующая… зубы заскрежетали, и я еле-еле сдержался. А хотелось с силой войти, обхватить её шею… Темп рос, а с ним начинала стираться реальность. Дыхание прерывалось, как от быстрого бега.

Кажется, я зарычал. Секунда и… но тут девчушка подо мной резко вздрогнула, сдерживая свой крик… Вот он предел, и её… и мой…

Чуть отдышавшись, я встал и осторожно оделся.

Хотелось пить. Стараясь не разбудить Руту, я подобрал оружие, и вышел в сени. Тут же жадно припал губами к заиндевелому ковшу.

Вчерашний вечер на удивление отчётливо запечатлелся в памяти. Не думал, что сиверийки могут быть такими страстными и… изобретательными. А ведь кто-то мне говорил, что чужие женщины всегда слаще, и с этим не поспоришь.

Пожалуй, неплохо, что я согласился остановиться у Руты. Воспоминания о Зае сейчас были далеки. А мелькнувшая было мысль о том, что я делаю что-то неправильное, тут же растворилась в иных более приятных мыслях. Я ещё не придумал своим действиям оправдания, но знал, что обязательно это сделаю. А перед глазами всё ещё виделось обнажённое тело Снеговой: её тонкая талия, небольшая грудь…

Так «засмотрелся», что не заметил выбоины и с грохотом рухнул в сугроб.

— Твою мать! — выругался я, поднимаясь.

На дворе было морозно. Небо заалело в ожидании солнца.

А чего я так рано вскочил с постели? — мелькнула мысль. Отчего-то я представил себя каким-то котом-проказником, самым наглым образом сожравшим хозяйскую сметану. — Куда мне так рано бежать? Демьян, поди, ещё спит.

Дом Молотова был в посёлке самым большим и богатым. Его огораживал высокий частокол, скрывающий от любопытных глаз, все, что происходило за его пределами. У ворот дежурила стража в лице трёх крепких мордоворотов. Вооружены они были весьма недурно.

Вчера, когда я уходил отсюда, здесь стояли другие люди. Сегодняшние парни выглядели суровей.

— Чего тебе? — выступил вперёд один из них.

Я пояснил, что меня приглашал Демьян.

— Хозяин ещё спит. Заходи позже, — бросил стражник и отвернулся.

Ну, так и думал.

Пройдясь по улочке, я вскоре очутился у трактира. На пороге стоял прихорошившийся Тихон. Он хмуро глядел куда-то в сторону, тихо матерясь себя под нос.

— Слава Святому Тенсесу! — бросил я ему, подходя ближе.

Корчаков тут же мерзко улыбнулся.

— О, господин Сверр! — жизнь в Сиверии повлияла и на его говор. — Рад вас видеть. Хозяин сказал, чтобы вы заходили в наш трактир, не стеснялись. Прошу, — Тихон широко открыл дверь.

Я вдруг понял, что моё лицо само собой скорчило презрительную мину. Корчаков это увидел, но лишь снова заискивающе улыбнулся.

В трактире было душно и темно. Тихон заскочил следом за мной и торопливо стал зажигать свечи.

Открылась дверь и внутрь вошло несколько человек. По виду либо лесорубы, либо охотники. Они расселись за свободными столами и потребовали выпивки.

Тихон проворчал и скрылся за дверью. Тут же выскочило пару парнишек. Они бросились к стойке и принялись разливать спиртное.

— Вам сюда, — предложил Корчаков, указывая на лавку у окна.

Мне накрыли стол, принесли жареные ребрышки. Остальное разглядеть не успел.

— Из печи, ещё горячее, — пояснил Тихон, присаживаясь напротив.

Чего-чего, а такого панибратства я не ожидал.

— Всю ночь готовил? — грубо спросил у трактирщика.

Корчаков улыбнулся своей скользкой улыбкой и налил мне чарочку.

— По утрам не употребляю, — сказал я.

— Не откажите, примите за счет заведения.

Мужики, сидевшие чуть поодаль, гоготали, словно гуси. Из их разговора стало ясно, что перед утреней работой, они решили пропустить чарку-другую.

— Говорят, вы у Снеговой остановились, — сказал Корчаков.

Его компания мне не сильно нравилась.

— Ну да, у интендантки.

— Снегова никакая не интендантка, — хмыкнул Корчаков. — Грязная кровь…

В его лице просквозило презрение. Своей последней фразой он вызвал из моей памяти образ старика Северского.

Честно говоря, у меня вдруг родилось желание вмазать своему шурину, да так, чтоб все зубы повылетали. Но я сдержался.

— Её муженёк, пьянь подзаборная, вот он был интендантом у Хозяина. Пил по-чёрному… Даже молотовское добро позакладывал. Когда Хозяин узнал, чуть шкуру с него не спустил, — лицо Тихона снова расплылось в такой же гадкой усмешке.

Он, судя по всему, шкуру бы точно спустил.

— Благо, — продолжил свой рассказ трактирщик, — вовремя люди заступились. Спасли… Да ещё эта Рутка, дура, бегала к Демьяну Савватеичу, молила, чтоб муженька её простил. А по осени этот…

Корчаков даже вздохнул, словно не в силах обозвать супруга Снеговой плохим словом. Получилось это демонстративно наигранно. Ну, прям тебе благочинный муж во всей красе!

— Помер он. Утонул в Вертыше. А должок-то остался. Ну, Хозяин сжалился… — Корчаков гигикнул и хлопнул себя по толстой ляжке. — И пристроил Снегову в лабаз. Пущай, мол, отрабатывать-то должок надо… Хорошо, избу оставил… А интенданткой её прозывают по старой памяти.

— А чего «грязная кровь»? — поинтересовался я.

— А ты разве не слышал? — трактирщик незаметно для меня перешёл на «ты». — В Сиверии, всех найдёнышей прозывают Снеговыми, то есть найденными в снегах. Рутку ведь, видно, тоже где-то на дальнем поселении отыскали. Кто её и как зачал, ещё вопрос. Там пьяни подзаборной столько лазило, что ой-ой-ой! А то, может, лесной космач али медведь. Этим бабам всё одно с кем любиться.

Тут Корчаков рассмеялся.

Я снова промолчал, хмуря взгляд.

— А тебе, вижу, она понравилась? — он подмигнул. — По мне — так худовата, конечно. Посочнее надо бы… Ну, говори: успел ли уже своего петуха запустить? Как «гнёздышко»? Не широкое? Похлюпывает?

Я оскалился в улыбке, а сам сказал себе: «Я ведь Сверр! Бешеный наёмник, мать их! Тогда пусть не обижаются».

От бокового удара в челюсть Корчаков отлетел к стене и затих в беспамятстве. Бил я прямо в подбородок, чтобы мозги трусанулись хорошенько. Авось на место встанут. Сидевшие лесорубы-охотники удивлёно повернулись ко мне.

— Рожа мне его не нравится, — пояснил я, всё ещё скалясь. — Наглая какая-то. Не люблю таких.

— Ну да! Гоблин ему брат, водяник — сват, — кивнул один из мужичков.

— Правильно. Бить эту трактирную морду. Бить до крови, — кивал второй.

Я оставил на столе деньги и направился к выходу. Из соседней комнаты выскочила всклоченная жёнушка Тихона. Она побежала к мужу и попыталась привести его в чувство.

Мужики стали тихо посмеиваться промеж себя, а мне весело кивнули на прощанье.

Какое-то время, побродив по Молотовке, я снова решил отправиться к Демьяну. При этом кляня себя за то, что так рано сорвался из тёпленькой постели.

Одно дело, коли б спал в хлеву, а то и девка рядом, и поесть что было. А нет же, сбежал, как проворовавшийся хорёк.

Со Стержневым мы всатретились совершенно неожиданно. Я даже растерялся, не зная, как реагировать.

Рядом с ним шли несколько знакомых мне ратников. Как обычно в таких случаях бывает, все остановились друг напротив друга застигнутые, что говорится, врасплох.

Стержнев поджал губы и, чуть принаклонив голову, проследовал мимо. Следующий прямо за командиром солдат, намеренно зацепил меня плечом, отчего сразу же схлопотал в ухо.

От удара он повалился в снег. Остальные воины дружно бросились ко мне, но Стержнев всех опередил и отгородил собой.

— Стоять!

Ратники замерли в нелепых позах, исходя слюной от обилия чувств.

Не знаю, чтобы было дальше, если бы из-за угла соседней улочки не вышла толпа человек в двадцать. В основном то были женщины.

Заметив Стержнева, они дружно бросились к нему, при этом громко возмущаясь и что-то выкрикивая.

— Доколе? — вперёд выскочила довольно крупная женщина в неброской одежде. — Куда вы все смотрите! То, вон, гоблины, теперь другие…

— В чем дело? — сухо спросил Стержнев, оборачиваясь к толпе.

Начавшийся было гам, он быстро заглушил громким окриком:

— По очереди! Не все сразу! Что приключилось?

— У Пытовой пропал сын, — взял слово какой-то старик.

Его спокойный голос охладил разбушевавшуюся толпу. Люди замолчали, сурово глядя на Стержнева, будто он был причастен к этому.

— Как пропал? — не понял Влад.

— Она взяла его с собой на Вертыш, — продолжал старик. — Пока полоскала бельё, мальчишка в сторонке гулял. Повернулась — нету. Звала, искала — всё попусту.

— Она одна пошла?

— Мы с ней были, — снова выскочила вперёд та крупная гомонливая женщина. — Я да Варвара. Тоже стирали.

— И?

— Слышим, кричит, кинулись к ней. Она руки ломает, кричит дурным голосом. Ну, пока поняли в чём дело… В общем, стали тоже искать…

— Зачем она его с собой только взяла, — запричитал кто-то из толпы.

— А куда ей его деть! — тут же оскалились в ответ подруги Пытовой. — В прошлый раз самого дома оставила, так он чуть избу не спалил.

— Это водяники его украли! Некому больше.

— Ну да! Помнишь как прошлым летом с Лопотовыми?

— А ну тихо! — гаркнул Стержнев, и тут же повернулся к ратникам: — За мной ребятки.

Я остался один на улочке, глядя на уходящую шумную толпу, и думал, что сегодня-то драки удалось избежать, а вот что меня ждёт завтра? Тут же вспомнился вчерашний вечерок, когда неизвестный меня подстерегал в переулочке с камешком в руках. Это вполне могли быть ребятки из числа Защитников Лиги. Чего бы нет?

— Ну что, Хозяин проспался? — подошёл я к стражникам.

Те недобро покосились в мою сторону. Их явно смущал мой нагловатый вид.

— Жди, — бросил один из ратников, скрываясь за воротами.

Прошло несколько минут, пока он вернулся.

— Леонид, проведи господина Сверра к Хозяину, — бросил стражник одному из своих товарищей.

И я прошёл во двор.

4

Отец братьев Молотовых — Савватий Григорьевич, происходил из известного сиверского рода железодобытчиков. После несчастного случае в одном из старых забоев Срединного хребта, мать овдовела и, не будучи в состоянии прокормить семью (кроме четырёх братьев у Молотовых было и две сестры, позже выданные замуж за столичных купцов), устроила старшеньких Егора да Демьяна (последнему было на тот момент девять лет), работать в лабазы некого Ануфриева, торговавшего пушниной. Это хоть как-то помогло свести концы с концами, да не помереть семье с голоду. Надо сразу сказать, что Ефим долго там не засиживался и нанялся работать на дальних факториях скупщиком меховых шкур у промысловых охотников. А вот Демьян быстро раскусил саму суть торговли, и уже через год подсоблял управляющему. А ещё через три года стал у Ануфриева правой рукой.

Надо сказать, что молодые годы Демьяна, о которых он порой вспоминал все же со своеобразной гордостью (мол, я такое прошёл, что вам и не снилось!), не были такими уж благополучными. В жизни он пережил всякое. Были и страшные предательства; и мошенники его подставляли, да так, что пришлось продавать отчий дом за долги; потом было скотское отношение, и ему приходилось наниматься на такие работы, за которые даже бродяги не брались.

Но ужасней из этого всего было другое, отчего он на несколько дней впал в такую чёрную депрессию, что многие подумывали, будто он наложит на себя руки. Демьян в тот период только-только выкарабкался из «ямы», и тут — жестокая гибель его жены с двумя малыми детьми, которых зарезали воры… Потом он так повторно и не женился.

В общем, всего так сразу и не перечислишь.

Железный характер, стоическое отношение к невзгодам, напористость — всё это вывело Демьяна сначала в одних из лидеров молодого посёлка, а потом и сделало богатейшим человеком Сиверии. Его слово практически никогда не расходилось с делом. Поэтому, хотя бы уже за одно это Демьяна уважали.

Он никому не верил. Даже своим родным братьям. Их он контролировать не пытался, лишь просто отдал часть своего дела.

— Зачем дробить? — спрашивали Молотова другие купцы. — Ты только делаешь хуже! Дело должно быть в одних руках. Сколько трудов, сколько сил и на тебе!

— Так они у меня воровать не будут, — пояснил Демьян. — Теперь это их дело, с него и жить будут.

— А если твои братья цену начнут с тебя же драть?

— Поторгуемся — скинут, — усмехался Молотов. — А нет — других найму.

Демьяна боялись, что огня. Он это безусловно знал. И знал, что даже свои, родные люди, и те опасались.

Глядя на него, я снова ощутил растущую неприязнь. Молотов жестом пригласил меня присесть за стол, на котором лежало куча каких-то бумаг.

— Как спалось? — несколько хмуро спросил Демьян.

Сегодня он выглядел каким-то озабоченным, даже рассеянным.

— Не плохо, — ответил я, присаживаясь на тяжелый резной стул.

Открылась дверь и в комнату вошел Тарас Хрипунов, сподручный Молотова. Он поздоровался и стал за спиной своего хозяина.

— Смотри, — купец кивнул на лежащую карту Сиверии. — Это Малый Вертыш. А вот Молотовка.

— В чём вопрос? — перебил его я.

— Вот эта прибрежная земля, — зло проговорил Демьян, указывая на участок до Студёного плеса, — вся под моим промыслом.

Пауза. В глазах купца вспыхнул и тут же пропал огонёк. Он сейчас подумал, что сколько же ему земель принадлежит — просто жуть! В Светолесье не у всякого благородного столько не будет.

Хозяин! Верно говорят.

— Уже в который раз, — продолжил Демьян свою речь, — рыбаки жалуются на водяников. Эти гадёныши портят им сети, крадут улов. На днях три лодки порубили… Беда в том, что Стержнев со своими ратниками не сильно старается защищать людей.

— Мы пытались договориться полюбовно, — заговорил Хрипунов. — Предупреждали… Но пустое это дело!

— Пустое, — кивнул Демьян. — Вот два острова на плесе: Голыш и Большой сосновый. Много лет мои ребята там рыбачат. А на днях — сруб пожгли, снасти испортили… всё порушили. Прямых улик-то нет, но мы знаем наверняка, что, то дело рук водяников.

— Наверняка? — поинтересовался я. — Уж не так ли всё было, как с племенем турора?

Молотов нахмурился.

— О чём ты? — спросил он.

— Да так… вырвалось… Что надо от меня?

— Помочь вернуть острова, и навести порядок на берегу, — резко ответил Молотов. — У водяников свои угодья имеются. Пусть там сидят, а к нам не суются.

— Так надо договориться, или как?

— Или как, — сказал за купца Хрипунов.

— Мне, в принципе, без разницы, — усмехнулся Демьян. — Главное, чтобы эта часть Вертыша вернулась к своим исконным хозяевам. Понимаешь?

— Вполне… А ведь Ермолай Сотников же, кажется, когда-то договорился с водяниками. Так ведь? Чего они нарушают своё слово?

— Сотников… Сотников… Человек он, конечно, не плохой. Я его уважаю… Молодец! Но уж слишком он заискивал перед местными варварскими племенами. То к гоблинам бегал, то к водяникам. А осенью к оркам тронулся, союз заключать.

Молотов нехорошо улыбнулся.

— Посмотрим, чем это закончится, — пространно проговорил он. — Ну так как? Возьмешься за дело?

— Можно попробовать. Но мне нужен провожатый. Я ваших мест не знаю…

— Будет тебе и провожатый, и подмога. Тарас сведёт тебя с ребятами. Главным, извини, не назначу. Пойдёшь под начало Конева. В его армию.

Тут Молотов и Хрипунов вдруг дружно рассмеялись.

Суть шутки я понял позднее. Оказывается этот самый Иван Конев был младшим сыном известного темника Степана Конева, командовавшего одной из армий в Великом Астральном походе. Для него он был последним военным походом, и те, кому посчастливилось вернуться, вспоминали о нём много доброго.

Не знаю, каким образом сын столь известного человека попал в Сиверию. Не понятно и то, что заставило Ивана стать наёмником у богатого купца. В память о героическом прошлом его отца, его в шутку тоже стали прозывать Темником, а тот сброд, которым он командовал — армией.

— Он человек неплохой, — продолжил Молотов. — Доли меж вами распределит честно. Так, по крайней мере, было всегда, и никто ещё не жаловался. Ну как, согласен?

У меня выхода не было, и мы ударили по рукам.

— Ну, слава Тенсесу! — бросил на прощанье Молотов.

Мы с Хрипуновым вышли на двор.

— Я тебя им представлю, — сказал он мне. — Пока Конев придёт, успеешь познакомиться.

— Кто эти люди?

— Да всякие… И моряки, и наёмники… бродяги… В общем, всякий сброд, — тут Хрипунов вдруг испугано покосился на меня. — Я нисколько не хотел вас обидеть…

— Мне всё равно, что ты обо мне думаешь.

Хрипунов закивал головой и замолчал. Мы прошли мимо скотного двора, и вскоре подошли к невысокой, но весьма искусно отделанной избе.

Хрипунов вошёл первым, я чуть задержался, собираясь мыслями и настраиваясь, а потом проследовал за ним.

В светёлке было шестеро. Они мне сразу все не понравились.

Вот бывает такое, едва глянешь на человека и чувствуешь, что конченая личность. От людского у него осталось только тело.

И тут, смотрю на наёмников и вижу что они все, как на подбор.

Небольшую речь Хрипунова они прослушали в полном молчании. Ощущение такое, будто тот и не говорил ничего.

— Тэ-экс! — ухмыльнулся один из наёмников.

Его черная, как смоль борода, торчала во все стороны. Едва только Хрипунов хотел что-то ещё добавить, как тот ему быстро заткнул рот:

— Чеши отсюда, шавка безродная!

— Но…

— Глухой? — рявкнул второй. — Мы сами разберёмся, что за хрен с горы.

Тарас растеряно посмотрел на меня.

— Выйди на двор, — предложил ему я. — Зайдёшь через пару минут.

Хрипунов тут же выскочил и быстро закрыл дверь.

Общий язык я нашёл быстро, и когда Тарас рискнул заглянуть в комнату, то с удивлением смотрел уже на разбитые рожи и лужицы крови.

— Н-да, — закачал он головой. — Красиво. Впечатлён.

— Я думаю, что Демьян не очень расстроится, если после дела вернутся не все, — сказал я. — Как думаешь?

— Ну-у… тебе видней. С другой стороны, доли станут больше.

— Меня зовут Сверр! — громко и чётко сказал я, развалившимся на полу наёмникам. — Я терпеть не могу всякий сброд, вроде вас. Особенно, если этот сброд без башки.

Дверь распахнулась, и в комнату вошёл грузный мужичок средних лет. Это, как я потом понял, и был Иван Конев, Темник.

— Ну-с! — он бешено завертел глазами. — И что здесь за балаган?

Хрипунов быстро ему пояснил. Конев хмуро подошёл ко мне и прошипел, сквозь зубы:

— Больше, чтобы подобного здесь не было! А теперь, — тут он повернулся к своим людям: — утирайте сопли и собирайтесь. Жду через час у ворот.

— Не боитесь, что они вас там, в лесу, того… ну… убьют? — тихо спросил меня Хрипунов.

— Волков бояться… Если убьют, то, значит, им достанется моя доля.

Тарас испугано отпрянул от моей ухмылки и вышел вон.

К воротам пришли все. А я, меж тем, успел побывать у Бажены и оставить сообщение для Стержнева. Знахарка понимающе кивнула головой и дала небольшое напутствие:

— Бойся не воинов водяников… С ними ты без труда справишься. Ворожеи — вот, кто там самый опасный. Увидишь — бей их первыми.

— Как я их отличу?

— Отличишь, не переживай…

Темник вышел из какой-то хозяйской постройки. Оглядев свою «армию», он остановил свой взгляд на мне и хмыкнул.

— Все готовы? Тогда выходим.

Мы распределили снаряжение и тронулись в путь. Меня поставили в середине отряда, а Конев двигался первым.

Выйдя из посёлка, мы свернули вниз к пристани. Тут Темник приказал обождать и пошёл искать плотогонов.

Надо сразу отметить, что главным путём сообщения между основными в Сиверии поселками — Молотовкой и гибберлингским Гравстейном, были реки. И конечно же как результат — одним из важных и почитаемых родов деятельности в этом крае стал сплав плотов. Переправляли не только лес, но и множество иного товара.

Местное племя гибберлингов славилось своими рудокопами и кузницами. Дело в том, что на их землях находили залежи меди, а ещё, как поговаривали, и золота.

Среди плотогонов людей было мало — слишком уж опасная работёнка. В основном этим делом тут заправляла семейка Волглых. Эти гибберлинги славились своим мастерством и, говорят, не было ни одного случая, чтобы они утопили груз.

На пристани кипела повседневная работа. Местные рыбаки, те что пришли с промысла, вытаскивали корзины с рыбой. Их тут же подхватывали и куда-то уносили. Другие ладейки стояли на приколе, будучи в починке.

Я видел, как Конев разговаривал с несколькими гибберлингами, потом подошёл к вновь прибывшим рыбакам. Вернулся Темник минут через двадцать.

— Местные говорят, что видели небольшие группки водяников на всём южном берегу, — сказал он. — Прежде, пойдём вдоль него. Погоняем браконьеров. У Петрова Носа возьмём лодки и оттуда поплывём к Большому сосновому острову.

Конев не спрашивал, а утверждал. Каждое его слово звучало с такой сталью в голосе, будто он вбивал их в наши головы.

Мы отвернули в сторону, и пошли вслед за Темником на восток.

В отряде выделялся ещё один человек. Это тот мужичок с всклокоченной черной бородой, за цвет которой его и прозвали Смолой. Сам он был явно не из Сиверии. А если судить по форме лица, особенно скул, смуглой коже и разрезу глаз, его предками были степняки. Ко всему прочему, в его голосе чувствовался сильный южный говор.

Смола был слишком эмоциональным, постоянно что-то комментируя на всём нашем пути. Темник несколько раз останавливался и делал ему замечания. А однажды не выдержал и заехал Смоле в зубы.

— Закрой свой поганый черный рот! Ты не в трактире со своими собутыльниками. Если из-за твоей болтовни…

Дальше я не стал слушать и продолжил путь за проводником — высоким сухопарым человеком. В отличие от Смолы, он был очень немногословен и изъяснялся больше жестами. В отряде его прозывали Дедом.

Под вечер мы пришли к небольшому затону.

— Вон они, болезные, — прошептал Конев, указывая головой вперёд.

Мы засели за сухими кустами какой-то местной речной высокой травы и стали наблюдать.

Впереди в свете вечернего солнца были видны четыре темноватые фигуры. Я долго вглядывался, пытаясь внимательно их рассмотреть.

Водяников я видел уже в Светолесье у Белого озера. Местные же ничем особо не отличались от тамошних. Они носили короткие набедренные повязки. На огромной лупатой голове торчал высокий гребень, напоминавший рыбий плавник. В руках почти у каждого был длинный гарпун.

Водяники ходили подле берега, словно что-то выискивая. Чуть в стороне тлел небольшой костерок.

Конев подал сигнал всем приблизиться.

— Вы двое, — Темник указал на кого-то за моей спиной, — обойдёте через лес и засядете вон в тех зарослях. Если кто-то из этих тварей вырвется — быстро их кончайте. Нельзя дать никому уйти. Ну а мы выскочим и набросимся с берега. Всем ясно?

Моё мнение никого не интересовало. Я думал, что мы лишь прогоним водяников, а никак не убьём.

Дождавшись, пока двое наёмников займут позицию в зарослях, Темник дал команду нападать. И тут я сразу понял, что из всей нашей братии, настоящий опыт ведения боя имею только я, да Конев.

Остальные с диким гиком повыбегали из кустов и бросились бежать к водяникам. Рыбоголовые быстро среагировали и бросились наутёк.

Я услышал, как заматерился Конев. Быстро натянув тетиву на лук, я выхватил две обычные стрелы с широким лезвием наконечника и прицелился с колена.

Сердце на секунду замерло, тетива коснулась подбородка.

Дзын-нь! Обе стрелы стремительно помчались вперёд и через несколько мгновений на снег упали две фигуры.

— Ни хрена себе! — повернулся Темник. — Сдвоенный выстрел! Сколько слышал, но никогда не видел. И не верил, что такое возможно!

Я втянул ещё стрелы, но они уже не понадобились. Из зарослей выскочили наёмники и водяники остановились, понимая, что окружены. Они бросили на снег свои гарпуны и стали сдаваться.

Люди добежали до них. И уже через несколько секунд Смола радостно стал размахивать отрубленной головой. Раненых моими стрелами водяников тоже добили.

— Что дальше? — возбужденно плясал на месте Смола.

— Разрубите тела на части и выбросьте подальше в реку, — проворчал Темник.

Он повернулся ко мне и вскинув брови снова повторил:

— Сдвоенный выстрел! Это же невозможно! Стрелы мешают одна другой. Как ты умудряешься…

— Опыт, — отрезал я, разбирая лук.

— Молодец! — Темник широко улыбнулся.

Наёмники быстро расправились с трупами и мы пошли дальше к Петрову Носу, решив на ночлег остановиться там.

5

У воды было очень холодно. Мороз пробирал до самых костей. Утренний иней окутал всё вокруг: кусты, деревья, сухой рогоз, даже бороды людей.

— Ну что? — тихим шёпотом спросил нетерпеливый Смола.

Конев даже не обернулся, продолжая наблюдать за островом.

Водяники сильно удивляли, и одновременно пугали меня. Во всём, чтобы они не делали, я видел чуждость. Мне всё казалось непонятным, даже нереальным. Здесь не было ничего из того, что обычно называют словом «человеческий». Это всё равно, что наблюдать за жизнью, скажем, бобров, или жизнью волчьей стаи. И вроде бы и понятно, что делают, но почему, зачем именно так — все эти и подобные этим вопросы остаются висеть в воздухе.

Сутулые бледно-голубые фигуры водяников, одетых лишь в набедренные повязки, чётко выделялись на молочно-белом снегу. Меня удивляло то, что они спокойно входили в ледяные воды Вертыша, копошились в них, видно ловя рыбу, а потом также преспокойно выходили на берег. Как будто сейчас на дворе лето, а не зима с крепким, щипающим за нос и уши, морозом. Их лупатые рыбьи морды были до отвращения неприятны.

Мне вновь вспомнился вождь белоозерских водяников Анчут, с его рассудительностью и степенностью. Почему же мне там эти существа не казались столь отвратительными, как сейчас? И я оправдывал себя тем, что там, всё же, водяники весьма смахивали на людей. Чудаковатых, правда, но всё же людей.

На берегу я насчитал восемь водяников, ещё семеро лазили в воде, а ещё дальше, у одинокой старой сосны возле самодельного шалаша стояло ещё трое.

Я вспомнил вчерашний свой разговор с Коневым. Мы с ним сидели друг подле друга, поедая скудный ужин.

— А зачем им дети? — спросил его в тему идущего разговора.

Темник помрачнел. Будь он тучей, то из его глаз, пожалуй, сейчас вырвались бы молнии.

— Затем, зачем и все одинокие путники… Единственный путь до земель Гравстейна — сплав по реке. А идти через Оленьи Мхи, мимо Крутого Рога…

Иван не закончил, о чём-то задумавшись.

— Разве Ермолай Сотников не заключил с водяниками союз? — удивился я.

А сам вдруг вспомнил водяников Светолесья: те, вроде, казались вполне нормальными существами. Даже рыбу в столицу поставляли. А тут, в Сиверии, что не так?

— Заключил, — кивнул Темник. — Но вот уже с тех пор, как он ушёл на север, водяники что-то опять зашевелились и потянулись к своим старым тёмным забавам. Конечно, пока никто за руку их не ловил. Но уж больно это всё знакомо… Когда я сюда впервые приехал, то услышал одну колыбельную…

Тут Конев нехорошо усмехнулся:

— Колыбельная! Ну я и сказал… Эй, Дед, ты её помнишь? Мамка в детстве не пела?

И он чуть фальшивя затянул:

Ты не ночью и не днём

Не ходи в густой тростник.

Там за кочкой, мшистым пнём

Ждёт тебя водяник.

Позже я понял, что он действительно был сильно впечатлён этой детской «пугалкой». Мне подумалось, что осознав её реальность, он проникся такой неприязнью к водяникам.

На него нельзя смотреть,

Ляг, усни быстрее.

А не то в огне сгореть

Можешь ты скорее.

Проводник отложил в сторону нож, которым он отрезал куски вяленого мяса и грубым голосом допел:

Там за елью, за сосной,

На тропинках старых,

Тварь таится под луной,

Деток поджидая малых.

Темник снова хмыкнул:

— Неверно поёшь, ну да Нихаз с этой песней… Они, — недобро стал говорить о водяниках Конев, — в глаза тебе смотрят, как те жабы болотные, рассыпаются в уверениях, что не причастны, а сами исподтишка… подло… так, чтобы свидетелей не было… или не осталось…

— Что они с людьми делают? — спросил я.

— Ты не понял? Жрут! — резко ответил Темник. — Жрут, как какой-то скот. Я в лесу частенько находил обглоданные косточки… детские тоже…

Лодку вдруг слегка покачнуло. Я обернулся: на соседнем островке, прозывающегося Голышом, стояли два водяника. Они вошли в реку почти по пояс, поднимая небольшую волну.

Здесь течение было тихим, а вот сразу за Большим сосновым островом, поросшими редкими чахлыми деревьями, вода бурлила, сталкиваясь с водами Длинного Вертыша.

— Твою мать! — шепотом ругался Конев.

В морозном воздухе звуки казались громкими, и весьма быстро разносились над водой. Слышно было до самого берега.

— Откуда они тут взялись?

Наши лодки были хорошо спрятаны в прибрежном тростнике, но если водяники надумают отплыть чуть дальше, то смогли бы заметить нашу засаду. Надо было что-то решать.

Я вытянул стрелу, но Темник остановил меня жестом.

— Их тут много, — прошептал он. — Если поднимем шум, то легко потопят в Вертыше. Надо их отвлечь и ударить со спины.

— Как?

— Смола, садись в свою лодку, протяни вдоль бережка подле тростника. Осторожно выбирайся и прокрадись вон к тому мысочку.

— Зачем?

— Будем ловить на живца. Они, наверняка, кинутся к тебе, а мы, меж тем, зайдём с тыла и…

— А если не успеете на выручку? — Смола испугано посмотрел на своих товарищей.

— Успеем, — заверил Темник. — Не тяни время! Живей!

Смола что-то пробурчал под нос и стал подтягивать лодку к берегу, хватаясь руками за густые заросли рогозы. Через минуту, он уже пробирался по тонкому льду к указанному мысу.

— Готовьтесь, — дал команду Темник. — Как только он выйдет заходим к лагерю водяников с западной стороны.

Время тянулось очень медленно. Мороз пролезал уже под исподнее. Ноги в сапогах окоченели.

Вдруг водяники зашевелились живее.

— Увидели, — проговорил кто-то за спиной.

— Вперёд! — приказал Темник.

Мы выскочили на лёд. Тот глухо затрещал, но выдержал. Отряд полупригнувшись двинулся по краю бережка. Я не знаю, что там делали водяники со Смолой (речные заросли скрывали нас), но пока в той стороне было относительное затишье.

— Сюда! — вскомандовал Темник и нырнул в один из проходов среди рогозы.

Ориентиром служили остовы разрушенных рыбацких изб. Через полминуты мы выбрались на песок и выглянули вперёд.

Водяники сгрудились у одинокой фигуры Смолы. Тот нервно поглядывал по сторонам, стоя почти у самой воды.

— Сверр, твоё место вон у той насыпи. Оттуда видно всё, как на ладони. Остальные, — тут Темник огляделся, словно пересчитывая людей, — остальные за мной.

Я пригнулся и помчался на насыпь, по дороге вытаскивая заговорённую стрелу. Отряд рассыпался по берегу и рысью побежал к лагерю водяников.

Едва я очутился на вершине и приготовился к стрельбе, как уже начался бой. В этот раз наёмники не орали, пытаясь напугать водяников.

И вдруг воздух резко похолодел. Очень резко. Меня словно «ошпарило» морозной волной. Даже голова чуть закружилась, а виски сдавило будто бы железным обручем.

Первые двое наёмников громко крикнули и вдруг повисли на невесть откуда взявшихся острых пиках льда. Они, словно гигантские сосульки, торчали из-под снега. Я увидел, как по их прозрачным «стволам» густым потоком рванула темная горячая дымящаяся на морозе кровь.

Снова голову охватил тот странный обруч и вот ещё один человек наткнулся на ледяную пику.

Люди остановились, глядя на убитых безумным взглядом. К ним помчались водяники, вооруженные длинными гарпунами.

— Взрыв!

В небо поднялся густой пар, образовавшийся от мгновенно растаявшего снега. Вторая стрела разбросала куски водяников в стороны на много саженей. Чья-то голова шлёпнулась на прибрежный лёд.

Тут я увидел какого-то странного водяника. Чуть позже стало ясно, что это и есть тот ворожей, о которых говорила Бажена. Он находился в стороне от всех, где-то саженях в ста, и я прекрасно разглядел его уродливую рожу: трёхглазая, с огромными рыбьими губами, шамкающий рот, в котором виднелись белые острые мелкие зубки. На тело водяника была накинуто нечто похожее на сетку. В руках он держал длинный-предлинный посох, конец которого украшала чья-то голова. На вид, кажется, человеческая, но меня удивил её малый размер.

— Взрыв! — продолжил я.

Стрелять я больше не успевал: водяники устремились ко мне. Расстояние стремительно сокращалось.

Выхватив мечи, я бросился в бой, стараясь находиться как можно ближе к врагу, полагая, что ворожей не рискнёт «колоть» меня своими колдовскими «сосульками», опасаясь попасть по своим же товарищам.

Драться было не с кем. Воины из водяников оказались просто никакими. Я в считанные секунды уложил троих, краем глаза отмечая, что наёмники бросились назад в камыши. Но по дороге вновь из-под земли вырвалась своеобразная когтистая лапа, и один из людей повис на пиках льда.

Итак, я остался один. Страха не было. Голова работала ясно и чётко.

Рыбоголовые вдруг расступились, и я оказался нос к носу с высоким сутулым водяником. В его жилистых лапах (именно лапах, потому как руками их назвать было трудно) был зажато нечто наподобие совни или бердыша, с необычным видом лезвия.

Кажется, он что-то сказал. Его бульканье, похожее на звук кипящей в котелке воды, было непонятно для моего слуха.

Может он грозился, как все рубаки, мол, смерть тебе, бледно-розовый червяк! Или: сейчас мы посмотрим, как ты обосрёшься!

Драться с этим гигантом оказалось не сложным делом, но побеждать его я не торопился, поскольку в таком случае оставался бы открытым для атаки колдуна. А тот до сих пор ведь находился вне моей досягаемости.

Как бы я не старался, но наступил момент, и водяник свалился вниз, а его голова покатилась по снегу, разбрызгивая в стороны темную кровь.

— И-и… мо-о… ля-я… — услышал я булькающие выкрики стоявших в стороне водяников. Но разобрал только одно слово, хотя и непонятное мне: — Илляр! Илляр!

Они развернулись и бросились бежать прочь.

Ворожея я уже не видел. Скорее всего, он скрылся в зарослях тростника.

Меня вдруг охватил раж. Быстро подобрав отброшенный в сторону лук, я вытянул стрелу и преспокойно стал добивать водяников. Над снегом одна за другой пролетали «молнии», и до спасительных зарослей рогозы никто не добежал.

Некоторое время, я всё ещё стоял с луком наизготовку, поджидая внезапной атаки, но так никто и не появился. Осторожно обойдя место бойни, я приблизился к наколотым на ледяные пики наёмникам. Зрелище было весьма неприятным: «сосульки» некоторых людей практически разорвали напополам.

Среди погибших был и Конев. Войдя в спину, ледяной коготь вынырнул прямо из его рта, разорвав его от уха до уха. Вторая «сосулька» вонзилась в правое бедро, из которого сильнейшей струёй вырывалась ярко-алая кровь.

Я вдруг вспомнил про Смолу. Обернулся и поглядел в ту сторону, где видел его в последний раз.

На снегу чернела человеческая фигура. Я на всякий случай ещё раз огляделся и направился к ней. Чем ближе подходил, тем уже яснее становилась картина.

Глаза Смолы ещё не успели остекленеть от мороза. Лицо сохраняло маску глуповатого удивления от произошедшего. Скорее всего, он так до конца и не понял, что случилось. Почему вдруг его голова упрямо смотрит в небо.

Помню, что в тот момент, когда я глядел на его голову, то в память врезалось лишь одно: малозаметный синяк под его правым глазом — след от моего «знакомства» с ним и его товарищами в избе. И ничего больше.

Шея была перерублена профессионально и, причём, с одного удара. Думаю, что это дело рук того сутулого водяника с его совней. У него единственного было соответствующее оружие, ведь пикой особо не порубишь.

До лодок остальные наёмники не добежали: их тела висели на ледяных шипах, медленно истекая кровью.

Мне показалось, я услышал стон. Прислушался и точно: слева донеслось едва уловимое хриплое дыхание. Раздвинув камыши, я приблизился к двум телам. Единственный, в ком ещё теплилась жизнь, был Дед.

Я присел, оглядывая его раны.

— Све-ерр… помоги…

Ему было ещё недолго. Я вытянул кошкодёр и ловким движением перерезал ему горло.

Вот и всё! Сходили, мать вашу, водяников погонять.

Поход закончился. Надо было возвращаться назад в Молотовку. Правда, без доказательств «победы», мне могли и не поверить. Пришлось вновь вернуться на остров.

6

Лицо Демьяна стало бледным, словно молоко. Он смотрел на меня так, как смотрят на невесть откуда выскочившего дикого зверя, от которого вообще не знаешь, что ожидать. Мой рассказ, а ещё предоставленные «доказательства», ввели его в глубокий ступор. Ему даже есть перехотелось.

Впрочем, подобный же ступор наблюдался и среди иных людей, едва я прибыл к пристани. Рыбаки стояли с выпученными глазами, пялясь то на головы, которые я старательно укладывал в лежащие подле мешки, то на меня. Молчание было гробовым.

Подоспевший Хрипунов с парочкой людишек, приказал класть «доказательства» в сани и тянуть на двор к Молотову. И снова ступор, так что грузить пришлось самому.

А вот Лаура, наоборот, смотрела на меня с таким восторгом, будто я предложил ей выйти замуж, а она этого ждала всю жизнь. Глаза эльфийки, что говорится, заблестели.

— Все-все погибли? — снова повторил свой вопрос Демьян.

— Все. Без исключения.

От голов водяников шёл неприятный запах тухлой рыбы, и это даже не смотря на то, что они сутки пролежали на студёном воздухе.

— Восемнадцать голов! — посчитала Лаура.

Она сидела на корточках, глядя на голову того гиганта водяника.

— Илляр, — сказала она знакомое уже мне слово. — Это же сам Илляр!

Кажется, именно так кричали водяники, когда убегали прочь. Не понятно, кем был убитый гигант, но, судя по всему, тут его прекрасно знали.

— Было ещё четыре водяника, — рассказывал я. — Но Конев приказал их тела разрубить и выбросить в реку.

Молотов вызвал к себе Хрипунова.

— Возьмите эту гадость, — тут купец кивнул на головы, — и развесьте вдоль забора. Дальше: отправь на Большой остров людей, пусть вывезут тела и достойно их похоронят. Рыбакам объяви, чтобы восстанавливали там постройки…

— Побоятся мести.

— В подмогу дай нескольких стражников. А голову Илляра…

Тут Молотов посмотрел на Лауру, словно ожидая от неё подсказки.

— Вставить на острове в назидание, — сказала эльфийка. — Пусть знают, что их ожидает, если ещё раз сунутся.

Лаура и до этого была мне противна. Властолюбивая, надменная, нетерпимая… Ничего женственного. И если всё то правда, что говорят об Демьяне и ней, то не могу понять, что купец в ней такого нашёл.

— Хозяин! — в светёлку заглянула перепуганное женское лицо. — К вам Стержнев рвётся.

— Пусть обождёт! — рявкнул Демьян. — Отобедаю и выйду… А ты, Сверр, не хотел бы со мной и Лаурой позавтракать?

— Спасибо. Я бы лучше вздремнул часок-другой. Устал, почти не спал.

— Понимаю, — тут Демьян снова обратился к Хрипунову. — Выдай нашему другу… А знаешь что! Выдай в два раза больше!

Не скажу, что лицо Демьяна пылало восторгом. Оно стало более вытянутым и напряжённым.

Мы с Хрипуновым вышли из комнаты, и потопали по лестнице вниз. Здесь я столкнулся со Стержневым.

— Ага! — злорадно хмыкнул он. — Выйдем, поговорим без свидетелей!

Хрипунов хотел что-то ответить, но я отодвинул его в сторону.

— Готовь деньги, а я пока поболтаю с ним.

Мы с Владом вышли на двор.

— Ты что натворил? — прошипел Стержнев.

— А чего ты ожидал? Сам меня с Исаевым подталкивал к Молотову, мол, втирайся в доверие, служи. А теперь что? И, между прочим, не я во всём этом виноват. Думаешь, дразнить водяников, мерятся с ними силами — моя идея?

Стержнев, молча, сжимал кулаки.

— Тебе удалось выяснить что-то насчёт золота?

— Пока нет.

— Плохо… Не думал, что впервые же дни своей «службы», ты принесёшь столько хлопот.

Стержнев сплюнул в сторону и направился в дом. Я обернулся, глядя на уходящую фигуру рассерженного командира Защиников Лиги.

Позже, как мне потом рассказывал Хрипунов, Влад и Демьян очень сильно поругались. Молотов обвинял Стержнева в том, что он боится показать свой нос за ворота посёлка. Что его ратники обросли жиром и только думают, как «девок щупать да деньги загребать».

— Да мне за вот этим самым Сверром, за его спиной безопасней, чем за твоими защитничками! — говорил купец. — Да, пусть он убийца, пусть! Но он дело выполнил! И, между прочим — твоё дело! Это ты должен был бы наши земли охранять… Дети в посёлке пропадают, а им…

— Ещё слово, и ты, Демьян, отправишься в чистилище! — хрипло ответил Стержнев, и вышел вон.

На землю медленно сыпал пушистый снежок. Тяжёлые тёмные тучи будто заснули, практически не двигаясь в небе. Я глядел вверх, ловя ртом холодные влажные снежинки.

Через пару минут вышел Хрипунов. Он принёс мне кожаный кошель, в котором позвякивали монеты. Чисто рефлекторно я его открыл, чтобы поглядеть на новёхонькие золотые «орлики».

— Там всё точно, — поспешил меня заверить Тарас.

Мы встретились взглядами, и Хрипунов тут же попятился.

— Если что, то ты знаешь, где меня найти, — проговорил я, отправляясь к Руте.

После разговора со Стержневым у меня остался неприятный осадок на душе. Согласитесь, что не всякому нравится, когда ему говорят в глаза, что он не выполнил свою работу. Мало того, ещё больше «насолил», чем, если бы вообще ничего не делал.

У забора уже начинали развешивать головы мёртвых водяников. Я на пару мгновений задержался, глядя на сию «красоту». До слуха донеслись судачества каких-то женщин. Судя по всему, они были не против, чтобы на «этой ограде вывесили ещё штук сто подобных украшений».

А ещё говорят, что я кровожадный. Чтобы не говорили, а Сиверия — край весьма суровый. И люди тут суровые. А всё из-за условий их жизни. Наверное, здесь только так и надо, по-другому нельзя, просто не протянешь.

С этими мыслями я добрел до избушки Руты. На удивление, она была дома и хлопотала у печи.

— Слава Святому Тенсесу! — поздоровался я, входя в комнату.

Рута вздрогнула и обернулась.

— Вкусно пахнет.

— Пироги хотела напечь…

Я сел на лавку и высыпал на стол деньги.

— Прими хозяйка за постой.

Брови Снеговой поползли вверх и достигли максимальной высоты.

— Это… это… это… много.

Я усмехнулся, вдруг подумав, что золото ко мне всё-таки липнет. Наверное, от того, что его не сильно жалую. Как только начну скаредничать, то деньги тут же и закончатся.

— Это мне решать, много али мало. Бери, пока дают. Потом такого случая не представится.

Я вообще-то имел в виду свою смерть в бою, но Рута это поняла по-другому. Некоторое время она растеряно смотрела на меня и на деньги, а потом собралась духом и подошла.

— Что взамен? — сухо спросила она.

И я понял, что она имела в виду. От досады закусил губу, а в голове одна мысль — не нравлюсь. Неприятно, даже очень. Чувствую себя каким-то насильником.

— Взамен лишь еда да кров, — несколько грубовато ответил я.

В доме было тепло и от этого стало тянуть в сон.

— Мне бы помыться, — проговорил я. — Где тут мыльня?

— Внизу у реки есть баня… Сейчас пироги допеку и проведу.

Рута грустно улыбнулась, глядя на деньги, а потом вдруг добавила:

— Я ведь не такая.

— Всё честно, — возразил я. — Извини, не хотел тебя оскорбить. Просто мне эти деньги особо не нужны. Я наёмник, всё равно их проем-пропью. А тебе они, может, хоть чем-то помогут.

Снегова не стала считать «орлики». Хоть и гордая, да бедность не тётка!

Она аккуратно сложила монеты в кошель, чуть повертела его в руках, словно не зная куда приткнуть, а потом отнесла его в красный угол, где внизу виделся потрёпанный деревянный ларец.

Я скинул на лавку амуницию и стал дожидаться, покуда пекутся пироги.

Напряженность ситуации постепенно спадала. Мы тихо переговаривались со Снеговой о разных мелочах, и вот, наконец, стали собираться в баню.

Снег пошёл чуть сильнее. Мир вокруг казался сонным, и ещё каким-то степенным. Даже не верилось что ещё вчера я громил на острове водяников. Всё это сейчас казалось каким-то далёким… нереальным…

В баньке был полумрак. Я сидел на верхней полке, почти упираясь головой в потолок.

Рута кинула на камни ковш воды, и тут же вверх рванул густой влажный пар. Ещё несколько минут я вытерпел, а потом выскочил на двор. До Вертыша было несколько саженей, которые мои ноги преодолели в мгновение ока.

Запрыгнув в воду, я ощутил, как тело обволокло, будто мягкой и приятной на ощупь тканью. Пузырьки, стремительно рванувшие кверху, защекотали тело. Тут же следом прыгнул ещё кто-то.

То была Рута. В свете уходящего дня я снова разглядел её сухое подтянутое тело, по-девичьи торчащие ключицы, тонкие плечики.

Да, какая она ещё молодая. Совсем молодая.

И в ней было больше приятного, по-человечески приятного, чем у той же писаной красавицы Лауры ди Вевр. В который раз убеждался, что эльфийки хоть внешне и похожи на нас (или мы на них), но холодность и надменность делают их живыми статуями, не способными к проявлению чувств.

Мы немного поплескались и отправились обтираться.

Желудок громко заурчал, требуя еды. И, сказать честно, жрать хотелось просто неимоверно.

Одевшись, и забрав свои мочала, веники да прочее, мы со Снеговой отправились к ней домой. Всю дорогу шутили да разговаривали на всякие темы. Тот прецедент, вызванный деньгами, сошёл на нет.

Уже совсем стемнело, как мы вошли в избу. Рута быстро накрыла на стол.

— Пить что есть? — бросил я, усаживаясь на широкую лавку у окошка.

— Только квас, — как-то растеряно ответила девушка.

— Давай.

Рута принесла мне наполненный до краёв ковш. Я сделал несколько мощных глотков, вдруг ощущая, какими непослушными стали ноги.

— А, хмельной, зараза!

Рута села рядом, заглядывая мне в глаза, словно кошка. Её губы чуть сжались, а я вдруг, повинуясь какому-то рефлексу, поцеловал Снегову в шею, отчего девушка тут же вздрогнула и томно выдохнула.

Левой рукой я прижал к себе худенькое тельце, всё ещё заглядывая в её глаза. Вторая рука, опустила ковш с квасом, и шмыгнула под девичью рубаху. Через мгновение пальцы нащупали её отвердевшие соски.

Рута снова сладко выдохнула и впилась в мои губы.

Я вдруг подумал, что она всё же жадная до любовных утех. Опыт у нее, безусловно, был, и ещё одновременно чувствовалась какая-то ненасытность.

Тут мысли замерли, и я почувствовал, как её рука развязывает тесёмки. Мягкая маленькая ладошка пробежала по моему животу. Пальчики неспешно поигрывали с волосами. Ниже… ниже…

Я в ответ потянул своей правой рукой Руту за волосы, заглядывая в её томные глаза.

Эх, была, не была! — я, конечно, не хотел быть грубым, но страсть и желание рвались наружу, словно голодные волки.

Не думаю, что Снеговой не понравилось. Она подалась, изворачиваясь ко мне спиной.

Я утробно рыкнул, задирая её рубаху. Глазам предстал изогнутый стан, голые манящие бёдра…

Я судорожно сглотнул, и резко вошёл в неё, замирая лишь на мгновение, чтобы полностью насладиться приятной истомой, охватившей все тело и разум. Тугое влажное «гнёздышко» расступилось, и Рута тихо-тихо застонала…

А говорила, что не такая, — мелькнула в голове мысль…

7

Четыре дня пролетели, что одно мгновение. Мне даже начинало нравиться: поел, поспал… ну, дров, разве что нарубил… Это, пожалуй, одно из самых «тяжёлых» дел.

Я лежал на полатях, полузакрыв глаза. Рута ещё поутру куда-то убежала, оставив на столе завтрак.

Еле слышно скрипнула дверь в сенях. Я знал, как ходит Снегова, и уже по шагам определил, что это не она.

Дверь скрипнула и в избу вошла укутанная в меха фигура.

— Слава Святому Тенсесу! — звонко прокричала она.

— Слава! Чего ты так горланишь? — я приподнялся на локте.

В вошедшем узнавался Тарас Хрипунов.

— Утро доброе! Меня Хозяин послал.

— Что приключилось? — я стал слазить вниз.

После ночных «бдений» чувствовал себя несколько выжатым. В принципе, мне всё в них нравилось, но от столь дикой скорости, потихоньку начинаешь уставать.

— Собирается очередной караван в Гравстейн. Повезёт много товаров. Хозяин опасается, что водяники, обозлённые той недавней стычке на островах, захотят напасть… Такое и раньше бывало…

— Так пусть не поскупится и пошлёт побольше охраны.

— Дело не в этом… Люди боятся. Даже охрана боится. А если вы отправитесь с караваном…

— Понятно. И богатый груз поедет?

— Ещё бы! Тут ещё совпало, что гибберлинги из столицы приехали, желают отправиться в Гравтейн. Чем больше, как говориться, народу, тем больше сила.

Я подошёл к кадушке и зачерпнул ковшом кваса.

— Если дело в деньгах…

— Половину суммы сейчас, — сказал я, делая большой глоток.

Глаза Хрипунова забегали со стороны в сторону, и через несколько секунд он положил на стол десяток новёхоньких «орликов».

Уже неплохо. За такие деньги Рута могла безбедно протянуть пол зимы, а то и больше.

— Когда надо отправляться?

— Завтра с утра. Плыть в Гравстейн денька четыре. Главное благополучно миновать Старый утёс да Крутой Рог, а там до посёлка и рукой подать.

— Ты меня будто уговариваешь… Я всё уразумел. Буду на пристани утром… И, кстати, золото настоящее? Уж больно ярко блестит.

Тарас покосился на грудку монет и пожал плечами. Уходя, он ещё раз глянул на них, и лоб его испещрили морщины.

Рута пришла днём. Я к тому времени успел почистить и поточить оружие, сложить сумку кой-каких припасов.

Снегова поняла всё без слов. Я отдал большую часть денег ей и отправился к Стержневу.

Как и думалось, нашёл его у Бажены.

— Зашевелился, паук! — прошипел Влад. — Растревожил осиное гнездо! Боюсь, что теперь водяники нам пакости ещё понаделают… Говорил же, чтобы не тревожили речную гладь, не бросали камни в реку.

Стержнев от досады стукнул кулаком по коленке, а потом поднял взгляд на меня и пояснил:

— Волной захлебнёмся… Ничего бесследно не проходит… Эх, жаль, что Сотникова нет! Не на кого посёлок оставить. Давно бы уже перемахнул бы со своими ребятами на Оленьи мхи, да кровушку водяникам попортил.

Я усмехнулся: и это он говорит, чтобы воду не баламутили. Если он решится на подобный шаг, то волной накроет не только его… нас… Накроет всех.

Я спросил:

— Чего же ждёшь?

— Я в столицу послал письмо, прошу подмогу. Надеюсь, пришлют какой-нибудь отряд, да полегче станет… Что это у тебя?

Он взял из моих рук монету и долго её разглядывал.

— Ничего особенного, — ответил он. — Деньги есть деньги. Думаешь, ребята Демьяна отлили?

— Нихаз его знает! Я в этом деле не особо понимаю.

— Я тоже… Вот что, Бор, меня сейчас больше беспокоит судьба Ермолая. Вестей от него давно не было. А тут ещё этот шлем! Когда будешь в Гравстейне, поговори со старейшинами. Ермолай должен был через посёлок проходить. Наверняка останавливался. Поспрашивай, может, кто слышал чего.

Я кивнул в ответ и встал.

— Постой! — Влад поднялся тоже. — Ты извини, что на тебя тогда у Молотовых взъелся. Допекло просто… Тут ещё Егорка, сукин сын…

— А что с ним?

— Втемяшил себе в голову, что это ты Тура… Ну, в общем, хотел отомстить. Я его запер на Ратном дворе, от греха подальше. Чуть охолонет, расскажу ему всё… Он рассказывал, что однажды ночью прокрался за тобой, хотел камнем голову проломить. Благо, что не попал.

— А, помню, помню. Подумал, что это кто-то из твоих людей… Кстати, у меня к тебе просьба, — отвечал я. — Пригляди за Рутой.

— Снеговой? Что в лабазе у Демьяна работает?

— Да. Жаль девчонку… А вернусь я, или не вернусь, то дело такое. Одно не хотелось бы, чтоб её обижали…

— Вижу, засосала тебя жизнь в Сиверии, — неожиданно улыбнулся Влад. — Может, еще поселишься тут?

Я в ответ тоже улыбнулся, и мы попрощались друг с другом.

К вечеру вернулся в избу к Снеговой. Ел без охоты, в голове постоянно крутились какие-то тревожные мысли.

Для себя я уже заранее решил, что постараюсь в Молотовку больше не возвращаться. Не зачем… Надо идти дальше. Останавливаться нельзя…

«Засосала Сиверия» — скажешь ли точнее? Нет… нет… нет… Разум креп твёрдой мыслью, что из Молотовки надо уходить. Конец моего пути не здесь, а там… во тьме… за этим маленьким окошком…

Сколько же я боли и страданий приношу людям?

Вспомнился Егор.

«Умер навсегда?» — такого вопроса не задаст ни один взрослый человек. Тот лишь понимающе промолчит, вздохнёт, посетует, мол, ай-ай-ай, как все скверно в этом мире.

А ребёнку что расскажешь? Неудивительно, что Егор выбрал меня счет своим врагом. Ведь тот не должен быть какой-то абстракцией. На его месте, пожалуй, я поступил бы также.

Бежать! Бежать отсюда!..

Рута сидела напротив, глядя на тонкую свечку, которую она сегодня купила у Лушко. А то все лучины палит вечерами, а от них копоть, да и свету мало.

Свечка эта тихо потрескивала, пламя слегка пританцовывало, а в душу закрадывалась тоска.

Нет, Рута не хотела строить никаких планов относительно «этого северянина». Очень часто ей он виделся каким-то нелюдимым и угрюмым. Лицо постоянно сосредоточенно, словно он поглощён решением тяжелейших задач; в глазах тот дикий огонь, смотреть на который не было сил. От него в разум прокрадывался страх, и ступор охватывал все члены.

Но было в нём что-то… что-то «тёплое», родное… близкое…

Рута присмотрелась к «северянину».

Как ей хотелось бы сказать: «Мой! Он мой!» Действительно хотелось.

Снегова вдруг поймала себя на том, что сжимает кулаки, словно пытается отстоять Сверра у невидимого врага.

А улыбка у него всё же добрая, — думала она. — Как вот сейчас. Её хоть особо не заметно (видно сказывается привычка сдерживать эмоции в себе), но всё выдавалось тоненькой сеточкой вокруг глаз, смотрящих в темноту окна, и слегка приподнятыми уголками губ…

Тяжело ему в жизни… Всё время один…

Рута вздохнула.

Он уйдёт утром… А вернётся ли? А если и вернётся, то, что дальше? Стоит ли загадывать? Может, пусть просто вернётся и всё…

Слышишь, Сарн? Пусть просто вернётся! Мне большего не надо…

Рута давно свыклась с мыслью, что у богов многого просить нельзя. Будь то хоть Сарн, хоть Нихаз — им людское счастье ни к чему. У них своя Игра, свои планы. На всех, абсолютно на всех.

А ей-то всего и надо — простого женского счастья. Если рассудить, то это не так уж и много.

Тоска снова своей холодной лапой сжала сердце. Снегова сдержала слезу: отчего ж ей так в этой жизни не везёт?!

Вот считай: сама — бедная голодная сирота; первый муж пьяница, долгов столько наделал, что хоть волком вой, да ещё бил до полусмерти. А теперь, казалось бы, первый нормальный мужик и тот сейчас уйдёт… насовсем…

Свечка слишком быстро таяла. Несколько минут и в избе станет темно.

Слёзы больно давили в глаза. Рута сжала веки, чтобы ничего не видеть… Как в детстве наивно полагаешь, что коли ничего не видишь, то ничего плохого и не происходит.

Рута почувствовала, как что-то шершавое и тёплое коснулось её щеки…

Его ладонь… От неё пахло дымом… и ещё хвоей… Какие же у него сильные крепкие пальцы…

Из далёких-далёких глубин памяти вдруг всплыли какие-то отрывки. В них тоже были сильные пальцы, крепкие руки, но только отца. Его лица Рута не помнила, только улыбающийся рот, мягкую темноватую бородку. Снегова прямо-таки ощутила, как эти руки расчёсывали ей волосы… От них пахло лесом… ещё каким-то тёрпким запахом.

Наверное, это был единственный мужчина, который действительно любил её… Отчего-то мать никогда не вспоминалась, только отец.

О, Святой Тенсес! Отчего в этом мире столько несправедливости?

Рута прижалась щекой к ладони «северянина». И щекотные волны непонятного огня охватили её тело. Стало вдруг тепло, счастье проползло в каждую клеточку… Влажные губы Руты задули свечку, и мир погрузился в ночь…

Утром «северянин» ушёл. Не слышно, не заметно…

8

Иней лежал на всём: на деревьях, крышах домов, пристани и даже на людях. А ещё было очень тихо. Только волны Малого Вертыша чуть плескались о край плота.

Мы только отплыли от пристани. Я разместился на последнем из четырёх плотов и сейчас стоял возле одного из гибберлингов, ловко орудующего чем-то наподобие весла. Вообще на каждом плоту было по три гибберлинга. Старшими среди всех была семейка Волглых, разместившаяся на головном плоту.

Молотовка постепенно скрывалась за лесом, и вот настал момент, когда она пропала с глаз.

Настрой у меня был, можно сказать, боевой. А вот мысли отчего-то тягостные.

Это, скорее всего, от того, что мне опять ночью приснилась Стояна. Она попросила погреться у старенькой печки, прижимая ладони к её теплой стенке. Рысь сидела на лавке у окна, глядя на бледное пятно луны.

Я спустился вниз и присел на лавку.

— Ты завтра поплывёшь в Гравстейн, — сообщила мне друидка. — Не совсем благоприятное место для тебя.

— Почему?

Друидка молчала. Это молчание длилось очень долго, а, может, я просто окунулся в другой сон… Ведь это же был сон.

— Спасёшься от рога, наткнёшься на меч, — услышал я голос Стояны.

Мы всё ещё сидели у печки. Друидка жалась к печке, бормоча что-то про холод.

— У него уже есть то, что может тебе навредить, — последнее, что мне запомнилось из ночной беседы. — Только подарок поможет спастись. Не отказывайся от него…

— Чего вдруг я откажусь?

— Посчитаешь правильным сделать так, — как-то устало ответила Стояна.

С каждым разом она казалась мне всё более и более странной.

Больше ничего не помню. Утреннее пробуждение развеяло ночные воспоминания, в дым.

Какие рога? Чьи мечи? И у кого это «него» есть то, что мне навредит? — Одни загадки, ей-ей.

Я огляделся, всматриваясь в людей на плотах. Стражники да несколько каких-то молотовских прислужников. Люди, как люди.

Мысли вдруг вернулись к золоту гоблинов, да ещё к тем «бандитам», пытавшимся его украсть. Мы ведь так и не продвинулись в расследовании. И ещё: случайна или нет та болезнь, подкосившая Защитников Лиги…

У воды было холодно. Интересно, кому в голову взбрело сплавлять караван зимой? Что за спешка?

Плоты величаво плыли по Вертышу. Глядя на то, как с ними управляются гибберлинги, казалось, что это плёвое дело.

С воды берега выглядели весьма живописно. Пологие лесистые берега, которые вздымались вверх к горам по покатой дуге. Дальше — выше, и вон совсем уже вверху — синие верхушки гор, окутанные белыми шапками облаков.

Да, Сиверия по-своему красивый край. Конечно, природа здесь хоть и суровая, но это нисколько не портило общей картины. Интересно, как здесь все выглядит летом?

Пока размышлял, успел увидеть стадо громадных яков, неторопливо плетущихся по лесу. Я слышал от местных, что эти дикие животные терпеть не могут человеческого духа, однако же в этом году они отчего-то спустились с гор вниз к реке.

Глаза коснулись поверхности воды, отмечая насколько та кристальна, что даже проглядывалось дно, и можно было пересчитать все камни на нём.

К вечеру мы пристали к северному берегу, где разбили лагерь. Стражники живо соорудили костёр и занялись приготовлением похлёбки. Я вытянул из своей котомки свои запасы и наскоро перекусил. А затем лёг спать.

Первая ночь прошла без происшествий и утром мы снова тронулись по реке. К обеду миновали Голыш, а за ним и Большой сосновый остров. На последнем виднелись несколько фигур людей, скорее всего, рыбаков. Они проводили нас взглядами и вернулись к своим делам.

Ничего на острове не напоминало о битве. Обычный мирный островок… Да, сколько же крови впитала его земля.

Я посмотрел на свидетелей той схватки — несколько старых сосен, растущих у западной оконечности острова. Они, наверное, и не такое еще рассказали бы.

Сразу за Сосновым начинался плес, в который с востока врывался Длинный Вертыш. Его холодные воды начинались на севере в тундре.

Даже неопытному глазу было заметно различие в цвете: Малый со своими кристальными прозрачными водами сильно контрастировал с мутными потоками Длинного. Гибберлинги постарались удержать плоты ближе к северному берегу, чтобы их не понесло на юг в Светолесье. Случись такое, то лететь нам по Гремящим порогам, костями тарахтеть.

Редкие льдины уносило в сторону. Они медленно рассекали тёмные свинцовые воды плёса.

Вдалеке замаячила громадина Старого утёса.

— Нам бы миновать его дотемна, — сказал гибберлинг. — Самое опасное место. Все факторы против нас.

— Отчего? — спросил я, вглядываясь вперёд.

— Плыть будем против течения. Это раз. Второе, утёс, который торчит посредине реки. Тут она раздваивается на два рукава: левый — мелкий, потому, наверняка, замёрз до самого дна; а вот правый… — гибберлинг вздохнул. — Вон Оленьи Мхи, видишь? За ними Крутой Рог — вотчина водяников. Река делает большую дугу с северо-запада на восток. Впереди нас ждут две опасности: Старый утёс с его подводными камнями в правом рукаве, да водяники у западного берега. И не причалить, и не отвернуть.

— А водяники уже нападали на караваны?

— А то! Бывало, пытались что-то стянуть. Один раз пеню за проезд требовали. А сейчас… сейчас главное, чтобы головы нам не поснимали. Когда будем поворот проходить, то ты держись ближе к центру плота. Не то выскочит какая-нибудь гадина, да в воду за ногу уволочёт.

Тут гибберлинг рассмеялся, будто его слова были доброй шуткой.

Плоты продолжали плыть, правда, уже гораздо медленнее. Гибберлинги частенько налегали на длинные весла, при этом стараясь держаться северного берега. Я внимательно всматривался в заросли елей да сосен, ожидая увидеть лазутчиков, но всё было спокойно.

Погода, которая и до этого не сильно баловала, стала портиться. Всё чаще налетал пронизывающий до костей ветер. А, вскоре, с неба посыпала мелкая снежная крупа. Видимость ухудшилась, и плотогоны приняли решение останавливаться на ночлег.

Всю ночь бушевала буря, но, благо, костёр развели по всем правилам, и он не затухал. Я нашёл небольшое прибежище у камня и накрылся шкурой с головой. Сон долго не шёл. Мысли вихрем летали в голове, будоража сознание.

Я снова вспомнил предостережения Стояны. До этого ни одно из них не было пустым. Думаю, что и в этот раз так.

У меня вдруг появилась твёрдая уверенность, что завтра что-то будет. Зря мы не решились сегодня проплыть мимо Старого утёса. Зря, как пить дать!

Вскоре сон всё же сморил меня. В нём мне приснилась Зая. Она как обычно хлопотала у печи, что-то тихо подпевая. Меня она словно и не замечала, а когда я стал её звать, то повернулась и улыбнулась.

Проснулся я в каком-то приподнятом настроении. На душе было легко, и даже радостно.

Погода всё ещё не радовала. Снег перестал сыпать, но воздух стал ещё холодней. Мы быстро грузились на плоты и вскоре тронулись в путь.

Старый утёс приближался. Теперь его можно было легко рассмотреть. Но напряжённость и тревога делали своё дело: люди были взволнованы, и стояли с вытянутыми мечами, крутя головами во все стороны.

Начался поворот. Плотогоны умело лавировали среди бурунов подводных камней. Делали они это весьма ловко и слажено. Серая громадина поросшего редким лесом Старого утёса грозно нависала над нами. Но не она меня сейчас беспокоила: я пристально вглядывался в берег, ожидая появления целой армии разъярённых водяников.

Сажень за саженью плоты двигались в русле реки, но пока ничего не происходило.

Всё началось после фразы: «Вроде обошлось». Я увидел, как один из стражников, слишком близко стоявший от края плота, будто бы поскользнулся и свалился в воду. Его затянуло под брёвна.

А потом я увидел как из бурных вод Вертыша повсплывали круглый гребенчатые головы водяников. Их было не больше десятка. Несколько секунд, и их стало около сотни.

Голову стянуло холодным обручем. Я инстинктивно сжался, но нападение произошло на второй по счету плот.

Бах! Грохот поднялся такой, словно земля раскололась. За какие-то секунды ледяные когти, выскочившие из Вертыша, разорвали стянутые брёвна плота. Щепки разлетелись в стороны на десятки саженей. Вверх взмыли острые толстые «пики». Ни людей, ни гибберлингов, ни плота, только ледяные гигантские сосульки.

Ощущение было такое, словно из-под воды вырвалась лапа какого-то исполинского монстра, побившая плот под днище.

— Утёс! — заорал кто-то слева от меня. — Они на утёсе!

Я приподнял голову: высоко, на самой кромке стояли три черные фигурки.

В это время на плот стали заползать водяники. Как они сейчас мне были противны: скользкие, лупатые, вонючие.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы отбросить первую атаку.

— Подальше от скалы! — прокричал я гибберлингам. — Отходите дальше, чтобы нас не достали колдуны!

— Но там же водяники, — крикнул один из них, кивая на плывущие головы.

— А хрен с ними! Те, что на скале пострашнее.

Наш плот отвернул в сторону, едва избежав столкновения с предшествующим. А тот натолкнулся на бревна, оставшиеся от второго, и завертелся на месте. Я видел, как кормчие пытались удержать плот.

— О, Тенсес! — стоявший рядом со мной стражник безвольно опустился на колени.

Его глаза размером с плошки, вылупились на водяников. Мне некогда было его приводить в чувство: на плот снова пытались вылезти рыбоголовые. И в этот раз их было гораздо больше.

Краем глаза я успел увидеть, что первый плот оторвался от каравана и уже миновал утёс, скрываясь за поворотом.

— Братцы! — заорал кто-то не своим голосом.

Одного из людей водяники затянули в холодную воду. Он размахивал руками и дико орал:

— Братцы! Спаси…

Закончить не успел: волна накрыла его с головой и больше на поверхности воды он не появлялся.

Кровь водяников была холодная, как у рыб. Из их вспоротых животов выпадали жидковатые внутренности, пованивающие тиной и тухлой рыбой.

Наш плот обошёл очередной бурун, врезаясь бревнами в плывущие гребенчатые головы. Я услышал характерный хруст, а чуть позже увидел всплывших кверху пузом нескольких водяников с размозженными башками.

Удар. Финт. Нырок и удар.

Водяники лезли и лезли, как заговорённые. Перепуганного стражника я больше не видел: на плоту остались лишь три гибберлинга, отбивающиеся от нападавших, да я.

Третий плот, наконец, выбрался из ловушки и стал нас догонять. Там тоже кипел жаркий бой.

Увидев, что к нам никто больше не пытается залезть, я взял лук и принялся стрелять в плывущие головы.

В небо один за другим вздымались водные столбы, окрашенные в грязно-красный цвет.

И тут сквозь грохот я услышал чьи-то крики. Мы были недалеко от берега, и теперь легко можно было увидеть, как на песок выволокли несколько человеческих фигур.

— Помогите! А-а! — орали они с берега.

Я прицелился, но плот быстро уходил, так что, выстрелив, не поранив людей, я не мог.

Одного из кричавших разорвали на части в буквальном смысле этого слова. Водяники размахивали его головой, а потом водрузили её на шест.

— Конец им! — сделал вывод старший из гибберлингов. — Не спасти.

Я снова натянул тетиву, но плот дернулся, и пришлось опустить лук.

— Эх! Погибло всё! — запричитал гибберлинг. — Какой… какой… какой…

Его словно заклинило от переживания.

Я вспомнил, что на втором плоту было больше всего и людей, и гибберлингов. Наряду с «ростком» сплавщиков, там плыли то ли какие-то паломники с их поселения с Ингоса, то ли кто-то в этом роде. А самое интересное, что по бортам установили нечто вроде ограды из высоких овальных щитов. Наверняка, плывшие там подумывали, что защитили себя лучше остальных.

Но ничего не помогло. И я уверен, что из-за этой мнимой защищённости ворожеи на утёсе потому выбрали именно этот плот для своего нападения. Наверняка предполагали, что там везётся что-то ценное, иначе, зачем такие предосторожности.

— Никогда не видел, чтобы так разрывало дерево! — сказал второй из гибберлингов, глядевший на остатки плота.

Брёвна плыли вдоль утёса, изредка зацепляясь друг за друга.

— Кто там был? Быстроногие?

— Да, братья Быстроногие, — вздохнул старший. — И… эх-эх-эх, как в глаза смотреть-то соплеменникам?

Я всё ещё глядел, как нас догоняет последний плот. Бой закончился и там.

Вот вам и круги от брошенного в воду камня, — мелькнуло в голове выражение Стержнева.

Раж от боя ещё не прошёл, сердце в груди бешено колотилось. Мы, наконец, обогнули утёс и стали удаляться дальше на север, вслед за первым плотом.

Я сбросил в воду останки водяников, и устало присел под навесом.

Не смотря на весь драматизм ситуации, разум не переставал вглядываться в открывающиеся пейзажи, то восхищёно отмечая их некоторое великолепие, то хмуро озираясь в поисках водяников среди темного хвойного леса, казавшегося тут особо опасным. Русло Вертыша стало чуть уже, а склоны более пологими и мрачными. Но уже через несколько вёрст скалы отступили, но, правда, только от восточного берега.

Где-то к полудню наши плоты сгрудились в кучу и пристали к берегу.

Видно было, что меньше всего пострадали те, которые плыли первыми. На них, можно сказать, практически не успели напасть.

— Такого ещё никогда не было! — возмущенно говорил один из стражников. — Я сопровождаю груз не первый год, но чтобы столько водяников бросились на плоты — вижу впервые!

— Прямо война, — добавил второй.

Подошёл кое-кто из семейки Волглых.

— Зря мы тут пристали, — сердито топорща усы, сказал гибберлинг. — Недобрые это места.

— Чего это? — люди огляделись.

— Просто недобрые. Истории всякие ходят.

Гибберлинг выглядел весьма сердитым. Я даже кожей ощутил исходящие от него отрицательные эманации.

— А что по-твоему лучше, на восточном берегу ночёвку устроить? Водяники, небось, итак за нами из леса следят. Только заснём, сразу реку переплывут и набросятся…

Гибберлинг злобно прорычал. Из всего я различил только, что водяники — редкостные… «пакостники».

— Да брось ты! — послышалось справа. — Тут подводные течения такие быстрые, что не всякий рискнёт переплывать. Даже водяник.

Воздух тут был заметно холоднее, чем до Старого утёса. Помню, как кто-то говорил, что за Срединным хребтом зимы более суровые. А за Великанами и того хуже.

Кое-где насобирав дров, люди попытались организовать костёр. После небольшого ужина разбились по группкам в чередовании дежурств.

Мне и ещё двоим, выпало в начале. Отстояв свою смену, но так ничего подозрительного не обнаружив, мы легли отдыхать, полагаясь на следующую группу. Правда, на всякий случай я спал с клинками под боком.

Сон был тревожным. Я проваливался в темноту, через какое-то время резко просыпался, оглядываясь по сторонам, а потом снова проваливался. Лишь под утро уставший разум погрузился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Уже утро, — сказал хриплый голос.

Голова была тяжёлой, чувствовалось, что я совсем не выспался. Кроме того, ещё и тело замёрзло.

С трудом поднявшись, я поглядел на поднимающийся бледно-жёлтый диск солнца. Сегодня Длинный Вертыш казался более спокойным и не таким тёмным.

Подойдя к берегу и наскоро умывшись ледяной водой (взбодрило почище хорошей драки), я открыл свою котомку и достал сало, пару подмёрзших пирогов и стал есть.

Только теперь заметил, что в нашем стане царило некоторое оживление: оказывается искали какого-то Фёдора.

— Как в воду канул! — возмущался один лысый толстяк. — Кто его последний видел?

Пауза. Все вспоминают, думают.

— Кажется, я, — подал голос один из стражников.

— Где?

— По-моему, он отошёл вон к тому камню поссать. Потом… не помню, я дремал.

Толпа бросилась в указанном направлении. Несколько минут люди ходили вдоль берега, заглядывая под камни и кусты.

— У меня пусто, — слышались крики. — Никого нет! У меня тоже!

И тут:

— Есть! Сюда!

Я перестал резать сало и встал. Любопытство позвало пойти посмотреть.

На небольшой насыпи на камнях виднелись темно-бурые пятна чего-то похожего на кровь. Я прошёл сквозь толпу и присел на корточки.

Поколупав ногтём замерзшее пятно, я попробовал его на язык. Солоноватое…

— Ну что? — брезгливо морщась, спросил лысый.

— Кровь.

Люди зашептались, круча головой во все стороны, словно ожидая очередного нападения водяников.

— Я ж говорил, что место дурное! — подошёл гибберлинг. — Уходить надо. И чем быстрее, тем лучше.

Все молча, засобирались в путь, заново распределившись по плотам. И уже через четверть часа мы отплыли.

9

Гравстейн находился на западном берегу. Встречал он нас весьма отвратительной погодой. Уже к вечеру поднялась такая метель, что дальше, чем на десяток шагов ничего не увидеть. Плотогоны действовали больше по наитию, но при этом весьма умело.

К пристани причалили без проблем. Здесь было безлюдно и тихо. Не будь на берегу факельных столбов с железными корзинами, в которых полыхал огонь, мы бы проплыли мимо.

Я сошёл на помост и огляделся, пока остальные были заняты разгрузкой товара.

Дорога в посёлок уходила вверх на холм. Вкопанные вдоль неё столбы освещали путь до самого частокола. Я прикрыл глаза рукой и стал подниматься к воротам. Следом за мной пошли и плотогоны.

Сверху выглянули какие-то темные фигуры, прокричавшие на незнакомом языке. Гибберлинги ответили и ворота медленно распахнулись.

Навстречу вышли несколько мохнатых колобков, вооружённых короткими копьями. На меня уставились блестящие бусинки глаз, цепко оглядывавшие каждую деталь моей фигуры.

— Кто? — сухо спросил один из колобков.

— Сверр.

Плотогоны что-то снова сказали страже на своём языке, и, судя по всему, нечто такое, что давало возможность мне беспрепятственно проходить в посёлок. Колобки отодвинулись, и я вошёл в ворота.

А вот куда дальше, не понятно. Несколько секунд оглядываясь по сторонам, я вернулся к стражникам и спросил о том, где найти матушек Глазастиков. Дорогу вызвался показать один из бородатых толстячков в красивом бронзовом шлеме.

Надо сразу отметить, что обилие изделий именно из бронзы здесь было просто невероятным. Всякие застежки на ремнях, шлемы, украшения в виде гребней и заколок. Всего просто не счесть.

Снег валил плотной стеной, я практически не видел, куда шёл, просто следуя за маленькой фигурой гибберлинга. Один раз чуть не споткнулся.

Семейка Глазастиков оказалась не из одних матушек, да и вообще это были довольно пожилые гибберлинги, которых уже в пору было прозывать бабушками. Они были одеты в традиционные одежды. Третий из их «ростка» был дед. Больше всего меня поразила его борода, заплетённая в пять толстых косичек, да так, что они веером расходились в стороны, делая мордочку деда похожей на колесо телеги со спицами.

Все трое смотрели на меня так, будто я лесной зверь, который случайно забрёл к ним на огонёк.

— Меня зовут Бор, — представился я, отряхивая снег.

На мордочках застыло непонимание, потом задумчивость.

— А-а, — потянула одна из сестёр, та, что с кучей косичек на голове.

Она дёрнула головой и вплетённые в волосы бронзовые колечки мелодично зазвенели.

— Ты тот человек, о котором нам писали послы Сивые из столицы. Припозднился, мы то ждали тебя ещё когда! — тут старушка важно подняла указательный палец вверх.

— Дорога к вам нелёгкая. Водяники балуют…

— Это да! — закивал головой дед Глазастик. — Проходи, мил человек. Отогрейся, поешь да отдохни.

Я скинул верхнюю одежду в угол, если таковым можно было считать то место (дело в том, что дома у гибберлингов округлые), и пошёл к огню — каменному очагу, сложенному посредине жилища. Над ним висел глубокий закопченный котёл, где медленно булькала какая-то коричневая жижа.

Я с любопытством огляделся, подспудно сравнивая дом Глазастиков с домом послов в Новограде. И ясное дело, что различия имели место.

Гибберлинги в Гравстейне жили по старым традиционным канонам. Всё везде напоминало о том, что они в прошлом занимались морским делом, были неплохими рыбаками и отважными рубаками. В дальнейшем, в каждом жилище я видел интересный, но пока не очень понятный атрибут — деревянную фигурку громадной рыбы, чем-то похожей на окуня, но с большими зубами. А рядом, чуть ниже на двух длинных жердях были закреплены круглые диски щитов.

Дома гибберлингов, как бы висели над землёй, опираясь на столбы. Чтобы зайти в жилище, нужно было подняться по крутой деревянной лестнице, отдалённо напоминавшей корабельный трап. Вход был украшен резными наличниками в виде переплетающихся змей. Вместо дверей — плотная кожаная шкура, а то и две, закрывавшие проём до самого пола.

Дед закряхтел и еле-еле встал, бормоча под нос какие-то гибберлингские ругательства.

— Спину скрутило, — пояснил он. — Ничего не помогает. Маюсь уже неделю.

— Э! — сёстры дружно замахали на брата. — Говорили же тебе, что мазью надо было той натереться.

— Да ты что! — тут дед повернулся ко мне, словно ожидая поддержки. — Посуди сам: собирают вонючий гной этих мертвецов из долины, делают мазь… Бр-р-р! Гадость какая! Эти эльфы с Тенебры чего только не посоветуют!

— Ну и не жалуйся тогда! — проворчали сёстры.

Я на всю эту перебранку смотрел, как на балаганное представление.

В доме пахло рыбой. Я повернул голову к входу, замечая подле него нечто подобное на полки, на которых стояли старые корзины, а рядом с ними расположились несколько бочек. На стене висели сети.

Дым костра взвивался кверху к потолку. Я поднял голову, глядя на отверстие, в которое он уходил, а сам вдруг отметил, что на стенах ни одного окна. Свет шёл только от костра в очаге и несколько масляных лампадок на стене.

— И хватит нашего гостя смущать, — продолжала отчитывать деда сестра с косичками. — Ты, мил человек, не серчай на нас, стариков. Брюзжим, брюзжим…

— Не слушай ты этих баб, — рассердился дед. — Расскажи, как добрался, что нового в мире. А вы лучше стол накройте. Да поживее! Человек поест с дороги, горяченького хлебнёт… Эля принесите, старые скряги!

— Эля? Да ты сам сейчас весь его и вдуешь!

— Тихо вам, старые вороны. А то гость точно подумает, что вы скряги.

Я сдержал усмешку и после небольшой паузы в общих чертах рассказал о том, как мы плыли по Вертышу.

— Да ты что! — дед с силой стукнул себя по толстенькой ляжке. — Это кто ж тем плотом управлял? Не Волглые?

— Нет, не они. Точно не скажу, поскольку не помню.

— Ай-ай-ай! — женщины всплеснули руками. — Совсем водяники распоясались… Ладно, просим за стол.

Я глянул на «детские» размеры этого самого столика, да и стульев, и про себя улыбнулся. Сесть решил прямо на пол. Для этого кинул под зад свой полушубок и, скрестив ноги, опустился вниз.

Еды нанесли столько, что на семерых хватит. Тут было и жареное мясо, какие-то колбасы, рыба солёная, печеная, какие-то овощи… А выпивки, кстати, тоже хоть залейся.

Я первым делом взял кружку и сделал глоток эля и тут…

— Ого-го! — вырвалось само собой.

— Что, мил человек, не пробовал нашего «черного» эля? — хмыкнул дед, теребя косички на бороде.

Он доковылял до стола и присел напротив. Мы оказались практически вровень с ним. Дед поднял свою кружку и уставился на меня в немом вопросе.

Я снова сделал глоток, чувствуя, как хмель мгновенно пробрался аж до пяток. Пиво было темно-медного цвета с необычным, но приятным еловым привкусом.

Жадно набросившись на заманчиво пахнущее мясо, я откусил большой кусок и молча стал жевать.

— Проголодался? — добро усмехнулся дед, потягивая свою порцию пива.

Пена густо повисла на его усах, капая на пол.

Очень скоро я утолил первый голод и снова взялся за кружку.

— А что тут у вас происходит? — решился я на разговор.

Кажется, гибберлинги такого не ожидали. Матушки долго друг с другом переглядывались, а дед, молча, потягивал своё пиво, щурясь, глядя на языки огня.

— Всякое тут происходит…

Ответ гибберлинга был весьма неоднозначен.

— В Сухой долине, — вставила своё слово матушка с косичками, — нежить объявилась.

Я даже пить перестал. В памяти вдруг снова возник старый образ: корабль на астральном берегу, вылезавшие из пробоины в борту мертвецы и… ещё тот неприятный запах загнившего мяса.

— Старейшина приказал выставить от скалы до самого берега охранные стелы по совету приглашённого чернокнижника-эльфа с Тенебры. Его помощница, Кристина ди Дазирэ, наложила на них заклятия…

— Нежить? — переспросил я.

Судя по выражению мордочек гибберлингов, это было правдой.

— Понимаешь, Бор, — снова заговорил дед, — на том берегу множество древних курганов. Вы, люди, кстати, так ту местность и прозываете — Могильники. Так вот, слухи о тех местах ходили разные… Ещё с тех времён, как вы заселяли речные долины. Мне даже рассказывали об одной фактории на западном берегу…

— Ты про Черную Избу? — спросила одна из матушек. — Сказки то, страшилки людские…

— Сказки, или нет, я не ведаю. Но вот, что на нашем берегу, да ещё в Сухой долине, вдруг рудокопы повстречали двух мертвецов — то правда, и какая правда!

— Ладно тебе, гостя пугать!

— Наш гость, говорят, не лыком шит? Верно?

Я осклабился.

— Подлей нам эля, — приказал дед.

По его голосу стало ясно, что хмель ему уже в башку ударить успел. Хозяйки налили ещё по кружке, и мы снова выпили.

— Наши рудокопы, — продолжал дед, — в Сухой долине… это та, что тянется от посёлка на юго-восток до Острого выступа… наша земля, между прочим. Мы её давно застолбили. И вообще, средняя Сиверия, а именно восточный берег Вертыша — гибберлингская вотчина. Нам в Новограде грамоту на то дали. И Ермолай это подтверждал. А Молотов, зараза такая, всё хочет залезть в долину…

— Зачем? — спросил я, чувствуя, что язык тоже начинает заплетаться, но в отличие от деда, голова ещё могла трезво мыслить.

— Зачем? Ха!

— Молчи, старый хрыч! — рявкнула сестрица.

— Чего молчать? Чего скрывать? О том уже давно все бают, — и повернувшись ко мне, дед заговорщицким тоном сказал: — Золото. Все золото тому виной! Братец его так тут и крутится. Всё выспрашивает, всё высматривает…

— Братец? Ефим?

Гибберлинг кивнул головой.

— А что Ермолай, давно ли проходил через посёлок?

— Сотников? — переспросила матушка с косицами. — Да почитай, давненько. Он ещё говорил, что снова с вождём водяников… как там его зовут?

— Слим, — подсказала вторая сестра.

— Да-да, точно. Так вот, когда Сотников в Великом Холле, Сторхалле, слово держал, то говорил, будто со Слимом договорился о мире. Мол, водяники ни к вам, ни к нам на земли лезть не будут. А тут столько всего!

Я не сразу понял смысл последних слов матушки. Потом лишь, будучи на приёме у старейшин семьи Задумчивых, узнал, что несколько дней назад водяники попытались ночью напасть на посёлок. Гибберлинги быстро отбросили их назад, заодно порубив им множество лодок.

— Да, эти дикари законов не соблюдают, — пьяно махнув головой, сказал дед.

— Спать иди, вояка! — прикрикнули сёстры.

Дед поднялся на ноги и послушно поплёлся к двухъярусным полатям. Сил подняться вверх у него не было, и гибберлинг рухнул на нижнюю полку. Матушка с косицами задёрнула занавесь и вернулась ко мне.

— Н-да, история, — пробубнил я.

Подумалось о золоте. И снова — где оно, там рядом Молотовы крутятся. То у гоблинов, вот к гибберлингам добрались…

Слушай, Бор, а если тот третий отряд наёмников с корабля «Валир» отправился сюда? Что думаешь?..

Да, может быть… Тут ещё эта нежить. Сам собой напрашивался только один вывод: не хотят ли этими мертвецами гибберлингских рудокопов с их мест согнать, а? Мол, испугаются нежити, не станут в долине работать, а тут как тут молотовские ребятки и подоспеют на горяченькое.

Как думаешь? — снова вопрошал себя, чувствуя, что с каждым глотком эля голова всё тяжелеет и тянет в сон.

Надо бы завтра навестить братца Демьяна, да и к старейшинам заглянуть.

За этими размышлениями я не заметил, как и заснул.

10

Утром голова гудела, будто колокол. Во рту был противный раздражающий еловый привкус. И чего он мне вчера показался таким приятным?

В общем, встал я в самом скверном расположении духа.

О том, что наступило утро, говорил свет, льющийся в жилище через отверстия наподобие малюсеньких окошек, проделанных в крыше.

Рядом кто-то громко храпел. Это в уголочке широкой кровати спал дед Глазастик.

Отдёрнув занавесь, я слез на пол, и некоторое время сидел без движения, пытаясь унять шатающийся пол.

Зачем я вчера столько эля ихнего выжрал?

От воспоминаний о выпивке к горлу подкатил тошнотворный ком. Еле удержав его, я поднялся на ноги и заплетающейся походкой направился на двор.

О вчерашнем ненастье напоминал лишь свежевыпавший белый снег. Морозный воздух холодил виски и шум в ней чуть поутих. Я выбрал место без жёлтых пятен на снегу.

Фух! И острые ледяные иглы впились в кожу, придавая и телу и разуму бодрости. Растерев горстями снега лицо, и пофыркав несколько минут под взглядами торопившихся мимо гибберлингов, я вернулся в дом и занялся своей внешностью. Взяв бронзовое зеркало, принялся подравнивать ножницами бороду, а потом подбрил виски и заново заплёл волосы в небольшую жёсткую косу.

— О, уже встал? — в дом вошли матушки Глазастики. — Раненько что-то. Не спится?

— Да нет, просто дел на сегодня много.

— А наш-то всё дрыхнет… Эх!

Сёстры принялись разводить огонь. Они что-то зашептали, как мне поначалу показалось, на своём языке, но прислушавшись, я всё же различил некоторые слова:

— …нить держи, ну упускай, за судьбою поспешай…

Я поднялся и повернулся к матушкам. Заклинание, что ли, шепчут какое?

— …тьмы кромешной сторонись… На днях, — вдруг повернувшись ко мне, говорила та из матушек, что с косицами, — сынки к нам заезжали. В походе они были, дальнем. Ничего про то не говорили… А мне сегодня сон был дурной…

Матушка замолчала, глядя, как разгорается огненный цветок. Вместо неё заговорила вторая сестра:

— А я ещё тогда заметила, что Франк, старшенький, всё какой-то молчаливый. Слышала, как он Сэму и Асгерду сказал, что надо помалкивать. А вот о чём — непонятно.

Я всё ещё глядел на гибберлингов. Мысль была такая: старческое, что ли у них? Мелят о ерунде какой-то.

— Ушли они за Великаны, — продолжала рассказа сестра. — Хотели добираться до северного берега, а оттуда на Новую землю лететь к Фродди Непоседе, Старейшине нашему. Боимся, что не в добрый путь они туда поспешили.

— Ой, не в добрый, чует моё сердце, — вторила сестра. — Тут ещё этот сон.

— Да ну, глупости, — успокоил я, как умел. — Снам верить…

Сказал, а сам вдруг вспомнил Стояну и её предостережения.

— Думаешь? — как мне показалось, обрадовано спросила матушка с косичками. — Может сову почтовую послать?

Я пожал плечами.

— Садись за стол, завтракай, — предложила вторая сестра.

Глянув на моё лицо, она чуть усмехнулась:

— Плохо? Держи, — с этими словами она взяла с полки горшочек и протянула мне.

Пахло из него не ахти. Но делать нечего: я сделал несколько мощных глотков, вдруг ощущая, как по телу пошла приятная лёгкость.

— Ну, а теперь поешь, — сказал матушка.

Наскоро перекусив под звуки храпа деда, я поинтересовался, где найти Ефима Молотова.

— Знамо, где! В Меннесфольге, людской слободке, в северной части посёлка.

Поблагодарив матушек, я собрался и вышел во двор.

Небо уже значительно посветлело, но солнце всё ещё не могло пробраться сквозь тонкое серое полотно облаков. Снег под ногами приятно похрустывал.

Людская слободка заметно отличалась от строений гибберлингов. Несмотря на раннее утро, здесь было оживлённо. На вопрос, где разыскать Ефима Молотова, меня вдруг вызвался провести один громила.

— А сам кто таков? — допытывался он по дороге.

— Да так… проходимец…

Здоровяк хмыкнул, не поняв юмора, и повернул за угол. Тут было ещё несколько таких же мордоворотов. Они изучающе глядели на меня, и особенно им не понравилась моя причёска. В глазах блеснул не то чтобы испуг, скорее какая-то настороженность.

— Похож, — процедил сквозь зубы один из этих мрачных личностей.

— Конечно, похож. Кто таков?

— А сам ты кто? — бросил я, сжимая рукой рукоять фальшиона.

Кажется, вместо ответа меня ожидало нечто иное. И тут в голове сами собой всплыли слова Стояны: «Убережёшься от рога (Крутой Рог водяников), наткнёшься на меч».

Вот оно что! И кто ж эти странные люди? Не третий ли отряд с «Валира»?

Скрипнула дверь и на крыльцо высокой избы вышел длинноусый безбородый человек в богатом кафтане. Его взгляд сразу наткнулся наше сборище.

— Эй, Лешук, что там за человек такой? — громко крикнул усатый.

В его фигуре узнавалось молотовская стать. Видно, это и был Ефим.

Тот, кого назвали Лешуком, низкорослый толстопузый человек с руками-ухватами, нехотя повернулся на месте. Он не стал кричать в ответ, а медленно пошёл навстречу купцу.

Несколько минут они о чём-то переговаривались. Со стороны мне вдруг показалось, что как будто не Лешук даёт ответ, а Молотов извиняется. Словно потревожил столь занятого человека. Жаль, что громила стоял ко мне спиной, и не мог видеть его лицо.

Всё это время, я держал руку на гарде, ежесекундно ожидая подлого нападения со стороны этих весьма недобрых парней.

Ефим устало потёр переносицу. Тот, кто его близко знал, наверняка уже понял, что купец в скверном расположении духа. Обычно подобное потирание переносицы указывало на то, что Ефим пытается скрыть те эмоции, которые, по его мнению, сейчас отражаются на его лице.

На самом деле, там ничего не отражалось. Привычка играть «уставшего человека» дала свои плоды, и никто из чужих не догадывался, что на самом деле творится в душе у этого человека.

Купец вдруг обошёл стоявшего на пути Лешука, так и не дослушав его речь. Несколько широких шагов и он подошёл к нам.

— Как зовут?

— Сверр. Я на брата вашего работаю. Плоты сопровождал…

— А-а, это о тебе мне вчера парни рассказывали! — как-то обрадовано сказал Ефим. И, обращаясь к громилам, сказал: — Свободны, это ко мне.

Ушли те не сразу, несколько секунд глядя то на Лешука (видно ихнего предводителя), то на купца. Когда мы остались одни, Ефим вдруг изменился в лице и строго спросил:

— Так как твоё настоящее имя, Сверр? Только честно, прошу!

— Бор.

— Нихаз тебя дери! — прошипел Ефим.

Его лицо нахмурилось, усы, словно змеи, зашевелились сами собой.

— Плохо! Очень плохо! О тебе тут уже прекрасно знают! И ждут с «превеликой радостью»!

— Кто ждёт?

Ефим не ответил. Он повернулся и решительно направился к себе в хоромы. Поняв, что он зовёт таким образом идти за собой, я отправился следом. Когда мы очутились в небольшой комнатке на втором этаже, Молотов сел на лавку, закинул ногу на ногу вернулся к разговору:

— Помнишь, раньше бабки в детстве нам сказывали: «Слухом земля полнится».

Я кивнул, присаживаясь рядом.

— Значит, у брата сейчас служишь? А он, поди, и не догадывается кто ты.

— Да объяснись нормально, что за загадки!

— Успокойся, не враг я тебе. Наша семья в беде… Поверь, всё случилось не по нашей воле… Вернее… Запутался и тебя запутал.

Молотов резко встал и зашагал взад-вперёд. Его длинная фигура делал его похожим на цаплю. В сравнении с Демьяном, он казался гораздо выше и шире в костях.

— Наш младший брат, Касьян, в заложниках. Потому нам…. нашей семье приходится крутиться, снабжать деньгами, в общем, всячески способствовать…

— Кому? — не выдержал я.

— Мятежникам, — резко ответил Ефим и остановился. — Вон те ребятки, что тебя встретили… Это — наёмники. Бунтари! Следят за мной. Всё присматривают.

Тут словно доказывая его слова, отворилась дверь, и в светёлку вошёл Лешук.

— Что тебе? — повернулся к нему Ефим.

Секунду-другую наёмник глядел на нас исподлобья.

— Пошептаться надо, — пробурчал он.

— Хорошо, сейчас закончу с… посланцем от брата и пошепчемся. А сейчас обожди за дверью.

Лешук кивнул и вышел.

— Видишь, — прошептал Ефим. — Второго дня гонец прибыл из столицы с письмом для них. Я его читал… Видно, много кого ты там, в Светолесье, допёк. Дают полное твоё описание, мол, такого-то роста, такого-то сложения и прочее, и прочее. И предписывают при появлении в Гравстейне… и откуда только узнали?

— Случайность, — пожал я в ответ плечами.

— В общем, приказывают тебя… убить. А все бумаги, которые будут найдены, немедленно доставить на «Валир» капитану Крюкову.

— Ну, теперь мне ясно, откуда ноги растут… И что делать?

— Что делать? Сам не знаю. Пока прикидывайся этим… забыл…

— Сверром.

— Вот-вот, ты Сверр от моего брата Демьяна. Где остановился?

— У матушек Глазастиков.

— А… знаю… Хорошо, пусть так. И, будь осторожен.

Дверь снова открылась.

— Слышь, Лешук, — задорно сказал Ефим. — Зайди на минутку. У нас тут дело такое…

Наёмник не преминул заскочить.

— Говорю, водяники совсем распоясались, — как бы продолжал разговор Ефим. — Тут Сверр такое рассказал!

Лешук недоверчиво посмотрел на меня.

— Надо что-то решать с этими дикарями. Ты как думаешь?

— Надо, — кивнул головой наёмник.

— Может, возьмёшь своих людей, да отправитесь на Старый утёс…

— Что? — глаза у Лешука округлились. Он явно испугался. — А кто будет людей от орков оберегать? Не приведи Сарн, конечно, такого, но вдруг они попрут сюда, в слободку, что тогда?

— Страшно умереть, да? — усмехнулся купец.

— А тебе, Ефим Савватеич, не страшно разве? — Лешук напрягся, вылупив свои огромные глаза на купца. На его шее вздулись тёмные жилы.

Молотов не ответил. Его взгляд и взгляд наёмника встретились. На какую-то секунду глаза Ефима потухли, наполняя его разум воспоминаниями.

Был вечер. Большая семья ужинала за огромным дубовым столом, который Ефим заказал у известного мастера.

Поначалу так и было, и ведь всё как всегда. Ефим любил подобные моменты, чувствуя некую гордость за то, что у него дела идут хорошо, что у него столько будущих потомков, пожалуй, единственного из всех Молотовых. Ведь, каждый сын, или дочь, в будущем приведут по несколько внуков, те тоже нарожают детей, и семья со звучной фамилией Молотовых разрастётся, заняв не менее важное положение, чем представители благородных семейств. Ефим это видел так явственно, что просто уверовал, как в некую непреложную аксиому.

Но сегодня он был несколько рассеян, хотя только-только заключил преотличную сделку с одним купцом из Светолесья. И, как полагается, эту сделку чуть обмыли. Но выпили немного, так, чтобы повеселей стало. Но вот беда, то, что казалось таким приятным и радостным каких-то полчаса назад, теперь виделось неким мрачным пятном, яростно терзающим душу.

Почему? Что не так? — вопрошал Ефим, и не находил ответа.

Мысли закружились в водовороте. Думалось о детях, о семье, о проблемах, о братьях, сестрах в Новограде. Потом мысли спутались и заскакали зайцами, вызывая то одно неприятное воспоминание, то другое. Ефим даже не заметил, что уже перестал зачерпывать ложкой из тарелки, купленной на ярмарке в Умойре (тамошний фарфор да в купе с росписью в велико-постоловском стиле — это нечто; не у всех в столице подобную посуду найдёшь), и сидит с остекленевшим взглядом пустых глаз.

— Тятя, а если ты умрёшь? — сей простой вопрос прорвал туман рассуждений, ввалившись в разум, подобно упавшему на дно реки камню.

— Что? — переспросил Ефим, поднимая взгляд на самую младшенькую Олечку.

— Тятя, ты ведь умрёшь тоже? — спросила она.

К чему сей вопрос? — не понял Ефим.

Он пропустил весь вечерний разговор, в котором, оказывается, вскользь упомянули, что вчера помер Митрофан.

— Придёт время… — начал отвечать Ефим. — А что?

— Грустно будет.

— Кому грустно?

— Мне… Нам будет грустно без тебя, — отвечала Олечка.

Четыре года, а была посмышлёней остальных в её возрасте.

— Глупости… Ты всё быстро забудешь, — ответил Ефим, вдруг осознавая, что говорит-то он о себе.

Ведь это он забыл и отца, и мать.

Когда же я о них поминал? В прошлом году? В позапрошлом? — вспомнить, никак не удавалось.

— Почему? Не надо умирать… это плохо.

Ефим резко встал, чувствуя, что алкоголь заполз в разум и вот-вот прошибёт слезу.

Вся семья замерла, глядя на отца, который вдруг густо покраснел. А глаза его словно остекленели.

Смерть, это плохо, — мелькнуло в голове. Смерть это небытие. Тьма чистилища. Там нет чувств. Нет ничего… Одни лишь Искры, ждущие возврата в Сарнаут…

Ефим посмотрел то на меня, то на наёмника, а потом пространно заметил:

— Ну да, ну да… Ладно, Сверр, ты иди, мне тут поговорить надо…

И я вышел вон.

Сердце предательски стучалось в груди, отдавая в ушах тугим звоном.

Ну, вот теперь-то, многое и становилось понятым. Скорее всего, у Ефима просто не было выхода, раз он мне открылся. Лишь бы потом назад не стал отматывать. Сдаст тогда и пиши пропало.

А ведь Стояна меня предупреждала. А ты, Бор, в сны не веришь. Так то оно!

На дворе стояли всё те же наёмнички, хмуро поглядывающие на меня. Я прошествовал мимо и направился к семье Глазастиков.

11

Матушки были взволнованы. Они крутились у полок, что-то разыскивая. Дед уже проснулся и сейчас сидел на скамье.

— Тебя, Бор, приглашают к себе старейшины, — несколько печально сказали матушки.

— Что-то случилось?

— Нет, просто дань вежливости.

— Почётный гость? — чуть улыбнулся я.

— Да. Нам известно про Тона Ветродуя и, кроме того… кроме того, послы Сивые говорили, что ты благородный человек.

— Нужна помощь? — прямо спросил я.

— Наверняка понадобится. Отправляйся к юго-западной стене к Дому старейшины. Тебя там ждут…

— Постой, — подал голос дед. — Позволь совет: с Задумчивыми будь учтив. Это может… помочь.

Я кивнул, ещё не всё понимая, и пошёл в указанном направлении.

Дом старейшины, Элдерхайм, поразил меня своими размерами. Даже по людским меркам это здание было весьма большим.

Он не был окрашен, как все остальные дома, в лазуревый цвет, но имел одну весьма примечательную особенность: те столбики, на которых держалась платформа дома, были выполнены в виде громадных фигур, словно на себе поддерживающих здание.

Справа и слева от входа стояли длиннобородые и длинноусые старцы с голубоватыми глазами. Одетые в капюшоны, они были людьми, а не гибберлингами. А во лбу у старцев торчало нечто сильно смахивающее на третий глаз, как у ворожеев водяников. Суровый взгляд на их лицах, казалось, проникал в саму душу.

Дальше шла злобная фигура то ли тролля, то ли орка. На оскалившей здоровенные зубы голове у него высился рогатый шлем. Матёрые кулачища сжимали круглый диск щита.

Следом за фигуркой «воина» шла фигурка бородатого и весьма носатого «гоблина». На его плечи и голову будто набросили шкуру какого-то зверя (из-за снега, припорошившего всё вокруг, трудно было определить его породу). Руки сей безусый гоблин сложил по большой важности на груди.

Последние две фигуры постоянно чередовались друг с другом. В общей сложности я насчитал четыре «воина» и четыре «гоблина». Ну и прибавьте к этому двух «старцев» подле входа.

Кто это и что это — оставалось непонятным.

Элдерхайм состоял из двух круглых частей разного размера. Та, что поменьше, типа сеней, смотрела точно на север. На входе в неё занавесей-шкур не было.

Внутри у самого входа в жилище были ещё две вырезанные деревянные фигурки. Внешне они походили на одетых в тугие куртки с обтягивающими капюшонами на голове старичков, воздевавших руки кверху в своеобразном приветствии. Всё бы ничего, но уж слишком тесны были одежды для этих фигурок, и это не могло не вызвать улыбку.

Сразу у внешнего входа в «сени» справа виднелись всё те же охранные щиты-обереги на шестах, слева — деревянная рыба.

Меня проводили дальше: за откинутым пологом начинался и был Элдерхайм. Огромная высокая зала, в которой стоял устойчивый запах каких-то приятных благовоний, с лёгкими нотками хвои. Внутреннее убранство блистало своеобразным лоском, от всего веяло степенностью и неимоверной важностью. Правда этот лоск несколько «разбавлялся» наличием гигантских бочек вдоль стен (судя по всему, с элем), полками с плетёными корзинами и железными котлами. Но это нисколько не преуменьшало нахлынувшей торжественности и величавости.

Стены снизу были сложены из камня, а выше уже из дерева. По всему периметру под потолком висели на регулируемых цепях плоские котелки светильников, внутри которых горело масло. Прямо в центре стоял громадный медный чан с углями, обогревающий довольно прохладное помещение залы. Судя по всему, отапливали тут тем чёрным углём, вошедшим в моду в столице.

Я обошёл чан и очутился возле лежащей на полу дивной шкуры непонятного мне животного. Больше всего поразил его размер. Если я правильно рассудил, то ростом сей зверь был с хорошего тролля. А его голову увенчивали мощные закрученные спиралью рога, наподобие тех, которые я видел у фигурок «воинов» снаружи здания.

Справа от входа (тут внутри тоже были те смешные фигурки старичков, поднимавших ручки к небу) шла широкая винтовая лестница, заканчивающаяся своеобразной площадкой.

Я перестал таращиться по сторонам и пошёл вперёд к столу, за которым восседали старейшины. Кстати, их столик тоже имел детские размеры.

Прямо за спинами семейки Задумчивых стояли шесты с круглыми щитами и снова неизменные бочки (очевидно элем они запаслись на несколько лет).

Старейшины в отличие от послов Сивых из Новограда, казались неприступными. В своих церемониальных одеяниях они походили на каких-то древних божков. Но что ещё поразило, так это обилие золотых украшений, и именно золотых. Они блестали в свете огней, как новёхонькие начищенные монеты.

На голове старшего из «ростка» был дивного вида шлем, издали походивший на голову кошки. Глаза ей заменяли огромные изумруды, а то, что я поначалу принял за рога оказалось ушами. Венчал этот шлем ниспадающий с макушки за спину белый конский хвост.

Я подошёл к старейшинам на почтительное расстояние и поклонился по старой традиции, а не по новомодной имперской в виде кивка головой.

Кажется, такая учтивость порадовало всех присутствующих тут гибберлингов.

— Приветствуем тебя, Бор! — проговорил старший из братьев Задумчивых. — У людей тебя прозывают Головрезом, у эльфом — Серебряным Бором. А послы Сивые упоминали тебя в своем послании, как Ховдинга, Законника.

Я вдруг понял, что фамилии гибберлингов в переводе на человеческий язык, звучат несколько комично. Все эти Ветродуи, Сивые, Глазастики, Пышки — смешно, согласитесь? Другое дело, когда говорят семья Дистир, или Танкевоск, или Фёрсиктигг. Это уже благозвучнее, хотя и выговаривать непросто.

Но это лишь моё мнение.

— Мы слышали о тебе от наших братьев из Новограда. Слышали много доброго и славного.

— Благодарю за тёплые слова. Для воина нет приятней славы, которая опережает его. Однако у меня просьба: я тут тайно, потому не хочу, чтобы люди знали моё истинное имя.

Не в моей привычке говорить подобные речи, но обстановка того требовала. Здесь, в Гравстейне, жили явно по иным канонам, нежели гибберлинги в столице. Древние традиции, аспекты жизни, взгляды — здесь чужой мир, чужие законы. Они даже традиционный календарь, каждый месяц которого носил название одного из двенадцати Великомучеников, покровителей жителей Сарнаута, не признавали.

Мне было непривычно видеть, что в таком громадном поселении обитают лишь одни гибберлинги, а людям отдали в управление лишь небольшой участочек земли у северной части посёлка, прозывавшийся тут Меннесфольг.

— Волглые рассказывали, что ты при нападении водяников на караван повёл себя достойно и практически в одиночку сохранил и плот, и то добро, которое он перевозил, — продолжал хвалебные речи старейшина.

— Добро добром, но не все уцелели.

— Это да, — кивнул головой старейшина. — Печально…

Тут к нему подошёл один из братьев и что-о шепнул на ухо.

— Ах, да! — спохватился Задумчивый и хвост на его шлеме дёрнулся в такт. — На твоём плоту перевозили сию вещицу, — с этими словами старший принял из рук подошедшего брата, судя по всему, небольшой нож. — Столичный мастер Эдд Шепелявый с братьями выковал бесподобный нож.

— Это «котта»? — спросил я, глядя на матовое лезвие.

Мне приходилось слышать о традиционном для гибберлингов ноже, который они называли «котта». Без гарды, прямой, небольшой длины, по отношению к рукояти. В общем, на вид самый простой и ничем не примечательный нож. Но вот легенд о нём и всяких историй ходило немало.

— Да, это он, — старейшина вроде как улыбнулся. — Рукоять из кости единорога. Красавец!.. Ножам дают имена, ты ведь знаешь. Но у этого оно есть.

Тут старейшина хитро усмехнулся, и его глазки-бусинки засветились лукавством.

— И какое? — спросил я, понимая, что от меня ждут именно этого вопроса.

— Законник!

И уже стало ясно, что меня ждёт подарок.

— Прими его, в знак нашего расположения, — закончил за старшего второй брат.

— Благодарю, но дело в том, что у нас, людей, не принято дарить ножи. И тем более принимать их, как подарок.

— Отчего?

— По древнему поверью, нож нужно либо изготовить, либо заполучить иным способом, чтобы не стать кровным врагом тому, кто дарит… У нас так и говорят: «Не быть на ножах».

— Да? — старейшина удивился. Но почитание мной своих древних традиций его несколько обрадовало. Оно и понятно, ведь они, гибберлинги, тут, в Гравстейне, тоже горой стоят за свои традиции. — И как быть? Неужто продавать?

Гибберлинг всунул нож в кожаный чехол.

— Вот что, — громко сказал он, — я назначаю за него цену… одну копейку.

— Так мало? Такая цена его оскорбит…

— Слова воина! — Задумчивый хлопнул себя по бедру. — Тогда назначь цену сам.

Я чуть задумался.

— Отдам за него столько, сколько есть монет в моём кошельке.

— Ну что же, цена назначена.

Я снял с пояса кожаный мешочек и бросил его брату старейшины. Тот хотел было открыть, чтобы пересчитать деньги, но старейшина его остановил, мол, цена так и останется тайной.

— Ты должен понимать, что приобрёл, — сказал он мне. — Покажите ему.

За дело взялся третий брат Задумчивых. Он аккуратно вытянул Ховдинг, словно опасаясь порезаться, и подошёл к «детскому» столу. Резким движением к себе, он снял довольно солидный кусок стружки с торца дубовой доски. Затем, положив медную монету на стол, удерживая при этом её двумя пальцами, он, как мне показалось, практически без усилий перерезал пятак напополам.

Я принял нож, оглядывая его со всех сторон. Потом лизнул темную сталь.

— Он ещё никогда не был в бою, — уверенно заявил я старейшине. — Потому он «голоден».

— Ещё бы не был! И не быть ему в бою, а на дне реки, не отбей ты плот…

Я убрал нож в ножны и засунул его за голенище сапога. Лицо гибберлинга стало несколько мрачноватым, и он вдруг заметил:

— Жаль, что таких как ты, Бор, не было на всех плотах.

Последнее он сказал с явным огорчением. Я сначала подумал, что погибшие гибберлинги были какими-то его родственниками. Но потом всё стало ясно.

— С Ингоса нам направили святую реликвию, изготовленную самим Правшой, — продолжал старейшина. — Это надо же: астрал преодолела, даже в столице никто из воров не позарился, а тут…

— Что за реликвия? — поинтересовался я.

Ответила сестра «ростка» Осторожных (то была молодая гибберлингская семья поселенцев, состоящая в кровном родстве с местными старейшинами):

— В тайне мы перевозили на Новую Землю святой манускрипт «Великое Древо»… Слышал о нём? Нет? В этой рукописи изложена и хроника от начала начал, от самых первых гибберлингов, от Аса и Эмлы, до великих опустошений. Здесь своды наших законов и традиций… Описание войн с орками…

— Отчего корабль сразу не пошёл на Новую Землю. Зачем такой длинный путь?

— Все хотели приложиться к этой реликвии. Так сказать, лицезреть её воочию. Ведь это практически единственная вещь, если не считать Копья Рона, оставшаяся от нашей прародины Исы. Мы везли её в специальном ларце… А скоро праздник Великого Мары, и мы хотели зачитать несколько глав из жизни этого славного мореплавателя.

Я всё это слушал и не понимал, зачем мне это всё рассказывают.

— Эти водяники, — теперь заговорил старейшина, — совсем распоясались. Третьего дня они пытались напасть на наше поселение, но мы отбились… Много их лодок порубили, а самих сбросили в холодные воды реки. Не думаю, что они в ближайшее время сунутся.

— Во главе водяников был Слим, — добавил брат старейшины.

— Их вождь?

— Да-да, ты слышал о нём? Страшная личность.

Тут в разговор снова вступили Осторожные:

— Говорят, на обед ему ежедневно приносят детей… Мол, это позволяет продлевать ему жизнь.

— Глупости! — сердито ответили из другой семьи, носившей фамилию Угрюмых. — Да и вообще, давно пора пойти на Крутой Рог и разобрать поселение этих голоногих жаб на доски, чтобы…

Старейшина поднял руку в знак тишины.

— Водяники не самая большая проблема, — заметил он. — Пакостники они редкие…

— А как же «Великое Древо»? — подали голос Осторожные. — Да как на нас будут теперь смотреть остальные наши братья? Мы утратили…

Но тут верх снова взлетела рука старейшины:

— Утраченного не вернёшь. Если такова воля судьбы, другого не будет. И хватит о наших проблемах. Мы и так утомили гостя.

Я чуть улыбнулся и решил откланяться. Охрана проводила меня к входу, откуда я побрёл к пристани, всё ещё не зная, что делать…

12

Очухался от нестерпимого холода. Ощущение такое, будто я находился внутри льдины.

Глаза совсем не хотели открываться. Кажется, смерзлись веки. Потянулся было рукой, чтобы их растереть, но не смог даже пошевелиться. (Может, действительно вмёрз в льдину?)

От неудобной позы затекло всё тело. Не знаю, может просто каким-то чудом, я смог себя растормошить и огляделся.

Понимание происходящего медленно-медленно затекало в разум, словно капли воды сквозь дырявый потолок мерно падающие в горшок.

Дело обстояло так: я был связан по рукам и ногам, и лежал, судя по всему, на дне какой-то лодки. По плеску волн и плавному покачиванию стало понятно, что эта лодка в реке.

Сероватое небо над головой… Утро, кажется… Холодно, зубы выбивали дробь, тело ныло…

Почему я здесь? И где я вообще?

Снова попытался пошевелиться, но меня спеленали крепко, лишний раз не дёрнешься. Да тут ещё при каждом рывке начинал сильно ныть затылок.

Неподвижно лежать на дне лодки в скрюченной позе, да ещё хлюпаясь в ледяной воде — всё это начинало злить. Обиднее было ещё то, что я совсем ничего не помнил.

Попытки восстановить цепь событий ни к чему не приводили. Помню только, как вышел от старейшин. Несколько минут стоял на площади, решаясь куда идти. Потом… потом… вроде куда-то и пошёл… что-то думал… что-то важное…

Лодку покачнуло — плыву, что ли? Эх, жаль не могу подняться да посмотреть.

Пояса с мечами не было. Отсутствовал и колчан с луком. Кажется, только кольчужка на месте. Её стальные колечки неприятно жгли тело холодом.

Суки! Да что ж такое!

Я с силой распрямил ноги и ударил по перекладине. Лодка резко качнулась, и я вдруг понял, что если она перевернётся, то пойду камнем на дно…

Вспомнил!

Я направился к пристани. Как раз поднимался ветер, чуть запорошило. Подошёл к охранному столбу-оберегу… Чуть поодаль за чернеющими ветками кустов виднелась белая церквушка.

— Посторонись! — прогорланил какой-то парень, тянувший на себе корзину с рыбой.

Я отвернул в сторону, провожая его взглядом, а вот потом… тьма…

Значит, напали, отобрали оружие. Почему сразу не убили?

Слушай, Бор, а, действительно, почему? Неужто сомневались в том, что я это я?

А если так, то решили не рисковать. Связали, бросили в лодку…

Всё равно, спрашивается, зачем? Утопить? Найдёт кто, а я с верёвками на руках, да ногах — сразу станет ясно, что не самоубийство.

Зачем в лодку? Хотели куда-то отвезти? И снова вопрос: тогда где вёсла?

Или, вот что: пустили по Вертышу, мол, коли что, попаду в руки водяников, а те меня и прихлопнут. А? Что, Бор, скажешь?

Возражу, вот что отвечу! А если не попаду в их лапы? Если миную Старый утёс? Миную Студёный плес и…

Ха! Дальше-то пороги! Лодка разобьётся, моё тело, вернее останки, вынесет в Светолесье в Белое озеро… Кто таков? Откуда? Найдут весной, и хрен кто опознает. Если, конечно, найдут!

Нет, слишком рискованно. Ведь если я не утону? Если причалю к берегу, смогу выбраться…

Стоп! Стоп! Стоп! Нож, подарочек мой!

Ай, Стояна, ай, молодец!

Я согнулся в три погибели и не слушающимися пальцами полез за голенище.

Есть! На месте! Только как достать?

Наверное, я потратил с полчаса, пока смог кое-как достать нож. Небо уже хорошенько посветлело, а тело от таких упражнений даже чуть согрелось.

Резать веревки, лёжа на спине, не видя, что собственно делаешь, оказалось трудным делом. Когда я всё-таки смог освободиться, то увидел, что сильно изрезал запястья и ладони. Вода набежавшая в лодку, приобрела тёмно-багровый цвет. Чуть передохнув, я освободил и ноги.

Приподнявшись, разминая затёкшие члены, я огляделся.

Лодка плыла ближе к восточному берегу, и плыла довольно стремительно. Без вёсел я вряд ли смог бы что-то сделать. Остаётся только ждать и надеяться на какой-то более или менее благоприятный исход.

Над водой дул пронизывающий холодный ветер. Пальцы на руках и ногах, нос да уши замёрзли до такой степени, что просто онемели и начинали болеть. Я боялся, что отморожу их. А потом, как бы ни пришлось отрезать эту часть тела.

В голову пришла одна идея: если бы у лодки был руль, то можно было попробовать направить её к берегу. Но вот где взять этот руль? Или что в качестве его использовать?

Огляделся: ни коряги, ни досочки. Принял решение попытаться выломать одну из поперечных перекладин. Разбивая руки в кровь, сделал это, едва при этом не перевернув лодку.

Стал приноравливать доску к корме, отмечая, что направление движения чуть меняется. Прошло несколько минут, и я уже точно увидел, что лодка потянулась к берегу. Но одновременно в неё стала откуда-то поступать вода.

Быстрее! Быстрее! — говорил себе, будто это как-то могло помочь.

И вода поступала быстрее, а вот лодка стала замедлять свой бег.

Твою мать! — я понимал, чем мне грозит плавание в ледяных водах Вертыша.

Жди, Бор, жди, — уговаривал себя.

От напряжения даже перестал чувствовать холод. В голове одна лишь мысль: дотянуть бы как можно ближе.

Три сажени… Две…

Я стал подгребать доской, как веслом и, наконец, нос гулко зашуршал по каменистому дну. Прыжок и ноги опустились на ледяную прибрежную кромку.

Шаг, второй, третий… всё трещит, скрипит… ещё шаг… Вот она земля.

Обернулся, а лодка уже затонула.

Слава Тенсесу! Успел.

Поднявшись вверх по круче, я вышел на небольшой утёс и попытался определиться на местности. С берега всё выглядело незнакомо. Тогда ведь я плыл на плоту, вокруг было иначе.

Ориентиром послужил Старый утёс. Всматриваясь в сторону течения, я заметил в сероватой зимней мгле его очертания. Значит и до Крутого Рога недалеко, вёрст, может, десять.

Мороз крепчал, а с ним крепчала и моя злость. Если доберусь до Гравстейна живым, то, клянусь Нихазом, перережу всем наёмникам глотки. (Я был абсолютно уверен, что это их рук дело.)

Но до гибберлингского поселения было далеко, и что делать дальше я не знал. Огнива и трута нет, из оружия лишь нож, тёплой одежды тоже нет… Куда не кинь, всюду клин!

Я неспешно побрёл вдоль берега, стуча зубами, словно заяц лапами по пню.

Ну и мороз здесь! Холодно как… как…

Сравнения в голову не лезли. Хотелось съесть или выпить чего-нибудь горяченького. А из-за невозможности подобного сделать, я начинал злиться.

И тут где-то внизу захрустели ветки. Я выглянул из-за ели: у прибрежной кромки причалила странная на вид длинная лодка, из которой стали выбираться три водяника. Один из них выскочил в воду, огляделся и… вдруг нырнул.

Меня от одного вида этой сцены пробрал холод.

Водяник вынырнул, взял верёвку и подтянул лодку ближе.

Я присел и стал дальше наблюдать. Водяники сняли какие-то корзины, долго о чём-то переговаривались, а потом принялись разводить костёр.

Делали они всё довольно медленно, уверенные в том, что никакой опасности рядом нет. Ещё бы! Ведь это их земля.

Я сидел в засаде, наблюдая за этими существами, вновь пытаясь разобраться, как к ним отношусь. А пока это думал, вдруг понял, что удача сегодня вновь на моей стороне. Теперь мне было понятно, что делать дальше.

Несколько минут, и уже я грелся у костра и раздумывал, как приготовить себе рыбу.

Кстати, можно поздравит нож с почином. Ведь он уже теперь отведал крови. Утолил голод, так сказать. Правда, начал с моей. Но, пожалуй, это ничего, пусть знает, кто его хозяин.

Выпотрошив пару крупных рыбин (кажется окуней), я наткнул их на палки и стал поджаривать на углях. А меж тем тела водяников подтянул к берегу и накрыл ветками. От них воняло тиной, тухлой рыбой и ещё какой-то гадостью.

Вернувшись к костру, стал греть то руки, то спину, то бока. Голова всё ещё гудела, очевидно, последствия удара по затылку.

План такой, — рассуждал я, — попытаться на лодке спуститься вниз к Крутому Рогу. Там в зарослях обождать до ночи и затем попытаться потихоньку переплыть этот опасный участок. Доберусь до плёса, потом на острова, и в Молотовку.

Возвращаться в Гравстейн пока не было смысла. Не зная там ситуации, не стоило лишний раз рисковать. Ведь как говорили гибберлинги: «Не зная брода, не суйся в воду».

Я ел и глядел на реку, всё ещё ожидая появления других водяников.

Не знаю как, но мысли постепенно откатились к моей собственной персоне. Все вопросы о своём прошлом, я тщательно подавлял: какой есть — такой есть. А почему — Сарн его знает! Так надо.

Кому надо? — вопрошал себя.

Все эти отрывки воспоминаний про Сверра, знакомство с мятежниками, особенно Северскими, да ещё слова Бажены про кровь единорога да сердце дракона… В общем, не человек, а какая-то мозаика.

Видно, в душе я смирился с такими странностями. Чувствую себя какой-то веточкой, плывущей по течению реки. Кто-то её уронил её в воду, или намеренно бросил, и теперь она, то бишь я, плыву, плыву… плыву…

Может, чтобы выбраться из этой речки, мне стоит доплыть до берега и потом бежать? Точно, и туда, где нет никого. Никого!

Подумал про это и тут же забыл.

В очередной раз, выплюнув мелкие острые косточки, я вдруг понял, что именно из-за них не люблю рыбу.

А потом другая мысль: о везении.

Мне часто и практически постоянно сопутствовала удача. В этом не было никакого сомнения. Везло так, как никому другому. А ведь действовал же больше по наитию. Жизнь была непредсказуема. Были в ней и неудачи, и большие победы — это тоже безусловно. Но всегда выходило так, что я даже умереть, толком, не мог. Меня словно возвращало сюда, в этот мир.

Удивительно, так ведь? Из-за этого вдруг начинаешь чувствовать себя… неуязвимым, а это притупляет чувства. Для воина подобное недопустимо. Удача — штука коварная, как и всякая женщина.

И я вдруг подумал, а кто такой собственно Бор? Что это за личность?

Даже есть перестал. Рыба остыла и была уже совсем невкусной. Да ещё не было соли, а без этого вкус совершенно не тот.

По крайней мере, в формировании меня как такового приложили руку три существа: Сверр, а также неизвестный дракон и единорог. Один отдал сердце, другой — свою кровь, третий — тело. Вот и вышел Бор.

Кто они все?

Про Сверра хоть что-то стало ясно, история остальных — сплошной туман.

А с другой стороны, ведь раньше это меня не так сильно волновало, отчего же я сейчас «проснулся»? Что поменялось?

Затушив костёр, я влез в лодку. Тонкая, лёгкая, она прямо летела по воде, и за какой-то час я добрался до Крутого Рога. Приходилось жаться к берегу и прятаться у зарослей, опасаясь столкновения с водяниками.

Выбрав более-менее удобное местечко, я вылез на берег, и стал красться вперёд. Через полчаса показалось небольшое плато, на котором хорошо проглядывались хижины водяников. Они мало чем отличались от тех, которые я видел в Светолесье у Белого озера.

Засев поудобней в кустах, я стал ждать. Так прошёл час. А, может, и больше. Жизнь водяников была однотипной и вполне понятной: все были заняты бытовыми делами. То починяли сети, то лодки, иные занимались просушкой рыбы. Одним словом — скукота.

Сторожей я не заметил. Издали всё виделось обычным мирным поселением.

И вдруг…

Сердце вдруг остановилось, а потом быстро-быстро забилось.

Откуда-то вывели человека. Оборванная одежда, следы кровоподтеков. Он был бос и постоянно подпрыгивал то на одной ноге, то на другой.

Человека я не знал. К нему спустился с крутого холма у скалы раскрашенный водяник в огромном шлеме в виде рыбьей головы. Он обошёл несчастного со всех сторон и ткнул гарпуном в бедро, словно стряпуха, что проверяет степень готовности мяса.

Слим? Вождь? — спросил сам у себя, но ответа пока не находил.

К человеку подбежали несколько водяников и практически мгновенно его раздели. То, что я принял за странный стрекот, оказался их смехом. Они копьями погнали человека по жердям кривого помоста к Вертышу.

Несчастный попытался отбрыкаться, за что получил сильный удар по голове. А потом его подхватили за руки и насильно потянули к воде. Через несколько мгновений пленный с громким плеском свалился в Вертыш. Там его уже поджидали ещё парочка водяников. Они подтянули человека к торчащему столбу и живо привязали так, чтобы из воды торчали плечи и голова.

Я всё это видел, и в голову закрадывались такие мысли, что словами не передать.

Кричал человек, наверное, целый час. И этот час мне показался просто вечностью. От каждого вскрика, у меня по спине пробегали мурашки.

А я всё продолжал сидеть в заснеженных кустах, глядя на эту картину, так и не в силах понять смысла подобного издевательства. Напрашивался только один вывод: это всё ради удовольствия. Ну а зачем ещё такие пытки?

Водяники изредка подплывали к привязанному и покалывали его своими гарпунами.

Рассуждения про мою персону и везение теперь казались такой глупостью. Вдруг подумалось, что если я оказался бы на месте этого человека.

Снова и снова я возвращался к мыслям о смерти, и при каждом раздирающем душу крике, на разум нападало какое-то оцепенение. Я вжимал голову в плечи, и даже закрывал уши.

Мертвое тело вытянули на помост. Мне было плохо видно, однако уже через несколько секунд я понял, что за вещь оказалась в руках одного из водяников: они снимали кожу с человека, сворачивали её в рулоны и уносили в хижину к вождю (я был абсолютно уверен, то это его дом).

Когда они закончили с «разделкой», в поселение снова вернулся привычный быт. Словно и не было ничего. Починка лодок, сетей. Рыбу потрошат. И всё бы ничего, но душа была не на месте.

Казалось бы, ну вот я хоть чуть успокоил её, и то чувство растущего бешенства из-за собственного бессилия, заглушая его одной лишь мыслью, мол, всё равно все умрём. Но тут снова вывели из дальней хижины ещё одного босого человека. Он громко рыдал.

Видеть здоровенного мужика раскидывающего сопли во все стороны было неприятно. Не то, что бы я его не жалел, просто подумалось, что можно было вести себя более… более… достойно. А тут… Не ребёнок же, в конце концов!

И снова вышел, одетый в рыбий шлем, вождь и долго осматривал пленного.

Его поволокли к реке, разрывая по дороге одежду. Схватив за руки-ноги легко забросили в воду. Привязали к тому проклятому столбу, и он долго-долго кричал от холода, от той невыносимой боли, страдая так, как не страдал никто на моей памяти. Даже предыдущий пленник, мне казалось, промучился меньше.

Уже вечерело. Человек в ледяной воде в отличие от своего товарища, продержался дольше. Когда он затих, к нему подплыли двое водяников, несколько раз ткнули своими гарпунами, а потом вытянули на помост посиневшее тело.

В свете уходящего солнца было плохо видно, но я знал, что его тоже «разделывают», как какую-то свинью, или телёнка. Вон понесли отдельно шкуру (зачем — непонятно), вон потянули мясо, кости…

Дождусь темноты и уйду. Не дай Сарн, попасть в руки-лапы этих гадов лягушатников. Лучше утоплюсь, или зарежу сам себя.

Только подумал, как услышал крик…

Сердце ёкнуло и остановилось. Я аж приподнялся, вглядываясь вдаль, в сторону хижины вождя водяников Слима.

Возле входа стояла громадная человекоподобная фигура. Это был орк.

Ещё один? — мелькнуло в голове. — Это как-то странно! Почему во всех диких племенах присутствует орки?

Крик повторился. Я понял: так плачут… дети.

Из тёмного зёва входа хижины вышел Слим, держащий в руке небольшой предмет… То есть, это был ребёнок. Голенький, совсем-совсем ещё малыш, от силы лет пять. Слим крепко сжимал его за ногу, подвесив дитя вниз головой.

Орк громко проорал и Слим поднял ребёнка вверх. Даже в таком тусклом вечернем свете я видел, как посинело от холода его тельце.

Чтобы сдержать нахлынувшее чувство бешенства, рвавшееся изнутри, словно дикий волк, я закусил ладонь.

Слим размахнулся, и тело ребёнка с силой ударилось о громадный серый валун.

Звук был глухим, типа, ш-шлёп-п! В стороны брызнула кровь и ещё что-то, я не досмотрел и резко сел. Закрывая глаза второй рукой.

О, Тенсес!

Это была единственная мысль. В висках стучало. Сердце рвалось наружу, а на глаза надвигались уже знакомые «шоры».

Спокойно! Спокойно! Спокойно! — уговаривая разум, удерживаю его от того, чтобы он не нырнул во мрак бешенства.

Бормочу, а сам вижу одну и ту же повторяющуюся картину. И с каждым следующим воспоминанием ярость закипала, рвалась наружу в желании уничтожить любого, кто звался водяником… Всё, что запомнилось до последней «волны» ослепляющей злобы, так это выступившая на ладони кровь. Зубы стиснули и без того порезанную ножом кожу, достигнув костей…

Я уже знал, что делать дальше, выпуская своего «дракона»…

13

В руках только примотанный куском тряпицы нож. Это чтобы не выронить его в пылу боя. С него медленно капает густая кровь. От частой работы он стал тупиться.

В живых практически никого из водяников нет. Разбежались. Вон последний. Стоит напротив, смотрит на меня своими выпученными глазами. Я чувствую, что ему страшно.

В пламени горящих хижин, весь измазанный темной вонючей липкой кровью водяников, я был похож на какого-то астрального демона. Или на иных чудовищ, о которых рассказывают легенды.

Водяник это понимал, не решаясь наброситься со своим жалким гарпуном. Он смотрел на торчащую на шесте голову Слима, а рядом с ней голову орка (откуда он тут только появился?), и медленно пятился назад к реке.

Десятки трупов. В голове одна мысль: убить их всех. Маленьких, больших — всех без исключения. Убить, уничтожить, как болотных жаб… Чтобы даже памяти не осталось. Сжечь в огне, оставить только пепел.

Двое людей, стоявших прямо за мной, единственные, кто спаслись, смотрели на меня с не меньшим ужасом, чем этот водяник.

Ах, как жаль, что убить можно только один раз. Я бы Слима бы прикончил раз двадцать, да ещё бы и разными способами. Убил бы, он воскрес, я бы снова его убил, он снова воскрес…

Эх, нельзя! А то тот звук шлепка бьющегося о камни тельца ребёнка до сих пор звучит в ушах. Никак не выходит из головы.

Прыжок. Ещё один. И вот я стою прямо подле водяника.

— Назначаю тебя вождём! — проорал я, легко отбивая его выпад. — Как тебя сейчас прикончить? Дай подумать.

Снова отбил выпад и сделал шаг ближе. Водяник хотел отпрянуть, но споткнулся и упал на снег.

Я налёг сверху коленом на грудь и замахнулся.

— Стой! Стой! — закричал кто-то сзади. — Это уже зверство!

— Отойди отсюда, — прорычал я. — Лучше поищи лодки.

Я закончил с водяником через десять минут. Его части разложил в виде руны Арга и несколько минут любовался.

— Жаль, что никого не осталось, — проговорил я, всё ещё неудовлетворенный победой.

Хотелось большего.

Вдруг другая моя частичка строго замотала головой: ай-ай-ай, отпустил на волю своего бешеного зверя.

«И что?» — зло рявкнула первая.

«Ты его не можешь контролировать. Совершенно не можешь… И где гарантия, что в будущем этот зверь не пожрёт тебя самого? — вторая частичка печально глядела на меня. Я её прозвал «единорогом». — Ты изничтожил не только взрослых водяников, и не только их воинов…»

«Пусть знают! — рассвирепел «дракон». — Люди это им не домашний скот!»

«Месть порождает только месть».

Диалог с самим собой прервал второй пленник, подошедший ко мне.

— Тот нагрудник, — вдруг сказал он, — принадлежал Сотникову.

— Что? — не понял я, с трудом возвращаясь в этот мир.

— Говорю, что нагрудник вождя водяников не его, а Ермолая Сотникова.

Мы встретились взглядами. Кажется, этот человек не очень-то выглядел испуганным, как его товарищ.

— Как тебя зовут?

— Игнат.

Я огляделся, пытаясь определиться, где нахожусь и направился к хижине Слима. Её, кстати, поджечь не успел.

Заглянув внутрь, я быстро нашёл валяющийся у входа нагрудник и взял его в руки.

— Видишь вот это клеймо? — говорил мне Игнат. — Я точно знаю, что такой же был и у Сотникова.

— Мало ли чьи доспехи…

— Ну да! В Сиверии часто найдёшь такие вещи, да так, чтобы они ещё были и похожи один на другой! Я утверждаю, что эта вещь принадлежала Ермолаю.

Ещё раз оглядев нагрудник, я резко протянул его Игнату.

— Отправишься со своим товарищем в Молотовку к Стержневу и доложишь. Ясно?

— А ты?

Я огляделся и подошёл к небольшому ларцу у стены.

— Не всё ещё сделал, — отвечал Игнату. — Кое-кто остался.

— И кто?

— Колдуны на Старом Утёсе.

— Да ты что! Это же самоубийство!

— Ну и хрен с ним!

Я присел у ларца и попытался открыть замок. Не получилось.

— Что это? — спросил Игнат.

— Нихаз его знает. Ладно, давай уходить отсюда.

Я подхватил ларец, и мы вышли наружу. Навстречу бежал второй пленный.

— Есть лодки, — сообщил он, задыхаясь.

— Вот и отлично, — бросил я. — Надеюсь, дорогу найдёте.

Игнат несколько секунд стоял, собираясь что-то сказать, но не подобрав слов, ушёл к пристани.

Я поглядел им вслед, потом подобрал камень и с силой несколько раз ударил по замку. С четвёртого удара дужка оторвалась, и я смог его снять.

Внутри лежало нечто похожее на старую книгу. Чуть полистав этот фолиант, я вдруг вспомнил, как старейшины Гравстейна сетовали на пропавшую реликвию, которая, мол, утонула в Вертыше. Она это, или не она, мне было не ясно. Но я закинул её назад в ларец и пошёл к пристани за лодкой.

Огонь ещё долго освещал холодные воды Вертыша. Даже достигнув противоположного берега, я различал, некоторые предметы на берегу.

В душе было гадко. Не хотелось никого видеть. И потому я решил, что после окончания своей миссии на Старом утёсе, какое-то время побыть одному.

14

Утро встретило меня пронзительным ветром, сбивающим с ног. Я вытянул лодку на берег, прихватил гарпун и пошёл на утёс. Взбираться вверх по пологому склону, по которому пролегала тропа, было очень трудно.

Шёл я осторожно, поминутно поглядывая вверх, опасаясь быть застигнутым колдунами врасплох. Не хотелось бы, чтобы мои кишки висели на их ледяных сосульках.

Где-то на середине подъёма, я заметил на небольшой площадке одного водяника. Он внимательно глядел на реку. Подкрасться к нему не составило труда. Среагировал он только, когда моя нога оступилась, и вниз покатились камешки. Прыжок и нож легко вошёл в районе кадыка.

Водяник безвольно повис на руке.

— Тяжёлый, собака! — выругался я, пытаясь не свалиться на скользкой тропинке.

Уложить труп водяника было трудно. Он всё намеревался скатиться вниз.

Оглядевшись, я снова пошёл вверх. Надо довести дело до конца.

Уже у самой вершины ветер чуть попритих. Я обошёл поросший соснами южный склон и вышел к небольшой ложбинке. Солнце выглянуло из-за серых туч. Его ослепительные лучи, отражались от белоснежных сугробов, вызывая на глазах слёзы.

Отдышавшись, я стал осторожно пробираться вперёд, внимательно оглядываясь по сторонам. Уже преодолев лесистую ложбину до половины, я учуял слабый запах дыма. Он доносился с восточной стороны.

Крался долго-долго. Сердце отчаянно билось о грудную клетку, но мысли в голове были чёткими и слаженными.

Шаг. Прислушался. Ещё шаг.

Кажется, что-то похожее на разговор донеслось справа.

Чуть присел и ещё шаг. Ноги увязали в снегу по колено. Пар изо рта вырывался густыми клубами, тут же инеем оседая на бороде и усах.

Шаг. Раздвинул ветки… Глаза долго шарили по площадке.

Кажется, здесь никого. Стал обходить деревья слева, прислушиваясь и принюхиваясь к окружающей обстановке.

Где-то в небе закаркала ворона. Солнце снова скрылось за небольшой тучкой, и тут же подул холодный ветер. Его порыв поднял вверх снежную пыль, отчаянно лезшую в глаза.

Я вышел к следующему ряду сосен и снова выглянул из-за веток.

Наконец-то: недалеко от края у небольшого костерка стояли трое водяников. Двое из них смотрели в сторону Крутого Рога, а последний сидел на валуне и что-то мастерил.

До них было довольно далеко, да ещё глубокий снег мешал. Если я выскочу, то явно не добегу, повиснув на «пиках». А подкрасться ближе не выйдет.

Колдуны обернулись и подошли к костерку, что-то обсуждая на своём «рыбьем» языке.

Мне виделся один выход: ждать. Желательно, чтобы они разделились и тогда…

Словно читая мои мысли, двое водяников отправились вдоль края утёса. Я тут же стал красться со спины к третьему, стараясь потупить взор и не смотреть ему в спину.

Но это не помогло. Я видел, как водяник замер и повернул голову в ту сторону, где я сидел в засаде. Два его товарища уже скрылись за соснами, хотя их сгорбленные фигуры всё ещё периодически мелькали за стволами деревьев.

Нас разделяло около пяти шагов. Я чуть согнул ноги, готовясь к прыжку. Физиономия водяника мне сейчас напоминала морду любопытной курицы. Его, не моргающие лупатые три глаза, оглядывали заросли. Подспудно, я думаю, он понимал, что его подстерегает какая-то опасность, но он был всё ещё не в силах определить её источник.

Шаг. Снег тихо-тихо скрипнул. Я отчаянно глядел сквозь водяника, стараясь не сосредотачивать взгляд на чём-то конкретном. Ещё шаг. Ладонь вспотела, сжимая нож.

И тут водяник вдруг повернулся ко мне. Я даже среагировать не успел, и мы уставились друг на друга. Так прошло несколько секунд.

Я прыгнул вперёд, но водяник отпрянул, при этом пытаясь схватить своё кривой жезл. Хорошо, что не успел, и я сделал выпад, вгоняя нож в район сердца. Лезвие с лёгким шипением распороло кожу и скользнуло внутрь. Ударом кулака левой руки, я свалил водяника наземь и, присев на колени, живо перерезал горло, лишая возможности позвать на помощь, или произнести заклинание.

Тонкая плёнка век опустилась вниз, закрывая его глаза. Я подхватил тело подмышки и посадил назад на камень. Чтобы оно не упало, взял первую подвернувшуюся палку и постарался ей подпереть водяника.

Висевшие на жезле на тонких верёвочках отполированные до блеска черепа явно принадлежали людям. А их небольшой размер говорил о том, что это были дети.

Я тут же с отвращением отодвинулся от черепков и быстрым шагом направился к зарослям. Вторые два водяника уже шли назад. Между стволами деревьев мелькали их худые фигуры.

Нападать решил на последнего. Прыжок был несколько неудачен, и мы покатились вниз к обрыву. Благо ещё, что нож не выпал из рук.

Три чётких удара в район груди и на снег полилась густая, словно слизь, кровь.

Оставшемуся водянику не было видно, что произошло и это хоть как-то спасло меня от внезапного нападения со спины. Я, полусогнувшись, рванул вперёд, выскакивая перед водяником, словно из-под земли и тем самым ошарашивая его.

Он выставил вперёд свой посох и пробулькал какое-то заклинание. Голову стянул «обруч», и я резко свернул в сторону. Надо сказать, весьма вовремя. Из-под снега вырвались четыре кривых ледяных «когтя». Кажется, один из них успел оцарапать мою ногу.

Влево, тут же вправо, снова влево… Водяник растеряно водил жезлом, чуть отступая назад.

Прыжок вперёд и тут же влево. Знакомое уже чувство «обруча» на висках и «пики» выскочили вверх, едва-едва не задев меня.

Вперёд и вправо… Не стоять на месте! Двигаться.

Влево, влево… вправо и вперёд. До колдуна ещё шагов десять… Резко назад, и снова вовремя. «Когти» подняли в воздух снежную пыль, закрывая на какие-то секунды меня от водяника.

Я подскочил к нему, перехватил рукой жезл и нанёс резкий тычок в бок. Колдун отклонился назад и лезвие полоснуло ему по руке.

Посох он держал крепко, используя его, как преграду между собой и мной. Я решил резко разжать пальцы, выпуская палку, и сделал шаг вперёд, нанося укол в район сердца. Водяник пошатнулся, пытаясь удержать равновесие, и тут же из-за этого пропустил удар. Для пущей верности, я крутанул рукоять ножа.

Водяник замер, чуть согнувшись. Резким движением выдернув нож, я примерился и уже не торопясь снова пустил его в ход. А потом ударом кулака свалил водяника на снег. Опустившись коленом ему на грудь, не давая пошевелиться, приготовился закончить дело.

Нож скользнул по дряблой коже и из трахеи послышался характерный свист, вырывающегося из лёгких воздуха.

Вот и всё. Кровь резкими толчками лилась на снег.

Надеюсь тут, на утёсе, больше нет водяников. Эта мысль чуть успокоила разум, хотя от напряжения руки всё ещё дрожали, словно листья на ветру.

Я поднялся и оглядел место схватки. Выглянувшее солнце, снова ослепительно резануло по глазам, вызывая слёзы.

Да, кажется от брошенного в воду камня, пошла слишком большая волна. Но всё к этому и шло. Если бы не я, то проблему решил бы кто-то иной. Может, и Молотов нанял бы каких-нибудь ребяток…

А, может, Бор, так того требовали боги? Наверное, эти водяники перешли все допустимые нормы морали, и Сарн… или Нихаз… а, может, и они оба решили таким образом, используя меня, погубить нерадивое племя дикарей.

Я вытер нож и вымыл руки снегом.

Мысль о том, что следовало бы где-то отсидеться, уже заменилась иной. Уж если началась такая «каша», то её следует доварить до конца. Иначе будет только хуже.

С этими мыслями я пошёл вниз к реке, к привязанной лодке.

15

Холодно… очень холодно. Ещё эта отупляющая усталость… голод…

Я плыл сквозь ветер, пургу, обходя на утлой лодочке льдины, гребя, что есть силы к Гравстейну.

Прощать… оставить, как есть… Ну, уж нет! Чего прятаться, разберёмся как мужчины.

Живот жалобно заурчал. Я зачерпнул рукой воды и сделал маленький глоточек. Голод это не заглушило, но хотя бы чуть обмануло чувства.

Раз. Два. Слева. Справа. Ещё один гребок… Раз. Два…

Спина от неудобной позы затекла. А мне ещё плыть и плыть.

Темнело быстро. Рисковать и плыть наобум я не хотел, потому стал искать место, чтобы причалить. Для лагеря выбрал западный берег: на нём случайных встреч с водяниками будет поменьше.

Тут сквозь деревья мелькнул силуэт чего-то похожего на избу. Я резко развернул лодку и направил её к обледенелому берегу. Осторожно причалив, осмотрелся по сторонам, и стал выбираться вон. Причём делать это пришлось, крайне осторожно, поскольку лодка так и норовила сбросить меня в воду.

Подтянув её как можно дальше, я выбрался на твёрдую землю и стал взбираться вверх по круче. Минут через десять вышел на узкое плато, где сквозь заросли какого-то кустарника, различил чёрные обугленные бревна избы.

Дом, судя по всему, горел давно. Большая часть стен уже начала покрываться характерным для этих мест зеленоватым лишайником. Дверей не было и я осторожно вошёл внутрь. В пустые окна пробивался вечерний свет. Через дыры в прохудившейся крыше изредка залетал снежок.

Я снова вышел наружу и обошёл избу. Брёвна лишь слегка обуглились, а в середине они всё ещё оставались более или менее нормальными. Я подковырнул их ножом и вернулся к двери.

Пожалуй, остановлюсь тут на ночь. Это всё лучше, чем сидеть у берега, замерзая от порывов ледяного ветра.

Вернувшись вниз к Вертышу, я спрятал лодку в зарослях и, забрав ларец, снова пошёл к дому.

Сон не шёл. Во всём виноват голод и холод. От этого в душе снова пробуждался постоянно недовольный «дракон».

Кое-как примостившись, я попытался заснуть. А в голову снова заползали мысли о моём прошлом.

Удивляло больше всего то, что я не сильно рвался его выяснить. Как будто, так и надо было.

Во мне загадок больше, чем во всём Сарнауте.

Бор — кто он, вообще, такой?

Я помнил, хоть и отрывками, жизнь Сверра, с которым, впрочем себя и ассоциировал. А о Боре, Нихаз его дери, ничего!

Откуда он? Точно ли с Ингоса? Или это просто наложились воспоминания Сверра? Загадка на загадке.

Кто-то подлез под самый бок. И чуть приоткрыл глаза, всё же не смог в серой вечерней мгле ничего различить.

— Кто там? — проворчал я.

— Холодно, что-то, — проговорил знакомый голос.

— Стояна, ты?

Молчание и долгое сопение.

— Опять погреться? — спросил я.

Снова сопение. Я закрыл глаза и попытался заснуть.

— Долго ты идёшь, — сказала Стояна.

Это точно был её голос.

— А куда мне торопиться? — пробурчал я, ощущая, насколько холодное её тело. Это чувствовалось даже сквозь одежду.

— Ты не тем занят, — сказала Стояна. — Всё какой-то ерундой маешься.

— О чём ты? — спрашивая, а сам чувствую, как глаза прямо-таки сами собой закрываются.

— Разобраться, как мужчины…

Стояна хмыкнула.

— Мстишься, а оправдываешься перед самим собой словно набедокуривший сорванец. Дело у тебя совсем другое!

— Что ты всё загадками говоришь? — рассердился я, пытаясь оттолкнуть друидку.

— А то и говорю… Ты разве не видишь?

— Что не вижу?

Стояна вздохнула.

— Иного мира, вот чего… Да не спи ты! Слышишь? — прошептала Стояна на ухо. — В Чёрной Избе не нельзя спать.

Знакомое название, — подумалось мне. — Кто-то уже рассказывал про Черную Избу.

— Самое мудрое, — проговорила друидка, — закрыть дверь. Иначе до утра не протянешь.

— Какую дверь? Где ты её тут видишь?

Стояна махнула рукой в сторону. То, что можно было назвать дверями, валялось в сторонке от входа. Они практически вросли в землю, так что отрывать их оказалось весьма трудно. Провозившись, какое-то время, я выставил их на входе, оправдывая себя тем, что хотя бы как-то закроюсь от пронизывающих порывов ветра.

Несмотря на проделанную работу, мне по-прежнему хотелось спать.

Я опустился на своё место и сжался в комок. Друидка присела рядом и снова прильнула ко мне. Она вдруг приподняла акетон, прильнув всем телом, и её пальцы пробежали по груди вниз к животу, и ниже.

— Ты чего такая холодная? — проваливаясь в дремоту, проговорил я, чувствуя, что мне всё-таки приятно.

— Да не спи ты! — как-то обиженно сказала друидка.

— Чего ты хочешь? — раздраженно спросил я.

— Чего?.. Тепла… ласки… Очень хочется, — и тут она прильнула своими губами к моим. — Ну что же ты?

Тело охватила знакомая приятная дрожь. Давно я не был с женщиной. Хотя, чего сразу давно?

Я потянулся и обнял худенькое тельце друидки. Рука скользнула под её куртку и друидка зашептала мне на ухо:

— Такой горячий… живой…

— Стой! — я мигом проснулся от ворвавшейся в мозг страшной мысли, отталкивая Стояну. — Ты что? Мертвая?

Друидка усмехнулась.

— Какой ты тугодум! — несколько игриво проговорила девчушка, снова пытаясь поцеловать меня в губы.

Я тут же отстранился, и она встала, и, как мне показалось, обижено отошла в сторону.

— Не спи! — приказным тоном сказала девушка.

— Уснёшь тут с тобой! Пристала, как банный лист…

— Не сердись, ладно? Я не хотела тебя обижать… просто никогда…

Друидка тяжко вздохнула.

— Попалась я. Очень глупо получилось…

— Да о чём ты?

В ответ тишина. Я открыл глаза и встал: в лунном свете, струящемся сквозь проёмы окон, было видно, что в избе никого нет.

Привиделось, что ли? Мозг отказывался соображать. И снова стало тянуть в сон.

Где-то снаружи заскрипел снег. Такой звук бывает, когда кто-то ходит по морозному насту.

Я прислушался. Вроде тихо.

И тут снова скрип, но уже чуть левее и ближе. Рука сама собой легла на «кошкодёр».

Сон мигом слетел, и сердце быстро застучалось в груди.

К избе кто-то шёл. И этот некто остановился у дверей, переминаясь с ноги на ногу. Мне показалось, что существо снаружи словно принюхивается.

Снег снова скрипнул, и этот неизвестный пошёл вокруг дома. Секунда-вторая, я ждал, что он подойдёт к маленькому проёму окна.

Шаг. Ещё шаг. Я всё глядел, став на изготовку.

Чёрная тень быстро мелькнула и тут же пропала. Стало тихо-тихо.

Я решился подойти к двери и осторожно приотдвинул её в сторону. Полная луна прекрасно освещала мир вокруг и на снегу отпечатались чьи-то следы, ведущие за дом. Это были следы человека.

Я вернулся в дом и снова закрыл проём дверью, при этом подперев её изнутри толстым бревном.

До самого утра вокруг дома периодически кто-то ходил. Мне даже подумалось, что снаружи было несколько существ.

Водяники? Гоблины? Орки? — гадаю и тут же отметаю все варианты.

Странная походка. Очень странная… Кажется, мне уже приходилось с подобной сталкиваться. Только вот мозг сейчас не хотел искать нужного ответа.

Когда взошло солнце, я чувствовал себя разбитым и от того очень рассерженным. Звуки шагов стихли ещё пару часов назад, но я не решался выйти.

Я не трусил. Но осторожность никогда не мешала.

Убрав из проёма дверь, я выглянул наружу и снова оглядел следы, оставленные явно человеческими ногами. Они накрутили вокруг избы целую тропинку. Удивительно, что двери они даже не тронули, и не пытались проникнуть внутрь.

И тут я понял, кто мог быть этими странными существами — мертвецы. Нежить.

От этой мысли волосы на голове встали дыбом. Я же в той местности, что на карте звалась Могильником.

— Спасибо тебе, Стояна за подсказку, — проговорил я, глядя в небо. — И чтобы я без тебя делал?

Спустившись вниз к Вертышу, я вытянул припрятанную лодку, и снова погрёб к Гравстейну… решать вопросы по-мужски…

16

Лицо Ефима красноречиво говорило о его растерянности. Он явно не ожидал меня увидеть. Молотов поднялся, глаза его стали размером с хороший медный пятак.

— Ты…

Прозвучало это больше, как вопрос. Затем Ефим просто захлебнулся и опустился на лавку, потирая затылок. Его лицо расплылось в заискивающей улыбке.

Пробраться к купцу в дом было плёвым делом.

— Не ждал? — хмуро спросил я, проходя в светёлку и поплотнее прикрывая за собой двери.

— Честно скажу, что не ждал.

— Даже догадываюсь почему, — зло усмехнулся я.

— Нет-нет… я не причём.

— Конечно! А кто им рассказал обо мне? Кто выдал, что я Бор? — пошёл я напролом, хотя сам наверняка не имея доказательств того, о чём так убеждёно говорил.

— Ну… ну… ты пойми… у тебя дети есть? — спросил Ефим.

— Нашёл чем прикрываться.

— Я не о том. Они надавили… а у меня дети, жена… да ещё брат в заложниках…

— И ты меня выдал.

— Так вышло… я не хотел, мне пришлось. А они сговорились друг с другом и решили тебя прикончить. Когда принесли твои мечи, я подумал, что у них всё вышло.

— Где оружие? — сухо спросил я.

— Тут… в сундуке. Я прибрал…

— Ну ты и… Вытягивай.

Молотов засеменил на своих длинных кривых ножках к стоявшему в углу комнаты сундуку и дрожащими руками принялся открывать замок.

— Они принесли, а я спрашиваю, мол, что произошло. Говорят, схватили тебя, связали и хотели в Вертыше утопить…

Тут Молотов наконец открыл замок и несколько испугано посмотрел на меня.

— Я не думал, что до такого дойдёт, — врал он мне. — Честно, не думал. Они угрожали и я… и я…

— Хватит блеять, как козёл! — рявкнул я и подошёл к Ефиму.

Он вытянул из сундука свёрток, в котором лежали мои мечи, лук и колчан.

— Чего ж не утопили? — спросил я, осматривая оружие в тусклом свете одинокой свечи.

— Был вечер. Темень, не видно ни зги. Дело поручили трём «лопухам». Они всё приготовили, а потом вдруг откуда-то, по их словам, полезла нежить. Те испугались, бросились наутёк. Когда вернулись — лодки нема. Решили, что связанный ты долго не протянешь. Или на порогах разобьёшься, или водяники тебя…

— Н-да. Так за всё мне следует благодарить нежить?

Молотов стушевался и замолчал.

— А мечи, смотрю, припрятал. Понравились?

— Да почему же? Просто так вышло…

— А чего ж не спишь? Совесть поди мучает?

Молотов огляделся по углам и шёпотом ответил:

— Мне сон вчерась был. Вещий… И страшный, аж жуть! Дело такое: стая ворон налетела и села на заборе вокруг моего дома. Пригляделся, а то и не забор вовсе. Мечи из земли торчат. Точь-в-точь, как твои… Я хотел было прогнать ворон, а некто во сне и говорит, что нельзя этого делать.

— Почему?

— Вороны, мол, прилетели охранять мою семью. Их прогонять никак нельзя.

— Некто? Кто именно?

— Не знаю… Кажется, женщина. Молодая… Помню, что рядом с ней была… собака… или ещё кто. Крупное животное.

— Рысь?

Ефим задумался, а потом продолжил:

— А за оградой — волки. Много волков. Такие свирепые, ободранные… С зубов кровь капает… Страшно. Я утром сходил в церквушку к Вере… Смирновой… Помолился Тенсесу, ей рассказал, а она говорит, что вороны всегда не к добру. Кровь прольётся… скоро…

— Мои мечи — Братья Вороны, — сообщил Молотову я. — Небось, не ведал?

— Что?..

Молотов побледнел. Тут дверь в светёлку распахнулась, и внутрь стремительно вошли двое: Лешук и ещё один высокий крепкий человек. Они стали в проходе, свирепо уставившись на меня.

— Так-с! — растянуто проговорил Лешук. — Вернулся?

— А ты не ждал, — усмехнулся я, подвешивая пояс с мечами.

Больше никаких разговоров не было. Громила за спиной Лешука бешено вытаращил глаза и прыгнул на меня.

Такой прыти я не ожидал. Его кулаки лихо пробежались по моим рёбрам, выбивая из нутра тяжёлый вздох.

Признаюсь честно, что впервые столкнулся с таким мастером кулачного боя. Бился он весьма искусно. Несколько секунд, и я отлетел к дальней стене, больно ударяясь затылком о брёвна. Молотов испугано попятился, вжимаясь в стену.

Я поднялся, сплёвывая на пол сгустки крови.

«Вот, кажется, и первая кровушка полилась», мелькнуло в голове, что-то вроде мрачной шутки.

Так драться мне ещё не приходилось. Да и глупо казаться крутым в том деле, в котором ты не мастер.

— А если так? — ухмыляясь, спросил я, вытаскивая сакс и фальшион.

Громила чуть попятился, а потом сделал глупость и бросился вперёд, видно рассчитывая выбить оружие из моих рук. Два движения и его тело глухо рухнуло на пол. К моему сапогу потянулась темная струйка крови.

Лешук от неожиданности даже открыл рот. Он как-то неуверенно потянулся к своему клинку, но я сделал несколько шагов, всаживая ему в живот фальшион.

— У всех бывает конец, — сказал я, уже обращаясь к Молотву. — У «волков» тоже…

Купец испугано смотрел на меня, всё ещё вжимаясь в стену.

— Где их лагерь?

— З-з-за… з-за-а… посёлком… с-севернее…

Он с большим трудом смог выдавить из себя слова.

— Знаешь, почему я тебя оставлю в живых?

— Н-нет… Почему?

Я усмехнулся и вышел вон, бросая напоследок: «Чаще ходи молись. А не то грехи к земле придавят»…

Накануне поздно вечером я наконец доплыл до пристани. Благо, что тут никого не было и мне удалось практически незамеченным добраться к матушкам Глазастикам.

Они несколько удивились, глядя на мою усталую фигуру.

— Ты где пропал? — начали спрашивать гибберлинги, но потом замолчали, ошарашенные увиденным.

На стол с глухим звуком опустился сундучок.

— Это… это…

— Оно самое. Ни о чём сейчас не спрашивайте и никому пока не говорите, что я вернулся в Гравстейн.

Матушки, кажется, меня не слушали, глядя на ларец. Первым решился дед. Он резко открыл крышку и охнул.

— Слава… слава…

Дальше они забормотали на своём языке.

— Молотов в посёлке? — спросил я, наскоро перекусывая копчёной колбасой и заедая её пресным хлебом. — Мне нужен тулуп или что-то в этом роде. Замёрз, как собака!

Гибберлинги пропустили мои слова мимо ушей, всё ещё не в силах поверить в то, что я вернул их святую книгу.

— Эй, вы меня слышите?

— О, Бор! Ты не представляешь, что сделал для нас!

— Представляю. А теперь внимательно слушайте, что я вам говорю. Люди Молотова — разбойники. Мятежники. Они связаны с тем бунтом в Орешке.

— Что? Не может быть!

— Я точно знаю! Прикажите, чтобы усилили охрану на воротах и стенах. Особенно этой ночью.

— Почему именно этой?

— Во имя Святого Арга! Не задавайте вопросов, а просто делайте.

Закончив есть, я схватил тулуп, шапку и вышел вон.

И вот теперь, разобравшись с Лешуком и выяснив, где лагерь наёмников, я тихо вышел из дома Молотова и направился в сторону Ухающего леса.

17

В небе висела холодная полная луна. Было светло, почти как днём. Я осторожно двигался вдоль отвесной серой скалы на север. Чёрные сосны отбрасывали длинные чёткие тени, глядя на которые мне в голову начинали заползать мысли о нежити.

Как мне повезло тогда в Черной Избе. Если бы не совет Стояны…

Где-то впереди периферийным зрением я отметил тусклый свет, похожий на свет от костра. Несколько мгновений понадобилось, чтобы я снова определил источник, и после этого чуть изменил свой курс, направляясь в лагерь наёмников.

Это тебе не с водяниками драться, — говорил сам себе. — Эти ребята поматёрей будут.

Тут в голову пришли слова Молотова про его вещий сон. Да, крови сейчас прольётся столько, что ой-ой-ой!

Ухающий лес прозвали так за то, что здесь обитали полярные совы. Гибберлинги приспособили их для передачи почты. Говорят, что они даже умудрялись отправлять этих птиц через астрал.

Конечно, в это было трудно поверить, но в последнее время, много сказок превращалось в быль. А с помощью колдовства и не такое можно было сделать.

Полчаса и я приблизился к источнику света.

Впереди, на большой поляне, огороженной с двух сторон отвесными скалами, виднелись несколько простеньких изб, подле которых горел один большой костёр. Возле него дежурили четверо людей.

Эти ребята выглядели достаточно бодро, и ждать, что они прилягут, или где-то присядут отдохнуть, не приходилось.

Я достал лук и стал осторожно натягивать тетиву.

Легкий порыв ветра донёс запах человеческого жилья. Сразу же подумалось, что там, в этих маленьких заснеженных избах, дремлют люди. А, может, о чём-то тихо переговариваются, вспоминают былые дела. Или своих родных. И они даже не думают, что многие, если не все, сейчас отправятся в чистилище…

От подобной самоуверенности, я даже внутренне ужаснулся. Никак не ожидал от себя, что порой могу быть таким чудовищем.

— Неужели тебе их не жаль? — вдруг спросил у самого себя, натягивающего тетиву и проверяющего её на прочность.

— Жалость — это первый враг справедливости. За всё надо платить! А считать это личной местью — глупо. (Сказано в пику Стояне.) Так уж получилось, что я лично оказался затронут в столь крупном деле, связанным с мятежниками.

— Хороший же ты выход придумал — всех убить. Без суда, без…

Я сердито цыкнул на самого себя.

Что за сопли? Как баба, прямо!

Тетива глухо тенькнула и я вытянул первую стрелу. Пальцы вдруг перестали слушаться. Их охватила какая-то нервная дрожь, хотя внешне я полностью сохранял спокойствие.

Прицелился, и тут же пришлось опустить руки.

Надо точно знать, чего я хочу, и что собираюсь сделать для этого. В противном случае не стоило и браться за дело.

Убийство — основная часть военного ремесла, и все кто в той или иной степени завязались с ним, этим ремеслом, понимают, либо должны это понимать. А следовательно — и соглашаться со всеми вытекающими последствиями. Аргумент, типа, убей врага, иначе он убьёт тебя — лишь оправдание, и, по моему мнению, очень слабое оправдание. Но оно помогает солдату выживать в трудных условиях войны.

Солдат выполняет свою работу: бьётся с врагом, чтобы защитить свою страну, свой мир, своих близких, товарища наконец… Да мало ли чего ещё! В любом случае, солдат должен уметь найти смысл собственных действий, обелить их в своих собственных глазах, и глазах окружающих. Я думаю, что при этом он чётко понимает, что противник перед ним — такое же обычное существо из мяса, костей, крови. Потому, ему приходиться сосуществовать как бы в двух разных «мирах»: один — это жизнь в обществе, с его моральным принципами и законами, а второй — сражение за это общество, но уже по иным правилам.

Солдат не воюет один. Рядом с ним товарищи, которые всецело поддерживают и понимают его… И это очень ему помогает. Ведь он такой не один. Скажет себе: «Нас — целая рать!» И сразу на душе полегчает…

Другое дело — одиночка.

Я опустил лук, при этом внутренним взором окидывая свое естество.

Кто же я? «Маска», как сказал Жуга Исаев?

В своих действиях руковожусь больше чувством долга, мол, так поступать и надо, так мне велит этот самый долг. Свернуть с пути нельзя, да и, признаться, уже не хочется. Охота на человека стала смыслом жизни…

Скажите, кто в здравом уме пойдёт на подобную «охоту» в одиночку? Смерть в любом движении, в любом действии… Аморальная личность. Преступник, на службе Лиги — вот кто я. Узаконенный официальный убийца.

Вдруг вспомнил лица солдат, тогда в Орешке, когда проводил допрос пленных мятежников с целью выяснения местонахождения эльфа. Они горели такой неприязнью, что будь я их врагом, то тут же кончили бы.

Почему вдруг все эти мысли пришли сейчас? — спрашиваю и не нахожу ответа. Что же изменилось? Неужто пресытился?..

Вон стоит очередная «добыча». Сказать, что я испытываю к ней какую-то ненависть — так это неправда. Есть только азарт, какой рождается у охотника. При этом голова работает ясно и чётко.

Отчего же проснулась жалость? Вроде, я не слыл особым человеколюбцем. Живу один, действую один… Помощников не требую… ну, разве, когда-никогда приходится прибегать у чужим услугам… Делаю всё чётко, без лишних соплей. Как говорится — по справедливости, по закону. Оправдываться мне незачем, да и нет перед кем. Самое главное ведь, что я верю во всё это, как в непреложную истину.

В чём же проблема? Неужто совесть проснулась?

Луна зашла за тучу, и стало темно. Люди у костра виделись неясными тенями, и я уже подумал, что отменю свою «охоту», как в ход истории вмешалась случайность.

— Там кто-то есть! — вдруг сказал один из часовых, чётко указывая в мою сторону.

Его слова эхом разнеслись над поляной и достигли моих ушей.

Я замер. Мысли в голове замерли. Всё замерло и напряглось в каком-то ожидании.

— Где? — спросил второй стражник, глядя в указанном направлении.

— Там, за теми двумя соснами.

— Не вижу.

— Но там точно кто-то есть.

Говоривший меня не видел. Но он знал, что за деревьями сидит враг. Он чувствовал его, то бишь меня.

Я поднял лук и прицелился.

Бзынь! Молния пробила тело насквозь, вырывая со спины стражника громадный клок. Кровь брызнула во все стороны.

Бзынь! Второй стражник остался без головы. Она лопнула, словно перезрелый плод.

Молнии летели с тихим противным шипением, которое бывает, когда кидаешь в воду горящую головню.

Бзынь! Третья стрела и на землю свалилось очередное тело.

Последний стражник пришёл в себя и не своим голосом заорал:

— Нападение! Нас атакуют!

Он прыгнул в сторону. У меня было несколько секунд.

Я прицелился в мчащуюся прочь фигуру. Бзынь! Тихий шорох и молния вонзилась ему в спину.

Тут же распахнулась двери и из изб высыпали люди. Они ещё не сориентировались, откуда нападение и крутили головами во все стороны.

Три. Четыре… Семь… Одиннадцать… Шестнадцать… Восемнадцать человек. Больше пока не видно.

Несколько наёмников столпилось у костра, став плечом к плечу и обнажая мечи.

Бзынь! В толпу ворвалась зачарованная стрела, разорвавшая тела на громадные куски мяса и костей.

Чей-то гортанный вскрик и в стоявшую рядом сосну вонзилась голубоватая молния, исходившая из рук лысого тощего наёмника. Дерево застонало, закряхтело и свалилось на бок, тут же вспыхивая ярким пламенем. В его свете я стал виден для наёмников.

Бзынь! Ещё один взрыв и ещё трое разлетелись в стороны, словно пушинки.

Остальные наёмники быстро очухались и кинулись в бой.

Лук в сторону. Фальшион и сакс со знакомым стальным скрипом вылезли на свет и началась смертопляска.

Прыжок вперёд. Блок. Финт и укол. Один готов.

Блок. Блок. Присел под левую руку противника. Тут же выпад ему в бок. Сакс смачно распорол тулуп и воткнулся под рёбра. Второй готов.

Тут же выпад и на снег свалился третий.

Я отступал, блокируя и уворачиваясь от ударов.

Свалился четвёртый, а с ним и пятый.

Не знаю, видно какая-то интуитивная мысль, заставила прижаться меня к земле. И тут в воздухе кривой линией со страшным свистом и шипением прочертилась голубая молния. Она вонзилась в скалу, вырывая из неё громадные камни.

Я подскочил на ноги и кинулся в кусты. Следом бросилась чья-то тёмная фигура. Наёмник никак не ожидал, что результатом его прыжка окажется воткнутый в живот фальшион. Лезвие вошло в него, словно нож в масло. Звук получился похожим на «бу-уль-т-т». Я оттолкнул ногой начавшее заваливаться тело и скрылся в темноте.

Колдун. Конечно, в таких отрядах должен быть такой человек. Не всё же делать только кулаком да мечом. Вопрос: как его убить?

Пару раз я увернулся, ещё, может, пару и потом всё!

Блок. Финт и укол прямо в район горла. В лицо брызнуло что-то горячее.

Ещё один готов.

Я отступил дальше в лес.

— Стойте! — заорал чей-то голос. — Все назад. Он нас по одному там перебьёт!

Прошло несколько секунд, и сверху загрохотали голубые молнии. Они жадно барабанили по земле, возникая просто из воздуха и ослепляя своими разрядами. Снег шипел, и вскоре среди вспыхивающих деревьев появились громадные проталины.

Я покатился вниз с горки, каждую секунду ожидая удара очередного разряда. Но пока мне везло. Через несколько секунд я вышел из этой колдовской грозовой зоны, и затаился у небольших кустов.

Молнии еще несколько секунд барабанили, поджигая сосны и плавя снег. Я неслышно пошёл в обход, готовясь к следующей атаке.

На поляне у изб осталось четверо и один из них всё тот же лысый колдун. Он тяжело дышал, глядя на пылающие деревья.

Луна вышла из-за тучи, дополнительно освещая местность вокруг.

Шаг. Второй. Ещё один… Я всё ближе и ближе…

— Кто это был? — послышался испуганный голос.

— Нихаз его знает! — зло бросил второй.

— Он один? — продолжал спрашивать взволнованный наёмник.

— Да закрой ты свой рот! И смотри в оба!

— Да он сдох уже! — добавил третий, глядя при этом на колдуна. — Верно?

Лысый колдун тяжело дышал. Он лишь однажды создавал столь могучую грозу, да и то по молодости и неопытности лет, едва, при этом, не погибнув от истощения. Силы и сейчас были на исходе.

— Вы видели, что он сделал с нашими ребятами? — не унимался первый наёмник. — Жуть! Я такого в жизни не видел. Он двигался, словно… словно…

— Да ты вообще мало что в жизни видел, — ответил второй. — Но всё равно эта сука здорово подготовлена.

Шаг… Шаг…

Нас разделяли какие-то десять саженей. Наёмники глядели на лес, не ожидая, что я выйду у них из-за спины.

Первым следовало убить колдуна.

— Надо проверить, — предложил третий воин.

— Ага, сейчас! — возразил первый. — А если он жив? Ты сунься туда и…

Закончить он не успел: фальшион жадно вонзился в шею колдуну, застревая в костях позвоночника. Его голова завалилась на бок, а ноги «затанцевали», как у пьяного.

Оставшиеся трое наёмников попятились назад, глядя на меня безумными глазами. В их понимании я «просто возник из ниоткуда».

— Где Касьян Молотов? — сухо спросил я, деловито вытягивая меч.

Голова колдуна завалилась назад, вися на каких-то лоскутах. Тело сделало несколько нечётких шагов и завалилось в снег.

— На «Валире», — ответил кто-то из солдат.

И тут один из них, посчитав, что я потерял бдительность, замахнулся мечом.

Шаг вперёд, блок и удар. Сакс остался у него в груди. Тут же уклон, подспудно выхватываю «кошкодёр» и на землю упал второй наёмник. Последний, тот, что всё спрашивал испуганным голосом, начал было пятиться, но поняв, что ему всё равно конец. Опустил голову и, кажется, стал молиться.

Я колебался всего лишь секунду, глядя на несчастную фигуру. И в памяти запечатлелось одно: толстые девичьи губы, скривившиеся в жалкую букву «О»…

18

Гибберлингские стражники долго ещё поглядывали в сторону Ухающего леса. Видеть зимой грозу, да ещё целую кучу молний — это нечто странное. Решено было известить об этом старейшину.

Через час со стороны чудной грозы появилась одинокая человеческая фигура. Она уверенным шагом двигалась к посёлку.

— Кто это? — переспрашивали друг друга гибберлинги.

Фигура подходила ближе и вскоре её узнали:

— Бор-Законник! Это он!

Я вошёл в посёлок под всеобщее ликование. Меня подхватили и чуть ли не силой потянули в дом к старейшине.

— Никогда ещё человек, — говорил старший из «ростка» Задумчивых, — не делал для нас столь значительного дела.

Я понял: гибберлинги посчитали моё отсутствие желанием расквитаться с водяниками за то, что те напали на плоты, и потопили их реликвию. Разубеждать их в обратном у меня не было желания, ведь всё равно вышло примерно так, как им думается. Для них сейчас более важен результат. И в подобном свете я выглядел бесстрашным героем, честно бросившимся на превосходящее число врагов, чтобы восстановить справедливость и покарать дикарей.

Следовало всё рассказать, и я кратко и скупо поведал о своих приключениях, ловко избежав объяснений по поводу того, почему сражался только ножом. Гибберлинги слушали, затаив дыхание. Услышав о том, что я стал свидетелем того, как Слим убил ребёнка, вызвало такой гам, что на несколько минут мне пришлось умолкнуть. И плевать, что ребёнок был человеком. Гибберлингам явно претило одна только мысль, что можно так поступить, не считаясь ни с какими нормами морали.

Потом старейшина приказал готовить пир. Да такой, чтобы и еды и выпивки было горой.

— Не жалеть запасов! — провозгласил он.

Ко мне ринулись гибберлинги. Каждый хотел потрогать живого героя, в одиночку уничтожившим практически всех водяников.

Мохнатые лапки тянулись ко мне, дергая то за полы тулупа, то гладя акетон, то разглядывая оружие.

Гуляли до утра. Меня никто не спрашивал о тех странных молниях на краю Ухающего леса. Казалось, даже старейшине на это было наплевать.

Но это только казалось.

Когда я очутился подле него, при этом всосав уже добрую порцию эля, Задумчивый спросил:

— Матушки Глазастики говорят, что ты назвал людей Молотова, его наёмников, мятежниками. Это так?

Я не ожидал вопроса, и это было по моему лицу.

— Так, — кивнул ему в ответ.

— И что там произошло?.. Хотя не надо говорить. Дела людей нам не интересны… Уверен, что ты поступил верно.

— Я поступил по справедливости.

— Слова воина, — улыбнулся старейшина.

Он долго смотрел мне в лицо, прежде чем снова спросив:

— Это правда, что ты у водяников орудовал только одним ножом?

Я кивнул.

— Это же невозможно!..

— Смотря, как подойти к делу, — хотел браво улыбнуться я, но на лице застыла уставшая кислая мина.

Прокрасться в спящий лагерь и повырезать водяников один за другим, тихо, без угрызений совести, жестоко…

Что здесь сложного?

Другое дело, пересилить самого себя. Преодолеть то странное отвращение, от того чувства, что действуешь… как-то не честно… не благородно… Хотя, какое, к Нихазу, может быть благородство в убийстве, будь оно оправдано или нет?

А пересилив, загнав это чувство в дальний угол сознания, заходишь в одну хижину и вырезаешь всех мирно спящих водяников. Медленно, осторожно, чтобы не разбудить остальных. Потом поджигаешь дом и идёшь к следующему.

Дольше всего я возился с тем орком. И откуда он только взялся? Потом нашёл Слима…

Первое, что поразило в его хижине, так это обилие черепов. Человеческих (малых да больших), звериных, даже пару гоблинских. И, главное, все отполированы до такого белого цвета, что с его чистотой не сравнятся даже белки глаз.

— В их посёлке был орк… В посёлке гоблинов, тоже, — сказал я, а потом поведал о найденной амуниции Сотникова.

— Интересно, — это всё, что сказал старейшина.

Он долго теребил свою бороду. Пьяные гибберлинги затянули какую-то свою песню, заглушая все звуки вокруг.

— Возле Каменных Великанов, — начал он, перекрикивая гул, — обитает племя орков. Они зовут себя Тиграми. Между ними и Ермолаем поначалу были враждебные отношения. Но Сотников исполнил какой-то их древний ритуал… сразился с орками на Священной тропе. Поднявшись на Великаны, он встретился с их вождём и о чём-то долго-долго разговаривал. С того дня орки-то и попритихли… Но вот сейчас докладывают, что у них какой-то новый вождь. Да тут ещё ты говоришь о шлеме и кирасе… Как пить дать орки тут замешаны!

— Что за ритуал? — спросил я, чувствуя, что эль возымел своё действие, и мир перед глазами начинает покруживаться, словно юла.

— Точно не знаю… Спроси у моих братьев.

Я отошёл в сторону и тут же был подхвачен группой гибберлингов. Кажется, я с ними выпил. Дальнейшее помню, как в тумане: снова пили, ели… кажется даже песни пели.

Пришёл в себя на вечер следующего дня в жилище матушек Глазастиков. В голове сумбур. Она ко всему прочему гудит, как колокол. К горло подкатывает тошнотворный ком.

В доме был только дед. Он сидел у стола, что-то мастерил.

Услышав стоны, гибберлинг оторвался от занятия и подошёл ко мне.

— Тяжко? — улыбаясь, спросил он.

— Как я тут очутился? — выдавить хоть слово оказалось весьма проблематично.

— Приволокли.

— Да? Ничего не помню…

Старик смотрел на меня так, как смотрят на нерадивых, но всё же любимых, детишек.

Откуда-то вдруг родилось такое ощущение, что этому гибберлингу известны все мои чувства. Словно понимая всё, о чём я сейчас подумал, дед сказал:

— Ты мне много чего поведал…

— Много? — напрягся я.

— Рассказывал, как трудно твоё… ремесло… Жаловался, что боги тебя используют, как вещь…

— Твою мать! — выругался я.

Глазастик вышел вон и через минуту вернулся с большой кружкой «черного» эля.

— У меня кое-что есть, — сказал гибберлинг. — Лучшее средство и от холода, и от угрызений совести.

— И это поможет? — усмехнулся я.

— Безусловно.

В пору сейчас сказать что-то пафосное, мол, мы свою судьбу не выбираем Гибберлинг как будто снова прочитал мои мысли, улыбнулся, демонстрируя свои всё ещё острые зубки, и сказал:

— Мы такие, какие есть. А добро, либо зло — это лишь краски на ткущемся полотне жизни. Не будет чего-то одного, значит, не будет и картины, лишь одноцветная ткань.

— А кому надо это раскрашенное полотно? — я присел, стараясь унять поднявшуюся волну головокружения.

— Я верю в то, что все мы — гибберлинги, люди, орки, эльфы, водяники, гоблины, драконы и прочие, и прочие, — что все мы «нитки». Боги используют нас в своих делах. Сегодня ты на стороне Сарна, завтра — Нихаза. Что сделано, то сделано. Жалеть не надо.

— Такой моралью можно оправдать всё, что пожелаешь. В следующий раз придут… например, орки и вырежут жителей Гравстейна. Тоже скажешь, что, мол, сделано, то сделано?

— А тебе палец в рот не клади! Остёр на язык. Вот что, ты лучше пей эль. Пей и веселись.

Гибберлинг снова улыбнулся.

Я сделал мощный глоток, чувствуя, как ноги становятся ватными.

И тут мне вдруг подумалось, что я и был тем камнем, который бросили в мутные воды озера, под названием Сиверия. Волны, которые поднял тот «бросок», ещё долго буду кругами расходиться в стороны, баламутя этот аллод.

Понимают ли это те, кто решил использовать меня в своих целях? Лишь бы потом не пожалели.

Я снова сделал глоток, чувствуя, что сейчас могу облевать пол. Но вот один глоток, вот второй… четвертый… шестой… Тошнота отошла. Голова прояснилась… ушла печаль и горечь…

— Лучше? Я же говорил, что это прекрасное средство от угрызений совести.

Дед снова улыбнулся и ушёл за следующей порцией…

Часть 3. Узлы на Нитях судеб

1

— Где он? — спросил чей-то женский голос.

Это про меня. Перед глазами какая-то муть, всё кружится.

— Да вон сидит у того стола, — ответили гибберлинги.

Я находился в Великом Холле. По местному — Сторхалл. Размерами он был чуть меньше Дома старейшин. Но лишь чуток.

Перед входом над лестницей висел громадный деревянный баркас со всеми причиндалами: вёслами, сетями, какими-то мешочками. Ощущение такое, словно его только-только принесли из реки и повесили тут обсушиться. Лодка находилась достаточно высоко, чтобы взрослый мужчина мог взойти и даже не наклонятся.

Как мне потом рассказывали, подобные баркасы висят во всех великих холлах гибберлингских поселений. Они были своеобразным символом-напоминанием об исторических корнях, о прошлых подвигах и героических походах, и в некотором роде об известном Свене-рыбаке, который первым открыл секрет астральных путешествий.

Сторхалл, как и Дом старейшины, представлял собой тоже две соединённых между собой круглые комнаты: одна громадная — собственно холл, другая поменьше — типа кладовой. Внутрь можно было попасть, только войдя во входы, сделанные в местах соприкосновения комнат, при этом обойдя малое сооружение по террасе слева или справа.

Великий Холл служил своего рода местом сборища гибберлингов. Они частенько организовывали посиделки за кружечкой «черного» эля. А в праздники — пировали, прославляя своих легендарных героев.

Кстати, одним из них стал и я. Мне приходилось слышать о своём походе к водяникам такие истории, что любой сказочник позавидует.

В малой зале Сторхалла находилось хранилище общих запасов посёлка. Оттуда всегда пахло рыбой, какими-то соленьями, травами и прочей ерундой в том же духе. На входе стояли всё те же смешные фигурки гибберлингов, воздевавших к небу коротенькие ручки, а на головах у них были капюшоны до глаз.

В большом холле полным полно столов с «детскими» стульями и скамьями. Посередине пылал открытый каменный очаг. А у стен вздымались бочки с элем.

Под самым потолком висела деревянная фигурка гигантской рыбы. А уходившая вверх спиральная лестница заканчивалась площадкой, на которой громоздились полки с корзинами, и чанами.

— Давно он тут… сидит? — снова спросила женщина.

Я попытался её разглядеть, но пелена перед глазами стала ещё гуще и непроглядней.

Судя по всему, женщине ответили, что давно.

— Пьёт, что тот Вар-Брюхотряс, — пробурчали гибберлинги.

— Кто? Ну да ладно… Надо бы его в чувство привести. Сможете?

— Попытаться-то можно… Лишь бы он не стал буянить.

— А уже пытался?

— В некотором роде. Перебил тут несколько бочек с элем, погромил стулья с утварью… Бился с водяниками, — прошептал голос. — Насилу успокоили. Боимся, как бы он вовсе умом не тронулся…

— Какими водяниками?

— Хрен его знает… Он как в запой ушёл, так ему всё кругом какие-то враги кажутся. Вчера кричал, что водяников видел. Мол, перелезли через забор и хотят всех…

— Так гоните этого пьяницу прочь! — возмутилась женщина.

— Да вы что! Это же Бор-Законник! Он добыл нашу…

— Ой, ладно! В общем, дело такое: надо, чтобы к утру, он был вменяем. Договорились?

— Да к нему никто не подходит. Боятся, что голову отрежет, как Слиму, вождю водяников…

Тут что-то громко звякнуло и, кажется, все договорились.

Меня связали и куда-то потащили. Некоторое время я плохо соображал и не осознавал, что происходит.

…Снег тихо похрустывает под ногами… Я крадусь, стараясь ничем не выдать своего присутствия… Ещё одна хижина…

Лезу вверх, даже дыхание задержал, чтоб не как в прошлый раз… Тогда водяник резко открыл глаза, я аж испугался от неожиданности. Он удивлённо посмотрел в моё лицо, но так и не успел понять, что его голова уже держится лишь на костях хребта…

Я взбираюсь… практически не дышу… В этой хижине трое… У входа расположился толстый водяник. Чуть поодаль ещё один… а в крайней части хижины кто-то поменьше…

Раз! Нож воткнулся пониже затылка. Водяник и проснуться не успел… легкая смерть… и быстрая… слегка лишь дёрнулся…

Подхожу ко второму… лежит весьма удачно… если навалиться на него и прижать к полу, да ещё надавить рукой на лоб, чтобы случаем не дёрнулся, то удастся легко перерубить мышцы шеи, трахею, и кровеносные артерии…

Так и делаю… успешно делаю… В нос ударяет противный «рыбий» запах…

Третий… маленькое тельце… небольшое… Только задумался. Как его убить, как водяник приоткрыл сонные глаза… такой спокойный у него взгляд… как у ребёнка…

Фух! Готово!

Начал поджигать хижину. И тут на плечо легла холодная шершавая ладонь. Я аж присел от неожиданности.

Убитые водяники уставились на меня своими мутными мёртвыми глазищами. Из перерезанного горла густыми точками вырывалась тёмная кровь…

— Держите его, мать вашу! — кричат сзади.

Кто-то навалился на плечи.

— Сколько он сегодня выпил? — слышу знакомы голос.

Что-то отвечают. Не могу понять что именно… ощущение, будто бубнят под нос… как водяники…

Фу! Противно… руки какие-то грязные… пальцы липкие…

Я резал их, кромсал на куски, чтобы не встали… не поднялись на ноги…

Раз… ещё раз… мышцы лопались от напряжения…

Я сдержал позыв рвоты и пошёл к следующей хижине. Огонь лижет деревянные брусья, и они потрескивают… в воздухе начинает вонять горящей плотью…

Перебью водяников… всех перебью…

Разум охватывает такая злоба, а перед глазами Слим, со всей силы ударяющий маленькое детское тельце о камни…

За это я… за это я… вырежу весь посёлок. Всех водяников, от мала до велика! Пусть почувствуют, каково это, быть бессловесной тварью, с которой можно делать всё, что угодно.

Я иду к вам… и сделаю, что обещал… обязательно сделаю…

Жалеть? Кто сказал? — оглядываюсь — никого…

Они лезут ко мне. Изрезанные, обугленные… Глаза навыкате…

Да Нихаз вас дери! Сдохните же твари!..

Перед глазами пляшут какие-то тёмные тени. Мне всё время казалось, что из-за бочек, корзин и прочих мест пытаются вылезти водяники. Эти гадёныши подстерегали меня за каждым углом, даже прятались под кроватью.

…Найду всех! Всех до одного!..

— Где мои мечи? — орал я, пытаясь освободиться от верёвок. — Ах, вы ж суки мохноногие! А ну выпустите меня!

— Он сейчас освободиться! — кричит кто-то из гибберлингов истошным голосом.

Водяники видят, что я связан… Радуются, хватаются за свои пики, вылезают со всех мест… бегут ко мне…

Давай! Давай!.. А руки-то связаны!

— Вы что же делаете? — кричу гибберлингам. — Не видите, что рыбоголовые лезут?

Рвался, брыкался… Меня окатили холодной водой, и, кажется, дали лёгкую пощёчину.

— Оставь его, — бросил кто-то у изголовья.

Я узнал голос. Это говорил дед Глазастик.

— Не видишь разве, что он не в себе? — продолжал гибберлинг.

— Нам приказано…

— Идите прочь! Я сам с ним останусь.

— Да он вообще невменяем!

— Прочь! — зло гаркнул дед. — Сами вы… Не видите, грехи его мучают… грехи…

— Какие грехи?

— Наши… Идите все прочь.

Кажется, мои мучители ушли.

— Дед? А, дед? — позвал я. — Развяжи, прошу. Идут они…

Водяники замерли, всё ещё опасаясь подойти ближе… Сколько же их тут! Эй, сколько вас?..

Деревня пылает ярким пламенем. Сполохи рвутся к темному небу.

О, Тенсес! Дай мне сил… Святой Арг, услышь слова мои.

— А-а-а! Сдохните вы! — рвусь, но путы мои крепки.

А водяников тьма… И за ними колдуны.

Голову стянул ледяной обруч.

Вот и всё! Вот и конец!..

На лоб опустилась тёплая ладонь.

— Эх, сынок, сынок…

В значении последнего слова я был не уверен. За всё время пребывания в Гравстейне я немного поднаторел в их языке, нахватался слов. Кажется, дед меня назвал именно «сынком». Он использовал уменьшительно ласкательный оборот, который применяют в общении с детьми.

— Дед, водяники идут. Будут мстить! Развяжи, а? Ты слышишь? — крикнул я, дёргаясь в попытке освободиться. — Все погибнут… Спать нельзя!

— Тише, тише, родной… Эй, мамки! Несите мне мою настойку. Знал бы я тогда… старый дуралей!

Через минуту в рот потекло что-то холодное. Оно словно заморозило нёбо, а с ним холод передался горлу. Потом ниже… Вскоре застыло всё моё тело, даже разум и тот оцепенел.

Горит посёлок… весело потрескивает дерево…

— Стой! Стой! — закричал кто-то сзади. — Это уже зверство!

— Отойди отсюда, — прорычал я.

Оглядываюсь: один из пленных людей… лицо расцарапано, взгляд испуганный… глаз вытек…

— Лучше поищи лодки, — говорю ему. — А они пусть знают: люди — не домашний скот! С нами так нельзя!..

— Спи, сынок, — услышал я голос деда. — Демонам тоже надо отдыхать…

— Каким демонам? — выдавил я из себя вопрос.

— Твоим, мой родной. Твоим…

2

Руки трусились так, словно я только что из проруби вылез. Всё тело ломило… Сейчас бы полежать…

Плохо мне что-то. Ой, как плохо… муторно…

Напротив меня стояла высокая черноволосая эльфийка. Её голубые эфирные крылья медленно колыхались из стороны в сторону.

— Н-да! — произнесла она явно недовольно. — Это теперь называется так?

— Как? — не поняли гибберлинги из «ростка» Угрюмых.

— Я просила привести его в порядок. А вы гляньте на это… это…

Дальше эльфийка замолчала, не находя подходящих слов.

— Какой уж есть, — донеслось ей в ответ.

— Да его трусит, как законченного пьяницу!

После этих слов меня стало трусить ещё сильнее. Мысли в голове мутные, нечёткие…

— Эй, Бор! — донеслось от эльфийки.

И чего им всем от меня надо?

— Ты ходить-то можешь? — снова спросила она.

— Иди сама! — вырвалось у меня. — И знаешь куда?

Не скажу, что от сказанного мне полегчало… Пусть буду грубияном, пусть неучтивым человеком, но лишь бы они все от меня отстали.

— Ого! Ещё и кусается! — хмыкнула эльфийка. — А воняет-то как! Фу!

Она заткнула носик тонкой ладошкой. Ткань слегка сползла с руки и я увидел тончайшую сеть татуировок. Некромантка, что ли?

Холодное промозглое утро. Что я тут делаю? Мне бы отлежаться денёк, хлебнуть бы эля для того, чтобы придти в норму…

— Чего надо? — снова подал голос я. — Тут разве рынок?

— Почему рынок? — не поняла эльфийка, щуря взгляд.

— Да думаю, что меня тут продавать собрались. Оценивают… Воняет им, видите ли! Иди в хлев, там запахи получше.

Угрюмые весело хмыкнули. Они вдруг живо откланялись и пошли восвояси. Своё, мол, дело мы сделали, а дальше уж ваша забота. И я остался один на один с эльфийкой.

Она снова зажала тонкими белыми пальчиками нос и подлетела ближе.

— Меня зовут Кристина ди Дазирэ…

— Оч-че-ноп-прит-тно, — процедил я, клацая зубами.

Трусило меня весьма сильно… Короче! Чего тут стоять, реверансы разводить?

Я развернулся и побрёл прочь.

— Эй! Что это значит? Стоять! — последнее слово она так громко крикнула, что я думал моя голова сейчас треснет.

Живот скрутило, к горлу подполз тошнотворный ком и я стал блевать прямо на снег… И чего я там вчера такого съел?.. Или выпил?

Через минуту мне полегчало. Эльфийка на удивление никуда не ушла, а даже напротив, подошла ещё ближе.

Нихаз поймёт этих некромантов! Видно, сказывается их возня с мертвецами… А от тех воняет похлеще моего. Чего тут нос воротить? Ишь ты, какая!

— Так… Вижу ты в норму не скоро придёшь? Вот что, дорогой мой! — эльфийка положила мне на лоб свою ладошку и я ощутил насколько прохладная у неё кожа. — Пить надо уметь…

— Да пошла ты…

Кристина вдруг побледнела и испуганно отдёрнула руку.

— Что такое?..

Закончить мысль я не успел: разум обволокла непроглядная тьма и на какое-то время тот отключился. Когда мои глаза снова смогли хоть что-то различать, уже солнце поднялось над горами и осветило верхушки небольшого лесочка у посёлка. Я полулежал на громадном бревне, руки-ноги уже не трусились.

— Что это было? — сухо спросил у эльфийки, хмуро глядящей с небольшого возвышения на западный берег Вертыша.

— Ты немного поспал… Поручи гибберлингам дело, так они его запорют, — досадно говорила Кристина. — Просила же к утру привести тебя в чувство… Хотя, куда им… Говорят, ты колдунов убил? А это, между прочим, чревато… Внешне походит на то, что ты законченный пьяница. Так гибберлинги, да и я поначалу, подумали…

— Что, сглазили? — буркнул я.

— Дурак ты!.. Да ещё какой! Магическое следует побеждать магическим, иначе… видишь, к чему подобное приводит? Мозг затуманен, самого трусит… Выпивка на первое время приглушит тяжесть проклятия, а потом… потом только усугубит. Думаю, что тебя ещё несколько дней будет…

— Что ты хочешь? — пошёл я в «атаку». — Благодарности за спасение моей души?

То, что мне стало гораздо легче — не было сомнения. Но вот настроения это мне не добавило. Сглазили, прокляли — хрен со всем этим!

— Спасибо, — демонстративно откланялся я. — Довольна?

Эльфийка вздохнула и повернулась ко мне.

— Ну, ты и… В тебе вообще есть что-то… что-то… человеческое? — спрашивала она, но не понятно, то ли в шутку, то ли нет, но я воспринял вопрос всерьёз. — Тоже мне герой Сиверии!

Обидно было такое слышать! Кажется, на мой разум стали надвигаться знакомые шоры.

— Ты столько дел тут наворотил, такую «кашу» заварил! — продолжала Кристина, морща свой тонкий длинный носик. — Мне уже из Новограда пишут, мол, надо тебя вытягивать из этого дерьма… Навёл тут порядок! За сто лет не расхлебаешь!

— Уж навёл! Кто же ещё наведёт? Можно подумать вы все тут так радеете за местных…

— Ты всего не знаешь! — перебила она. — Ох, и трудно с тобой будет! Между прочим, за тобой готовятся отправить отряд?

— Какой отряд? Зачем?

— Чтобы доставить в столицу. По слухам прямо в Башню к Айденусу для разбирательства… твоих «подвигов».

Кристина замолчала, то ли подбирая слова, то ли что-то обдумывая.

— Дикарь! Варвар! — сердито бурчала она. — Я как узнала обо всём… Неужели ты никогда не рассматривал возможности делать всё более мирным путём?

— Выходит, что нет… По другому не умею. Не научен. Как видишь, я не для этих целей был создан.

— Создан? Кем? Уж не богами ли, а? — Кристина плеснула руками. — Чудовище!

Её крылья затрепетали сильнее.

— Кто бы ни создал… Вы все думаете, — зло чеканя слова, отвечал я, — коли сделали такое… такое чудовище, как я, так значит, оно будет тихо, мирно в уголке посиживать, травку пощипывать? А коли надо, мол, скажете вперёд. Мол, иди, бодайся! И чуть что — снова в уголок. Так? А я не такой! Вот ты говоришь, нет во мне ничего человеческого, а? Но в вас самих ли есть?

— Я не человек…

— Не передёргивай! Ты понимаешь, о чём я. Вы сами моими руками свершаете ужасные поступки, но думаете, что не причём. Ведь не мы же это сделали! Это он! Это Бор! Надо ещё посмотреть, кто из нас чудовище.

— Чудовище? — Кристина стала мертвенно-бледной. — Не знаю, чем ты руководствовался в своих… героических подвигах, но столько крови здесь не лилось со времён Пушных войн. А то, может, и тогда подобного не было.

— Я не понимаю, отчего ты сердита? Я поступил по справедливости. Да, именно по справедливости!

— Все мы думаем, — сказала Кристина чуть погодя, — что служим добру и справедливости. А вот вопрос: кто из богов носит в себе эту самую справедливость? Кто из них воплощение добра?

— Сарн. Ведь он же бог…

— Ха! — Кристина отвернулась. — Сарн! Как мало ты ещё знаешь об этом мире. А ещё мнишь себя орудием добра… Живи сам и давай жить другим!

— Ха! — в тон эльфийке ответил я. — Те, кого я убивал — заслуживали смерти.

— Спорно. Всё спорно.

— Да? А коли водяник берёт ребёнка и со всего маху… Что тут спорного? — я злился, чувствуя, что перестаю контролировать себя. — Я, по крайней мере, всегда честен с самим собой. Сделал, значит сделал!

— А ты кого в посёлке убивал? Воинов? Колдунов?

— Конечно…

— И всё? Только их?

Я густо покраснел. Даже почувствовал, как запылали мои уши.

— Думаешь, я ханжа? — эльфийка приблизилась на довольно близкое расстояние.

Её глаза расширились, а лицо исказила недобрая маска.

— Мало ты ещё понимаешь! — грубым голосом ответила она. — Я тебя насквозь вижу. Твоё черное сердце… Думаешь, святая кровь очистит душу? Ты… ты создание тьмы! Это они вложили в тебя…

Тут эльфийка запнулась, словно испугалась того, что могла сейчас сказать.

— Кто «они»?

Кристина сжала губы, а желваки на её лице бурно заходили ходуном.

— Вот что, Бор: мы спорим не о том. Оставим эту тему… на потом. Кому ты служишь? — резким тоном спросила она.

— Я не понимаю сути вопроса, — отбрыкнулся я, присаживаясь.

Выслушивать нотации не очень хотелось.

— Всё ты понимаешь… Ты служишь Дому ди Дазирэ. Помнишь ли?

— Помню.

— Хорошо, коли так. Я его представительница, потому — подчиняйся моим приказам. Условились?

Я кивнул, всё ещё мучимый вопросом о том, кто и зачем меня создал. Эльфийка что-то знала, или, может, догадывалась. Но отчего-то сейчас не хотела об этом говорить.

— У нас масса дел в сравнении с которыми твои разборки с гоблинами, водяниками и… мятежниками в Ухающем лесу просто детские забавы. Уразумел? С этого дня… с этого момента ты снова служишь и подчиняешься Дому ди Дазирэ. Хватит самодеятельности…

— Так ты, типа, меня спасать приехала?

— Можно и так сказать. И, между прочим, я тут уже давно… Просто была в отлучке, а когда вернулась…

Эльфийка тяжело вздохнула.

— Думала с утра всё начать, но тут и ты в неподобающем виде, и старейшина просит ещё раз проверить охранные стелы… Наложу повторное заклятие и… Завтра мы отправляемся с тобой на западный берег.

— Зачем?

— Потом узнаешь…

3

Путь лежал на северо-запад вдоль реки. По словам эльфийки, Вертыш дальше сковали льды до самого водопада, а потому там легче будет пересечь водную гладь.

— Здесь Тигриная долина, — склонившись над картой, говорили нам местные гибберлингские купцы, семейка Лапочек. — Будьте весьма осмотрительны. Во-первых, ходят слухи о тиграх-людоедах… Ну, а во-вторых, орки не очень любят, когда лезут на их земли.

Не знаю, что связывало этот «росток» с эльфийкой, но судя по всему, у них были тёплые отношения. Но тут в дом зашли Угрюмые, предводители местного ополчения. Они сдержано поклонились мне, а потом приблизились к Кристине ди Дазирэ, тем самым демонстрируя, что главнее она.

— За рекой есть древние гробницы, — сказал старший брат Вагни, делая сильное ударение на слово «есть».

Тоже мне новость! Я об этом знал ещё будучи в Молотовке.

Да и вообще, вся эта болтовня с гибберлингами меня, честно говоря, раздражала. Какое-то переливание из пустого в порожнее.

— Вчера вернулись разведчики, — продолжали Угрюмые. — Они докладывают, что ближе к горам заметили сначала следы, а потом насчитали около десятка разной нежити. Безмозглая она, или нет, они не стали выяснять. Побоялись. Сама понимаешь, что…

— Понимаю, — прервала старшего из «ростка» эльфийка.

Некоторое время она вглядывалась в пол, словно искала там потерянную монету.

— Кто-нибудь пробовал с ними… сразиться? — спросила она. — Когда-нибудь… в прошлом…

— Да что вы! — плеснула руками сестра «ростка» Угрюмых. Кажется, её звали Ферт. — Если бы кто-то мог разобраться с нежитью, то на кой приглашать вас, чернокнижников?

Эльфийка посмотрела на гибберлингов недовольным взглядом.

— Ну да, — поддержал её брат. — Вы, Кристина, уже обновили заклинания на стелах? Не хватало, чтоб эти мерзкие твари забрели в наш посёлок.

— Да, я всё сделала, — эльфийка отмахнулась. — Мы с господином Бором сегодня поутру хотим отправиться на противоположный берег.

— Как я понял в Тигриную долину?

— Нет. Пойдём по её окраине к Могильникам… Хочу разобраться с вашей нежитью…

— Отчего это она «наша»? — как-то недовольно ответил старший из братьев. А второй, Бёдвар, ему поддакнул.

— Я имею в виду — сиверийская, — натянуто улыбнулась Кристина, понимая, что гибберлинги перед ней несколько напряжены и им сейчас не до шуток.

— Ясно, — кивнул старший. — Разведчики ещё кое-что говорят…

Он замолчал, важно вздёрнув нижнюю губу.

— Я слушаю, — сдержано сказала эльфийка.

— Космач! — сказал он так напыщенно, словно произнёс какую-то великую истину.

Кристина отчего-то посмотрела на меня, словно ожидая, что я ей поясню значение этого слова.

— Огромный полярный космач… Шкуру этой зверюги вы могли видеть у старейшины.

— А! Это то животное с рогатой головой.

— Да-да, — хмыкнул гибберлинг. — Животное… зверь…

— То тигры-людоеды, то теперь космач, — запричитали Лапочки. — Откуда он тут только взялся?

— Мы думаем, что с Новой Земли. Возможно, каким-то чудом ему удалось воспользоваться телепортами джунов. Сейчас бродит по долине и с голодухи кидается на всех подряд… Как бы там ни было, будьте осторожны. А, может, вам провожатых дать?

— Спасибо, мы сами, — быстро ответила Кристина.

Она суетливо засобиралась.

— Точно? Вы подумайте…

— Точно не надо. И спасибо… за участие, — Угрюмые, и это видно невооружённым взглядом, эльфийку раздражали.

На сём разговор и кончился. Мы собрали припасы… вернее, этим занялся я. И я же их нёс. Эльфийка пошла налегке.

Заснеженная дорога проходила по восточному высокому берегу Вертыша. Ухающий лес оставался справа. Тёмные стволы высоких сосен оставляли весьма гнетущее впечатление. И, кстати, не смотря на своё название, я ни разу не увидел в лесу сову.

Выглянувшее рано утром солнце тут же спряталось за серыми промозглыми тучами. Ветер весело погуливал по речной долине, поднимая снежную пыль, закручивая её в невысокие вихри.

Посёлок остался далеко позади. Молчание на всём пути меня тяготило. Да и вообще, стоило прояснить нынешнюю ситуацию. Куда идём, зачем идём…

— Так, значит, мы идём громить нежить? — решился я на вопрос.

Кристина вдруг остановилась, глядя на меня удивлённым взглядом. Её хрупкие крылья даже перестали махать, и она опустилась на снег.

Мне показалось, что она тщательно обдумывает свой ответ.

А мне стало несколько стыдно за своё вчерашнее поведение. Дёрнул же Нихаз грубить… Я же, вообще-то, не такой.

— Скорее, да, — неопределенно ответила Кристина и тут же указала рукой, где мы будем переходить Вертыш.

— Опять скелеты… — натянуто улыбнулся я.

— Что? — эльфийка снова остановилась, как-то странно глядя на меня. — Скелеты? — переспросила она, кривясь, словно увидела жабу.

Мы спустились вниз к берегу. Лёд под ногами жалобно закряхтел и я жестом показал, что надо побыстрее пресекать реку. Эльфийка тут же поднялась в воздух и с хмурой миной на лице полетела на противоположный берег.

Я её догнал уже возле сухих кустов, плотной чередой растущих на пологом западном склоне. Она стояла, глядя куда-то в сторону гор. Слышно было, как эльфийка что-то рассказывает. Ощущение такое, словно Кристина и не заметила, что я двигался медленнее, нежели она.

Эльфийка самозабвенно говорила, не обращая никакого внимания на то, слушают её или нет. И судя по всему, говорила она о нежити.

— Меня всегда удивляло, — перебил я Кристину, остановившись, чтобы отдышаться, — как она (дышу, набираюсь сил)… эта ваша нежить (слова выходят с трудом)… с повреждёнными мышцами (дальше уже додумываю: а иногда, как в случае со скелетами, не имея их вообще)… будучи без глаз… с прогнившими мозгами, способна на какие-либо… действия? К примеру, нападать на людей, или гибберлингов?

Спросил, между прочим, чисто из любопытства. Кристина тихо рассмеялась, и по её выражению лица, я понял, что для неё мой вопрос подобен детскому лепету.

— Уметь надо, — неоднозначно ответила она, тут же пряча улыбку и поворачиваясь ко мне. — Восстать из праха не так уж и сложно… Тем, кто не сведущ в некромагии, конечно, кажется, что подобное невозможно. Но в том и дело, что не всё, что мертво — мертво в действительности.

Я чуть огляделся и снова продолжил беседу.

— Мне, конечно, понятно, что это ваши колдовские штучки… Давай поговорим вот о чём: есть ли какой-то простой способ… такой, чтобы даже неуч вроде меня смог им воспользоваться, чтобы обезопаситься от нападения… нежити.

Кристина снова удивилась. Было непохоже, что она злилась на вчерашние мои выходки. А вот меня подобная манера вести беседу в менторском стиле начинала раздражать. Ощущение такое, словно я какой-то медведь из лесной чащи, и кроме того, как реветь да рычать ничего не умею, и не могу иметь. А тут вдруг спрашиваю, интересуюсь.

Кажется, нам будет трудно найти друг с другом общий язык. Я ей не нравлюсь по своим причинам, а она мне просто… противна, что ли?

— Всё зависит от того, что именно на тебя напало, — начала Кристина, глядя на меня, как смотрят на нерадивого ученика. — От чего-то помогает одно, от другого — иное. Универсальных средств нет.

— Жаль, — буркнул я, принимая этот ответ, как нежелание отвечать.

— Твой покровитель Арг? — вдруг спросила, а может и утверждала, эльфийка. — Его символ — серебро. Лучшего средства от нежити трудно найти.

— Объясни, пожалуйста.

— Мне приходилось изучать алхимию. И хотя я в ней не особый специалист, однако, усвоила, что серебро… но только чистое серебро…

— Что? — не понял я. — Это какой-то особый вид металла — чистое серебро?

Эльфийка снова улыбнулась, но уже мягко, почти по матерински.

— Можно сказать и так. Так вот — чистое серебро способно разорвать… связь между хозяином и слугой… нежитью. В общем, это сложно объяснить…

— Как это применить на практике?

— Некоторые мастера вплетают в клинки серебряные нити и тогда подобным оружием можно сразиться с нежитью. И даже одолеть её.

— А мне говорили, что коли отрубить голову мертвецу, то можно тоже его остановить.

— Убить в понимании «убить»? Нет, мертвеца таким образом нельзя уничтожить. Лишь остановить, да и то на время.

— Да? А если огнём жечь?

— Если сгорит до пепла, то вполне действенная мера… А покажи мне свои мечи, — вдруг сказала эльфийка.

Я протянул сакс и фальшион.

— Тяжёлые, — улыбнулась она, принимая оружие. Её ладонь была до неприятного холодной, как у какой-то жабы.

Эльфийка долго-долго смотрела в переливы стали на клинках.

— В них что-то есть. Только не могу понять что. Тебе бы к алхимику сходить… Коли будешь в Новограде, найди Сивояра Форокского. Она поможет разобраться с твоим оружием.

— Да зачем это мне…

— Вот ты… странный. То просишь помощи, то… Странный!.. Но ты зря отказываешься. Подумай хорошенько над моими словами.

Тем беседа и кончилась. Эльфийка пошла вперёд, а я поправил лямки, подтянул подсумок, и двинулся следом. Снег громко поскрипывал под оббитыми мехом яков сапогами.

Голова окончательно прояснилась. Видения водяников да прочей гадости теперь казались каким-то кошмарным сном. Неужто действительно я — жертва проклятия водяников? А ведь всё казалось реальным…

Раньше мне думалось, что со мной такого не может быть. Что я смогу себя контролировать в любой ситуации. А вот на деле всё оказалось иначе.

Через какое-то время мы остановились для привала. Кристина отказалась от еды. Она лишь присела на запорошенный валун и, словно задумавшись о чём-то вечном, глядела вдаль.

Я не стал повторять приглашение к обеду и сам плотно перекусил. Потом сложившись, разместился в затишном месте подле кривой сосны и стал подрёмывать.

В данном походе, решил я, не стоит утомлять себя размышлениями о том, куда идти, что сделать. Раз эльфийка вызвалась верховодить, то пусть так и будет. Пусть будет всё, как будет…

Мне вдруг снова подумалось о том, как собственно я к Кристине отношусь. То, что меня раздражали её надменные замашки этакого всезнайки, было безусловно. Но такова природа всех эльфов и где-то глубоко внутри я с этим смирился.

Внешне Кристина была, как говориться, чересчур красива. Вернее, её красота была сродни точёной вычурности статуй, коими кишела резиденция посла в Новограде. Помнится, когда я разглядывал их в ожидании аудиенции, меня посещала мысль, что высеченные в этих холодных камнях личности в реальности были самодовольными болванами. А те, кто их изображал, были не менее достойными их дураками.

Не знаю что именно, но некое смутное чувство заставило меня приподняться. Я проследил взгляд Кристины и увидел вдалеке на самом краю горного плато, что раскинулось севернее места нашего привала, небольшое яркое оранжевое пятно. Оно заметно выделялось на белоснежном покрывале, испещренном черными точками выступающих из-под наста камней.

Пятно вдруг пошевелилось и направилось вдоль обрыва. Через минуту оно скрылось в тёмно-зелёных зарослях старых елей.

Тигр, — понял я. — Ну да! Нас ведь предупреждали о них.

— Мы пойдём южнее, — вдруг сказала Кристина. — Видишь, вон там длинный столб?

Я проследил направление и действительно увидел торчащий из-под снега продолговатый камень, отчасти чем-то напоминающий столб, поросший сверху грязно-зелёным мхом. До него было саженей двести, может, чуть больше.

— Вижу, и что?

— Я думаю, — уверенным тоном сказала эльфийка, — что это межевой камень. А вон те холмы справа от него, очень похожи на могильные курганы.

Она встала и тут же направилась к столбу. Я тоже, кряхтя, приподнялся и принялся приторачивать сумки.

Эльфийку догнал уже почти у самого межевого камня. То, что я поначалу принял за зеленоватый мох, оказалось совсем иным: странной формы «изумрудом» торчащим из сломанной вершины. Четырехгранный сужающийся кверху столб, был испещрён какими-то знаками, скорее всего являющихся буквами незнакомого мне языка.

— Что это? — спросил я эльфийку.

— Наследие народа Зэм, — промурлыкала она, довольным тоном.

— Ты знаешь их письмена?

— Как тебе сказать… как сказать…

Эльфийка обошла межевой камень со всех сторон, как кошка вожделенно обходит хозяйский стол, на котором лежит свеженькая рыбка. Вытесанный из тёмно-серого гранита, он сохранил ровность углов, даже не смотря на время и непогоду.

Я тоже стал присматриваться к письменам, и отчего-то у меня родилось такое странное чувство, что раннее мне приходилось сталкиваться с чем-то подобным. Более конкретно выразить свои ощущения пока не удавалось, но уверенность в неком дежа вю, мало сказать что оставалась, она только крепла.

— Скоро ночь, — сообщила мне Кристина.

— И что? — не понял я, отрываясь от разглядывания зэмских закорючек.

Эльфийка словно и забыла о своей фразе. Она хмуро поглядела на юг в сторону заснеженных холмов.

— Найди себе убежище, — сказала она отчего-то сердито. Такое ощущение, что я ей чем-то мешал. — Постарайся где-то здесь, недалеко. Жди меня и некуда не уходи. Никуда, слышал?

— А ты что?

Кристина смерила меня оценивающим взглядом и что-то сердито буркнула в ответ. Потом она ещё раз облетела вокруг призматического столба и направилась вверх по склону к серым громадинам Срединного хребта.

Я несколько минут провожал её взглядом и затем принялся обустраиваться.

4

Ночь была холодной. Очень холодной.

Хоть мне и удалось чуток согреться, но сон, как на зло, совсем не шёл. Я полулежал в небольшой каменистой пещерке у костерка, грел свои бока, починяя гибберлингские снегоступы. У тех была вполне удачная форма, да и легкий вес, позволяющие относительно комфортно передвигаться по сиверийским просторам.

Мысли варились в голове, словно каша, то «побулькивая», то вновь утихая и возвращаясь к некой умиротворённости.

Вот дурак, — бурчало моё «я». — Зачем пил?..

Мысли снова и снова откатывались к тем страшным видениям. Дед Глазастик говорил, что это «совесть». Мол, она меня мучает…

Бр-р! — поёжился я. — Кошмар какой-то… Каждый день, каждую ночь «убивать»… снова «убивать»… Так и свихнуться можно… До сих пор чувствую тот противный запах крови водяников… Вижу, липкие лужи… Вижу, как пылают их хижины… А они лезут, и лезут, и лезут… А я их…

Ну и чудовище! Ужасное чудовище!.. Так ведь меня обозвала эльфийка.

Кстати, Кристины всё ещё не было. Я, конечно, не особо переживал за неё, но периодически подумывал о том, куда она могла подеваться.

Странноватая она всё же личность. Я бы сказал — подозрительная. Все эти некроманты, колдуны и прочие… бездельники, только то и могут, что ковыряться в мёртвой плоти… Не дай, Сарн, чтобы и меня таким образом «оживили»…

Закончить свои душеизлияния я не успел. Где-то совсем недалеко зашуршали камешки, а потом чуть слышно начал поскрипывать снег.

Я прислушался. Складывалось такое впечатление, что-то кто-то очень медленно и как-то неуверенно брёл по склону.

«Раненный, что ли?» — подумалось мне.

Секунду-другую я раздумывал, что делать, а потом змеёй скользнул в сторону из своего укрытия и откатился к низкорослым сосенкам.

Кровь забурлила, дыхание участилось… Жду…

Прошло несколько секунд. Поскрипывание снега становилось все громче. А потом вдруг шаги снова затихали. Слышалось какое-то копошение, сопение.

Мой костерок медленно затухал. Редкий порыв ветра и вот огонёк снова взметался вверх, освещая небольшой пятачок у пещерки, создавая на её стенах причудливые тени. И вот опять «засыпает»…

Кажется, существо пошло вниз. Я подождал с минуту, пока шаги не стали более глухими. И, выйдя из своего укрытия, осторожно последовал за таинственным незнакомцем.

Крался я, наверное, минут пять, пока не вышел на пологий склон, щедро освещаемый луной.

Тишина. Шагов не слышно. От мороза когда-никогда потрескивают сосны, постанывают, словно люди… Жутковато…

Я огляделся — пусто. Эх, нужно было найти следы, а не идти стороной, на звук шагов. Теперь ищи-свищи ветра в поле!

Тр-р-рах!

Звук эхом разлетелся по окрестностям. Я вздрогнул и прижался к дереву.

Секунда… вторая… В ушах всё ещё этот громыхающий звук, явно напоминающий треск падающего дерева.

Зашуршали ветки, и в лунном свете забелела долговязая человеческая фигура.

Я судорожно сглотнул. А потом осторожно выглянул. Не хотелось себе в этом признаваться, но мне стало страшновато. Причём страх был настолько сильным, что разом отгонял все здравые рассуждения.

Похожая на скелет фигура, пошатываясь, брела по снегу. Дыры глазниц светились тусклым зеленоватым светом, отчасти похожим на свет того «изумруда», торчащим из столба. Эти своеобразные глаза на его бледнокожей голове таращились в ночь.

Слава Тенсесу, — мелькнуло в голове, — что нежить меня не заметила… пока…

Ростом сие некромантское творение было с два человеческих роста. В отличие от тех мертвецов, видимых мною на острове Безымянного, эта нежить вела себя более адекватно. Мне даже показалось, что она внимательно осматривается по сторонам, принюхивается, словно ищет что-то, или кого-то.

Я не двигался, стоя у низенькой ели. Пальцы нервно сжимали рукояти мечей, готовясь в случае чего выхватить оружие для отражения атаки.

Что там мне рассказывала Кристина? Как победить нежить? Всё вылетело из памяти…

Вдох… Пытаюсь взять себя в руки… Выдох… Сердце звонко стучится в груди, отдавая по вискам… Вдох… Спокойней, Бор. Ты уже сталкивался с нежитью, и не раз… Выдох…

Мертвец был укутан в какие-то обрывки тёмной ткани, частично закрывающей его тело. Он ковылял дальше, волоча за собой громадных размеров секиру. В свете луны та казалась просто гигантской. Лезвие тускло поблёскивало, царапая землю и снег, и оставляя за собой широкую тёмную борозду.

Вот нежить вышла на каменистый пригорок, на мгновение остановилась, потом резко поменяло направление движения. И идти она начала прямо в мою сторону.

Хрусть! Хрусть! Хрусть!.. Звук шагов эхом уносился вдаль.

И вдруг ниоткуда появилась Кристина.

Вернее, как «ниоткуда»? То, что я принял сначала за черный валун, зашевелилось, через секунду обретая человеческую форму.

Чернокнижница смотрела на бредущую фигуру нежити, словно на какого-то слизняка. Мгновение-другое и из её ладоней вырвался едва-едва различимый эфирный свет, окутавший долговязую фигуру своеобразным саваном. И в тоже мгновение глаза обожгла вспышка, и вот на снегу осталась лежать лишь секира.

Эльфийка неспешно подлетела ко мне и сурово уставилась в глаза.

— Ты что тут забыл? — сухо спросила она. — Мы с тобой уславливались, что ты поджидаешь меня на плато недалеко от того столба.

— Переживал, куда ты запропастилась, — отшутился я, всё ещё прокручивая в памяти странное перевоплощение черного пятна в эльфийку.

«Оборотень она, что ли? — спрашивал сам себя. — Неужто это так?»

— Нашла, что искала?

Кристина не ответила и вернулась к тому месту, где осталась лежать секира.

— Иди сюда, — позвала она меня. Едва я приблизился, как она спросила: — Заметил что-то необычное?

— Ну, ты даёшь! Естественно.

Эльфийка обернулась, глядя на мою скалившуюся рожу.

— Я о нежити, — сердито сказала она. — Тебе не показалось, что она вела себя… разумно?

— А, вот о чём ты. Ну, что-то есть… похожее… Но с уверенностью я бы не сказал.

Кристина несколько минут смотрела вниз, а потом пробормотала:

— Возвращаемся.

Всю дорогу она молчала. Когда мы пришли к пещерке, подле которой уже угасал огонёк, эльфийка устало опустилась на один из валунов.

Мои ноги тоже уже заплетались. Навалилась такая неимоверная усталость, что пришлось присесть. Глаза закрылись сами собой, страшно захотелось спать… Разум провалился в липкую бездну дремоты, в которой привиделись какие-то мрачные образы…

Это водяники. Мертвые водяники.

Я вижу, как их изуродованные тела выходят из Вертыша и идут ко мне…

Глаза резко открылись. Эльфийка так и сидит на камне. Прошло от силы несколько мгновений.

Фух! Привиделось… Точно привиделось… Наверное, правы были и дед Глазастик, и Кристина, что это дело рук тех ведунов. Наложили тёмное заклятие, и теперь нет душе покоя.

Моё тело покрылось лёгкой испариной.

Проклятая магия! Чтоб их всех…

— Магия бывает разной, — неожиданно ответила Кристина.

Оказывается, я вслух произнёс ругательства. Не знаю к чему она отнесла мои слова, но эльфийка добавила:

— Даже ты, между прочим, одно из магических созданий.

К чему сказано — непонятно. Но последняя фраза меня заинтересовала.

— В этом мире столько всего… И то, что является тайной для одних, другим видится обыденным делом, — Кристина подняла взгляд. — Даже… даже… пекаря можно отнести к магам, — устало зевнула эльфийка, а потом вдруг рассмеялась. — Шучу, конечно. Но если я не ведаю, каким образом он делает хлеб, то вся его работа может казаться сплошным колдовством. Это надо же, — с наигранным удивлением продолжала она, — из какой-то муки сотворить вкусный ароматный каравай. Просто колдовство какое-то!

Я занялся костром, чтобы хоть как-то развеять сонное состояние, и при этом внимательно старался слушать эльфийку.

— Когда понимаешь суть явлений, то ты вполне способен управлять ими. Верно?

Я кивнул.

— Люди племени Зэм… Казалось бы, загадочнее их только цивилизация джунов. А если вникнуть в суть…

— Они тоже колдуны? — спросил я.

— Они тоже исследовали наш мир, Сарнаут, — быстро ответила Кристина. — Свою магию они зовут «механикой»… Вещь малопонятная, но весьма действенная. В Империи Восставшие заняли одно из главных мест, среди правящих там рас.

— Вижу, они не дают тебе покоя, эти люди Зэм.

— Ещё бы!

Эльфийка замолчала. Она сощурилась, глядя на яркие языки огня.

— Почему ты сказала, что я — магическое существо?

— Почему?.. Разве это не так? — Кристина усмехнулась.

— И кто же я? Чьих рук создание?

— Я же тебе уже отвечала: в нашем мире множество магических школ, всяческих практик и тому подобных вещей. Я не знаю, кто твой творец и зачем он тебя создал, но я вижу, что ты не человек. Это всего лишь оболочка… У племени Зэм, к примеру, тела вообще представляют собой… «механизмы».

Последнее слово она произнесла с ярко выраженной окраской неприязни.

Опять она перешла на Зэм. Чего ей так неймётся?

— Они заменили себя руки, ноги… Когда-то, Зэм верили в некого бога Ниха. Говорят, его изображали с человеческим телом и головой шакала. Он заведовал искрами после смерти. Решал, кто достоин воскреснуть, а кто нет. Кому вечные муки, а кому новое тело. А сейчас Восставшие великие безбожники, доказывающие своим существованием, что Искрой можно управлять самостоятельно. Что нет никакого Ниха…

Эльфийка натянуто улыбнулась и снова зевнула.

— Главой Восставших стал Нефер Ур, великий некромант, и механик, — Кристина скривилась, словно съела кислую клюкву. — Слышал о нём? — и, не дожидаясь ответа, она продолжила: — Его учение, словно проказа…

— Учение?

— Они мнят себя венцом творения, высшей формой существования… Аж смешно, ей-ей! Но даже их философия не самое страшное зло.

Эльфийка замолчала, глядя на меня. Она явно ждала вопроса.

— И что же, по-твоему, страшнее этого? — спросил я.

Сути разговора пока поймать не удалось. Кристина рассказывала о Восставших, но я никак не мог взять в толк, к чему мне это всё.

— Любое дело имеет две стороны. Красота — безобразность, свет — тьма, верх — низ. Понимаешь? Обратной стороной верований Восставших стали культисты Тэпа. Вот то, чего нам действительно следует всем опасаться.

— Я слышал о них краем уха, однако же, признаюсь честно, что не знаю про культистов абсолютно ничего.

— Неудивительно, — резковато ответила эльфийка, усмехаясь. — Это отдельная группка Восставших. Они полагают, что Тэп… Про него-то хоть, я думаю, ты слышал?

— Да, — ответил я, вспоминая рассказы Бернара.

— Так вот, эти еретики считают, что Тэп — воплощение бога смерти Ниха. И, якобы, благодаря именно ему Восставшие обрели бессмертие… Говорят, что адепты этого культа преследуются даже в Империи.

Кристина рассмеялась сама себе. Она устало потёрла лоб и глянула на меня:

— Ты не устал всё это слушать?

Я пожал плечами и соврал:

— Да нет… Мне интересно.

— Н-да? Интересно?.. Ты знаешь, в тебе есть задатки мага. Наверняка видишь то, что обычным людям не видно. Так?

— Не знаю. Не задумывался об этом… Послушай, а к чему ты мне рассказываешь о Восставших?

— К чему? Видишь ли, я полагаю, что здесь, в Сиверии, мы имеем дело с их магией. Мне кажется, что я тебе об этом уже говорила. Ты не внимателен.

Я промолчал. Кристина снова уставилась на костёр.

— А мёртвые могут приходить во снах? — спросил я её.

— Рассказывай, — и эльфийка превратилась в слух.

Я не хотел этого делать, но потом подумал, ведь почему бы нет? Разве от моих слов станет хуже? Тем более надо учесть то, что мне не с кем больше обсудить сложившуюся ситуацию. А Кристина — чернокнижница, суть явления понимать должна. Так? — Так.

Всё, что я говорил касательно Стояны, эльфийка внимала, чуть ли не с открытым ртом.

— В моей практике, — отвечала чуть позже она, — такого не было. Лучше бы посоветоваться с моим учителем — Альфредом ди Делисом.

— А где его найти? — раздосадовано спросил я.

— Был в Вертышском Остроге.

— О-о! Далековато. А, может, есть какие-то предположения?

Эльфийка задумалась. Её нежно-голубые эфирные крылья вдруг стали трепетать, постоянно ускоряясь, словно это как-то помогало ходу её мыслей.

— Нет, твои домыслы по поводу того, что Стояна умерла и приходит во снах, как некий дух, скорее всего, ошибочны, — говорила Кристина занудным менторским тоном. — Её Искра не смогла бы нашёптывать тебе из чистилища будущее. Чтобы не рассказывали обыватели — подобного не бывает. Это я тебе авторитетно говорю! Все эти намёки на спиритические сеансы — балаганное представление для выманивания денег у простаков. Кто утверждает обратное — либо жулик, либо глупец, не знакомый с природой искр.

— И все же ты не могла бы объяснить попроще.

Все эти заумные разглагольствования меня уже начинали злить. Понятно, что эльфы образованнее людей и среди них редко когда встретишь простачка. Но зачем этим так кичиться?

— Её Искра, скорее всего, попала… попала в некую ловушку. Не могу понять только в какую. Её тело живо, а разум погружен в некое подобие транса…

— Чего?

— Ну, скажем так, блуждает вне тела. Доступно объяснила?

— Да как сказать. Как это разум может блуждать вне тела?

— Есть такие магические практики. Вот, к примеру, ты знал, что друиды могут перемещаться на некий таинственный аллод, которые они прозывают… Эх, память!

Эльфийка сжала кулак и приложила его к губам.

— Нихаз его дери! Как же он прозывался…

— Да ну его, то, название!

— В общем, они вроде как путешествуют на этот аллод с целью получения каких-то чудодейственных компонентов для своих зелий. А вот существует ли этот аллод… Вспомнила, в древних книгах его называли по-разному: Абалл или Ей-ра… А ещё есть — Ройюме уне-Натре. Так он, этот аллод, отмечен в книге Шарля ди Дусера. В переводе что-то вроде «Царства Природы». Названий много — суть одна. Вот только существует ли этот аллод на самом деле? Возможно, что нет. Просто одна из астральных форм существования какой-то части распавшегося Сарнаута. И только друидам ведом способ, каким образом можно туда попасть. Ведь магических практик, как я уже говорила, много, и не все доступны. Каждая школа имеет свои тайны. Предположим, что твоя Стояна совершила «перелёт» на Ройюме уне-Натре, и каким-то образом её Искра застряла там.

— А то, что она приходит греться? Разве это не указывает на то, что она мертва?

— Мы же в Сиверии, в конце концов. Да ещё зима на дворе! Вот её телу и холодно…

— Что тогда Стояна хочет от меня? Почему именно ко мне приходит во снах?

— Ну, ты неугомонный! Почему да почему?

Эльфийка нахмурилась.

— Что-то вас связывает, — резко ответила она. — Сейчас я не готова ответить определенно.

Мы помолчали.

— Что-то про Царство какой-то там Природы я не слышал… Да и не верится, — высказал я своё мнение. — Аллод, который вроде и есть, а на самом деле нет. Прямо сказки…

— Сказки? «Место счастья» — знаешь?

— Нет, — честно сказал я.

— Ну вот, а говоришь сказки! — сказала Кристина несколько грустно.

Эльфийка чуть помолчала, поглядывая в темноту.

— В свое время, — сказала она, — Восставшие много экспериментировали с людьми. До нас дошли некоторые… книги, в которых изложены результаты исследований учёных Зэм. Например, они замуровывали людей в пещерах, оставляя при этом и еду и питьё. Через пару дней человек сходил с ума. Те, кто ещё был более-менее вменяем, рассказывали, что начинали в темноте видеть какие-то образы. То животных, то птиц, то диковинные места… Восставшие так и писали о них: «Место счастья».

— Я так понимаю, что им это казалось.

— Кто знает… Свои исследования Зэм не закончили. Так-то вот!.. Сказки… А чего, говоришь, она приехала в Сиверию?

— Кого-то ищет. Кажется, какого-то магистра из Дома ди Дусер.

Эльфийка замолчала, углубившись в размышления. А я подбросил дровишек и попытался заснуть. И теперь уже по настоящему…

5

Серое утро тоскливо глядело в наш мир.

Я поднялся, стряхивая ночную дремоту, и осмотрелся.

Эльфийка всё также сидела на камне. Кажется, она не заметила моего пробуждения. Сторонясь случайных глаз, Кристина вытянула из складок мантии нечто похожее на самодельную книжицу, открыла её на закладке и достала из рукава белое пушистое перо. Приподняв голову вверх, вздернув подбородок, эльфийка несколько секунд о чём-то сосредоточено думала, а потом начала писать, при этом, даже не обмакнув своё перо в чернила (которых, кстати, в общем-то, и не было).

«Колдовство, что ли? — спросил я сам себя. — Опять эти эльфы изговняются! Н-да!»

Кристина словно прочувствовала моё внимание. Она полуобернулась, поймала взгляд, направленный на её книжицу, и уже продолжая красоваться, как девка на смотринах, сделала несколько каких-то пометок.

— Это — дневник, — произнесла она негромко. — Знакомо тебе такое понятие?

Я оскалился, но подошёл ближе, заглядывая на молочно-белые страницы. В самом верху витиеватым почерком виднелись какие-то закорючки.

— Я написала, что сегодня седьмой день зимнего месяца Плама, великого Святого мученика… Ты, надеюсь, хотя бы знаешь, что такое календарь?

— Знаю, — сухо ответил я. — Ты в своём… дневнике отмечаешь даты, что ли?

Кристина захохотала звонким чистым смехом. Кажется, я впервые её искренне рассмешил.

— Дневник ведут для того, чтобы заносить в него свои мысли, события прошедшего дня, какие-то отметки на будущее… У него широкий спектр…

Эльфийка замолчала, глядя на меня. Судя по всему, она догадалась, что я мало знаком с подобной формой самовыражения, потому Кристина решилась объясниться:

— Практически каждый эльф ведёт свой собственный дневник…

— Каждый? — переспросил я.

В голову тут же закралась одна мысль. Кажется, Кристина это заметила.

— Что тебя удивляет?

А я подумал о том эльфе, напавшем на Клемента ди Дазирэ. Что если он тоже вёл этот дневник? Жаль, что не знал об этом раньше, а то можно было бы много вопросов прояснить… Слушай, Бор, а Бернар-то знал? Или как? Правда, за ним подобной практики я не замечал, но это ничего не значит, ведь он весьма скрытная личность.

Кристине я ничего не ответил. Она некоторое время глядела на меня, словно чего-то ещё ожидая.

— По этическим нормам, — сказал она, — читать чужие дневники запрещается. И только после смерти…

— Странная у вас идея по поводу подобных… записей. Мало ли какие мысли мою голову посещают!

— Ничего странного, — мне даже показалось, что эльфийка несколько обиделась. — У нас на Тенебре в Великой Библиотеке хранится множество дневников. Историки внимательно изучают эти записи, сопоставляют данные… Тебе, возможно, этого не понять, но это огромное наследие, способное пролить немало света на тёмные пятна нашей истории… Да и истории Сарнаута тоже! И это я говорю без преувеличения!

Я чуть улыбнулся и отошёл в сторону, пусть пишет свои каракули.

Кристина несколько разочаровано поглядела на меня, подумывая, что так и не смогла «вразумить этого варвара». А потом самозабвенно застрочила на белых страницах…

К обеду мы вышли к странным наскальным нагромождениям.

— Удача на нашей стороне, — весело сказала Кристина.

— О чём ты?

— Вот не думала, что мы сразу же наткнёмся на них! Думала, что будем возиться несколько дней, а то и дольше. Не зря я вчера ночью рыскала в окрестностях…

— Да о чём ты? — сердился я.

Эльфийке прямо-таки доставляло удовольствие дразнить меня.

— Это могильный курган. Посмотри внимательно на эту плиту. Она мне и тогда показалась странной.

Я отошёл назад и долго-долго всматривался в камень. Мозг поначалу отказывался что-либо воспринимать, и только спустя несколько минут картинка сложилась в нечто более-менее определяемое.

Передо мной было изображение гигантской человеческой головы. Правда многие детали отсутствовали, но разум «дорисовал» кое-что, и вот не меня глядело исполинское лицо. Открытый рот, судя по всему в прошлом являющийся входом, был завален обломками поросших лишайником камней. Прямой нос, закрытые глаза, опущенные в хмуром взгляде брови. На лбу то ли остатки какого-то головного убора, то ли просто какая-то декоративная ерунда.

— Ты видишь истинное лицо Восставшего, — несколько торжественно заявила Кристина. — Сейчас они носят нечто вроде «масок», а раньше выглядели именно так. А сейчас глянь вон туда.

Тут эльфийка указала на торчащий под углом кусок скалы.

— Механик Зэм, — заявила она.

Я снова напряг воображение. Передо мной было полуразрушенное изображение человека, со скрещёнными руками на груди. Его лицо походило на уменьшенную копию гигантской головы. Правда, здесь деталей было чуть больше, и если мысленно удалить всякие наросты, и дорисовать несколько недостающих элементов, то можно было понять, что механики Зэм носили острые длинные бородки, а на лбу у них было нечто вроде шлема, прикрывающего только лобную часть головы.

Позднее стало ясно, что передо мной изображение мертвого человека. Именно такая умиротворённая поза, да ещё скрещённые руки на груди, закрытые глаза — всё это с рядом остальных деталей указывало на то, что передо мной «мертвец».

— Внутрь нам не попасть, — досадовала эльфийка. Её эмоциональность была сродни детским переживаниям. — Вход завален, и расчищать его можно год.

— Нам надо найти следы вчерашней нежити, — сказал я. — Тогда можно проследить, откуда она вылезла.

— Молодец! Верно мыслишь! — обрадовалась эльфийка, и её крылья затрепетали ещё быстрее. — Откуда-то они все вылезают.

Мы ещё раз осмотрели могильник и направились на поиски следов. На это затратили несколько дней.

Не буду описывать наше брожение по этой части Сиверии. Скажу только, что было скучновато. Мы ни разу не встретились ни с одной нежитью. Хотя вот следов принимаемых за их следы находили не мало (но к сожалению я не Стояна и в точности своих находок мог ошибаться).

Все эти дни стояла прекрасная погода. Я частенько замечал эльфийку за тем, что она записывала что-то в свой дневник. Иногда Кристина ни с того, ни с сего начинала рассказывать о Тенебре.

Меня же ещё пару ночей преследовали тёмные тени. Снились кошмары в которых приходилось драться с водяниками. А потом вдруг всё резко оборвалось. Я почувствовал несказанное облегчение, что сразу же отразилось на настроении. Оно стало… жизнерадостным, что ли?

И вот наступил очередной день, половину из которого мы снова затратили на поход по заснеженной долине. Кристина начинала уже отчаиваться, что сможем найти то место, откуда выползают мертвецы.

— Нихаз его дери! — ругалась эльфийка. — Выходит так, что эта нежить уже несколько дней бродит по долине… А то и месяц! А мы и следов толком найти не можем! А коли что находим, так гадаем оно или не оно!

— Что будем делать? — спросил я её.

В ответ Кристина сердито хмыкнула. Видно было, что эльфийка не очень хотела иметь свидетеля её неудач. Она начинала нервничать, не зная, что предпринять. Советовать я ей ничего не хотел, опасаясь нарваться на грубость и насмешки. Пусть пока лучше останусь, что говорится, «в тени». Нечего высовываться.

Присев чуть передохнуть, я глядел на Кристину, хмуро озиравшуюся по сторонам. Глядел и про себя радовался.

А упрямая она, — что тут не говори! Интересно, чего это её занесло в Сиверию? Типа по приглашению местных гибберлингов, чтобы разобраться с нежитью. Объяснение неплохое, но отчего-то мне казалось сомнительным. Будто чего-то не хватало.

Ну да! Точно, чего-то не хватает!

Да и кто поверит, что эльфы прямо-таки побегут помогать каким-то там гибберлингам на аллод, сплошь заселённый варварскими племенами? Полная чушь.

И тут я подумал о её наставнике.

Как она его называла? А-а… Альберт… Альфред! Альфред ди Делис!

Знакомое имя. Откуда? От Бернара?

В голове крутился ответ, но я никак не мог его ухватить.

Стоп! Это тот эльф, который был с Амандой на острове Безымянного. Ну, конечно же! Вот откуда я помню это имя!

Неужели он чернокнижник?

— Позволь вопрос, — бросил я эльфийке.

Та перестала озираться и сердито уставилась на меня.

— Что ты со своим учителем делаешь здесь, в Сиверии?

— Я же говорила — с нежитью боремся.

— А если честно? — спрашивал, а сам понимал, что правдивого ответа не будет.

Кристина сдержано улыбнулась:

— Нежить… Мы с ним, с Альфредом, как ты понимаешь, обладаем широкими познаниями в некромантии… Между прочим, Дом ди Дазирэ тем и славен…

— Да, я в курсе. Среди вас немало чернокнижников.

Эльфийка кивнула головой. Она чуть поджала губы, собираясь с мыслями, и чуть погодя продолжила:

— Полагалось, что местная нежить — следы деятельности какого-то древнего некроманта. Но кое-что изучив, я пришла к выводу, что она в некотором роде разумна… По-моему, я тебе это уже рассказывала.

— Возможно… А где, ты говоришь, сейчас твой наставник?

— Отправился в Вертышский Острог. Он, ко всему прочему, Историк. Уверена, что ты мало о них слышал, но сейчас это и не важно. Мы разделились, чтобы расширить круг поисков источника сего колдовства… В общем, я тут походила, поглядела, и пришла к выводу, что мы имеем дело с Восставшими племени Зэм. Видел Древних Великанов?

— Ещё нет.

— Жаль. Очень жаль… На самом берегу Вертыша, южнее Могильников, я находила много следов, указывающих на то, что тут некогда обитали люди Зэм. Списалась с Альфредом, и он поставил мне задачу: разыскать гробницы, или какие-то хранилища, может Ковчеги… Если удастся это сделать, то станет ясно, что мы имеем дело с Восставшими.

Эльфийка выдохнула и, чуть подсобравшись мыслями, продолжила:

— А из столицы мне предписали захватить и тебя с собой. Как говорится, от греха подальше. Дословно цитирую: «Нам не следует разбрасываться такими людьми, как Бор. Любой ценой вытяните его из сиверийской каши, если понадобиться — откупитесь». Вот так-то! Мне пришло в голову единственное: взять тебя с собой. Как говорится, с глаз долой и…

Я удивился подобной «заботе», но промолчал.

— Зачем ты заставляешь меня повторяться? — настороженно спросила Кристина. — Что не так?

— Откуда ты знаешь про «святую кровь»? — спросил я прямо.

Кристина не растерялась и тут же ответила:

— От знахарки из Молотовки…

— Бажены? — удивился я. — Чего это она вдруг разговорилась?

— Знаешь поговорку: «За всё надо платить»? — Кристина хитро улыбнулась.

Её намёк был слишком очевиден: Бажена либо была связана обязательствами с эльфами в своей прошлой жизни, либо также служила какому-то их Дому. Как бы то ни было, но факт оставался фактом.

— Говорят, что эльфам служат много разного люда, — сказал я ей несколько ехидно. — И как вам только удаётся переманивать к себе…

— Говорят… говорят… Болтать языком многие горазды… Но, вообще-то нашему Дому служат не только эльфы, — голос Кристины стал твёрдым. Кажется, она смогла себя взять себя в руки. — Да ты и сам это знаешь. Люди, гибберлинги… даже гоблины.

— Гоблины?

— Да, они тоже, — Кристина кивнула головой. — Только не эти дикари из Сиверии. Как их там?

— Турора, — подсказал я.

— Возможно. Во всём Сарнауте гоблины среди прочих подобных рас… Но замечу сразу, что водяников, драконидов и прочих я исключаю…

Я понял, что эльфы считают последних перечисленных к низким, «неполноценным» расами, таким, которые не стоят того, чтобы вообще заносить в анналы истории, как таковых. Помнится, кто-то из эльфов в Новограде называл свою расу модным словцом «цивилизация». И выходило так, что тех, кто официально не входил в Лигу, или Империю, приравнивали к племенам диких варваров. «Нечистая» раса, как сказал один из ди Ардеров в посольстве столицы.

— Гоблины — низшая ступень существования разумных существ, — уверено сказала Кристина.

В её голосе звучала характерная сталь, присущая убеждённым в своей правоте людям.

— В Империи — они рабы. Влачат жалкое существование… У нас им открыта дорога к росту, как духовному, так и… В общем-то, я хотела сказать иное. О чём мы говорили?

Эльфийка смешно нахмурилась. Её носик заострился, придавая лицу детское выражение.

— Восставшие тоже были рабами… в Империи, — заметил я.

— Ну да, ну да, — закивала головой эльфийка. — Но сейчас они достаточно высоко поднялись.

Она вдруг замолчала, глядя на горы.

Срединный хребет вздымался весь до самого неба. Ветер поднимал вверх тонкую кружевную взвесь с белоголовых вершин, отчего те казались окутаны лёгкой дымкой.

— Не удивлюсь, если раньше на месте Сиверии была пустыня, — вдруг сказал Кристина.

— А твой наставник, что он за личность?

— О чём ты? — эльфийка снова повернулась ко мне.

— Он был известен, занимал высокое место у Клемента ди Дазирэ, — заявил я и тут же напустил побольше «тумана», — а меж тем, его сослали в варварскую Сиверию. За что?

— Не сослали. Он сам…

— И с чем связано его желание? Неужели нет иных «достойных» мест?

Кристина сжала губы, словно досадуя, что приходиться отвечать.

— Расследование дела Клемента ди Дазирэ, — сухо начала она. — Всё дело в нём. Его вели несколько судебных приставов. Опросили практически всех, кто служил на том аллоде… Конечно, из числа спасшихся. Опрашивали даже Аманду, его племянницу…

— Бернара ди При тоже?

— Я же говорю, что всех. Они отбыли на Тенебру, едва попали в Новоград, и до сих пор многие из них находятся там… Всё дело в «принципе двенадцати».

— И что же за «принцип» такой?

— Слушай и всё поймёшь. Так вот, все приставы сошлись в одном: Тень, напавшая на Клемента, была направлена Арсеном ди Дусером. На то указывало немало улик, да и слова очевидцев подтверждали эти выводы. Но… ведь всегда есть «но»…

Кристина как-то глупо улыбнулась.

— Есть «принцип двенадцати». Он гласит так, что коли одиннадцать сойдутся в одинаковых выводах, то всегда найдётся двенадцатый, который опровергнет доводы остальных.

— Странное определение.

— Какое бы оно не было, но оно всегда действует. И дело не в количестве: двенадцатый, седьмой, сорок первый… Просто, всегда находится тот, кто против. Ты понимаешь, ведь в реальности никогда не бывает одинаковых мыслей. В чём-то они расходятся, отличаются. В деле Клемента так не было. И вот это и насторожило Конклав.

— Кто был тот двенадцатым?

— Альфред ди Делис — мой наставник. Его позвали…

— Позвали? Зачем?

— Затем, что если он не смог бы опровергнуть слова других приставов, то, следовательно, их выводы были верными…

— Легкое дельце! Если всё очевидно, то…

— Ты не знаешь Альфреда! Он такая личность… Понимаешь, в его природе доискиваться правды. Всегда идти на спор с очевидным. Альфред высказал мнение, что Тень, которую создал якобы Арсен ди Дусер отчего-то оказалась явно слабей той, с которой, по словам Бернара ди При, вам пришлось сражаться в пещерах.

— Насколько я понимаю, создать Тень, наколдовать её или как вы там ещё её делаете, весьма трудное дело. Оно должно забрать кучу сил. Следовательно, Арсен мог быть просто истощен…

— Вот так думали и остальные эльфы, — улыбнулась Кристина. — Но дело в том, что Арсен ди Дусер не настолько могучий чернокнижник, способный создать угрозу жизни Клементу ди Дазирэ. Между прочим, последний относился к разряду Великих Магов. Сам понимаешь, что потягаться с таким способен только такой же Великий Маг, либо… либо более могучее создание.

— И? — всё ещё не понимал я.

— Если бы погибший Арсен ди Дусер был Великим Магом, то отчего он не удержал аллод от распада? Отчего же хотел его уничтожить? Тогда это довольно неразумное решение. Согласись, что это так?.. С домыслами наставника как бы согласились, но теперь ему требуется свои слова доказать.

— И он доказал?

— Пока нет. Но посеял зерно сомнения… В нашем мире есть немало сил, которые хотят разрушить его.

Я недоверчиво скривился. Слишком пафосно сказано.

— Да, да и да! Взять культистов Тэпа, к примеру…

Кристина вдруг удивлённо посмотрела на меня.

— Нихаз меня дери! — такое ругательство было необычно слышать из уст благовоспитанной эльфийки. — Ну, конечно же! Вот почему сейчас Альфред в Сиверии!

— Почему? — снова повторился я.

Кажется, мы в который раз ходим по кругу.

— Ха! Ведь он тогда так и сказал на Конклаве, что…

Дальше чернокнижница замолчала.

— Это всё мои домыслы, — сообщила она мне. — Считай, что я не знаю причины. Честно, не знаю. Могу предположить, что кого-то эти выводы или сильно испугали своей правдой и нас «выгнали»… или Альфред сам решил отправиться сюда… за доказательствами…

— Так какие выводы? — всё ещё не понимал я.

— Если бы я сама знала… если бы знала… Все покрыто тайной… А, в принципе, я и рада, что мы сейчас съехали с Тенебры. Тут дел не меньше, чем в Домах.

Эльфийка несколько печально улыбнулась.

— Вон там слева из-под снега торчит стела, — заметил ей я.

Честно говоря, этот каменный обломок мне заприметился, едва мы поднялись на холм.

— Где? — эльфийка закрутила головой и тут же направилась в указанном направлении.

Я с минуту передохнул, а потом неспешно поплёлся следом.

Кристина остановилась перед стелой, на которой чётко просматривались человеческие очертания. В отличие от предыдущих находок, здесь изображение было полным и на удивление практически целым.

— Это Восставший, возлежащий в саркофаге, — пояснила Кристина.

Последнее слово было мне незнакомо. Эльфийка что-то путано пояснила насчёт гроба и стала присматриваться к снегу.

— Здесь тоже следы, — сказала было она, и тут же из-за грязно-серого валуна поднялась худая долговязая фигура.

Сухое, морщинистое лицо, словно завянувшее яблоко; развивающиеся на ветру длинные бледные волосы; горящие зеленым огнём глазницы. Глянув на это довольно мерзкое с виду создание, разодетое в поблёкшую тогу, и вооружённое ржавым мечем, я отпрянул назад, и выхватил из ножен «кошкодёр».

Кристина растеряно глядела на нежить, застыв на месте, будто столб.

Я нагнулся и стремительно бросился вперёд. В последний момент уворачиваясь от опускающегося сверху меча, и одновременно нанося режущий удар по бедру.

Было видно, как раскрылась рана, обнажая синеватую плоть. Вместо крови выступила бледно-зелёная жидкость.

Ещё удар в район живота, а потом рубящий сверху. Нежить просто не успела блокировать выпады и завалилась на одно колено. «Кошкодёр» прорубил ключицу и пошёл на целую ладонь.

В нос ударил кисловатый запах. Тут же потянуло блевануть.

«Кошкодёр» вырвался из «плена» и своим последним ударом я снёс нежити голову.

— Ещё один ходок, — деловито произнесла она, глядя на тело. — Посмотрим, откуда сей молодец выполз.

Эльфийка тут же направилась за насыпь и через несколько секунд радостным голосом кликнула меня.

Я подхватил брошенные сумки и поспешил следом. Сразу за заснеженным гребнем, была глубокая продольная яма, тянувшаяся к расколотой на части скале, судя по всему когда-то представляющей собой виденную мной ранее голову. Её распахнутый рот уходил резко вниз узким тёмным тоннелем, подле которого и стояла Кристина.

Изнутри потянуло затхлостью, и я тут же вспомнил свои приключения в пещерах на острове Безымянного. От этих воспоминаний аж мурашки по коже побежали.

Темнота, да такая, что хоть глаза выколи. Не будь в руках факела, хрен бы я туда сунулся. Чтобы не говорили там всякие храбрецы, но спускаться в неизвестность — дело для совсем отчаянных… дураков.

Эльфийка как-то весело о чём-то защебетала, а я все ещё всматривался в тоннель, ожидая, как оттуда попрётся вся эта мерзость: мертвецы, нежить всякая, может, и монстры.

— Я же говорила, что мы имеем дело с Восставшими. А ты сомневался!

С этими словами она сломя голову помчалась вниз. Я даже рот открыть не успел. В сердцах сплюнул и, вытянув сакс и фальшион, направился следом.

6

Кап… Кап… Эхо многократно усиливало все звуки. Даже дыхание казалось завыванием ветра.

Снова где-то послышалось «кап».

Тёмные стены. Внизу у самого пола длинной змейкой вьются зеленоватые огни, тускло освещающие склеп.

Я подошёл к стене и коснулся её рукой. Мерное тихое гудение шло прямо из-за неё.

Эльфийка стояла у череды опор, выполненных все в том же стиле, что и стелы наверху. Она глядела по сторонам, пытаясь сориентироваться.

— Там, кажется, какая-то ниша, — тихо проговорила Кристина.

Её голос прошуршал, отразившись от стен, потолка и унёсся вверх по тоннелю.

Кап… Кап…

Я сделал шаг. Не смотря на все старания он всё равно показался громким. Эльфийка направилась по каменным плитам, искусно выложенных в своеобразную тропу. Она обошла «колесо» (так я назвал то странное сооружение, находящееся прямо в центре залы) и оно тут же заурчало. Из его нутра рванул вверх ядовито-зелёный столп света, и одновременно вокруг на всех стенах вспыхнули огоньки схожего оттенка.

Зал преобразился, гудение стало явственней. Кристина замерла, глядя на меня несколько испугано.

Шарк… шарк… шарк… Откуда-то послышались торопливые шаги.

Я быстро приблизился к эльфийке и принял боевую стойку.

Шарк… шарк… Ближе. Ещё ближе. Звуки доносились из ниши. Вернее она больше напоминала вход в следующую комнату.

Я подскочил к стене и прижался к ней спиной, готовясь нанести неожиданный удар. Но как бы ни подготавливался, всё равно пропустил момент появления незнакомца. Закутанный в темную ткань, с накинутым на голову капюшоном, он быстро вышел из проёма и направился к эльфийке.

Та быстро среагировала и в нежить помчался голубоватый шар. И снова, как тогда в лесу, яркая вспышка и на пол опустилась лишь ткань.

Мы замерли, прислушиваясь к звукам внутри могильника.

Кап… Кап…

Я рискнул и выглянул в проём. Дальше была округлая комнатка, где стояли два столба, издали очень схожих по форме на высокие сапоги. На их вершине виднелись «бочки», которые также светились зеленоватым огнём. Гудение в комнате было погромче.

— Никого, — бросил я назад.

Эльфийка пропорхнула мимо меня и вошла внутрь.

— Восставшие, — бросила она через плечо. — Теперь уж нет сомнения.

— Что это нам даёт? — спросил я.

Эльфийка молчала. Кажется, она была занята изучением каких-то надписей на стенах.

— Это, — сообщала Кристина мне опять своим менторским тоном, — один из старых Ковчегов, где учёные Зэм проводили свои опыты. Интересно, что заставило их «ожить».

— Насколько я понимаю, в их тела вернулись Искры.

— То же мне… Конечно, вернулись. Но откуда? Где они хранились?..

Эльфийка резко повернулась ко мне.

— Что-то не так? — спросил я.

Кристина смотрела на меня так, словно на неё только что сошло божественное благословение.

— Когда все говорят одно и то же, — начала она, резко направляясь к выходу, — то это не значит, что оно на самом деле так и есть. Принцип двенадцати!.. Пошли наверх, нам тут уже делать нечего.

Я так ничего и не понял. Пожав плечами, я пошёл следом за эльфийкой.

Поднявшись, Кристина вылезла на одну из вершин холмов, глядя куда-то на север.

— Если я права… если я права…

Это всё, что пока она говорила.

Я подтянул нашу провизию ближе и присел передохнуть.

— В Гиблых Скалах тоже есть могильные курганы. Надеюсь, что Альфред тоже их ищет… Надеюсь, что и он тоже придёт к такому же выводу… А другого и не может быть!

— Ты понятней говорить можешь?

Кристина повернулась ко мне. Её взгляд стал чуть осмысленней. Хотя глаза по-прежнему блестели неким «безумством».

Ветер развивал её плащ, цвета вороньего крыла. А я вдруг подумал, что она легко одета для Сиверии. Мы люди постоянно тут кутаемся в шкуры, а вот эльфы — отчего-то нет. Тут же в доказательство вспомнилась и «любовь» Молотова — Лаура ди Вевр. Не помню, чтобы и она носила шубы.

— В тундре есть Проклятый Храм, — сказала сердито Кристина. И сказала таким тоном, словно я должен был мгновенно понять ход её размышлений. — Вот откуда могут быть Искры.

— Почему это?

— А думается мне, что это одна из пирамид Тэпа.

— Если это так, то кто освободил те Искры?

Эльфийка хотела что-то ответить, но тут мелькнула какая-то тень. Я рефлекторно зажмурился, но тут же взял себя в руки и проследил за непонятно откуда взявшимся темным пятном.

На вытянутую руку Кристины опустилось нечто, очень похожее на птицу. Серая дымка постепенно обретала формы, начиная походить на… на… на сову.

— Смотрю, старейшина не преминул воспользоваться моими уроками, — улыбалась эльфийка. — Призрачная сова.

— Что это? — спросил я, глядя на птицу.

Её поведение было явно поведением живой птицы, а не какого-то там «призрака».

— Колдовство-о-о! — весело рассмеялась Кристина.

Она явно была в отличном расположении духа, хотя ещё час назад ныла, что мы шатаемся по Сиверии и всё без толку.

— Это почтовая сова. Вернее, призрак совы. Слышал о «Поглотителе Искр»?

Я тут же вспомнил Безымянного. И его расширенные глаза, когда мы были на его судне. Как он запинаясь бормотал о том, что наверху на палубе бушует Пожиратель Искр. Наверняка, и то, и другое — одного поля ягода.

С минуту эльфийка сосредоточенно глядела на птицу.

— Так! — переменилась она в лице. — Нам следует срочно отбыть в Гравстейн.

— Отчего?

— Старейшина не уточняет.

Тут Кристина посмотрела на меня как-то загадочно.

— В принципе, свои дела тут, среди могильных курганов, я закончила, потому можем смело возвращаться в посёлок.

— А ты ж говорила, что меня ищут.

— Говорила, но если бы в Гравстейне было что-то не так, то нас бы предупредили. А так… К тому же, видишь, он послал не обычную сову. Выходит, дело срочное.

Было решено предварительно сделать привал, как следует подкрепиться, а уж потом отправляться в путь.

Два дня мы шли на северо-запад между высоких лесистых холмов. В отличие от эльфийки, я лучше ориентировался на местности, несколько раз останавливая её от попытки идти совершенно не в ту сторону.

— Как ты это делаешь? — наконец, не выдержав, спросила она.

— Не знаю. Просто чувствую…

Кристина закусила губы и мотнула головой.

— Странная ты личность… И жизнь твоя странная… Даже не понятно на что она тебе дадена.

— Как это? — не понял я.

— Что это: благословение или проклятие?

Я остановился и повернулся к Кристине:

— Моя жизнь это просто жизнь… И смерть в ней простая обыденность.

— То есть? — не поняла эльфийка, несколько насторожившись.

— Я верю, что мы все конечны. Что все умрём. Верю, что любое мое действие, решение, любая мысль может привести к смерти, как к моей, так и к… чужой. И я готов умереть!

— А я нет!

— Страх делает тебя заложницей смерти. Тебе приходиться делать… такие поступки… неприятные поступки… нежелательные… Вы их называете неизбежностью.

— А тебе такого делать не надо?

— Я свободен от этого, — а сам вдруг подумал, что, в принципе, уже бывал в чистилище. И ничего страшного в том нет. А потом вдруг понял, что это не мои мысли, не Боа. Это мысли Сверра. — Вы цепляетесь за этот мир, — говорило его естество во мне. — Ищите признания… каких-то оправданий… своим действиям… своему существованию… Я действую неуклонно. У меня нет места для шага назад. Только вперёд…

— К чему?

Я задумался. Ответил снова Сверр:

— К бесконечности… Моя судьба такова, какова есть. Надо смириться с этим и не сожалеть ни о чём.

Ответ несколько обескуражил эльфийку. Она надолго замолчала.

— Ты о смерти знаешь больше моего, — призналась Кристина. — Теперь я, пожалуй, понимаю, отчего так за тебя ухватился Пьер ди Ардер.

И эльфийка пошла вперёд. А я вдруг удивился сам себе: неужели во мне живут два человека, две личности?

Тут заурчал живот. Видно проголодался. И я неожиданно сообразил, что за всё время путешествия эльфийка довольно мало ела, и, кроме того, практически никогда не выглядела уставшей. Скорее всего, это была особенность их расы. На острове Безымянного, когда со мной был Бернар, то я тоже отмечал у него эту странную неутомимость…

Всё, что запомнилось потом, так это ставшие круглыми от удивления глаза Кристины. В следующее мгновение я уже глядел куда-то в серое небо. Секунда и моё тело с силой грохнулось в снег. Благо, что его слой был весьма внушительный, и я не повредил спину при падении.

В лицо посыпались тысячи ледяных иголочек, а потом я ослеп и оглох…

Не знаю, сколько прошло времени, но когда я вновь очухался, то обнаружил себя полузасыпанным в глубоком сугробе подле старых покосившихся сосен.

Потом до сознания стали доходить звуки. Что-то вроде «гур-р» и ещё «гы-ы».

Я попытался встать, кряхтя от тупой боли. Отряхнул запорошивший глаза снег и огляделся.

В паре десятков саженей от меня стояло нечто невообразимое. Это чудище было ростом с трёх взрослых людей, имело громадную круглую башку, увенчанную закрученными рогами. На его светло-серой густой шерсти виднелись черные пятна, делающие фигуру сего монстра не приметной на общем фоне.

Эльфийка заняла странную позу, выставив вперёд руки. И тут через секунду позади Кристины возникла серая тень. Она подплыла к своей хозяйке, а потом без задержки направилась к рогатому чудовищу.

Это и был космач, о котором предупреждали Угрюмые. Я узнал его по шкуре. Точно такая же валялась в доме старейшины.

Тень остановилась напротив гигантского зверя, и тут послышался такой ужасный звук, от которого даже я, стоявший в стороне, чуть не оглох. Картинка перед глазами закружилась, вот-вот и моё сознание поглотит тьма.

Космач отпрянул назад, а потом махнул своей лапой, в попытке отогнать дико орущую фигуру. Но та пошла сквозь серую тень, словно сквозь туман.

Оглушительный вопль стал тише, а вскоре и вовсе затих. Тень некоторое время колыхалась в воздухе. Космач бросился вперёд, понимая, что если он сейчас не наброситься на эльфийку, то второго крика ему просто не вынести.

Я стряхнул оцепенение и снял со спины лук. Хорошо, что тот не сломался при падении.

Вытянул из подсумка тетиву. Начал натягивать. Первая петля быстро легла на место, потом надавил коленом, лук изогнулся… Пальцы не слушались. Поднял взгляд: эльфийка быстро пятилась назад, а космач пока ещё несколько неуверенно двигался на неё, при этом совершенно забыв про меня.

Вторая петля никак не хотела набрасываться на плечо лука. Ещё усилие… Есть!

— Плед-Сках! Взрыв!

Космач кувыркнулся головой вперёд, вздымая вверх груды снега. Я выхватил вторую стрелу, но не успел ничего произнести, как снова проснулась серая тень. Она оглушительно закричала вслед зверю, отчего тот подскочил и со всех ног бросился бежать вверх по склону к спасительному лесу.

— Взрыв! — следующая стрела попала прямо в поясницу, вырывая из спины здоровенный кусок мяса.

Грузное тело космача завалилось набок и к нему, что говорится, со всех ног бросился вопящий призрак. Я видел, как быстро тот преодолел расстояние до своей жертвы и жадно припал к ране.

Зверь несколько раз попытался подняться, но так и не смог. Меньше чем через минуту космач замер, всё ещё протягивая лапу вперёд к деревьям.

Эльфийка что-то громко крикнула призраку, и тот нехотя поднялся и послушно направился к своей хозяйке, оставляя за собой кровавый след. Я присмотрелся: в фигуре тени явно проглядывались женские очертания.

Призрак приблизился и вдруг «посмотрел» на меня.

— Хватит! — резко сказала Кристина. — Оставь его! Пойди прочь!

Потом некромантка что-то добавила на своём языке, и тень медленно растворилась в воздухе.

— Любит пить живую кровь, — пояснила Кристина, отчего-то тяжело дыша. — Её, как охотничью собаку, следует держать в строгости…

— А что это за… штука такая?

— Люди её раньше называли бэнши… Фух! Ну и приключенице! Не испугался… смерти?

Мы встретились взглядами, и в этот момент каждый подумал о чём-то своём. Я, к примеру, мысленно проинспектировал все свои мысли, пролетевшие стрелой за всё время схватки. В них не было места страху. И это так. Сверр чётко сработал.

— Надо уходить, — заметил я. — Вон переправа через Вертыш. Если поднажмём, то к глубокому вечеру будем в Гравстейне.

Кристина ещё раз кинула взгляд на тело космача, и пошла вперёд.

7

Старейшины выглядели весьма взволнованно. Мне даже не представлялось, что столь почтенные гибберлинги могут быть взволнованными. Всегда степенные, важные, мудрые…

Мы с Кристиной попали в посёлок когда уже на дворе стояла глубокая ночь. Я думал, что разговор со старейшиной будет отложен до утра, но меня тут же сопроводили к нему.

На столе лежало несколько свёртков. Скорее всего, то были послания. На одном из них я увидел эльфийскую печать.

— Так случилось, — как предисловие начал старший из «ростка», — что решение приходиться принимать нам.

Он кивнул на стоящих за спиной братьев. Сегодня старейшина был без своего «кошачьего шлема», что указывало на неофициальность разговора.

— Поведаю тебе, Бор, ситуацию, чтобы ты понимал всю трудность нашего выбора.

Пауза. Старейшина взял то один свиток, то второй. Затем положил оба на стол, задумался, снова стал что-то искать в бумагах. Вздохнул.

— Начнём с того, что в Молотовку прибыл отряд… Семья Хватов пишет, что Стержнев тайно сообщает им о том, будто прибывшие имеют чёткий приказ, подтверждённый, кстати, самим Айденусом, и в котором говориться…

Старейшина ломался, как молодая девчонка. Я чуть откашлялся и как бы помог:

— Они ищут меня. Я это уже знаю.

Старейшина закряхтел, почухивая мохнатую голову.

— Со слов Стержнева, — негромко продолжил он, — одним из инициаторов твоей поимки является Избор Иверский. Мы безмерно уважаем его… герой Лиги и прочее…

— Давайте опустим предисловия. Мы все тут взрослые…

— Да, да. Просто уж очень щекотливое дело. Ситуация такова, что одна часть людей ищет тебя, чтобы отвезти… цитирую: «… а коли понадобится, то и в кандалах…» — и представить перед лицом Совета… Кх-кх! Н-да!.. А вот другая часть… другая наоборот за то, чтобы укрыть тебя. В числе последних не только Стержнев из Молотовки.

Старейшина вытянул пару писем и помахал ими:

— Исаев… и Пьер ди Ардер… и даже наши послы из столицы. Все они талдычат о секретности, мол, всё делать в тайне, чтобы никого не подставить.

Гибберлинг посмотрел на своих братьев и те вдруг как по команде кивнули головами, и вышли вон. Мы остались одни.

Старейшина снова откашлялся, прочищая горло. Его сосредоточенный взгляд упёрся в стол с бумагами.

— Для нас — ты герой. Это несомненно… Летописцы даже занесли твои подвиги в книгу Правши, а это, уж поверь, тем более для человека, дело весьма почётное, — говорил старейшина. — Ты спас… вернул нашу реликвию. И отдать тебя в руки судебных приставов… уж это не сделает нам чести. Но сделав так, мы пойдём против всех договоров Лиги.

Я молчал, ожидая дальнейших действий гибберлинга.

— Но и укрывать здесь, в Гравстейне… мы тебя не сможем…

Сказанные слова были произнесены с такой обречённостью, будто старейшину заставляли отрезать себе руку или ногу.

— Вы гоните меня? — прямо спросил я у него.

— Нет, что ты! Конечно, нет! — старейшина, казалось, испугался.

Он досадно выругался на своём наречии.

— Мы предлагаем тебе отправиться на Новую Землю. Там тебя спрячут так, что ни одна собака не сыщет.

Старейшина ждал моей реакции. Бусинки его глаз засверкали в свете ламп.

— Допустим, я соглашусь… хотя виноватым себя не чувствую…

— Никто из нас и не говорит о твоей виновности. Ты поступил, как поступил…

— И всё же, если я соглашусь, то как попаду на Новую Землю?

— На мысе Доброй Надежды есть джунский портал. Он доставит тебя в наше поселение. Там найдёшь Фродди Непоседу и…

— Мыс Доброй Надежды на севере, — заметил я. — Туда ещё добраться надо.

— Минуешь Великанов. За ними река полностью скована льдом и потому можно идти прямо по ней. Так будет легче. В Вертышском Остроге тебя будет ждать комендант. Стержнев пишет, что с ним уже всё уговорено. Тебя сопроводят тебя дальше в тундру, помогут разыскать джунский портал. Им там ведомы все тайные тропы.

— Вы говорили, что у Великанов обитает племя орков. Не будет проблемой миновать их?

Старейшина замолчал.

— Это самое слабое место нашего плана. Сотников уговорился с этим племенем о мире. Но не так давно там появился новый вождь… Да ещё твои рассказы об экипировке Ермолая, найденные у гоблинов и водяников… Признаюсь, здесь тебе придётся действовать по своему усмотрению. Я выделю группу воинов, чтобы они в случае чего…

— Спасибо, но если я и соглашусь, то до Острога буду добираться сам. Хватит с меня уже чужих смертей.

Старейшина настолько удивился моим словам, что даже открыл рот.

— Ты безусловно храбр, но орки — это не водяники, и даже не гоблины.

— Если Ермолай с ними нашёл общий язык, то и я попробую. Авось получится, — улыбнулся я.

— Возражения не принимаются. Как бы ни было, тебя сопроводят. Это решённое дело! — тут старейшина мне напомнил покойного Тура с его словами, мол, по Сиверии в одиночку не ходят. — А в общем, как я вижу, ты согласен… на Новую Землю, так?

Не хотелось себе в этом признаваться, что сие дело явно было мною уже одобрено, просто сразу говорить «да» было не в моих правилах.

Я снова улыбнулся старейшине. Тот сгрёб со стола все письма и подошёл к огню.

— Мятеж лишь чуть поутих, — вдруг сказал он мне. — На самом деле он перешёл в иную… стадию…

С этими словами гибберлинг бросил бумаги в костёр.

— Борьба идёт везде… и со всеми. Порой не знаешь, кто твой друг, а кто враг.

— Согласен, — кивнул я.

— Если всё выгорит, то дней через десять, от силы двенадцать, ты очутишься на Новой Земле. А потом…

— А потом мне и самому интересно, что будет. Сколько придётся укрываться среди ваших… Придёт время, и меня найдут. Возможно, я зря делаю, что соглашаюсь. Тем самым оттягиваю разрешение моего вопроса…

— Я тебе скажу, как всё будет, если ты останешься. Судебные приставы закуют тебя в цепи и повезут назад в Новоград. По дороге ты попробуешь бежать и, к примеру, утонешь в Студёном плесе. Или на отряд нападут «водяники» и ты погибнешь в бою.

— Всё так серьёзно?

Старейшина взял железную палку и пошевелил угли. Письма уже догорели дотла. Пепел некоторое время ещё держал форму свитка, а потом рассыпался в прах.

— Как всё сплелось, — сказал гибберлинг. — Они… мы… ты… Разделить всё, не разорвав Ткань Судьбы невозможно… невозможно… Кх-кх-кх! А она плетётся, узелки связывают нити, узоры один другого причудливее… Когда началось, когда закончится — никто, пожалуй, в Сарнауте не ведает.

Старейшина подошёл и с какой-то печалью в глазах посмотрел на моё лицо.

— Говорят, у тебя были какие-то важные бумаги, — сказал он.

— Ну да, списки мятежников. Их составил Гудимир Бельский.

— И что с ними стало?

— Я их уничтожил.

— Н-да… Жаль. Ведь даже, если это правда, то ты подверг себя необычайной опасности.

— Я это уже давно понял.

— Сложные вы создания — люди. Страшнее и коварнее я никого не встречал… Ладно, вопрос решённый. Утром за тобой придут, — бросил напоследок старейшина.

На этом мы закончили наш разговор, и я вышел восвояси.

Первая мысль — остановиться на ночлег у Глазастиков. Они не откажут. Но едва я отошёл от Дома Старейшин, как от тени здания отделилась человекоподобная фигура, направившаяся ко мне.

— Это я, — просипел мужской голос. — Ефим Молотов.

— Что тебе? — остановился я, глядя по сторонам.

После того случая с наёмниками с этим купцом ухо следует держать востро.

— Пошептаться бы… Может, зайдёшь ко мне? Заодно переночуешь.

— Давай тут… Некогда мне лясы точить!

Молотов вроде как расстроился.

— Ты на меня зла-то не держи, — шептал он, оглядываясь, словно вор. — Пойми, не по своей воле…

— Ты оправдываться пришёл? — рассердился я.

Тут устал, как собака за день. Спина всё ещё болит после падения, ноги «гудят», голова тяжёлая.

— Бежать тебе надо, — прошептал Ефим. — Брат пишет, что в Молотовку прибыли приставы из столицы. По твою душу…

— И что? — ошарашил я своим вопросом купца.

— Как это «и что»? Не понимаешь, чем грозит тебе их приход?

— Понимаю… Ладно, спасибо за предупреждение. Авось как-нибудь…

— Отправляйся в Вертышкий Острог. У меня там человек есть — Хватов Егор. Опытный проныра. Поможет схорониться… Ты не бойся, он надежный…

— Надёжный? Как Лешук?

— Причём тут Лешук?.. Ладно, не хочешь моей помощи…

Ефим развернулся и хотел было идти, но тут же снова вернулся:

— Да ты пойми, глупый человек, что приставы шутить не будут! Я выход тебе предлагаю!

— Что в замен? — обрезал я и тем самым ввёл в ступор купца.

Он замялся и суетливо стал оглядываться.

— Касьян, брат мой, всё ещё у мятежников, — проговорил он, словно стесняясь. — Егор в курсе дел и мог бы помочь…

— Ты хочешь, чтобы я нашёл Касьяна и освободил его?

— Да-да… Если дело в деньгах, то… Да и вообще, мы можем во многом тебе… помочь…

— Кажется, это я могу вам помочь.

— Ты берёшься?

— Вот что, Ефим, я обязательств не даю. Даю слово в том, что если у меня будет возможность помочь твоему брату, то я это сделаю…

— Деньги… Сколько тебе надо? Ты не стесняйся…

— Я не златолюбец, хотя не гнушаюсь… Ладно, я тебя понял. Если мне что-то понадобиться…

— Ты обращайся в любом случае, — бормотал Ефим. — Мы всегда будем рады… Наша семья…

Я не стал слушать дальнейшие речи купца и направился к Глазастикам. А Молотов ещё долго стоял на снегу, с надеждой глядя мне вслед.

8

Утром меня разбудили матушки. На столе ждала миска горячего супа, «кислая рыба» и пресные лепёшки.

— Ешь, сынок, — говорила старшая из сестёр.

— От ваших вестей не слышно? — спросил я, присаживаясь на шкуру. Сидеть на стульчике мне по-прежнему было неудобно. — Добрались до Новой Земли?

— Нет, ничего не слышно…

— Снег сегодня не идёт, — заметила вторая сестра. — Примета хорошая. Значит, путь ясным будет.

— Дед пошёл за лыжами, — вставила слово старшая. — Так тебе легче идти-то будет… Ты ешь, ешь.

Я быстро проглотил суп, заедая его лепешкой да рыбой, и потом принялся бодро собирать вещи и припасы. В это время в дом заглянул маленький гибберлинг, судя по всему ещё ребёнок.

— Через час вас ждут у ворот, — прошепелявил он и тут же скрылся за пологом.

— Вот и ты уходишь, — несколько грустно заметила одна из матушек.

— Авось не навсегда. Может, вернусь ещё.

— Дай-то так!

Я вышел на порог и решил немного пройтись по Гравстейну. В конце концов, с этим посёлком меня много чего связывает. Встречаемые мной гибберлинги уважительно здоровались. Чуть в сторонке семенила стайка малышей, которые тайком поглядывали на «сего Бора-Законника». Наверняка думали, что я их не замечаю.

Дошёл до ворот, оттуда к пристани. Остановившись на полпути, я свернул на юг к Сухой долине.

Тёмной тенью из-за густых припорошенных снегом кустов «выплыла» Кристина. В утреннем свете бледность её кожи отдавала какой-то синевой, как у остывшего трупа.

Эльфийка сухо поздоровалась и задала вопрос по поводу встревоженности старейшины. Я двух словах пояснил суть.

— Да-а, — вздохнула Кристина. — Всё как-то не вовремя… Мне сейчас не с руки ехать на Тенебру. Тут ещё столько дел…

— А причём тут Тенебра? — не понял я.

— Как причём? Я ведь собиралась тебя туда переправить… Идея с Новой Землёй очень неплоха. Тут мы сразу убьём двух…

Эльфийка хитровато прищурилась и не договорила, но я понял ход её мыслей. Она хотела сказать, что своим уходом на Новую Землю я отведу от эльфов подозрения в помощи «преступнику». Выходи, что они опять чужими руками решали свои проблемы.

— Ты будешь проходить через Вертышский Острог, — сказала Кристина. — Найди там моего наставника Альфреда… Я напишу ему письмо.

— Зачем он мне? — не понимал я. Ещё один лишний командир?

Эльфийка удивлённо посмотрела на меня.

— Я всё равно буду укрываться у гибберлингов, — продолжал я. — Лишний контакт с представителем вашей расы может вызвать подозрения…

— Возможно, — очень сдержано ответила Кристина. — Но всё-таки советую его навестить.

Эльфийка быстро распрощалась и направилась в посёлок.

Рассердилась… Это и дураку видно. Она не Бернар, своих чувств скрывать ещё не научилась.

А я лично остался доволен собой. Не пошёл на поводу у эльфов… Если бы не слово, обязывающее служить Дому ди Дазирэ, то видели бы они меня только со спины…

В лицо дунул свежий ветерок.

Прекрасное сегодня утро. Замечательное.

Голубое небо, на нём далёкие розовые облака, чернеющий прибрежный лес у реки. На пригорке небольшая церквушка, у её входа горящие лампадки…

Я глядел на всё это великолепие с неким чувством умиротворения. Подумалось, что именно здесь, именно на этом месте у Великого Вертыша и нужно было ставить церковь.

Тут выглянуло зимнее солнце, и река заискрилась россыпью бриллиантов. Я сощурился, чувствуя, как душа наполняется непонятной радостью. Радостью от того, что я живу! Что существую! Ведь действительно, жизнь может быть приятной, какие бы невзгоды в ней не бушевали.

На порог вышла женщина средних лет, одетая в характерную серо-черную рясу расшитую символами Церкви Света. Скорее всего, это была Вера Смирнова — местная служительница культа Тенсеса. Она осенила себя святым знамением, и принялась тушить лампадки.

Не знаю, но мне вдруг захотелось подойти к ней. Захотелось поделиться радостью, коей сейчас было переполнено моё естество. Думаю, что такой человек, как она, должна понимать моё состояние.

— Прекрасное утро! — своеобразно поздоровался я.

Вера окинула взглядом своих глубоких серых глаз мою грубоватую фигуру, укутанную в курку отороченную шерстью яка, и сощурилась. Она явно не спешила с ответным приветствием.

— Вы — Бор? — сухо спросила служительница.

— Да. А вы…

— Я примерно вас таким и представляла. Мне писали, что в наш край отправился некий…

Она не закончила своё предложение. Видно, опасалась оскорбить мою персону тем словом, коим ей меня описывали в письме.

— А здесь очень живописно! Вы не находите? — заметил я дружелюбно. — Кстати, в Молотовке только часовенку поставили, а тут — целая церковь, да ещё среди этих…

— Её построили тридцать лет назад, — неохотно сообщила мне Вера. — В те времена здесь, — тут женщина обвела рукой окрестность, — людей было тьма тьмущая.

Я глянул в сторону Гравстейна и улыбнулся:

— Больше чем сейчас? — шутку Вера не оценила. — Смотрю, гибберлинги не сильно тянутся в ваши чертоги.

— Это да, — хмуро кивнула Смирнова. — А вы?

— Такому… грешнику, как я, незачем ходит в Церковь, и выпрашивать спасения. Моя Искра должна почивать в чистилище… навечно.

Всё это я сказал с доброй усмешкой на лице, но Вера, послушав мои слова, лишь ещё больше нахмурилась. Что-то во мне ей явно не нравилось. Судя по всему, в том письме меня не очень-то и расхваливали.

— А вы вообще веруете в Дар Тенсеса? — спросила она.

— Как сказать… Что-то в последнее время, лет эдак десять, а то и больше, говорят, не наблюдалось тех, кто вернулся из чистилища. Так что вопрос о том верую ли я в Дар Тенсеса, как видите, кажется, не имеет под собой смысла.

— Н-да, — всё также хмуро буркнула Смирнова. — Ясно. Без чудес нет и веры!

Она тяжело вздохнула и, посчитав видно, что говорить больше не о чем, пошла прочь по своим делам.

— Эй, вы даже не будете меня переубеждать? — я стал сердиться.

Мы, в конце концов, с ней не так уж знакомы, чтобы она обо мне делала скоропалительные выводы.

— Как пишут в святых книгах: «Всему своё время». Когда вы будете готовы, Бор, тогда сами придёте в Церковь.

— А если уже?

Вера остановилась и посмотрела на меня испытывающим взглядом.

— Убедите меня, что я не прав, — продолжал я.

Служительница культа тяжело вздохнула. Мне даже показалось, что она подумала примерно следующее: «И откуда он на мою голову взялся?»

Но вместо этого Вера подошла ко мне и тихо сказала:

— Хорошо, пойдемте.

Внутри церкви было тихо. Здесь царил полумрак. Пахло какими-то благовониями, а у алтаря пред большим образом Святого Тенсеса висела масляная лампадка. Чуть ниже в специальных нишах стояли толстые, тихо потрескивающие, восковые свечки.

— Да-а-а! Действительно сюда не часто захаживают прихожане, — заметил я. — Всё, наверное, от того, что Дар Тенсеса оказался… фикцией.

Вера вспыхнула и явно хотела сказать, что-то резкое. Несколько секунд она сдерживалась, а потом ответила:

— С тех пор, как мор охватил Сиверию, здесь редко стали…

— Редко? Даже в Молотовке, ни смотря на всю богобоязненность её жителей, ни одного человека, чья Искра вернулась в Сарнаут. Да и не только человека, в этом я уверен… И гибберлинги, и…

— Гибберлинги…

Вера запнулась. Она отдышалась и спокойным голосом продолжила:

— Они, как в прочем, и иные племена, убеждены в том, что только вера предков помогла им избежать чёрного мора.

Смирнова на секунду задумалась, а потом продолжила цитатой из жизнеописания Святого Тенсеса: «И вера их, как та твердыня, которой страшатся ветра».

— По-моему, это писалось не о варварских культах, — заметил я.

— Разумеется… Вот только их вера — показатель того, какими надо было быть нам.

— И это им помогло? Гибберлингам, гоблинам? Остальным?

Вера не ответила. Она отвернулась к алтарю, что-то обдумывая.

— Говорят, — начала служительница, — что чёрный мор пришёл в наш край, как наказание за жадность и беспутность. Мы сами во всём виноваты… Жажда золота… пьянки… убийства… иные грехи. Всего не перечесть. Добрались до могильных курганов. Копали, искали… даже что-то находили… Ты знаешь, отчего погибли люди Зэм? От черного мора! Его наслал на свой же народ Тэп…

Я внимательно слушал Смирнову, пытаясь понять, к чему она клонит.

— Он забирал Искры и прятал их в своих пирамидах, желая тем обеспечить своё бессмертие…

— Вы знали, что тут когда-то обитали Зэм?

— Мне говорили об этом старики… Было много находок. Я, кстати, указывала Кристине на кое-какие детали…

— Думаете, что Искры сиверийцев попали в ловушки Тэпа?

— Не знаю… Как видишь, наша вера здесь подверглась большому испытанию.

Смирнова горько улыбнулась и подошла к образу Тенсеса.

— Он говорил нам: «Не будь ваша вера буквой закона!» Мол, слепо поступать так, как предписывают святые книги — в корне неверно. Закон это меч, который разит направо и налево. Он слеп, хотя и силён. Лишь только вера — дверь в сей мир, и её Свет — спасение, которое разорвёт оковы смерти!

Я вдруг вспомнил Тура и его пасынка. Оба верили, и к чему это привело?

И, кажется, на моём лице что-то отразилось. Вера внимательно смотрела на меня. И вдруг тот странный взгляд её прозрачных серых глаз… Губы Смирновой сжались, брови приподнялись, а в зрачках пыхнул «огонёк».

Вера с тайной радостью смотрела на чужих детей. Такие весёлые, счастливые. Даже если плачут… И перед её глазами тогда всегда вставали образы Данилки и Маши. Они тоже были такими… когда-то…

Ветерок весело развивал чёлку сына. Он улыбался. Видно было, что в его рту не хватает двух молочных зубов, выпавших пару дней назад. Озорной смекалистый мальчишка. Когда он сердился, то смешно хмурил брови. Как вот сейчас.

А вон стоит Маша. У неё были густые чёрные брови. Вздёрнутый носик… Да, подрастёт, будет парням головы кружить. Тонкая жёлтая лента ярко светилась на детском лобике.

— Мама! — хохоча, зовёт она. — Мамочка!

— Что, малышка?

Рука сама потянулась, чтобы потрепать её по щёчке и тут, ворвавшийся в открытые двери храма, холодный порыв ветра больно ударил в лицо. И разум вернулся к действительности…

Вера с удивлением смотрела на застывшую в воздухе руку, так и не дотянувшуюся до дочки… О, Тенсес, почему? Почему?

Смирнова поймала удивленный взгляд Бора (что это она делает?) и резко отвернулась.

— Вера определяет всё! — сухим голосом проговорила она. — Она светоч в сём мире тьмы и… смерти…

А у самой вдруг возникла паскудная мыслишка: «Отчего я… отчего другие… отчего он, Бор… убийца, которых свет не видывал, живет, а те, кто чист душой давно уж отправились в чистилище? За что их так? Почему у Бора не отняли жизнь? Неужто он её достоин?.. Или дело в чём-то ином? В каких таких заслугах?»

— Я верю лишь в магию Света, — уверенно сказал я, снова вспоминая Тура.

Смирнова вновь укорила себя в том, что не достойна звания священника Церкви. Что зря носит рясу, что в проповедях призывает к тому, во что сама стала слабо верить…

А верила ли вообще? Дар Тенсеса — есть ли он взаправду?

А во что тогда верить? В силу Света?..

— Хорошо, пусть в неё (не понятно к чему ответила женщина, — подумалось Бору). Возьми.

С этими словами она, не глядя, протянула какой-то маленький мешочек. Он был весьма тяжёл.

— Здесь — крупицы Света. Когда тебе будет трудно, открой мешочек, возьми пригоршню, осыпь себя со словами: «Святой Тенсес, придай мне сил». Крупица выпустит заключённый в ней Свет… истинный Свет… поможет восстановить твои жизненные силы и… ещё многое другое станет доступно тому, кто верует… А теперь уходи.

Я взял подарок и долго смотрел в спину Смирновой.

— Уходи! — громко повторила она. Кажется, женщина чуть всхлипнула. — Прошу тебя…

Для неё это утро, как тысячи предыдущих, не были столь «приятными», как для сего Бора. У неё был только один выбор: жить… ждать… и верить… верить… до конца.

9

Приноровиться к лыжам было не так уж и легко. Но затем, я в полной мере ощутил их преимущество. Дед Глазастик сходил к мастеру, который специально подогнал под меня лыжи, сделав их соответствующего моей комплекции размера.

Наш отряд вышел из посёлка поутру следующего дня, поскольку накануне вдруг разыгралась снежная буря. Снега насыпало, аж через край.

Мы пошли вдоль Ухающего леса, а дальше проводники решили перейти на западный берег и двигаться через Тигриную долину, а оттуда незаметно спуститься к Великанам и ночью проскочить на север к Костяной равнине.

— За лесом — вотчина орков, — пояснял один из гибберлингов.

То был средний брат «ростка» Угрюмых, которого звали Бёдвар. Он среди всех был самым опытным разведчиком, и, говорят, что отличным охотником.

— Лучше нам там нос не показывать, — продолжал он.

— Через долину долго будет, — заметил кто-то из гибберлингов.

— Может, и долго, — сердито буркнул Бёдвар.

Мы перешли Вертыш чуть ниже замёрзшего водопада, и дальше дорога потянулась в гору.

Я чуть разговорился с Бёдваром. Он неплохо знал местность, а кроме того был знаком с обычаями и историей орков.

— Их основное занятие — это война, — говорил гибберлинг, хмурясь, что туча на небе. — Вам, людям, это как никому должно быть известно.

— Почему? — не совсем понял я.

— Когда пала цивилизация джунов, вы с орками стали делить их земли между собой. Разве ты этого не знал?

Этим вопросом Бёдвар мне напомнил Бернара. Я даже на секунду представил его лицо.

— Один из орочьих вождей, — продолжил гибберлинг, — по имени Череп смог объединить разрозненные племена в единую Орду. И людям, пришлось последовать их примеру, чтобы устоять против такой огромной силы… Кстати, так и образовалась Кания. Война была очень кровопролитной, и неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не загадочная смерть Черепа. Орда распалась, военачальник стали делить власть, а люди воспользовались моментом и изгнали орков с завоеванных земель… Так-то, вот!

А после Катаклизма, — продолжил гибберлинг, — рассеянные остатки некогда могучей Орды, стали влачить жалкое существование на разбросанных в астрале аллодах. А со временем выяснилось, что раса орков, как в прочем и наша раса, не способна порождать Великих магов.

— Совсем? — удивился я. — А мне говорили о… подзабыл его имя…

— О Родогоре?

— Кажется, да.

— Понятно… Личность неординарная… Тебе известно, что он какой-то там потомок Черепа? Нет? Родился на аллоде Грох, принадлежавшем эльфам. Сей Родогор был весьма амбициозным орком. Его целью стало возрождение былой мощи Орды. Понимая, что в его народе нет Великих магов, он отправляется к Клоду ди Вевру, державшему Грох. И этот эльф отчего-то вдруг решает помочь оркам изучить высшую магию.

Брат Бёдвара Вагни ехавший рядом, вдруг хмыкнул.

— Эти эльфы всегда мнят себя умнее других, — заметил он. — А потом… Ладно, рассказывай, Бёдвар.

— Клод ди Вевр то ли охладел к оркам, то ли ещё по какой причине, но видя, что те не способны к высшей магии, он изгоняет Родогора из учеников и тот начинает искать помощи у других сил.

— Ого, как всё запущено! И у кого же ищет помощи?

— У Хадагана, — Бёдвар снова весело подмигнул мне. — Конечно, до этого Родогор, объявил себя верховным шаманом. Он объединяет несколько племён орков и отправляется на имперский аллод Игш, где заключает военный союз с Незебом. Согласно ему, тот обязуется дать оркам Великого Мага. Но при одном условии: этот аллод Орда должна захватить сама. Родогор остаётся на Игше в качестве гаранта верности союзу.

Первым аллодом, на который нападают орки, становится Грох. Клода ди Вевра убивают, и там начинает заправлять новый Маг. На этом Родогор и Незеб не останавливаются и через некоторое время нападают на канийский аллод Кеч.

— Это всё приводит к тому, что люди и эльфы объединяются. Результат — появляется Лига. Начинается война сначала за возврат Гроха, а потом… — гибберлинг вздохнул.

Тут объявили привал.

Мы быстро развели костёр, стали доставать припасённый обед.

— Ну и познания у тебя, — заметил я, поедая вяленую рыбу с пресной лепёшкой.

Бёдвар усмехнулся, оскаливая маленькие белые зубки, и тоже вгрызся в свою порцию.

— Ещё бы, — говорил он, с набитым ртом. — Я с этими орками столько раз сталкивался… Мне было интересно, кто те враги, с которыми приходится сражаться. Интересовало и то, за что они бьются.

— И где же сталкивался? — поинтересовался я.

— Ну… к примеру, на Плато Коба. Слышал о таком? — Бёдвар подмигнул.

— А здесь, в Сиверии?

— О, здешние племена относятся к имперским оркам как… как карась к сому.

— То есть?

— И то, и другое — рыба. Но всё одно разная.

— Понятно… И что отличает здешних орков от имперских?

— Всё дело в их вере. Она определяет ход их жизни.

— Вкусно! — заметил я, кивая на еду. — Поясни, пожалуйста.

— Орки верят в то, что произошли от мистических духов-животных. К примеру, племя Белого Тигра у Великанов… Смекаешь? У каждого племени свой тотем. Ему часто приносят кровавые жертвы.

Я вдруг вспомнил гоблинов и их Верховного шамана.

— Их сказания в основном чтят героев — великих воинов прошлого. А таковых, уж поверь, не мало. И каждый сызмальства стремится быть похожим на них. У них даже когда-то поговорка была… хотя, может, и сейчас есть (в реальности, она звучит гораздо грубее), что настоящий орк должен прожить четверть века.

— То есть? А потом что?

— Живёшь больше, следовательно, трус, — гибберлинг вдруг чему-то рассмеялся.

Из его рта посыпались кусочки еды.

— Великий Пир… война, огонь и кровь — вот к чему всегда стремилась Орда. В Империи орков уравняли в правах, как, в прочем, и Восставших. В том заслуга Яскера. Для него это был важный шаг на пути становления во главе Империи. Тем самым Яскер не только обрёл мощного союзника, но и несколько утихомирил недовольных орков, считавших, что их просто используют для того, чтобы хадаганцы жили во славе и богатстве. Но вот мои слова, попомни их: если Орда, не смотря на все свои клановые и родовые стычки, найдёт нового лидера, вроде Родогора, или Черепа, то она будет способна подмять под себя не только Империю, в которой состоит, но и весь мир.

— Ничего себе заявление!

Бёдвар усмехнулся и стал доедать свою порцию.

— А орки тут, в Сиверии, они к какой силе принадлежат?

— Они сами по себе. Дикий народ… примитивные законы… Они признают лишь культ Силы. А Череп, Орда… это всё лишь красивая легенда… не больше…

— Вот ты сейчас говоришь, а я вдруг вспоминаю гоблинов и водяников. Тоже ведь дикие племена со своими верованиями…

— И что?

— А шаманы-то у них — орки. Смекаешь?

— Та-ак… Ты сказал, и только сейчас я понял. Ведь действительно… Эй, Вагни! — кликнул гибберлинг старшего брата. — Ты слышал?

Тот кивнул головой и ответил что-то на своём языке.

— У этих племён, — специально заметил я, — были вещи Ермолая Сотникова.

— Выходит, если исключить, что тот их раздал за просто так, то…

Гибберлинг поднялся, хмуро глядя в землю.

— Интересно… интересно… Нить судьбы не бывает прямой, — бормотал Бёдвар. — Она причудливо пересекается… когда сама с собой, когда с другими нитями.

Тут гибберлинг посмотрел на меня.

— Как сейчас.

— О чём ты? — спросил я.

— Ты… твоя нить много раз пересекалась с нитью Сотникова. А это что-то да значит.

— Там, где вяжутся нити, — заметил Вагни, — всегда будут узелки.

— И как это понимать?

Гибберлинг сначала пожал плечами, но чуть помолчав, всё же ответил.

— Я могу сказать только одно, — тут Вагни закрыл глаза, будто вспоминал: — нити да узлы, вяжи крепкие, узоры дивные, плетитесь на всякую судьбу, на лёгкую и на трудную… Так говорили мамки у Ткацкого станка…

— Всё! — гаркнул ведущий. — Кончай привал! Собираемся в путь. Надо до вечера дойти до Лысого взгорья.

Погода снова начинала портиться. Набежали тяжёлые тёмные облака, и под вечер повалил густой снег.

Нам пришлось останавливаться на ночлег раньше. Гибберлинги ловко соорудили нечто вроде шалашей, где мы, уткнувшись друг к другу боками да спинами для обогрева, проспали до самого утра.

Тигриная долина, не смотря на своё название, была довольно тихим местом. За всё время пути мы так ни разу и не встретили ни одного тигра. Иногда, конечно, находили едва приметные следы огромных лап, но более ничего.

На очередном привале начался совет по поводу того, куда идти дальше. Перед этим, мы вышли на какой-то утёс, с которого открывался вид на северо-восточный берег реки.

— Не замёрз, — заметил кто-то из гибберлингов, имея в виду блестящую змею Вертыша.

Я глянул на воду, а потом перевёл взгляд дальше на север, где синели высокие заснеженные горы. В одном из мест они разрывались надвое, пропуская через себя реку. И вот именно там я увидел Великанов.

Огромные фигуры, высеченные в скале, сурово глядели на Южную Сиверию.

Это были своего рода ворота, через которые протекал Вертыш. Не знаю, какова была их функция в старые времена, однако выглядело это всё сооружение, как часть какого-то древнего комплекса. Даже отсюда эти гиганты поражали воображение своей масштабностью, своим величием.

Но я отвлёкся созерцанием Великанов, и не заметил горячего спора между гибберлингами. Одна их часть настаивала на том, что следует продолжить путь к «воротам». Спуститься к реке, обождать до ночи и проскочить по Вертышу незамеченными.

— По воде? Река не замёрзла! — возмущались другие.

— У берега замёрзла…

— Ага! Шагнёшь и бульк — камнем на дно.

Те, кто высказывался против изначального плана, говорили о каком-то ущелье в скалах, прозываемым Волчьим, мол, можно воспользоваться этой горной расселиной.

— Да оно сейчас завалено снегом по самую макушку! — возражали первые. — Или мы по воздуху полетим, аки птицы?

Я глядел на них с полным безразличием. Ущелье, Великаны — пусть сами решают.

— Надо пойти глянуть занесло или нет. Чего гадать!

Споры продолжались ещё с полчаса, а потом всё же победили те, кто стоял за поход через ущелье.

— Это идти в сторону вёрст пятнадцать! — бросила последний аргумент первая группа. — Да потом по нему ещё двадцать…

— Ничего. Сто прошли, ещё сто пройдём!

И мы двинулись вглубь Тигриной долины к Волчьему ущелью, выходящему прямо на Костяную равнину северной части аллода.

Чем ближе к горам, тем больше снега и тем гуще заросли. Тут уже были не одни только сосны да ели, а стали попадаться осины, кустарники дикого шиповника. Мы миновали ряд холмов, и вышли к какой-то котловине, за которой, по словам Угрюмых, должно было начинаться ущелье.

Вечерело. Небо окрасилось в ярко-розовый цвет. Солнце уже почти опустилось за горы.

Было пронзительно тихо. Стоял такой трескучий мороз, что клубы пара на ходу превращались в иней, оседавший на моей бороде и усах.

Двигались, молча, прямо друг за другом. Я уже подумывал о предстоящем привале. Честно говоря, подустал.

— Стой! — крикнул ведущий.

Он ловко сбросил лыжи, затем поднял руку в знак внимания и стал всматриваться вперёд в сторону старых лиственниц, росших у серого валуна. Одно из деревьев давно уж свалилось вниз, выставляя напоказ целый клубень кривых корней, торчащих во все стороны, что немытые волосы у побирушки.

Я подумал, что гибберлинг обнаружил орков. Стал и сам туда всматриваться, но в наступающей темноте было плохо видно.

— О, Нихаз нас раздери! — прошептал Вагни, старший брат Угрюмых.

Я проследил и его взгляд, направленный всё к тем же лиственницам, но по-прежнему ничего не увидел. Правда, на всякий случай потянулся за луком.

Гибберлинги стали стягиваться друг к другу, вытаскивая кто короткий меч, кто топор.

Что-то шевельнулось. Я попытался вглядеться.

— Что там? — тихо спросил у Бёдвара.

Тот молчал, напряжёно гладя древко топора.

Периферийным зрением я отметил лёгкое движение. Глаза мгновенно напряглись, и вот теперь-то увидел…

Справа у корней стояла белоснежная фигура тигра. Но, то был не простой зверь. Его исполинские размеры просто ошарашивали.

Животное стояло, опустив голову к низу и внимательно глядя на наш отряд исподлобья.

— Хозяин Тигриной долины, — растерянно проговорил Бёдвар.

С каждой минутой становилось темнее, и я уже стал понимать, в какую неприятную историю мы влипли.

— Точно не надо было идти к ущелью, — запричитал кто-то слева.

Я быстро натянул тетиву.

— Уходим… потихоньку, не поворачиваемся к нему спиной, — закомандовал уверенным голосом Вагни.

Гибберлинги стали отступать назад. Я соскочил с лыж и на всякий случай достал зачарованную стрелу.

Тигр лениво глядел на наши удаляющиеся фигуры, сердито теребя хвостом. Вот он сделал шаг вперёд, словно пытаясь убедиться, что мы действительно уходим. И тут я увидел груду костей, занесённых снегом — следы пиршества этого зверя.

Надеюсь, что он не голодный и за нами не погонится.

Только я это подумал, как белый тигр сделал ещё несколько быстрых шагов вперёд, подняв голову вверх и топорща усы. Его глаза блеснули огоньками и вдруг без разгона эта зверюга бросилась вперёд, вздымая снежную пыль.

Я выстрелил, но не успел подготовиться. Молния с сухим треском ударилась в землю в нескольких шагах от животного. Но даже это его не остановило: тигр продолжал набирать скорость, двигаясь к ближайшему гибберлингу.

Тот сжался в комок, выставляя вперёд свой короткий меч. Остальные его товарищи растеряно заметались на месте, не зная, что предпринимать.

— Огонь! — следующая стрела скользнула по шкуре, лишь слегка её опалив. — Твою мать!

Прыжок и зверь налетел на мохнатый комочек, разрывая его на части. Кажется, я увидел, как оторвалась голова. Вот не думал, что зверь может подобное сделать с одного раза.

— Огонь! — и ещё одна стрела ушла вперёд.

Она смачно вонзилась в бок и тигр злобно зарычал. В воздухе запахло подпаленной шерстью и мясом.

— Огонь! — и ещё одна стрела попала прямо в переднюю лапу, чуть ниже плеча.

Гибберлинги наконец-то опомнились и бросились в атаку. Это затрудняло возможность дальнейшей стрельбы. Пришлось некоторое время обождать, пока тигр не разбросает их в стороны. Послышался отчаянный ор и вопли раненых.

Я снова вскинул лук. Стрела-молния попала прямо зверю в грудь. И тут же через мгновение шея с головой и туловище разлетелись в разные стороны.

Некоторое время эхо взрыва оглашало округу.

— Всё? — спросил кто-то справа.

Мы, те, кто остался стоять на ногах, дружно переглядывались друг с другом.

И тут: «Бух! Бух!»

Я толком и понять ничего не успел. Что-то тёмное стремительно вылетело справа и голова «взорвалась» тысячами звёзд.

Кажется, — подумало сознание, находящееся в чёрном колодце, — меня оглушили.

Это была последняя здравая мысль. Потом я помню только тьму…

10

Оказывается, идти без лыж было очень трудно. Я частенько проваливался в сугробы… Да тут ещё голова сильно болела, подташнивало…

Нас взяли в плен. Выяснилось, что отряд орков вчера случайно вышел на наш след, и нагнал, а затем и напал на отряд уже в самой котловине, которую кто-то из них назвал Священной.

Всех схватили. Оставшихся в живых гибберлингов разоружили, и, крепко накрепко, привязали к длиной жерди. Мне же из-за роста просто скрутили руки за спиной, отобрали клинки, лук и даже нож из-за голенища сапога.

Да, что говорить! Эти орки были весьма ловкими ребятами. И кто утверждал, что они тупые, что валенки?

Побег отпадал сам собой. Дело не в том, что я смог бы или не смог бы это сделать, а в гибберлингах. Они были обузой для меня, но бросать их, как говориться, на съедение оркам, мне казалось верхом непорядочности.

Было досадно и обидно, что я так попался. Слишком увлёкся боем, и не заметил подкрадывающихся врагов.

Будет тебе урок! — сердито шипело моё рассерженное «я». — Дурак! Сколько же можно наступать на одни и те же грабли?

Это я про наёмников, которые схватили меня в Гравстейне. Всё от того, что слишком часто «считаю ворон», а именно в такие моменты и случаются всякие… неприятности.

Поскольку нас сразу не убили, я пришёл к выводу, что сейчас оркам это и не надо. Скорее всего, нас ведут в их стойбище, а уж там… как Сарн положит.

Впереди меня ехал гигант. Лошадь была ему под стать: крупная, мохнатая. Он вез притороченную к седлу голову белого тигра, так что я смог в деталях её разглядеть. Красные, налитые кровью глаза, затянутые поволокой смерти; длинные, желтые зубы, явно не раз отведывавшие человечины (и не только её). Легкий ветерок трепал длинную шерсть… Секунда-другая, мне казалось, он сейчас зевнёт, откроет дремлющие очи, и с громким рыком броситься на добычу.

Всю дорогу до реки орки ни разу не останавливались. Мне, как мне, а вот раненым гибберлингам приходилось туговато. Они, конечно, ни разу не пожаловались и не попросили помощи, и, кажется, это несколько увеличило степень уважения в глазах врага.

Уже утром мы стояли на берегу. Орки отпустили лошадей, подогнали широкие плоские лодки и стали грузиться сами и размещать нас. Для этого им пришлось отвязать гибберлингов от жерди.

На другом берегу нас уже ждали. Грубо вытолкав всех пленников на прибрежный снег, орки сгрудились возле головы тигра и о чём-то долго переговаривались на своём языке. Некоторые из них возмущённо потрясали кулаками. Другие цокали языком, качали головой и при этом поглядывали на меня.

Часто слышалось одно слова, похожее на «каан», или «кхан», или «гаан»… Из-за врождённой шепелявости трудно было разобрать. При этом орки часто показывали на лежащую на снегу голову.

Кажется, мы попали в задницу! — заключила трезво мыслящая частичка моего «я». Не знаю, кем приходился оркам убитый тигр, но в том, что они были очень расстроены, не было никакого сомнения.

Нас заставили подняться и потолкали на восток, через негустой ельник. Через полчаса мы вышли на дорогу, и идти стало легче.

Я изредка поглядывал на Великанов. Находясь в относительной близости от них, начинал чувствовать себя какой-то мелкой букашкой.

Это же какими надо было быть… мастерами… чтобы смочь создать подобное… подобное… творение. Я глядел и даже порой забывал, что пленён и связан.

Кстати, руки уже затекли от неудобства. Я чисто рефлекторно попытался скинуть путы, понимая, что всё равно не выйдет, и тут же получил сильный тычок в спину.

— Двигай! — пробасила свирепая рожа.

Клыки орка явно мешали не только нормально закрываться его челюсти, но и внятно разговаривать. Его раскрашенное белыми полосами морда свирепо таращилась на мою фигуру.

Всё дело в отношении, — подумалось мне. — Всё дело именно в нём. Что люди, что орки, что эльфы — все себя мнят лучше остальных, а от этого и все… конфликты… Даже войны, что греха таить. Мы — самые-самые… а все остальные вокруг не стоят выеденного яйца.

Кто я сейчас для этого мордатого здоровяка? Тщедушный человечек? А гибберлинги? Белки-переростки?

— Двигай! Я сказал! — орк толкнул сильнее и, судя по всему, вознамеривался дать мне хорошего тумака. Серая кожа на его обнаженных руках вздулась кривыми жилами.

И я пошёл дальше. Не время ещё разбираться, не время…

Дорога свернула вправо в горы и через час мы вышли к высокому грубому частоколу, за которым, судя по звукам, запаху дыма, да и вообще, следуя логике вещей, находилось стойбище орков.

У ворот нас встретила стража. То были вооружённые длинными тяжёлыми копьями орки, одетые в железные доспехи, на которых были изображены оскаленные морды тигров.

Но больше всего меня поразили их дома, если таковыми можно назвать сии сооружения.

На железных колёсах, в поперечнике соревнующиеся с рослым орком, располагалась широченная бревенчатая площадка. Наверху на ней стояли громадные дощатые хижины овальной формы обтянутые шкурами.

Издали это сооружение напоминало шатёр. Подле каждой «телеги» был помост, по которому можно было взобраться в жилище.

Всего я насчитал около двух десятков «домов». Рядом с ними стояли, сидели, лежали и ещё Нихаз его знает, чем занимались, разновозрастные орки.

Была тут, кстати, и женская часть населения. Поначалу она мало чем отличалась от мужской. Ну, это, конечно, для неопытного взгляда. Но если хорошо присмотреться, то можно было найти ряд отличий. Во-первых, округлые в оных местах формы. И ещё, как я понял, женщины были с очень короткими причёсками.

Нас загнали к одной из «телег», приказали сесть на солому и поставили охранение.

Я поглядел на уставших гибберлингов. В сравнении с фигурами орков они выглядели какими-то игрушечными.

Ближе всех ко мне сидел Бёдвар. По его напряжённой фигуре было понятно, что ничего хорошего он от орков не ждёт.

— Не пояснишь, в чём дело? — тихо спросил я его.

— Судя по всему, мы залезли в их священную долину, где обитал дух тигра… То есть, они того зверюгу считают духом той местности…

— Дух местности! — рассерженно бросил старший брат Угрюмых. — Это Тигр тигров!

— Так-с! — протянул я, уже начиная кое-что понимать. — А мы… то есть не мы, а я его убил… И что нас ждёт?

— Отведут к шаману, тот и решит судьбу… нашу…

— К шаману?

Я тут же вспомнил гоблинов и их Белого шамана. Они верили, что ведут своё начало от медведей, а эти орки, получается, считают себя потомками тигров.

— Это был Тигр тигров, — снова повторил Вагни. — Дух долины.

— Хан, — уточнил его брат.

— Вообще-то, я рад, что его больше нет. Эта ненасытная тварь сожрала столько народу! Эти орки специально его подкармливали…

— Ага! — кивнул Бёдвар. — Жертвоприношения и прочее в том же духе.

— А вы не знали, что в ту котловину нельзя ходить? — сердито спросил я.

Авантюристы, мать их так! Живут в Сиверии уже лет сто, а до сих пор не знают где и как обходить опасные места… Следопыты херовы…

— Мы сюда вообще не забредаем. Рискнули, думали пройдём незаметно… Это их земля, а по договору…

— По договору? — мне в голову пришла одна мысль.

Не знаю, была ли она спасительная, но рискнуть стоило. Я ведь тоже с авантюрной жилкой.

Через полчаса за нашим отрядом пришли и приказали идти на каменный холм, тоже, кстати, огороженный частоколом.

Я пошёл первым, в голове подбирая слова для будущего разговора.

У большого костра стояла грузная фигура орка. Судя по его одеянию, он и был шаманом.

— Кто вы такие? — громко спросил он, став, широко расставив ноги.

— Мы — гибберлинги из Гравстейна! — выступил вперёд Вагни Угрюмый.

— Это понятно. Что делаете в наших землях?

— Шли в северные земли в Костяную равнину.

— Почему не через реку? Там свободный путь…

— Вертыш не замёрз, а лодок у нас не было, чтобы плыть…

— Да, Вертыш нынче балует, — заметил шаман. Он оскалился, демонстрируя чуть стёршиеся жёлтые клыки. — А это кто?

Орк кивнул на меня. Я, было, открыл рот, но тут снова заговорил Вагни. Своими дальнейшими словами он полностью расстроил весь мой план, так что потом пришлось идти на необдуманный риск.

— Это Бор, прозванный Законником.

— Не слышал о таком, — отвечал шаман.

И Вагни (пусть Сарн даст ему здоровья… и ума на будущее) быстро поведал о моих «подвигах» среди гоблинов и водяников.

Мне трудно было сказать, о чём думал шаман, но в его хитрых глазках мелькнули нехорошие огоньки.

— Одним лишь ножом? — переспросил он.

Я понял, что если сейчас не встряну в разговор, то всё пропадёт пропадом.

— Послушай… как там тебя? — начал грубо, но так того требовала ситуация.

— Громыхало, — ответил шаман напыщенно.

— Я пришёл бросить вызов вашему вождю!

Воцарилась мёртвая тишина. Шаман смотрел на меня расширенными от удивления глазами.

— Я пришёл сюда бросить вызов вашему вождю! — повторил уже громче я, оглядываясь на остальных орков.

— Ах, ты ж проклятая кровь! — донеслось со всех сторон.

Так-с! Кажется, всё будет несколько труднее, чем я думал. Эти возгласы мне что-то напоминают…

— Он убил Белого Хана, Тигра тигров! Смерть ему!

Шаман быстро угомонил толпу.

— Только одному человеку, — громко заговорил он, глядя на меня, как на какого-то презренного жука, — удалось пройти Священной тропой и победить в честном бою нашего вождя… Но этого человека уже нет в живых. И у нас уже другой вождь — Коготь! Он принёс нам новый закон… новый…

— И что? Я не могу бросить ему вызов?

— Отчего же! Заповеди предков этого не воспрещает… Конечно, не каждый достоин подняться по Священной тропе, но, тут кое-кто говорил о твоих героических подвигах… Попробуй!

Начавшееся возмущение орочьего племени, шаман снова утихомирил громким рыком.

— Поглядим, что ты за птица такая!.. Ты говорил лишь с одним ножом в руках?

Моё сердце ёкнуло. Вот спасибо тебе Вагни, удружил, так удружил. Я уже понял, куда клонит Громыхало.

— Мы вернём тебе твой нож… Доберись до вождя. Знай, каждый хранитель тропы будет просто мечтать сбросить тебя вниз! Моли богов, чтобы удача была на твоей стороне! Моли их, чтобы твоя смерть была быстрой. Иначе, если ты попадёшь ко мне, то гибель Хан-Тигра будет оплачена сотней твоих ран!

Шаман закончил под всеобщий вой радующихся орков.

— Вы выдадите мне лишь нож? — переспросил я. — А сами будете вооружены мечами да топорами? Недостойная битва. О такой легенд складывать не будут…

— Молчи! Иначе твой язык окажется отрезанным. И я с радостью поджарю его на огне, а потом съем! Если он тебе мешает, то…

— Я просто хотел справедливого…

— Ха! Воины говорят, что твоё оружие — магическое! А мы ценим лишь силу! Но не физическую силу… Она — пыль! Ничто! Сила духа — основное оружие воина. Если она у тебя есть, то ты достоит подняться по Священной тропе. А всякие магические штучки — это для эльфов с их тщедушными тельцами! Ты ведь не такой?

Орк оскалился.

Нихаз его дери! Но выхода не было, и я согласился.

— Одно условие: моих друзей, гибберлингов, не трогать. Они не причём…

— Не бойся. Не тронем. Но если ты схитришь…

Мне развязали онемевшие руки и протянули нож, подаренный старейшиной. Оружие выпало из затёкших ладоней под всеобщий смех орков.

Я наклонился и умылся снегом, чувствуя, как кровь разбегается по жилам.

Сейчас бы перекусить. Это было бы весьма кстати.

Нож лёг в руку… Прохладная рукоять…

Я поиграл им чуть-чуть, пытаясь восстановить ловкость пальцев. Глянул на гибберлингов, а те грустно смотрели вслед, словно провожая в последний путь…

Ну, Бор, вперёд! — сказал сам себе, вставая во весь рост.

11

Мрачная расселина с отвесными почти гладкими стенами змеёй петляла в скале. На плечи наваливалась такая усталость, словно я перед этим нес целого быка.

Семь стражей уже позади. Семь трупов…

Трудно было начать. Ведь всегда трудно что-то начинать.

Я скинул лишнюю одежду и подошёл к тропе. Орки остановились, и шаман подтолкнул меня вперёд, одновременно кивая на груду черепов у скалы.

— Видишь, сколько было желающих бросить вызов? Среди них только твоего черепа и не хватает… Украшением он, конечно, не будет…

За спиной послышались насмешки, громкий хохот. Я поднял голову вверх и увидел шагах в пятидесяти двух стражей, вооружённых боевыми секирами на длинных рукоятях. У одного из них был щит.

Отсюда эти орки казались весьма и весьма могучими воинами. Думаю, что на самом деле так оно и было.

Я отбросил сомнения и решительно зашагал вверх. Идти по припорошенной тропе было несколько сложновато. И когда мне уже удалось добраться до стражей, то дыхание было сбито.

Я остановился на почтительном расстоянии, глядя на орков. Те прямо сверлили меня маленькими злобными глазками, отчего внешне начинали напоминать лесных кабанов. Длинные клыки во рту уже есть, ещё бы пятачок и того и гляди вот-вот хрюкнут.

Интересно, нападут оба и сразу, или по очереди?

Тот, что справа похлопывал древком секиры по ладони, а потом решительно бросился в бой. Второй тут же пошёл в обход.

Вж-жик! Вж-жик!

Секира мрачно рассекала воздух. С каждой секундой орк ближе, его движения становятся резче. Финт, замах и лезвие просвистело у самой головы.

Я чуть отступил, стараясь не выпускать из поля зрения второго стражника.

Вж-жик! Лишь на секунду я отвлёкся, чтобы увернуться от топора и тут же получил в плечо сильнейший удар. Да такой, что отлетел в сторону и покатился вниз на несколько саженей.

Это меня с разбегу щитом долбанул второй орк. Он довольно хохотнул и что-то сказал своему напарнику.

Я не спешил подниматься, прикидывая расклад и ожидая следующих действий орков.

Снизу послышался одобрительный гул. Думаю, племя восприняло первую стычку с некоторым восторгом.

— Как тебя зовут? — спросил первый орк, снова пошлёпывая древком секиры по матёрой ладони.

— Зовут Зовуткой, а величают уткой! — огрызнулся я, чуть приподнимаясь.

Тот, что со щитом, кинулся вперёд, замахиваясь секирой, чтобы размозжить мою башку. Я не спешил вскакивать, пусть уж он торопится.

Уже в последние секунды сделал отчаянный подкат, уворачиваясь от лезвия. Непростительная ошибка для воина: неверно оценивать своего противника. Да ещё к тому же орк вложил в удар всё тело и не смог удержаться. Его шея оказалась открытой. Она была как раз на уровне моих глаз, и нож вонзил свой одинокий зуб, перерезая трахею.

Тело завалилось вперёд и поехало по насту вниз, оставляя на снегу длинный кровавый след.

Я поднялся, даже не оглядываясь назад. Стражник наверху несколько удивлённо смотрел на тело своего напарника. Через секунду он злобно хрюкнул, понимая, что его товарищ уже погиб. И начал атаку.

Вж-жик! Вж-жик!

В этот раз стражник действовал уже осторожнее, но при этом весьма напористо.

Выпад… ещё выпад… прикрылся щитом и снова удар… Ловко, умело. Это хороший боец.

Я прикинул свои шансы. Передо мной отлично вооруженный орк, и мало того ещё и превышающий меня по росту и весу. Шансов никаких.

Но я всё ещё держал себя в руках, и пятился, поджидая момент для броска (конечно, его могло и не быть). С таким напором не мудрено остаться без головы.

Скорее всего, — говорил мой опыт, — у меня будет «окно» в несколько мгновений. Главное успеть нанести критический удар либо в бедро, либо в лицо. Тем самым я на время остановлю орка, а потом…

Додумать не успел, как раз появилась нужная брешь. Я увернулся от очередного удара, орк чуть поскользнулся и замешкался, удерживая равновесие.

Укол прямо в бедро. Снова тот замешкался, тупо глядя на сочащуюся кровь. Я заскочил ему за спину и вцепился рукой за перевязь, одновременно нанося удар сверху в шею. Послышался странный хруст. Это, скорее всего лезвие напоролось на кости хребта.

Орк зашатался и рухнул на колени. Ещё один удар и вверх брызнула алая струя крови.

Стражник медленно упал на снег.

Я еле-еле дышал. Воздуха критически не хватало.

Глядя на молчаливую толпу внизу, в голове родилась следующая мысль, что мне просто победить стражников будет мало. Нужно «закрепить» победу, эффектно её преподнести.

И через несколько минут я насадил на приставленные к валунам древки секир головы орков…

И вот уже семеро стражников позади. Своё слово я держу: у меня только нож (пришлось его снова примотать к ладони тряпицей, чтобы не потерять в пылу битвы), магией не пользуюсь (хотя какой, к Нихазу, из меня колдун).

С последним из орков повозился дольше всех. Он здорово мне наподдал. Рёбра гудят, будь здоров. И тут вдруг взяла такая злость, что… Ему я потом распорол живот от самого низа. А сейчас, думаю, зачем же так жестоко? Дурак…

Отлежался, отдышался… Идти вперёд не было никаких сил.

А сколько я прошёл? Ну, полпути, может, чуть больше. Чем дальше иду, тем матёрей бойцы. Если доползу до Когтя, то даже не знаю, как с ним придётся биться.

Вспомнился Орешек. Вот уж где пришлось попрыгать. Не думал, что смогу там выстоять.

Но ведь смог! И сейчас выстоишь… Должен выстоять.

За поворотом дежурили ещё двое. Орки с удивлением посмотрели на меня и с некой ленцой взялись за оружие. Тоже, небось, думают, типа, нас он точно не пройдёт. Мы не такие, что стоят в начале тропы.

Один из орков подозрительно поглядел на моё оружие. И в глазах блеснул немой вопрос: «Только нож?»

Я вытер лезвие о штанину и подошёл ближе, готовясь к атаке. В этот раз нападать буду первым. Вот они удивятся.

И точно. Орки отчего-то попятились назад, даже забыв, что у них в руках мечи.

Хороший бой, вернее сказать правильный бой, должен длиться не больше минуты. В это время организм находится в самом пике своих возможностей и выкладывается полностью. Тут главное рассчитать силы и не делать лишних телодвижений. Тогда и победа не за горами. И удача улыбнётся.

Первый страж стоял на коленях, сплёвывая кровяные сгустки на снег. Второй, сразу видно, что от отчаяния, бросился на меня. Мы сцепились и кубарем покатились по тропе.

Упал я неудачно, сильно стукнувшись плечом о землю, а пока боролись, ещё и умудрился удариться затылком о каменную стену. В результате оказался прижатым к земле.

Картинка перед глазами поплыла, и мне пришлось отчаянным усилием воли возвращать своё сознание к реальности. Я словно карабкался из тёмного болота, туда, к свету, к жизни.

Орк навалился всем телом, не давая продохнуть. Его ладонь сжала горло, и я понял, что ещё чуть-чуть и снова потеряю сознание.

Нож не выпал, поскольку был примотан. Но вот рука с ним была прижата коленом орка, и вытянуть её не было никакой возможности.

— Пусти меня к нему! — прохрипел первый страж.

Орк доплёлся до нас и притянул меч.

— Он мой! Пусти! — снова повторил страж, грубо пиная своего товарища.

Тот огрызнулся и когда дёрнулся — чуть ослабил хватку. А тут ещё рука выскользнула из-под колена, и я вогнал нож подмышку. А потом ещё и ещё… Там не было защитных пластин, и нож с лёгкость впивался в плоть.

После первого укола орк хоть и застонал, и чуть изогнулся, но стал лишь сжимать горло сильнее. Но последующие удары быстро сбили с него настойчивое желание задушить голыми руками своего врага.

Первый орк оттолкнул своего товарища и замахнулся мечом. Я успел приподняться на локте и дотянулся ножом до паха…

Какое сегодня голубое небо!

Я лежал на спине, пытаясь отдышаться. Лежал и смотрел вверх. Видел там облака, вроде даже птиц…

А вставать не хотелось. Так бы и лежал… Это от усталости. Ведь на самом деле где-то глубоко внутри сидело чувство некой гордости. Девять отменных бойцов, девять орков, размерами вдвое превосходящих меня, да ещё вооруженных до зубов, а я лишь с ножом…

Эх, это сладкое чувство победы. Я получал удовольствие, надо признаться себе в этом.

Мне нравилось убивать. Этот момент никак не передать словами… Упоение, от того, что смог, что переиграл противника. Как? Это другой вопрос. Главное, что переиграл и… убил.

Это Сверр. Его влияние…

А, всё-таки, Нихаз меня дери, мне нравится это дело! Очень нравится!

Запах крови… Ноздри раздулись… кураж… внутри что-то закипело… аж до дрожи… Но главное не это, а процесс! Само действо. И оно у меня получается… отменно получается, как ни у кого! С этим надо родиться…

Мне вдруг полегчало. Я понял, что именно этого не хватало… Все эти походы по гробницам, разговоры с Кристиной… Это не то! Совсем не то!

Слушай, Бор, а если это болезнь? Что, если мой разум болен?.. Мне ведь не раз на то указывали эльфы… Слишком жесток… Головорез… Наверное, это не нормально.

Я вдруг вспомнил слова шамана о том, что Священный путь уже приходилось проходить какому-то человеку. Ему тоже ведь пришлось убивать стражей… Скорее всего, то был Ермолай Сотников. Гибберлинги, кстати, говорили об этом, если ты помнишь…

Он победил и тем добился мира с племенем орков. Договорился о межевых границах земель, люди и гибберлинги получили беспрепятственный проход по Вертышу…

Но вот те странные слова шамана о том, что человека, проходившего Священный путь больше нет, заставляли насторожиться. Неужели его убили?

Если это так… тогда становится кое-что понятным… И эта странная экспансия орков в Сиверии. Хотят насадить свою веру, свои законы… Как там заповедал им Родогор, легендарный потомок Черепа? Весь Сарнаут должен принадлежать оркам, так что ли? Великий Пир не за горами…

Но чего-то тут не хватало. Уж слишком продуманная и тонкая игра. Не думаю, что орки способны на подобное…

Ладно, хватит болтать! Пора за дело! Разберёмся с новым вождём, а там… видно будет.

Сначала присел. Голова начала был кружиться, к горлу подкатил ком. Надо дышать носом… Глубоко… раз… фух… два… фух…

Привстал. И тут же организм взбрыкнулся и меня вырвало… Это от напряжения. Такое бывает…

Сразу полегчало. Я умылся снегом и пошёл дальше по тропе.

Десять шагов. Двадцать… Пятьдесят… Сто… Две сотни… Никого.

Неужели все стражники кончились?

Расселина стала расширяться. Появились деревья. Тропа стала круче, но через полсотни шагов снова стала пологой. Подул ветерок. Он принёс запах дыма и, кажется, жареного мяса.

Уже недалеко. От этой мысли внизу живота всё сжалось, сердце забилось быстрее.

Я зачерпнул пригоршню снега и забросил его в рот.

Прятаться уже незачем. Выйду смело, а там… видно будет, что дальше…

12

На самой вершине скалы высилась одинокая «хижина» вождя. Я глядел на громадные колёса, на размеры шатра, и никак не мог взять в толк, каким образом эту телегу сюда подняли. Напрашивался только один вывод: её соорудили на месте.

У костра стояло и сидело около шести мохнатых орков. Они хмуро глядели на меня, продолжая заниматься своими делами. Но вот поднялся один из них. Отбросив в сторону кость, которую он смачно грыз, вытерев об одежду жирные руки, орк взял прислонённый к колесу топор и пошёл на встречу.

— Что тебе, чужеземец? — пробасил он, преграждая путь. — Неужто ты дерзнул бросить вызов нашему вождю?

Эти орки отличались от тех, что были ранее, цветом кожи. Она была заметно бледнее. И ещё в носах и в ушах у них висели большие золотые кольца.

Я для начала подошёл ближе и встал прямо напротив орка. Он шустро пробежался по мне взглядом, явно оценивая степень опасности. Его, как и тех, с кем я бился раньше, тоже удивило, что у меня в руках был лишь нож.

— Разве вашими законами запрещается бросать вызов вождю? — спросил я. — Сие моё право.

— Его надо заслужить… Но я вижу, что раз ты здесь, и прошёл воинов племени Тигра, значит считаешь достойным себя попытаться вызвать вождя на бой.

— Почему попытаться?

— Поскольку тебе надо пройти нас, — хохотнул орк, кивая на своих собратьев у костра.

Они по-прежнему занимались своими делами, хотя не скрывали, что весьма заинтересовались моей персоной.

— Кого? — переспросил я, заглядывая за спину орку. — Их?

— Ну да! — тот снова полуобернулся к своим товарищам. — И меня…

Их вдруг удивило, что орк открыл рот, собираясь сказать, что-то едкое, но вместо этого вдруг медленно упал на землю, гремя доспехами, словно медный котелок, катящийся по камням.

Я демонстративно вытер нож о штанину. В голове мелькнула мысль, что лезвие чуток притупилось. По окончании этой компании, надо буде его хорошо заточить и смазать.

Орки вскочили со своих мест. Их лица перекосила от неожиданности.

— Зовите своего вождя, — сказал я. — Не будем терять время.

Закончить не успел. Я, конечно, и не думал, что орки тут же бросятся звать Когтя, но попытаться стоило. Они подняли оружие и почти все одновременно направились ко мне.

— Стойте! — гаркнул чей-то могучий бас.

На порог вышла чья-то фигура, укутанная в белую шкуру.

— Он…

Начавшего говорить орка, незнакомец прервал жестом. Когда он спустился вниз и подошёл ближе, я понял, что это ещё один орк. У него не было левого глаза. Через всё лицо тянулся длинный кривой шрам. Мысль о вожде тут же отпала, едва незнакомец представился:

— Я - Кремень, Верховный шаман племени Тигров.

— Я - Бор, прозываемый эльфами Головорезом, а гибберлингами — Законником.

Шаман задумался.

— Мы не слышали о тебе, — сказал Кремень.

Орки вокруг аж приплясывали от желания броситься в драку.

— Ты пришёл бросить вызов? До этого дня, только один человек…

— Я знаю. Это был Ермолай Сотников.

Шаман оскалился. Я увидел его затёршиеся желтые клыки. В лицо ударило смрадным дыханием.

— Да, Ермолаю удалось подняться сюда, наверх. Он сразился с вождём, победил его, но не убил. Мы заключили мир, и пошли на договор…

— Этот Ермолай сдох! — крикнул кто-то из орков, размахивая секирой.

— Заткнитесь вы…

Шаман хотел сказать какое-то ругательство, но не нашёлся. Его единственный глаз бешено завращался.

— Вы чужаки! Не чтите наших законов! — продолжал он, обращаясь к воинам. — Для вас слово орка — пустой звук! (А дальше шаман затараторил на своём языке).

— У вашего племени теперь новый вождь! — возражал один из стражей. — А не та размазня, которая повиновалась… человеку… Мы теперь закон! И только мы диктуем всем вокруг…

— Заткнитесь, или, клянусь вам, сейчас кто-то полетит с этой скалы вниз головой.

Шаман положил мне руку на плечо и отвёл в сторону.

— Они правы, у нас теперь новый вождь — Коготь. Он сказал, что Ермолай убит. Что теперь все люди, гибберлинги и эльфы должны либо умереть, либо уйти из Сиверии. Он победил нашего старого вождя, мы теперь вынуждены подчиниться…

Сзади послышалось: «Коготь! Коготь!»

Орки замахали оружием, подзадоривая себя и зовя своего предводителя.

— Он орк, — недовольно говорил шаман, — но он ещё и чужак с севера. Заветы предков для него ничего не значат… Он принёс с собой меч Ермолая, утверждая, что сего человека больше нет. Значит, незачем больше соблюдать договор. Сказал, что теперь никто и ничто не сможет позорить Орду…

— Но я ведь поднялся сюда, — заметил я. — Это ведь уже позор для неё!

— Ты прошёл тех слабаков из племени Тигров, — крикнул стражник. — Попробуй, пройди через нас.

— А кто они такие? — обратился я с вопросом к Кремню.

— Белые орки, — прохрипел шаман. — Чужаки из другого клана.

— Что мне вы! — крикнул я. — Давайте вашего вождя. Или он трус, коли прячется в доме? Да ещё и от человека!

— Хочешь, чтобы твоя голова висела на том шесте? — заревел один из воинов, кивая на длинную палку, стоявшую у шатра. На её конце виднелась громадная голова какого-то орка. — Это предыдущий вождь.

Стражи двинулись было ко мне, но тут откинулся полог, из хижины вышел невысокая плотная фигура.

— Коготь! Коготь! — заорали своими лужёными глотками воины.

Вся эта сцена мне напоминала драки в тёмной подворотне. Подобное в портовой слободке приходилось частенько наблюдать.

Вождь бросил небрежный взгляд на мою персону, лениво потянулся и снова скрылся за пологом.

Шаман хлопнул меня по плечу и несколько наигранно сказал:

— Удачи тебе, Бор. Уж поверь, что она тебе очень пригодится.

— Драки я не страшусь, лишь бы в спину никто не ударил.

Кремень нахмурился и в этот момент снова появился Коготь. Он нёс в одной руке меч, а во второй круглый железный щит.

— Сделай… или умри! — в один голос крикнули воины.

Вождь ловко соскочил вниз и направился ко мне. Я отошёл в сторону и приготовился к бою.

С ножом против меча, против одетого в броню орка… Трудное дельце! И опасное. Можно добавить ещё, что и глупое.

Но раз взялся за гуж, не говори, что не дюж, — убеждал я сам себя.

Сердце учащёно билось в груди, дыхание стало прерывистым. Коготь был внешне спокоен и очень уверен. Он живо бросился вперёд, и я едва-едва успел увернуться, и отскочить на безопасную дистанцию. Орк снова напал. Мы закружились на снегу.

Сказывалась усталость. Надо собраться… надо собраться… Последнее дело и…

Я был очень внимателен. Любая глупость пресекалась в зародыше. Мне нужен был удачный момент для ответного хода. Всего лишь несколько секунд…

Вождь сбил дыхание. Уж слишком рьяно нападал. Но, как всякий мастер, он быстро понял свою ошибку и начал действовать чуть умнее.

А ещё я понял, что меч Ермолая для Когтя чуть великоват. Не его это оружие, не его… Как бы ни оказало плохой услуги вождю.

Шаг… финт… я успеваю уклониться и отскочить назад… Вовремя: меч уже рассекает воздух, там, где до этого было моё тело…

Умно! Очень умно… Шаг… второй… взмах, финт и укол… Я чуть приседаю… прыжок в сторону… лезвие чиркает по акетону… Кажется, зацепило кольчугу (слышен характерный металлический звук).

Я захожу слева… Вижу, что вождь сейчас прыгнет вперёд… Точно, он словно заяц на гоне. Секунда и в меня ударяется щит… Лишь каким-то чудом, я успеваю отпрыгнуть, видя, как следом мчится меч… Нога поскользнулась… я покатился… и тут же вскочил…

Коготь наступает… Прикрылся щитом, вижу только его глаза… справа выглядывает меч… не надо зацикливаться на нём… смотри в глаза орку…

Шаг вперёд… Вождь спокоен… что-то задумал… а у мне уже и дышать трудно… как он со всеми этими железяками ещё держит темп… хотя… Вижу, как вздымаются его бока… А-а, тяжеловато! Ну, ну… попрыгаем ещё…

Орк делает ещё шаг и замирает… Сейчас будет финт, а потом удар…

И точно! Коготь резко атакует… умело прикрылся щитом, так что не видно, что сейчас сделает… Бор, твою мать, держи дистанцию!..

Взмах… слышу свит меча… падаю на колени… лезвие прошло мимо и орк не успевает удержаться, ведь в его представлении лезвие должно было рассечь меня пополам, а тут… пустота…

Вот мой шанс. Вот моя удача!

Я вскакиваю и подбиваю всем телом под руку с мечом. Она уже в последней точке своего удара… ничто не сможет быстро вернуть защитную позу…

Мы столкнулись с такой силой, что я думал, рассыплюсь, как сосулька от падения на камень. Вождь покатился назад, я следом… Нож чиркнул по латам…

Твою мать! Где же открытое место…. не успеваю… тут что-то сильно ударило по макушке (кажется «яблоко» гарды)… я колю… ещё… попадаю во что-то мягкое…

Пинок в живот и мы разлетелись в стороны…

Голова гудит… Надо собраться… собраться и встать…

Встаю, гляжу на орка… Ура! Достал-таки! По доспехам медленно сочиться густая тёмная кровь… правда, вижу отчего-то только одним глазом…

Вождь сжался в комок, уже плотнее прячась за щитом. Он яростно рыкнул и кинулся в атаку, размахивая мечом, словно мух разгонял.

Ха! Не твоё это оружие, Коготь. Смотри, подведёт в последний момент.

Я провёл рукой по лицу, ощущая что-то липкое на ладони. Удалось протереть глаз…

Ну, махай, махай! Надолго ли тебя хватит?

Коготь сделал неожиданный выпад… я увернулся и тут же едва успел увернуться от щита, готового вот-вот разбить мне лицо… отпрыгивать назад не стал, а лишь присел и тем самым «скрылся» с линии атаки… Орк на секунду растерялся, не понимая, куда вдруг скрылся противник, и, как полагается, посчитав, что он не спереди за щитом, а заскочил за спину, резко развернулся… Я поднялся на ноги и вогнал нож в основание черепа…

Вот и всё… лезвие достигло мозга… Коготь мёртв…

Его тело грузно бухнулось на снег.

Победил! — что-то радостно «заплясало» внутри. — И вождя победил!.. Мать его так!

Белые орки молчаливо глядели на своего предводителя. Я наклонился и вытянул меч.

— Идите вниз в стойбище! — хоть и, задыхаясь, но всё же твёрдо говорил я. — И скажите, что победил его… имея только нож. Я сдержал своё слово… теперь ваша очередь держать своё!

Шаман подошёл к телу, что-то бормоча себе под нос. Орки стояли, зло буравя меня глазами. Всё, что их сейчас сдерживало, чтобы не броситься и не разорвать «гадостного человечка» на части, так это присутствие Кремня.

— Хорошо! — процедил один из воинов. — Мы уходим, но, будь уверен — ещё встретимся… Смотри, тогда не пожалей…

— Это ты, смотри, не пожалей, — огрызнулся я, чувствуя, как закипает кровь. — Если наши пути пересекутся, то я вырежу твоё гнилое сердце и скормлю его тебе же! Внял моему слову?

Конечно, я подобное делать не собирался, но сейчас надо было говорить только так.

— А чего ждать? — сделал шаг вперёд орк. — Я брошу тебе вызов…

Договорить он не успел: меч Ермолая лёг в левую ладонь, словно всегда там был.

— Приступим? — спросил я, делая шаг вперёд. — Сделай или умри!

Что-то в моём взгляде испугало орка. Он тут же потупил глаза и склонил голову, глядя себе под ноги. У него был вид обруганного мальчишки.

— Убирайтесь отсюда вон! — рявкнул я. — Идите в свой клан… Я хочу, чтобы к вечеру вы убрались отсюда восвояси. Уразумели?

Орки, молча, кивнули и пошли по тропе вниз.

Шаман закончил свой обряд и подошёл ко мне.

— Итак, — сухо сказал он. — Теперь ты новый вождь клана Тигров…

13

Как странно всё сложилось! Сидя у огромного костра в стойбище орков я сейчас смотрю несколько иначе на всё, что произошло. Ощущение, будто всё нарочно было подстроено.

Откатываясь мыслями ещё к нападению на Клемента ди Дазирэ, к канийскому мятежу, событиям в Орешке, я вдруг понимаю, что есть «кто-то», управляющий всем действом издали… И то, что казалось роком, случайностью, на самом деле тонкая «игра», в которой мне отведена не очень приятная роль…

Сколько же всего произошло! Думаешь, и начинаешь ужасаться масштабности… Как будто открываешь сундук, а в нём ещё один, за ним следующий, и так до конца… Если он есть, этот конец.

Здесь, в Сиверии, «игра» раскрывалась в новом ракурсе. Дополнялась новыми «фигурками»: гоблинами, водяниками… теперь вот орками…

И снова во всём этом я. А зачем?

Конечно, выгодней всего прикрыться оправданием типа воли богов. Мол, они того пожелали…

Ха! Вот смех-то! Ты, Бор, хоть сам веришь в то, что говоришь?

Боги!.. Кто именно? Сарн? Нихаз? Или кто рангом поменьше?

Да у тебя, Бор, какая-то навязчивая мысль. Ты с ума сошёл… или сойдёшь…

И всё же!.. В мире бывают такие моменты, которые никак не объяснить… Они просто происходят, их принимают, как некое божественное вмешательство.

Да, так и говорят, мол, произошло удивительное чудо…

Не могу только до конца уразуметь, какова моя роль во всей этой «каше»?

Да, всё-таки был прав Жуга Исаев, сравнивая нашу жизнь с игральной доской, на которой мы — фигурки, управляемые волей игроков (вернее, Игроков), несвободные в своём выборе (хотя думаем иначе), и живущие в угоду богов…

Вот взять Стояну… На острове Безымянного, она сыграла роль следопыта… А теперь тут тоже вроде проводника. Вот только не совсем обычного…

Кольцо на пальце тускло блеснуло в свете костра. Я снова глянул на него и опять подумал, что нашёл его не просто так…

В начищенном до зеркального блеска медном диске отражалась разбитое лицо. Коготь успел-таки заехать мне в лоб щитом, и рассечь его до самого виска. Кровь засохла, и теперь неприятно стягивала кожу.

Я с трудом смотал тряпицу, пытаясь освободить ладонь от ножа. Разбитые костяшки пальцев саднили… А ещё болели все мышцы…

Умываться у орков было не принято. Как пояснил позже шаман: настоящего воина омывает дождь, обдувает ветер. Ему незачем быть таким изнеженным, как эльф.

Последнее слово он произнёс с явным презрением.

Шаман подбросил в очаг веток. Пламя жадно пыхнуло, выпуская клубы дыма в потолок, где находилось круглое отверстие.

Мы были внутри шатра вождя. Здесь пахло варёным мясом и ещё чем-то таким… Я не сразу смог определить. Но потом заметил в дальней части шатра металлическую треногу, в которой висел таз, полностью засыпанный семенами конопли.

— От «дурного» духа, — пояснил Кремень, заметив мой любопытный взгляд.

Был глубокий вечер. Кремень заварил в большой пиале какие-то травы и затем густо полил их лошадиным молоком.

Мы долго беседовали. Поначалу говорили о всякой всячине. Об охоте, о сегодняшней зиме, о запасах в стойбище.

— Так, значит, ты убил Тигр-Хана? — прозвучало это больше, как утверждение.

Осуждал меня шаман, или наоборот — восхищался, было трудно понять. Может, внутренне он сердился на мой «подвиг», но виду не подавал.

Кремень вздохнул и подбросил веток в костёр.

— Утром сюда придут воины, — сказал шаман, как мне показалось обречённо.

Он взял пиалу и разлил её содержимое по глубоким мискам.

— Тебя торжественно проводят вниз, — продолжал он, — представят клану…

— После всего, что я сделал? Мне кажется, Громыхало давал ясно понять, что за Белого Хана…

— Громыхало!? Н-да! — Кремень усмехнулся. — Вот, что я тебе скажу: Белый Тигр стал слаб. Его слишком часто кормили мясом. Вот он пресытился, разжирел, стал ленивым… Знай, что они все, — шаман махнул в сторону стойбища, — виноваты сами в гибели Хана. Раньше только с приходом зимы наше племя приносило ему жертвы. В иное время он должен был сам находить себе пропитание… Дураки! Это им урок!

— Если этот урок, конечно, племя в состоянии понять.

Старый шаман с любопытством посмотрел на меня.

— Некогда в нашем племени жил могучий воин. Его имя давно стёрлось из памяти, — начал Кремень рассказ. — Однажды пришла одна из самых страшных зим. Одна из таких, которая бывает раз в сто лет. Ужасный холод, голод стали один за другим забирать жителей стойбища. И этот могучий воин пошёл в лес… сам… Он хотел добыть для племени хоть какую-то еду. Но не выдержал испытания, насланного на нас духами предков. Вместо того, чтобы продолжать охоту, этот воин стал бросаться на своих соплеменников, и пожирать их… И с того времени этот орк был проклят. Он оброс шерстью, превратился в тигра. И имя ему дали Хан… Он был самой смертью. И зима отметила его своей печатью, чтобы навсегда отличить от тигриного племени…

— Зачем вы ему поклоняетесь?

— Мы не поклоняемся ему… Никто никогда не ходил в Священную долину. Только шаманы носили туда жертвы, чтобы это чудовище не бродило по лесу, не губило одиноких путников.

Я понимающе кивнул, а сам отметил, что легенда весьма красива и поучительна, чтобы быть правдой.

Кремень вдруг протянул мне миску со словами:

— Это вкусно, — и сам сделал первый глоток.

Я понюхал напиток и уловил тончайший запах черемши… А после первого глотка вдруг явно ощутил насколько голоден.

Шаман улыбнулся, и эта улыбка получилась весьма страшной. Тут предательски заурчал мой живот и Кремень поднялся. Он сходил и принёс вареного мяса, и потом протянул его мне.

— Ешь, — сказал шаман.

Я несколько минут, молча, поглощал пищу. Надо сказать, мне казалось, что орки едят всякую гадость, и их кухня не блещет вкусом. Но сегодня могу смело заявить, что это не так. В качестве гарнира Кремень подал варёный горох.

— Завтра придут воины, придёт и Громыхало, — продолжил свой рассказ шаман, глядя в потолок, куда уходил дым от костра. — Когтя, как и всех иных вождей, павших на Священной тропе сожгут на скале пред Духовым Камнем. Пепел развеют по воздуху… Ты знаешь, когда он пришёл в стойбище, то очень оскорбил наш клан. Он насмехался над воинами, затем бросил вызов старому вождю…

Кремень замолчал, долго смакуя напиток.

— Его тело не было сожжено, как того велит обычай предков. И его дух так никогда и не попал к ним… Он не сидит с ними, не пьёт айрг, не говорит об охоте… Его тело разрубили на части и отнесли Тигр-Хану. А голову водрузили на шест…

— Почему ваши воины не возмутились такой… наглости? — удивился я.

— Закон велит следовать за новым вождём…

— Даже если он не блюдёт заветы предков?

Шаман снова улыбнулся. А, может, то была совсем не улыбка.

— Коготь чужого племени. Он призвал воинов быть такими же, как Тигр тигров. Его восхищало всё то, что касалось Белого Хана. В первую же ночь на Пире были съедены жены старого вождя… Громыхало выступил на стороне Когтя. Он сказал оркам, что раз они Тигры, то обязаны поступать так, как поступает Тигр-Хан… Стали убивать стариков, малых детей… из тех, кто послабее…

Кремень тяжело вздохнул.

— Мне было видение, — сказал он. — Несколько дней назад. По Священной тропе поднялся белый единорог. Он подошёл к Духову Камню и пнул его копытом. Появился Тигр-Хан…

Кремень неожиданно резко замолчал. А потом наклонился вперёд и тихо добавил:

— Единорог заколол зверя… А потом долго бил копытом землю. Пока дух Тигр-Хана не вышел из Камня и не сел рядом…

— И что это значит?

Я закончил грызть кость, допил содержимое миски и поставил её на пол у очага. Кремень поднялся на ноги пошёл к треноге. С минуту он перебирал рукой зёрна в тазе, кажется, что-то при этом бормоча под нос.

— Рядом лежало ещё чьё-то тело, — услышал я. — То был орк. По всему видно, что могучий воин… Над ним сидели вороны и клевали его тело… А потом единорог ушёл…

Снова молчание.

Дальнейший разговор не складывался. Шаман, молча, совершал какой-то ритуал, а потом сказал, что пора спать.

Я разместился на грубоватом лежаке. В голове тихо плавали разные мыслишки. Все они сводились к завтрашнему утру. Представлялось, как заявятся из стойбища орки во главе с Громыхало, объявят меня своим вождём…

А зачем мне это? Зачем мне быть их вождём?

— Глупо получилось, — говорил я сам себе.

Хотел спасти себя и спасти гибберлингов, а теперь залез в такие дебри, что ой-ой-ой.

С этими настроениями стал проваливаться в сон.

Откуда-то потянуло холодом. Я подумал, что это сверху через отверстия, для выхода дыма. Но тут моего лица коснулась чья-то рука.

— Стояна? — тихо спросил я.

Тишина.

— Стояна, ты?

— Я…

В тусклом свете тлеющих углей проявилась тёмная фигура.

— Что в этот раз?

— Пойдём со мной, — говорила друидка тихим голосом.

Я встал и последовал за ней наружу. Подспудно мелькнула мысль, что это сон; но вот в лицо задул холодный ветер, и его порывы мгновенно «отрезвили».

Ночь. В небе висит луна. Тихо-тихо.

— Что ты хотела? — спрашиваю у Стояны.

Она стоит рядом, тоже смотрит в небо.

— Жди, — еле слышно говорит друидка.

И я жду. Сознание цепенеет от сонливой усталости… Зачем я сюда вышел? Лучше бы лежал да похрапывал, как Кремень. Там внутри и тепло, и…

Небо расколола молния. Она промчалась от юга до севера. Стало светло как днём, а потом снова темнота.

Не может быть! — пронеслось в голове. — Гроза? Зимой?

Едва хотел сделать шаг, как земля вдруг содрогнулась. Мои ноги тут же подкосились, и я упал на колени. Затем ещё один толчок…

— Смотри! — говорит мне Стояна.

Она указала в сторону, где на круче росли старые сосны. Я долго и внимательно присматривался, но видел лишь громадный валун. От толчков тот вдруг накренился и поехал вниз. Несколько мгновений камень переворачивался, а потом гулко рухнул наземь.

— Иди, — подтолкнула в спину Стояна. — Иди скорей.

Подниматься на ноги было ой, как тяжело. Мне казалось, что я преодолеваю водную толщ.

Камень издали был похож на кошачью голову. Я неспешно подобрался ближе, но Стояна потребовала, чтобы я пошёл к тому месту, где он лежал раньше.

— Смотри там, — говорит она. — И будь внимательней…

Тут снова толчок и я опять падаю на колени. Небо снова рассекла молния и в её свете что-то блеснуло из-под комьев земли.

Я наклонился и чуть раздвинул землю. На том месте, где ранее покоился камень, лежало небольшое кольцо.

— Делай, как я, — услышал я холодный бесцветный голос Стояны.

И вдруг мысль, словно сполох в ночи: а друидка ли это? Но до конца понять не успел. Темная тень подошла ближе и положила свою тяжёлую руку мне на плечо.

— Надень кольцо на безымянный палец правой руки.

Я послушался.

— Протяни левую ладонь.

Только это сделал, как холодное острое лезвие полоснуло по коже и снова приказ:

— Прижми кольцо к ладони.

Я приложил руку к порезу. А трезвая частичка моего разума растеряно пробормотала: «Бред какой-то».

Тень вскинула правую руку в непонятном знаке и заставила сделать меня тоже самое.

— Выйди ко мне, Хфитнир!

— Выйди… ко мне… Хфитнир… — повторил я следом. Слова дались с трудом.

Стояна бросила перед собой тлеющий уголёк… Вспышка. Глазам стало больно. Красная точка в мгновение ока выросла до неимоверных размеров, и передо мной появился гигантских размеров волк. Его черно-угольное тело, покрытое каменными пластинами, ощетинившимися в стороны, дымилось от внутреннего жара. Ноздри волка шумно раздувались, выпуская огненные сполохи.

Вдох… Бока зверя расширились, и его тело покрылось тончайшей сеткой цвета раскалённого железа. Выдох — и снова угольно-черная вздыбленная «шерсть».

Огневолк… От ужаса даже язык присох к нёбу. Нихаз меня подери! Это же огневолк!

Снег под лапами зверя плавился, земля превращалась в грязные лужицы.

— Хфитнир — вот твой новый хозяин, — твёрдо сказала Стояна.

Огневолк повернул ко мне свою морду и сделал шаг вперёд. В лицо ударил нестерпимый жар и смрад. В воздухе сильно завоняло серой и чем-то ещё.

Пасть приоткрылась, и моим глазам предстал ярко-красный язык и острые белые клыки. Я мимоходом подумал, что такие могут ствол ели перекусить, и даже не сломаются.

Стояна опустилась рядом и заглянула мне в лицо. Её губы приоткрылись и чужой грубый голос сказал:

— Бор!..

Я живо открыл глаза. Надо мной склонился Кремень.

— Пора! — сказал он. — Скоро придут воины…

Я резко поднялся и сел на лежаке.

Приснилось, что ли? Тут же глянул на руку: на безымянном пальце было одето весьма неприглядное простенькое кольцо. Глянул на левую: а пореза нет…

Что за..?

— Всё в порядке? — спросил вдруг у Кремня.

Шаман удивлённо приподнял бровь.

Я практически выскочил наружу, обежал шатёр и поглядел на камень в виде кошачьей головы.

— Духов Камень, — послышалось невнятное бормотание сзади.

— Что? — не понял я.

Вышедший следом за мной Кремень часто дышал.

— Это… это… — с трудом говорил шаман, как-то испугано таращась на камень. — Много… много десятков лет он стоял там… стоял… Камень сдвинулся!

Я ещё раз посмотрел на «кошачью голову» и неожиданно чётко понял одну мысль: оркам в Сиверии быть.

— Послушай, шаман, — сказал я, поворачиваясь к нему.

Тот замер и уставился на меня своим единственным глазом.

— Я и не вашего племени… И даже не орк. Следовательно, не могу быть вождём.

— Что? — не понимал Кремень.

— Это, — тут я ткнул в сторону Духова Камня, — знак предков…

Шаман по-прежнему не понимал, или делал вид.

— Я и есть единорог. Это, — для пущей верности кивнул на камень, — Тигр-хан…

Молчание. Кремень чуть опустил голову, а я решил продолжить:

— Если бы не этот…. глупый вызов вождю… Хотя, чего «глупый»?

— Зачем же ты его бросал? — наконец-то раскрыл рот шаман.

— Зачем бросал? — повторил я вопрос.

Тогда это было единственным спасительным решением.

— Боги ведают, зачем, — усмехнулся я вместо этого. — И хоть я и победил вождя, но сам им становиться не собирался… Наверное, духи ваших предков посчитали, что Коготь не тот, кто должен возглавлять клан Тигров… Помнишь своё видение? Тигр-Хан вышел из Духова Камня — ты так говорил? И он вышел (тут я снова кивнул на «кошачью голову»), а Когтя… его мертвое тело теперь будут клевать вороны. Он не достоин того, чтобы его сожгли, а прах развеяли по ветру.

Я говорил и видел, как вытягивается морда Кремня. В его единственном глазе мелькнули искорки понимания.

— Но мне, человеку, не с руки быть вашим вождём. Такого не должно быть! Хотя по вашему же закону — я обязан… Посоветуй, что делать…

Кремень подошёл к священному камню и долго-долго смотрел на него.

— Предки услышали меня, — сказал он, оборачиваясь. — Единорог уходит… Тигр остаётся…

Шаман сощурился и на некоторое время замолчал.

— У нашего старого вождя остался сын, — продолжил он. — Его зовут Ярун. Он уже достиг такого возраста, когда пришло время создавать свою семью. По традиции, родители молодых обязаны с заходом солнца привести своих детей к алтарю, к Духову Камню. Жениху отец вручает топор — символ того, что его потомство будет следовать законам чести воина, а невесте её мать дарит камень-кремень, как символ крепости будущей семьи… Будущий муж идёт в свой шатёр, разводит там костёр, зовёт гостей… Молодая же готовит ужин… Так начинается первый день новой семьи. Теперь они полноправные члены клана, которым дано право участвовать во всех его делах…

— К чему это всё? — не понимал я.

— У жениха нет отца… Его убил Коготь. А, значит, некому вручить топор.

— И? — всё ещё не понимал я.

— Вождь… то есть ты, можешь выступить в роли названого отца.

— Я?

— Да…

Мы некоторое время переглядывались с шаманом. Я до сих пор не понимал, почему всё ещё должен это делать.

— Статус Яруна в глазах клана поднимется… И ты отдашь своему наречённому сыну… власть…

— Сделаю вождём вместо себя? — уточнил на всякий случай я.

Мы снова замолчали.

— Так было когда-то… Очень давно… Так можно поступить и сейчас, — добавил шаман. — Правда… надо, чтобы не было «брожения» в умах амбициозных воинов, претендующих на роль нового вождя… Надо суметь обойти их по хитрому…

Это был неплохой вариант. Стоило соглашаться. Но был ещё один момент: я переживал, лишь бы эти треклятые белые орки с севера снова не вмешались в сию «кашу»…

— Пусть будет так! — кивнул я…

И вот сижу в стойбище у алтаря. Пылает огонь, рядом Ярун — мой названный сын. Напротив — его будущая жена в окружении многочисленной родни.

Топор был тяжёл. Его рукоять, испещренная сценами охоты и сражений, холодила ладонь…

Ярун стал на колени и принял топор из моих рук. Я приподнял взгляд, уставившись на одинокую фигуру Кремня. Тот незаметно кивнул мне головой, мол, всё верно, всё правильно. Тоже говорят его жесты. Он снова кивает: «Продолжай».

— Я, Бор, прозываемый эльфами Головорезом, а гибберлингами — Законником, как новый вождь клана Тигра, благословляю своего названного сына Яруна, и вручаю ему топор его предков, чтобы он до конца своей жизни помнил их заветы. Был честным воином, отважным охотником, мудрым мужем. Чтобы его потомство было многочисленным во все времена и до скончания веков…

14

Угрюмые внимательно изучали меч.

— Ты уверен? — спросил старший из «ростка». — Ты уверен, что это меч Ермолая?

— Мне об этом сказали белые орки. Надо бы этот клинок передать в Молотовку Стержневу, чтобы он опознал его.

— Это можно, — кивнул головой гибберлинг.

— Выходит, — заговорила его сестра, — что Сотникова убили.

— Возможно, — кивнул я головой. — Коготь, со слов шамана, утверждал, что человека, который победил предыдущего вождя, больше нет в живых. А добавь к этому всему те… находки у гоблинов да водяников. Пожалуй, всё больше фактов за то, что Ермолая нет в живых.

Старший брат Вагни хмуро почесал затылок.

— Если это так… — начал он, но не смог закончить свою мысль дальше.

— Что ты намерен делать? — поинтересовался Бёдвар.

Он спросил, и я тут же снова вернулся к своим размышлениям о том, как примечательно всё вышло.

И теперь вдруг я перестал ощущать себя «щепкой», плывущей в бурных водах сарнаутских событий. Мне казалось, словно невидимые «игроки» сейчас глядят на «этого человечишку», терзаемые мыслью о том, мл, как он выкрутится из положения. Как будто именно от этого зависело направление хода следующих событий.

Бёдвар вопросительно смотрит, а я не знаю, что ему ответить… Действительно, не знаю…

После моей победы на Священной тропе, гибберлингов освободили. А мне вернули все вещи и всё оружие.

Потом была официальная церемония признания нового вождя. Я спустился в стойбище уже в другом статусе. Затем отыграли свадьбу. Ярун очень удивился, когда я выступил в роли названного отца, но быстро согласился. И это сразу насторожило.

Кремень был всегда рядом. Старый шаман весьма ловко управлял ходом настроений орков, и в этом я убеждался уже не раз. По его замыслу, прежде, чем объявить Яруна новым вождём, нужно было основательно подготовиться:

— Выждем три дня, — говорил шаман. — Так полагается… Сразу с подобными подарками для новой семьи не ходят… Тем более, что нужно собрать совет клана. Вот что: скажем всем, что дух Тигра вернулся на вершину скалы…

— Послушай, Кремень, — оборвал я шамана, — может, не стоит так долго тянуть? Ваш Громыхало не особо рад видеть в роли вождя клана человека…

Старый одноглазый орк повернулся ко мне.

— Получилось так, — пояснял я ему, — что убив Тигр-Хана, да ещё «свергнув» пришлых орков (ведь сделал это именно человек, а не кто-то из клана), тем самым я вызвал ещё большее недовольство племени. День-два и мне бросят вызов…

— Ты глупец! Ты не понимаешь, о чём говоришь! — возмутился Кремень. Потом я увидел в его глазах проблеск странной радости. — Вот что, — начал он уже мягче, — убить Тигр-Хана не значит навлечь на себя негодование нашего племени. Этого монстра уже давно надо было уничтожить… Я ж тебе рассказывал о нём. Это проклятие нашего клана и только белых орков оно отчего-то вдохновляло на… В общем, знай, что то происшествие в Священной долине на тебе никак не отразиться. А Громыхало… коли ты так его побаиваешься… он — никто… Нам с тобой чуток надо обождать…

— Да зачем? Яруна в вожди… утром… незамедлительно…

Кремень повернулся ко мне, таращась своим глазом и сердито рыча.

— Я должен сначала сам со всеми переговорить, — проговорил он. — Убедить поддержать эту… затею. Понимаешь? Иначе Яруну сразу же бросят вызов остальные охочие до власти…

— Громыхало постарается?

— Да дался тебе он! Почему ты так мыслишь?

— Ведь наверху ты говорил, что он всячески поддерживал пришлых орков.

— Поддерживал, — согласился Кремень. — Но сейчас многое поменялось… После того, как ты приказал разрубить Когтя на куски и сбросить в реку…

— Я подумал, что так было бы справедливо. Он сам не почтил память убитого им вождя, отца Яруна. И большинство орков с этим согласно…

— Вот именно! — обрадовано кивнул Кремень. — Надо этот вопрос доразвить.

Орк хитровато улыбнулся.

— Надо, чтобы племя прониклось мыслью, что предки прислали тебя, как наказание, за несоблюдение их заветов…

— Что? Да если они это поймут, то тут же бросят вызов…

Кремень усмехнулся и ответил:

— Жди нужного дня…

И я ждал день. И второй…

— Что ты намерен делать? — снова спрашивал Бёдвар.

Я пожал плечами.

— Твоя жизнь достойна того, чтобы о ней написали сказание, — заметила младшая сестра Ферт.

— Может, когда-нибудь и напишут… Давайте лучше вернёмся к вам. Сегодня отправляйтесь в Гравстейн…

— А ты? — удивлялись гибберлинги.

— Отправлюсь дальше… скоро. Решу кое-какой вопрос…

Я не стал говорить о возможных проблемах, которые меня ждут в стойбище орков. Вместо этого, ещё раз акцентировал внимание на мече Ермолая. Гибберлинги понимающе закивали головой, снова утверждая, что Сотникова они всегда считали великой личностью.

К вечеру у большого шатра собрался совет орков. Разговор начался с последних неудачных охот… Слово держал Громыхало, и чуть позже Кремень пояснил, что на таких сборах слово держат уважаемые многоопытные орки. Вождь выслушивает все речи и принимает решение.

— Что-то Громыхало уж слишком распинается, — заметил я. — Как бы ни кончилось тем, что меня…

Но закончить свою мысль мне не дали. Раздался громкий одобрительный гул. То орки отреагировали на замечание Громыхало, что со смертью Тигр-Хана в стойбище пробирается неудача в охоте, а с ним голод. Рядом с фигурой выступающего шамана выросли несколько довольно крепких воина.

Твою мать! Началось! — пронеслось в голове. — Кто-то из этих орков мне сейчас бросит вызов. Что ждёт Кремень?

— Вот, смотрите, вон тот, кто убил Тигр-Хана.

Показали на меня, и снова гул.

— Мы признали его вождём… За это предки…

Но закончить Громыхало не успел. Поднялся Кремень. Мгновенно повисла мёртвая тишина.

— Он убил нашего Тигр-Хана, — начал старый шаман. — Это плохо?

— Безусловно…

— Нет! Неверно говорите!

Ответ просто ошеломил племя.

— Предки отвернулись от нас, забрав Тигр-Хана. Так ты говоришь, Громыхало? Верно, отвернулись. Но они отвернулись от нас тогда, когда Коготь стал во главе клана. Когда мы перестали чтить их заветы… Когда стали почитать Тигр-Хана, приносить ему жертвы Вот почему!

Орки одновременно все заговорили, одобрительно кивая головами.

— Мы больше не племя Тигров! — продолжил Кремень. — Мы перестали им быть, едва Коготь приказал разрубить тело поверженного вождя на части, и скормить их Хану… А не сжечь, и развеять пепел по ветру. Голову выставили на палку, как насмешку… Так? И вы все… вы все «проглотили» этот позор. Ведь никто… слышите, никто не бросил вызов Когтю!

Снова воцарилась тишина. Правда, Громыхало пытался что-то сказать, но Кремень жестом приказал ему молчать.

— Потому предки посчитали, что подобный позор надо смыть кровью! И, говорили он мне в видениях, уж лучше вождём будет человек, раз никто из орков так и не решился пройти по Священной тропе.

Тишина стояла мёртвая. Кремень оглядел толпу и продолжил:

— А человек решился… Имея только один нож! Это укор всему нашему племени!

Старый интриган, — внутренне усмехнулся я. — Эльфы назвали бы все эти его «выкрутасы» своим хитромудрым словом «политик», с ударением на последнем слоге. Это как пить дать.

— Мне было видение, — очень серьёзно говорил Кремень. — В нём дух Тигра вернулся.

Послышались возгласы удивления.

— Поднимитесь наверх к Духову Камню, и вы поймете, о чём я говорю. Он сдвинулся и теперь выглядит как тигриная голова! — Кремень бешено завращал своим выпученным глазом, выдерживая драматическую паузу. — В своём видении Великий дух вышел из священного Камня и потребовал жертву…

— Кого?

— Когтя!

— О! — вздох удивление волнами разнёсся во все стороны. — Значит, предки дают нам шанс. Они простят нас, если мы вернёмся к их заветам.

Кремень призвал к тишине.

— Бор внял моим словам и потому мы поступили с Когтем так, как он поступил с нашим прежним вождём. Но духи вопрошают: а вняли ли их дети? Уразумели ли они урок?

— Да! — послышался одобрительный гул голосов.

Кажется, теперь пришло моё время подать голос.

Я встал и вышел вперёд.

— Да, я не орк! Да, я не вашего племени! — чуть помолчал, глядя на внимательно слушающую толпу. — Волей богов, волей ваших предков, я попал в эти земли. И по их же воле разорвал порочную цепь, сковавшую клан.

Громыхало стоял с хмурым взглядом. Воины подле него, кажется, даже забыли о шамане. Они внимательно слушали Кремня, слушали меня.

— Справедливости ради надо отметить, что я не должен быть вашим вождём. Но по закону выходит иное. Верно?

Никто не ответил. Орки понурили головы.

— Ярун… Эй! Где ты? Покажись племени! — снова заговорил Кремень. И едва сын старого вождя вышел вперёд, продолжил: — Его отца… настоящего отца, великого и мудрого предводителя клана, вы не похоронили так, как того требовал закон. Приняв пришлого белого орка с севера, вы накликали на себя гнев предков. Они прислали человека, который теперь стал вашим предводителем, которого вы теперь должны чтить и слушаться во всём. И дух Тигра свидетель тому, как вы склонились перед ним.

— У-у-у-у! — завыло орочье племя.

Кремень поднял руку в знак тишины.

— Вашими вождями всегда были орки! — вставил я. — И они были из клана Тигра. Не те северяне, которые не чтут ни заветов, ни обрядов… Ни люди… никто иной. Только орки… Я… я…

Кремень незаметно кивнул, мол, пора.

— Я… я решил для себя одно, — делаю паузу и чуть выжидаю. — Я ухожу… Пойду дальше… Пойду на север. Но тогда у племени не будет вождя… К вам снова заявятся белые орки, или кто похуже… и вы снова забудете законы…

— Нет! Не забудем! — заорала толпа.

— А ты, Ярун? Будешь ли помнить?

— Всегда, пока жив, — бодро ответил орк.

— Послушайте меня, племя Тигра. Я, Бор Головорез, оставляю вместо себя своего названного сына. Скажите мне, есть ли кто из вас, кто против Яруна? Он ведь из вашего клана. Он ведь настоящий Тигр. Он орк!

— Кто против орка? — гаркнул Кремень.

Никто не вызвался.

— Нам не нужен человек! — заорала толпа.

О-го-го! Главное, чтобы Кремень смог удержать вожжи управления. Иначе орки меня просто затопчут.

— Ярун! Ярун! — стали звать со всех сторон.

Кремень кивнул мне головой, мол, пока всё верно.

Я глянул на Громыхало. Тот злобно сплёвывал на снег, но не вмешивался. Чувствую, эта личность в дальнейшем крови попортит.

— Ярун! — повернулся Кремень к орку. — Тебя полагают в вожди племени Тигров. Таковым был твой настоящий, и таковым является твой названый отец. Клан спрашивает тебя: сможешь ли ты вести нас, быть мудрым…

Дальше я уже не слушал. В голове вертелась другая мысль: что предпримут белые орки. Про них-то мы несколько подзабыли. Те воины с кольцами в носах ушли на север к своему клану. Что они там расскажут, что в ответ предпримут?..

Тут мои мысли прервали крики. Оказывается, Ярун торжественно поклялся блюсти все древние заповеди.

Фух! Полдела сделали. Теперь бы убраться отсюда, подобру-поздорову.

Поднялся такой крик, что аж уши заложило. Орки размахивали секирами, грозились кулаками, давали обещание вслед за своим новым вождём никогда не отступать от древних правил.

Слово взял Кремень.

— Бор, от всего клана благодарю тебя за то, что ты показал нам, каким должен быть настоящий Тигр.

Ко мне приблизился Ярун:

— Просим тебя принять участие в Пире, как почётного гостя.

Я согласно кивнул. А сам тут же подумал, что мне следует «дожать» новоиспечённого вождя.

Ещё несколько минут орки гудели, как встревоженный улей. А потом меня повели в большой шатёр.

На лобовое место сел Ярун. Рядом разместился Кремень, а меня усадили по левую руку — одно из почётных мест.

Разговор я начал чуть издалека:

— Тебе будет трудно. Это касается не только…

— Я понимаю, — нетерпеливо перебил Ярун.

Слишком молод. Слишком горяч. Его имя оправдывает его нрав.

Кругом стоял шум, орки готовились к Пиру. По рассказам Бёдвара Угрюмого, это понятие включало в себя весьма разнообразный смысл. И под ним понималось не только поглощение еды.

— Тебе нужны будут союзники, — продолжил я.

Ярун никак не отреагировал. А вот Кремень, судя по всему, внимательно слушал наш разговор, но пока не вмешивался.

— Союзники? — чуть нахмурил лоб Ярун.

Несмотря на свой туповатый вид, я заметил в его поведении хорошо скрываемые нотки интеллекта. Особенно выдавали этого орка его умные глаза.

И, кроме того, — подумалось мне, — Кремень ведь не зря выбрал именно Яруна в качестве вождя. Видно есть много иных, пока невидимых мне моментов.

Откуда-то вынырнул Громыхало. Я глянул на его физиономию, и меня осенило откровение: старый шаман давно готовил «свержение» Когтя, и Громыхало ему «помог». Хоть вождь и был орком, но Кремень явно не принял принесённые им «новшества».

Казалось бы, всё просто: кто стоит за вождём, тот и управляет племенем. Но ведь это уж слишком просто.

Вот зачем нужен был Громыхало. Но какую роль он тут отыграл? Только ли прихлебателя белых орков?

А Ярун? Не похоже, что он был разменной монетой. Уж слишком всё прошло гладко…

— Что ты подразумеваешь под союзниками? — не поворачиваясь ко мне, спросил новый вождь.

Он вдруг прокричал какое-то приветствие на своём языке и в ответ донесся дикий гул десятков лужёных глоток воинов. Женский пол, как я потом отметил, тоже присутствовал на Пиру, но при этом эта часть племени вела себя намного сдержанней.

— Ваши враги не с этой стороны Сиверии, — продолжал я. — А на севере…

— Что? — напряглись жилы на шее Яруна. — На что ты намекаешь? На белых орков?

Он снова не стал ко мне поворачиваться и по-прежнему делал вид, что радостно приветствует остальных орков, которые собрались в шатре.

— Да, думаю, что они желали бы поставить тут более сговорчивого вождя… Что им стоит привести из тундры следующего.

— Пусть только попробуют, — отвечал Ярун. — Мы им головы быстро посворачиваем!

— Вождь! — вдруг обратился Кремень. Он бросил вскользь косой взгляд на меня, и сдержано улыбнулся Яруну. — Надо сказать хвалебное слово. И почтить наших предков.

В шатре настала тишина.

Новый вождь встал. Говорил он долго, большей частью на своём языке. Собравшиеся внимательно внимали. А я глядел на всё это действо и понимал, что Ярун действительно был готов к своей роли. В нём не было ни намёка на какую-то растерянность, несобранность.

Ай да Кремень! Ай да сукин сын! Как ловко он меня разыграл. Обвёл вокруг пальца…

15

Неужели я послужил своего рода инструментом для того, чтобы в племени Тигров сменилась власть?

Но всё равно как-то странно получалось, что никто из орков не бросил вызова Когтю. Выходило, что они либо все, как один трусы, либо принимали того.

Или дело в старом вожде? Скорее всего, что да.

Во-первых, он проиграл и фактически не мог быть вождём. Какой там девиз? «Сделай или умри». А он и не сделал, и не умер.

Во-вторых, подчинился человеку и принял договор на его условиях. Позор? — Да. И ещё какой!

И вот пришли белые орки… Стоп! А пришли ли они? Или их позвали? Вот для чего нужен был Громыхало. Им просто прикрывались, чтобы скрыть свои истинные цели. И вот почему так странно улыбался Кремень, слушая мои истерические замечания для скорой передаче власти.

Интересная версия… Очень интересная. Но тоже имеет много загадок… Например: зачем теперь убивать пришлого вождя Когтя?.. Хотя, кто знал, что я его убью?

Ладно, чтобы кто не думал, но выходило, что орки, из тех, кто в действительности управлял племенем, чужими руками убрали Когтя. В таком случае им легко оправдаться перед своими северными собратьями, что вызов-то бросал человек, а не они. С них, как с гуся вода.

Вот же сукины дети! А ты. Бор, хорош! Ловко подыграл им… Пеняй теперь только на себя!

Давай ещё раз обдумай ситуацию. Ответь: что несли белые орки племени Тигров? Мысль о том, что в Сиверии должна править только одна раса?

Если да, то тогда все остальные, либо смирялись с этим и жили под диктовку, либо уничтожались. Гоблины и водяники, судя по всему, соглашались с первым. Им орки были ближе, чем мы… чем Лига.

Да-а, Нихаз их подери! Загвоздка вышла с гибберлингами и людьми. У последних был Сотников. А такого лидера не склонить к поражению… Только уничтожить…

Порой понимание столь очевидной мысли приходит в голову с запозданием ленивой улитки.

Картинка складывалась весьма занимательная. Племя Тигров фактически находилось в середине аллода, контролируя путь из южной части в северную. Вот потому так важно было наладить отношения с ними… Стоило Ермолаю убедить «дружить» орков, как вскоре заявляются представители другого клана, со словами, что этот человек больше не придёт в стойбище.

Значит, их кто-то послал. Ну не верю я, что белые орки сами такое провернули. Не тот уровень! Жили бы тут эльфы, я бы склонился к тому, что они воду мутят. А орки?.. Нет, им не дотянуть до таких действия.

Они лишь грубая сила. Не больше… Но и в этом случае, на крупномасштабные «реверансы» орки не способны.

Во-первых, мешает Вертышский Острог, крепость весьма неприступная. Захватить её им будет трудновато.

А второе… Вот оно-то в голову пока не лезло.

Жаль, что гибберлинги держат нейтралитет. Им ведь главное, чтобы на их земли никто не лез, а там хоть трава не расти… Тут Сотников хоть и пошёл на уступки в межевых разделах, но, судя по всему, в результате пока не все срасталось, как хотелось. Гибберлинги хоть фактически и в Лиге, но «дружить» не сильно настроены… Тут ещё эти недомолвки с Молотовыми… Богатства им не хватает. Золота подавай…

Так, Бор. Сейчас главное мне не упустить момент. Нужно убедить Яруна в том, что его племя нуждается в союзниках против белых орков.

Водная дорога по Вертышу должна быть доступна. Не будет её — не будет и крепости в северной части аллода. Люди там окажутся без подмоги, без опоры.

Ярун слушал меня очень внимательно. Я чувствовал себя скользкой змеёй, вёрткой рыбой, пытающейся удержаться в мутных водах таинственной «игры». Меня ведь по-прежнему не покидало чувство, что оркам тут в Сиверии отведена роль «бешеного быка». А я спутал весь ход, разрушил связи… В любом случае, мои действия и у гоблинов, и у водяников, и среди гибберлингов, какие бы они не были в моральном аспекте, но в целом считаю правильными…

Кремень сидел рядом и тактично молчал.

— И всё же, я не вижу пока выгоды от союза с людьми, — подумав, ответил новый вождь.

Он боялся, что его постигнет участь отца.

— Хорошо, — решился я на последний аргумент. — Белые орки всегда считали ваше племя сбродом слабаков.

Жилы вздулись, но Ярун (надо отдать ему должное) справился с нахлынувшей яростью.

— Если они заявятся сюда, — спокойно говорил он, — мы сможем дать достойный отпор. И ни к кому за помощью, ни к гибберлингам, ни к людям, ни уж тем более к эльфам, обращаться не будем.

— Нам нужен свободный проход по Вертышу, — прямо заявил я.

— Он и так был свободным, — недовольно сказал Ярун.

— Останется ли таковым впредь?

— Вот тебе моё слово: мы, орки племени Тигра, не будем препятствовать хождению по реке ни вам, людям, ни иным расам. Но всякого, кто посягнёт на наши земли, будет ждать неминуемая расплата.

Угрюмые сурово смотрели на орков, не произнося ни слова.

— Выходит, — решил уточнить я, — что если белые орки надумают идти через Великанов в южные земли, то смогут беспрепятственно…

— Если они, не затронут нас, и не затронут наши… интересы, то, безусловно.

Я поглядел на Яруна с некоторым удивлением. Столь изысканная манера говорить, присуща больше эльфам, а не полуголому дикому варвару с клыками наружу.

Прав я был: он не такой простачок, каким казался.

Мы с Угрюмыми переглянулись. Их мысль я уже понял: хорошо, мол, что хотя бы будут соблюдать некий паритет в отношении сил Лиги, ну и уж тем более к нам, гибберлингам.

— На чьей вы стороне? — прямо спросил я.

— Они тоже орки, хоть и из другого клана, — подал голос Кремень. — Вы должны это понимать. Убивать соплеменников…

— Они не ваши соплеменники, — сердито перебил я.

— Они одной с нами крови. Думаю, предкам это не понравится.

Я начинал злиться. Снова чувствовал себя дураком.

Спокойно, Бор! Спокойно. Главного ты уже достиг… Спокойно!.. Жаль, что большего достигнуть не удаётся.

Мне вдруг стало несколько смешно. Представляю, как удивился, а потом и обрадовался Кремень, когда вдруг нашёлся какой-то сумасшедший, бросивший вызов Когтю. Такого «подарка» он и не ожидал. Небось, действительно подумывал, что это «помощь предков». А когда я ещё и победил вождя, говорил сам себе, мол, вот так удача.

Видно, произошедшему было суждено случиться, Нити Судьбы не изменить. И это уже, Бор, как пить дать!

Интересно, а этот самый Кремень не подумывал ли часом, как бы теперь избавиться от новоявленного вождя, то бишь меня. Если да, то орки могли вполне спокойно прирезать меня во сне. Ведь, в конце концов, я человек, потому особо церемониться с вызовом на бой бы не стали.

Так что, Бор, можно сказать, что отказ от своего «сана», был весьма разумным поступком. А, следовательно, так тому и быть. Не проситься же теперь назад…

А вот то, что орки столь несговорчивы, лишний раз убеждает меня в том, что какая-то их часть уже давно готовила заговор против Когтя. Я думаю, что и Громыхало был на стороне этой группки.

Им было выгодно иметь шамана, стоящего за спиною пришлого вождя. Чем тебе не соглядатай? И ведь ничего против не подумаешь.

А Кремень? Почему он оставался на вершине Священной тропы? Почему не ушёл, раз считал, что Коготь не блюдёт законы предков?

Ответ был прост: выступая в роли страстного ревнителя заветов, он фактически пытался управлять белыми орками посредством своего же отрицательного отношения к ним. Выходило, что если Кремень говорил «нет, так не подобает», то Коготь шёл наперекор его словам и делал наоборот. Громыхало внизу тут же подхватывал: правильно, так и следует поступать.

Ого! Ну, я и накрутил.

Кремень, кажется, понимал, что мне удалось раскусить его натуру. Его старое обрюзгшее лицо выглядело несколько усталым. Не знаю почему, но я вдруг приписал шаману мысли о том, что вся эта канитель ему порядком уже надоела.

— Ладно, — встал я.

Следом встали и гибберлинги.

— Будем считать, что мы условились.

Ярун медленно поднялся.

— Будем, — кивнул головой молодой вождь на прощанье.

Завтра поутру он должен был взобраться по Священной тропе на верх в своё новое жилище. А мы с гибберлингами планировали уходить восвояси. Я к Вертышскому Острогу, они в Гравстейн.

16

Был ранний вечер. Стойбище всё ещё гудело, отходя от позавчерашнего празднования. Солнце уже наполовину скрылось за голубыми горами.

Я не стал бродить между шатрами. Захотелось просто побыть в одиночестве, обдумать всю эту «кашу» в голове.

В сизом морозном воздухе на меня глядели Великаны. Их темные фигуры подпирали плечами горы, словно раздвигая в стороны и пропуская Вертыш.

Несколько минут я любовался видом, а потом неспешно побрёл к реке.

А здесь, в Сиверии, не так уж всё и просто, как казалось в Светолесье. Отчего Лига рвётся на другие аллоды, а здесь никак не может навести порядок? Или так кому-то надо?

Были и другие вопросы. Много вопросов.

Я уже вышел за частокол, ощущая спиной недовольные взгляды стражи. Со стороны реки потянуло морозной свежестью. Я несколько раз глубоко вздохнул, словно тем самым пытаясь рассеять мутность подуставшего разума.

— Постой! — окрикнул знакомый голос.

Следом спешил Бёдвар Угрюмый.

— Куда ты? — спросил он.

— Мне там что-то тяжко, — сказал я в ответ. — Голова устала…

— Ты один? В лес?

— А чего мне боятся? — не понял я. — Орки не настолько подлы, чтобы…

— Да я не о них! Вообще…

Мы продолжали идти к Великанам. Сначала подумалось, мол, вот же привязался. Хотел побыть один, поразмыслить. Но потом неожиданно я понял, что беседуя с гибберлингом, тем самым упорядочиваю весь тот сумбур, накопившийся в голове.

— Хочешь посмотреть на них вблизи? — спросил Бёдвар, кивая на Великанов.

— Что?.. Возможно…

Поначалу я был несколько рассеян.

— Пойдёшь в Острог один? — снова спрашивал гибберлинг.

— Конечно. Тебя что-то тревожит? — наконец собрался я мыслями.

— Думаю, что угроза с севера реальна. Нам не избежать столкновения с орками. Вы, люди, находитесь относительно далеко, и выходит так, что первый удар испытаем мы…

— Глупости. Для этого нужно, чтобы пал Вертышский Острог… Вот что, Бёдвар: ты бы убедил старейшину отправить туда свой отряд. Поговорите со Стержневым. Необходимо усилить крепость живой силой, провиантом… Поймите, что все эти гоблины да водяники, лишь мелочь в сравнении с возможными проблемами в будущем.

Гибберлинг кивнул головой.

— Нельзя пропустить орков сюда через Великанов, — добавил я. — Чтобы не говорило племя Тигров, но их ничто не сдерживает присоединиться к врагу.

— Ничто, — снова согласился Бёдвар.

Солнце уходило, становилось прохладней. Мы уже вышли на небольшой мысок. Я остановился, глядя на Великанов.

— Здесь, в этой части аллоды, — заговорил я, — обитает пять рас. Пять племён. Это гоблины, люди, водяники, гибберлинги, и тут, у «ворот» на север, орки. Пять, — я показал раскрытую ладонь. — Пять, это мощная сила, если представить.

— Мощная, — кивнул Бёдвар, снова соглашаясь со мной.

— Но поодиночке… вас всех легко победить. И поверь, что кому-то надо вас всех победить. А вы как собаки в посёлке: грызётесь между собой за лучшую кость, лучшее место.

— Обидно подобное слышать…

— Но это ведь правда.

Гибберлинг молчал.

— Кто-то умело стравливает всех вас. Он заваривает такую «кашу», в которой вы все просто захлебнётесь…. И главное, что не будет победителя, — я сжал ладонь в кулак. — Не останется ни одного «пальца». Ни людей, ни гоблинов…

— Вот ты говоришь, а ведь сам творил такое, что «объединением» никак не назвать.

— Знаю! — резко повернулся я. Понимание этой истины больно било по самолюбию. — Знаю, как набедокурил. Но только понимаю это поздно… Сейчас надо по-другому… Потому ещё раз говорю, что нужен союз. Прав был Сотников: необходимо налаживать друг с другом добрососедские отношения. И он, молодец, делал это.

— Да, молодец, — согласился Угрюмый. Он всегда с уважением относился к Сотникову, даже не смотря на то, что тот был человеком.

— А я… Ты ведь знаешь, что за мной отправили приставов из Новограда?

— Да, — кивнул головой Бёдвар.

— Они едут забрать меня к Айденусу… (Я чуть не сказал зачем, но вовремя спохватился). И не для того, чтобы сладких крендельков выдать.

Гибберлинг хмыкнул.

— Вот ты говоришь про промахи… Можно оправдать себя, мол, всё равно заслуг в сиверийской «каше» больше, нежели их. К примеру, я лишил орков опоры в лице варварских племён…

— Но, ты хочешь сказать, что всегда остаётся «но». Ведь можно было поступить иначе…

— Можно, — я зло сплюнул.

— Не надо так строго себя судить…

— Я в жалости не нуждаюсь…

Угрюмый сощурился. Разговор начинал носить резкий характер.

— Между прочим, — продолжил я, чуть меняя ход разговора, — мне не думается, что только белые орки стоят за всем этим.

— Почему?

— Ну, хотя бы… из-за космача.

— Что?

— Ты полагаешь, он по своей воле попал в Тигриную долину? Воспользовался джунским порталом? А ничего подобного!

Я сразу же вспомнил Белое озеро и Зубаря. Похожая картина.

— Вы, гибберлинги, сильно мешаете кому-то в южной части аллода. Надо было сделать так, чтобы вы носа не высовывали за забор. Вот тебе и нежить в Могильниках, вот тебе космач в Тигриной долине. Да и в Сухой у вас непорядок. Так ведь? Тоже нежить одолевает? Водяники начали было наседать. С чего бы это всё вдруг появилось?

Бёдвар уставился на меня своими любопытными бусинками глаз. А я продолжал:

— Разругать всех. Сделать так, чтобы вспомнились старые обиды. Чтобы землю стали делить…

— Ну да… Взять Молотовых. Лезут за золотом, за медью… Соляного промысла им мало.

Едва гибберлинг это сказал, я тут же вспомнил про похищенного младшего брата.

Мятежники! А не они ли тут своей метлой машут? Неужто во всем рука бунтовщиков?

Так… Весьма занимательно! Весьма… И как хитро накрутили: думается мне, что Ефим не очень рвался помогать мятежникам.

А те проведали про скрытые медные рудники и р-раз: надавили на больной мозоль. Нашли, так сказать, способ «уговорить» Молотова помогать.

Неужто мятежники заварили сиверийскую кашу? Помнится, когда-то говорил мне Жуга Исаев: «Ищи кому выгодно».

— И кому выгодно? — спросил Бёдвар.

Оказывается, последнюю фразу я проговорил вслух.

— Нихаз его знает. Порой даже тот, кому выгодно, на самом деле такая же мелкая фигурка на игровой доске… Мы отвлеклись. Я по-прежнему прошу… я настаиваю, чтобы ты убедил старейшину встретиться со Стержневым. Сотникова уже нет и не будет. Надо решать вопросы вам самим. Запомните, что ваша безмятежная жизнь кончится, едва из-за Великанов придут белые орки. Падёт Вертышский Острог, падёте и вы все. Здесь сейчас нет союза. Хоть люди с гибберлингами и состоят в Лиге, но меж вами слишком много личных обид. Мы на грани… у предела.

Бёдвар склонил голову. Я говорил, а сам внимательно смотрел на гибберлинга. Ему было стыдно, как только разговор пошёл о личных притязаниях и обидах. Я был уверен, что пойми сейчас Бёдвар всю безысходность момента, то он бы приложил все усилия, чтобы спасти и своих соплеменников, и людей.

Ведь не чужие же мы друг другу, в конце-то концов! Одному делу служим.

— Вот почему я хочу, чтобы ты… чтоб твой «росток»… да и все твои товарищи вернулись в Гравстейн. Стучите по той скорлупе, в которую вы, гибберлинги, сами себя запрятали. Расскажите, что видели, что слышали… Забудьте обиды!

— Ладно, я понял, — хмуро ответил Бёдвар. — Не надо со мной, как с маленьким.

Гибберлинг развернулся на месте и пошёл назад в стойбище. Но сделав несколько шагов, остановился и бросил через плечо:

— Завтра утром мы уходим. По возвращении в Гравстейн я сам лично вызовусь ехать в Молотовку к Стержневу. Ты доволен?

Твою мать! — я зло сплюнул на снег. — Не хотят, как лучше.

— Доволен, — процедил сквозь зубы и отвернулся к Великанам. — Лишь бы потом поздно не было.

Я глядел в спину гибберлинга, а сам уже подумывал о своих дальнейших планах.

Вертыш по-прежнему не замерзал. От Великанов и вниз по реке вёрст на пять льда не было. А вот за водопадом её хорошо сковало.

Два дня в стойбище прошли в попытках достать лодку, но Ярун ушёл на скалу, а в стойбище на меня мало кто обращал внимание, поскольку все были заняты своими делами. Я хотел завязать с кем-нибудь контакт, но это странным образом не удавалось.

— Тебя никто не даст свою лодку и не повезёт дальше на север, — признался как-то мне один из орков.

— Почему?

— Ты бы возвращался назад к людям. В Молотовку.

— Почему не повезёт? Я почётный гость племени…

Орк криво усмехнулся, и хотел было уходить прочь.

— Да, постой ты! Есть другой ход, не по реке?

— Есть Орлиная тропа. Мы ей не пользуемся. Слишком уж узковата… Да и вообще…

— Где найти?

— Надо подняться по Священной дороге вверх, — снова криво усмехнулся орк.

— Нихаз! Нихаз! Опять тропа?

— Ну да! Пойдёшь по ней — значит, бросишь вызов вождю.

И орк ушёл, сдержано хихикая.

Я сел у костра, думая, как мне быть. Эта странная опека… забота, мол, нечего тебе ходить на север. Иди-ка, Бор, к людям в Молотовку.

Почему меня не пускают дальше? Подозрительно как-то…

Выход один: уходить с боем. Но если я это сделаю, то… то навряд ли после этого останусь в живых.

Несмотря на все сомнения, я решил как бы готовиться к возвращению. Демонстративно вытянув клинки, стал их затачивать и доводить до ума. Орки косились на мои действия, шушукались, но пока ничего не предпринимали. Краем глаза я заметил, что количество воинов у подножья Священной тропы увеличилось вчетверо.

Работа длилась около часа. И пока я её выполнял, в голове шаг за шагом складывался план дальнейших действий.

Прежде всего, надо было усыпить бдительность орков. Постараться убедить их, что я собираюсь ехать назад. Набрать припасов, выйти за ворота, а к ночи вернуться и тайком пробраться по тропе вверх. А там, как Сарн положит.

Авантюра чистой воды…

А, может, лодку украсть? Мысль неплохая, но, боюсь, орки буду сопровождать меня до Ухающего леса, если не до Гравстейна. А плыть ночью… Любой намёк на попытку перебраться за Великаны грозит неслабой стычкой. На воде драться тяжелей и опасней… Да и вообще…

Тут я запутался, всё ещё не в силах определиться с последующим ходом своих действий.

Я убрал клинки, зачехлил лук и стал требовать провиант.

— Зачем? — спрашивал дородный орк.

— Дорога длинная… надо будет чем-то питаться.

— Дорога куда?

— К людям, — усмехнулся я.

Я стал избегать конкретики, давя на то, что мне нужны припасы. Орки, посчитав, что я всё же направляюсь назад в сторону Гравстейна, принесли кое каких продуктов. И после обеда, покинув стойбище, я двинулся к Ухающему лесу.

Сопровождение, как и думалось, было. Орки шли далеко позади, стараясь укрываться от моих глаз. Через полтора часа я потерял их из виду. Потом стал кружить на местности в ожидании того, что орки вот-вот проявят своё присутствие. Но чётко убедившись, что те ушли назад, я обосновался для привала и стал дожидаться вечера.

Вскоре стало смеркаться. Выждав для верности ещё полчаса, я направился назад к стойбищу.

Небо затянуло тёмными тучами. Изредка сыпал мелкий снежок. Мороз крепчал и ночь, судя по всему, обещала быть холодной и бурной.

Присутствие стойбище выдавали запахи. Я стал осторожнее. Не хватало ещё нарваться на стражу и так рано открыться.

Если всё сложиться более или менее благоприятно, то мне удастся дойти до Орлиной тропы практически без стычек с орками.

Ветер крепчал. Снежная пороша сменялась густой «крупой». Она больно била по незащищённым участкам кожи лица, вызывая неприятный зуд.

Перебраться через частокол оказалось легче, чем предполагалось. Удачно проскользнув мимо шатров, и никого не встретив, я вышел к началу Священной тропы. Сложенные в кучу отрубленные головы занесло снегом. Они теперь походили на своеобразную пирамидку.

Я ещё раз осмотрелся и осторожно потопал вверх.

Ветер яростно бушевал, кидаясь снегом, завывая диким голосом. В такую погоду, как говорят, добрый хозяин и собаку на двор не выгонит. Так что, надеюсь, и орки сейчас попрятались по своим жилищам и носа лишний раз выказывать не будут.

Первые сто шагов я преодолел без особых хлопот. Миновал то место, где столкнулся с первыми стражами Священной тропы. Вышел за уступ, откуда в лицо резко ударил дикий порыв ветра. Отчего меня чуть не отбросило вниз по склону. Я вовремя успел прижаться к скале и наклониться вперёд.

Снег слепил глаза, мне пришлось долго всматриваться в ночь, но впереди по-прежнему было пусто. Скорее всего, стражники попрятались по своим шатрам. Сидят сейчас у костра, едят вареное мясо, пьют айрг и в ус не дуют.

Прошёл следующий участок тропы. Сейчас за поворотом начнётся ущелье.

Я чуть выглянул. Тут было безветренно и тихо. В глаза сразу бросился далёкий огонёк.

Мне удалось прокрасться к ближайшему валуну, и теперь я смог беспрепятственно различить картину впереди.

У костра собрались практически все стражи тропы. Я насчитал девять орков. Кто-то из них подрёмывал, другие ели, переговариваясь друг с другом, третьи возились с оружием.

Вот тебе и раз! Эту компанию не обойти, поскольку кругом высокие каменные стены ущелья, и не победить… После последней мысли, я рефлекторно потянулся к луку, и тут же стал обдумывать свои действия в предстоящем сражении. Если это занятие не кончиться тем, что меня запрут в ущелье и снизу, и сверху, то тогда… тогда, может, и получится прорваться. А иначе уж точно придётся сказать: «До встречи в чистилище».

Хотя, это тоже не факт.

Тут сзади послышался странный шорох. Я слишком долго соображал, и из-за этого чуть не лишился жизни. Два орка, один из которых уже замахивался секирой, с некоторым то ли испугом, то ли удивлением уставились на мою заснеженную фигуру. В общем, ощущение было такое, словно это я застукал их на «горячем».

— Ты… ты…

Второй был менее разговорчив, и просто кивнул головой, мол, а чего ты, Бор, тут делаешь.

Я поднялся, демонстративно сложив руки на эфесах клинков.

— Что там? — послышался чей-то окрик со стороны лагеря.

— Здесь… здесь…

Первый орк, тот что замахивался, по-прежнему не был в состоянии внятно говорить. Второй снова жестом показал, чтобы я шёл к костру. Пришлось пока повиноваться.

Орки в лагере повскакивали со своих мест и внимательно уставились на меня. В их позах виделось напряжение, а, значит, они не были морально готовы к бою. А это для меня явное преимущество. Вопрос лишь в том, чтобы умело им воспользоваться.

Прежде, надо найти начальствующую персону. Без её команды никто нападать не станет. А когда найду, то постараться победить её морально… Задавить, так сказать.

Я занял удобную позицию у скалы. Орки, плетущиеся позади (скорее всего их отправляли для обхода тропы), тоже остановились, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты? — услышал я чей-то грубоватый голос.

Повернулся. Спрашивал сутулый жилистый орк, крепко сжимающий в руке древко боевого молота. Он явно нервничал, покусывая нижнюю губу.

Не дождавшись ответа, орк продолжил:

— Зачем ты здесь?

Уже было понятно, что он тут главный.

— Иду к Орлиной тропе, — лаконично и безэмоционально ответил я.

Снова пауза. Орки переглядывались друг с другом. Их заминка, вызванная тем, что главарь стражей мялся и ничего не предпринимал, сбивала воинов с толку.

— Да? — чуть с запозданием переспросил орк. — А нам кажется, ты хочешь бросить вызов Яруну.

— Когда кажется, надо чаще молиться. Святой Тенсес обязательно…

— Шутишь? — сухо бросил орк.

Он чуть оскалился и быстро заклипал глазами.

— Зачем тебе Орлиная тропа? Мне говорили, что вернёшься к людям…

— А разве на севере люди не живут?

— На севере? — орк полуобернулся, глядя в сторону. — Вот что… давай-ка ты подобру-поздорову чеши назад… вниз…

— А то что? — предпринял я попытку форсирования вялотекущих разговоров.

— А то…

Тут орк чуть наклонился и, наконец-то, взял себя в руки.

— А то не сносить тебе головы. Она станет неплохим украшением на моём шатре.

После этих слов орки чуть оживились.

— Это угроза? — спросил я, вытягивая нож.

В воздухе повисла напряжённость.

И тут меня вдруг осенило: вот он выход из положения. Потом я даже удивлялся, отчего подобная мысль сразу не пришла в мою голову.

Я слегка надрезал палец на левой руке и неспешно подошёл к костру. Орки следили за каждым моим движением.

— Это предупреждение, — ответил главарь.

Я вытянул из огня небольшой уголёк и подбросил его в ладони.

— Предупреждение?

— Не думай, — уже увереннее говорил главарь, — что коли ты в одиночку справился со стражей Когтя, то и теперь сможешь…

Я не стал дослушивать орка и сжал уголек в руке.

Горячий… Кожа аж зашипела. Боль нарастала лавиной. Я отшвырнул уголёк в сторону, закрыл глаза.

— Хфитнир, выйди к своему хозяину, — прошептали губы.

Секунда и к порезанному пальцу было прижато кольцо.

Лёгкое шипение сменилось тихим утробным рыком. Потом послышались сдавленные голоса орков.

Я открыл глаза. Слева от меня черной громадиной высился огневолк. Думаю, эта зверюга произвела на орков такое же впечатление, как когда-то и на меня.

— А кто сказал, что я один? — спросил я у ошеломлённых стражей.

Волк сделал несколько шагов и очутился подле меня.

Вдох, и на его расширенных боках заиграла «сеть» цвета раскалённого железа… Выдох, и снова угольно-черная шерсть… Опять вдох…

Орки, как зачарованные глядели на огневолка, не решаясь вообще что-либо делать.

Зверь несколько странно наклонился и чуть толкнул меня в бок. Я запоздало сообразил, что он предлагает мне влезть ему на спину.

Ладонь коснулась того, что я принимал за шерсть. Лёгкое жжение… приятного мало…

Я вскочил на спину, одновременно понимая, что моя задница долго не протянет. Уж слишком твердовато и жестковато.

Огневолк поднялся и стал наготове. Орки не двигались, даже не пытались что-либо предпринять.

Я ещё раз окинул их взглядом и пришпорил Хфитнира. Схватив его за загривок, я второй рукой начал подёргивать его за уши, указывая направление движения.

Мы в считанные секунды скрылись в темноте ущелья. После каждого прыжка, мне приходилось напрягать мышцы, чтобы не было так больно биться о твёрдый хребет зверя. Шерсть лишь слегка смягчала удары.

От огневолка прямо полыхало жаром. Он быстро нёсся по тропе вперед к вершине, изредка утробно порыкивая на ходу.

Несколько минут, и мы вышли на плоскую площадку. Здесь вовсю бушевала буря. Я направил зверя к далёкому шатру вождя, а сам чуть прикрыл глаза, защищая их от колючего снега.

В мгновение ока Хфитнир довёз меня к жилищу. Откуда-то слева и справа выскочило несколько воинов. Они ощетинились длинными копьями, преграждая мне путь.

— Позовите Яруна! — крикнул я.

Стража не шевелилась.

— Оглохли! Зовите, или я разнесу ваши…

Закончить свои угрозы не удалось: полог откинулся и наружу вышел Кремень и Ярун.

— Не разбудил? — перекрикивая ветер, сострил я.

— Что тебе надо? — спросил Ярун.

— Мне показалось, что дорога на север закрыта.

Ярун молчал. Его взгляд блуждал от меня, на огневолка, на нерешительно топчущихся на месте стражей, а потом на Кремня. Вождь думал, прикидывал и свои силы, и мои. Пауза стала затягиваться.

— Тебе показалось, — ответил Ярун.

Небо посветлело. Чувствовалось приближение утра.

— Есть ли доброволец, чтобы проводить меня к Орлиной тропе? — спросил я.

— Куда? — мне показалось, что молодой вождь чему-то обрадовался.

Его косой взгляд на шамана меня несколько насторожил.

— Эй, ты и… ты, — Ярун махнул двум оркам. — Сопроводите нашего… гостя к Орлиной тропе.

Два стража как так и надо без лишних пререканий направились туда, откуда я приехал. Они подошли к отвесной скале, уходящей далеко вверх.

Мы с вождём и шаманом не стали прощаться. Эти двое с лёгкой усмешкой на лицах смотрели мне вслед. И, похоже, я понял почему.

Огневолк шёл прямо за орками. Они остановились и жестом показали, куда ехать дальше.

Влево вниз вела узкая занесённая снегом тропинка. Она извилистой змеёй уходила за уступ.

Хфитнир смело подошёл к началу пути и сделал первый шаг. Снег зашипел, тая под его горячей лапой, и она тут же ушла до самого дна. Ещё шаг, третий… Ветер бешено кинулся на нас, пытаясь скинуть в пропасть, но огневолк крепко стоял на тропе. Её ширина позволяла проходить зверю. Главное, чтобы потом не было сужений, иначе…

Думать, что будет потом не хотелось. Я не оглядывался на орков. Уверен, что они до сих пор стояли и смотрели на то, как я еду по Орлиной тропе.

Мы достигли уступа, за которым вопреки мрачным ожиданиям, было безветренно и тихо. Лучи, ещё до сих пор не поднявшегося из-за вершин солнца, окрасили небосвод в ярко-малиновый цвет.

Тропа резко пошла книзу, но уже через двадцать шагов выровнялась. Я слышал, как бешено клокочет в груди моё сердце. Руки крепко сжимали жёсткую шерсть огневолка, ноги плотно охватывали бока зверя. Страха как такового не было. Нервозности тоже.

Кремень с Яруном, небось, так и ждут, что мы свалимся в пропасть. А я вдруг подумал, что этому не бывать. Если бы боги хотели моей смерти, то возможностей отправить Искру в чистилище у них было тьма тьмущая.

Совершу очередной подвиг. Пройду по Орлиной тропе…

Я рассмеялся своим глупым мыслям. В этот момент огневолк чуть оступился, и вниз полетели мелкие камешки.

Это тебе, Бор, намёк на то, что боги переменчивы в своих желаниях. А будешь выделываться, так быстренько укоротят твой век.

Впереди ещё один поворот. Тропа чуть сузилась, а вскоре и вообще оборвалась. Мы встали.

Дальше путь начинался саженей через десять. Огневолк пригнулся и я понял, что он сейчас прыгнет. И едва подумал, как Хфитнир это сделал.

Несколько следующих мгновений показались мне часами. Я успел передумать обо всём. Но более всего о том, что огневолк не дотянется до уступа. Что сорвётся вниз и мы… а потом я даже представил, как парю в воздухе. Земля ближе и ближе. Уже видны верхушки сосен…

Хфитнир тяжело приземлился на передние лапы. Я услышал, как заскользили задние, пытаясь найти опору. Меня резко наклонило назад, да так, что я едва-едва уцепиться за шею огневолка и прижаться к ней.

Зверь отчаянным рывком попытался сбросить меня вперёд. Я ещё крепче вжался… Хфитнир зарычал, ползя вперёд. Но всё равно у него не получалось вытянуть ни себя, ни меня… Огневолк ещё раз попытался перекинуть меня через голову, словно говоря — а дальше ты сам. И я вцепился в скалу справа.

Ещё секунда и Хфитнира потянуло вниз.

Его пылающее, словно огромный костёр, тело без единого звука падало в пропасть. Я держался за камни изо всех сил, продолжая глядеть на огневолка. Его тело несколько раз медленно перевернулось в воздухе и глухо ударилось о выступ, сыпя во все стороны искрами. А потом оно пропало с глаз…

Я отдышался и осторожно приподнялся. Дальше мне предстояло идти самому…

17

Медвежий Угол так потому и прозывался, что тут обосновалась северная голубая порода этого зверя. Обычно в это время года животные впадали в спячку, но едва я спустился вниз по Орлиной тропе, то успел обнаружить следы, как минимум, троих медведей.

К обеду я уже был у Вертыша. Река была закована в ледяной панцирь до самого горизонта.

Я глянул назад на Великанов, чьи гигантские фигуры виднелись в сизой дымке.

Вот я и перешёл этот предел, разделяющий аллод надвое. И, ко всему прочему, не погиб…

Тут вспомнился Хфитнир, его падающее в пропасть тело. Я, как спустился вниз, первым делом попытался найти труп огневолка, но так и не смог этого сделать.

Не думаю, что он погиб. В случае чего, можно будет его снова призвать в этот мир.

Я мало что знал об этих чудовищах. Просто, как-то слышал, что давным-давно огневолки обитали в горах Сарнаута. И больше ничего.

Снег похрустывал под ногами. Идти было тяжеловато. Плохо, что я не захватил с собой снегоступы… или лыжи.

От монотонной ходьбы, от того, что ночь не спал, от того, что в большом напряжении физических и моральных сил спускался по Орлиной тропе, от всего этого тянуло в сон. Усталость закрадывалась сначала в разум, потом я стал частенько спотыкаться, и, в конце концов, решил сделать небольшой привал.

Местность была незнакомой, возможные опасности неизвестны, но я решил рискнуть. Нашёл у берега вывернутый с корнем ствол сосны, залез под него, и, укутавшись в куртку из шерсти яка, так, чтобы даже нос не выглядывал, захрапел сном младенца.

Проснулся, когда уже начало смеркаться. Надо сказать, что тело практически не замерзло. Я встал, размял члены, быстро перекусил и стал собираться в дальнейший путь.

Идти снова решил по реке. По предварительным подсчётам до Вертышского Острога было вёрст тридцать. Если так, то с учётом местности и погоды, я дойду туда к обеду завтрашнего дня.

Такой расклад несколько воодушевил меня и я, сложив пожитки, отправился в дорогу.

Идти ночью и опасно и трудно. Хорошо, что небо было относительно безоблачным и света луны оказалось достаточно, чтобы не провалиться в какую-либо яму, или в полынью.

Я шёл и снова обдумывал свою дальнейшую судьбу. Доберусь до Острога, там меня вроде как ждал комендант крепости и этот… Из памяти выпало имя того человека, о котором мне говорил Молотов. Но я подумал, что Нихаз с ним, с этим именем. Тут бы добраться без приключений, передохнуть денёк-другой, сил поднабраться и…

Слева мелькнул свет. Я резко остановился и посмотрел в чернеющее пятно леса.

Среди стволов явно прослеживался свет пламени… Факел, что ли? Кто там так поздно бродит?

Я быстро сошёл с реки и засел в ближайших кустах. На том берегу появилось ещё несколько факелов. Они несколько беспорядочно сигали среди деревьев, а потом стали удаляться. Неизвестные уходили вглубь леса, куда-то на запад.

Я просидел в засаде ещё несколько минут, а потом заспешил дальше.

Люди то, или кто иной, лучше пока не выяснять. Хватит на меня происшествий. Если что, расскажу в крепости, а они сами и решат, как поступить.

Вдруг подумалось, что, будучи в Сиверии я привык к холоду, морозам и постоянной непогоде. В Светолесье, безусловно, было получше, но и в этом краю есть своя прелесть.

Интересно, живя в прошлом на Ингосе в качестве Сверра…

Тут я сам себя остановил. Ведь раз так сказал, значит, уже считаю, что я и есть тот легендарный Сверр, победитель имперского флота.

В памяти всплыл образ лежащего на снегу мужского тела. Оно было пронизано стрелами… Кажется, восемь штук. Вдали пылают корабли. Чьи-то крики…

Руки вспомнили, насколько горячей бывает чужая кровь. Она прямо-таки обжигала… А ещё помнится, как стягивало кожу, когда эта кровь засыхала… Не хотела отмываться… Налипла. Трёш, трёш, а ничего не выходит… запах такой…такой…

Я остановился. Насколько же реалистичны эти образы, эти чувства!

Начинало светать. Откуда-то потянуло дымом… Показалось, что ли?

Я снова сделал привал и опять подкрепился. Что ни говори, а еда орков по-своему хороша.

О, Сарн! Где я только не побывал за эти полгода, с того момента, как очухался в башне Клемента ди Дазирэ. Что только не видел, чего только не перепробовал, и не переделал!

Разведчиком был? Был. В порту Новограда мешки с мукой возил. Устроился в Сыскной Приказ… В рядах гренадеров штурмовал крепость… Наёмником у купцов служил… Н-да! А вот женился и мог ведь остаться да управлять трактиром.

Я представил эту картину и рассмеялся. А потом вдруг вспомнилось лицо Заи, вспомнился запах сдобы в подклети… её искренний смех… вспомнилось, как она плакала, когда уходил в Орешек… искренне печалилась…

Когда я ещё вернусь в столицу? И вернусь ли вообще? Неужто всю жизнь бегать ото всех?

Запах дыма стал более явственней. Я поглядел на золотистое небо, на сизые горы по обеим сторонам речной долины. На припорошенные снегом леса… Как же я далеко от дома…

Дома? Мысль о том, что трактир Корчаковой теперь мой дом, приятно согревало душу.

Это ведь хорошо, когда есть куда вернуться. Хорошо, когда тебя кто-то ждёт.

Мне вдруг так захотелось остановиться и вопреки всему пойти назад.

А, может, — мелькнула мысль, — хрен со всеми этими «играми»! Гори оно всё ясным пламенем! Сам пойду к Айденусу. Объяснюсь… Он ведь не дурак, не сволочь какая. Думаю, поймёт… Взять тот случай когда в его башне появилась Тень, он почему-то отпустил меня. Значит, понял, что я не по своей воле…

Снег ярко сверкал в лучах утреннего солнца. Казалось, что передо мной рассыпаны бриллианты.

Скрип… скрип… скрип… Шаг за шагом я продолжал идти вперёд. Внезапный порыв души, тянувший к Корчаковой, звавший домой, уже прошёл.

Это от усталости, — оправдывал сам себя перед самим же собой. — Не обращай внимания. Вот доберёшься до крепости, там передохнёшь, успокоишься…

Запах дыма постепенно перешёл в характерный запах гари. Разум, углублённый в собственные размышления, не сразу отреагировал на перемену.

Какого тут происходит? — насторожился я, начиная прижиматься к берегу.

Далеко впереди виднелось нечто похожее на чёрные клубы. Они столбом вздымались к небу.

Ещё полчаса ходу и за следующим изгибом реки мне предстала жуткая картина: обугленный остов разрушенной крепости чернел на белоснежном склоне Вертыша. Рядом же виднелся выгоревший лес, черной массой уходящий к скалам.

— Вот мы и доигрались, — вырвалось само собой. — Просрали аллод…

Игривый ветерок закружил столбики дыма в своём диком танце. Я долго ещё растерянно стоял на берегу, глядя на то, что осталось от крайнего оплота Лиги в этой части Сиверии.

И куда теперь? И делать что?

Одни вопросы и ничего более…

Часть 4. Цвет гнева

1

Опустошённость… Наконец-то Мила смогла хоть с чем-то определиться, хоть что-то вокруг себя обозначить.

Выбираясь из темной бездны хаоса в полной растерянности, опустошённости, она дико озиралась по сторонам. Дым, гарь, разрушения… тела убитых… Множество сгоревших трупов, большинство из которых застыли в таких страшных позах, что невозможно даже вообразить, какие мучительные минуты пережили эти люди: одни сжались в клубок, кого-то скрутило от дикой боли. Но были и такие, что замерли, протянув руки за спасением… Сквозь треснувшую обуглившуюся кожу проглядывались белоснежные кости. Ощущение, будто их намеренно полировали.

— О, Сарн! — Мила прижимала ко рту ладонь. Её глаза уже болели от слёз. — Не может быть! Этого всего не может быть!.. Это сон!

Женщина закрыла глаза рукой, а когда снова их открыла — картина вокруг осталась неизменной.

— О, Сарн! Да что же это? — ком застрял в горле, слова выбирались наружу с большим трудом.

Милу душила какая-то слепая злоба… И ещё это бессилие… бессилие от того, что ничего нельзя изменить. Ничего!

Почему я выжила?.. Что мне делать? — Мила брела среди сгоревших остовов изб. Под ногами поскрипывал снег… Но казалось, что мир вокруг был повергнут в странную нереальную тишину…

Что делать? — женщина вытерла слезившиеся от ветра глаза. — Одна… осталась одна… Этого всего не может быть! Это сон… бред… Это всё нереально!

— Я…. Мила Огонькова… клянусь стоять…

Слова с трудом складывались в сознании. Но присяга, данная в столице перед торжественным строем, это пока всё, что не давало разуму снова окунуться во тьму беспамятства.

— … стоять на страже… хранить верность Лиге… идеалам Света…

Ноги, словно чужие, словно живущие своей жизнью… Они совсем не слушались. В голове муть… руки опускаются…

Одна только мысль: «Что делать?»

Мила села на землю и зарыдала.

Так плачут только те, кто потерял в этом мире всё… теперь уже всё…

Огонькова совсем не заметила, что к ней подошёл какой-то человек. Он опустил лук и хмуро уставился на плачущую женщину холодным взглядом.

Человек вытянул флягу и подошёл ближе.

— Выпей, — строго сказал он.

Мила повиновалась. Ей даже в голову не пришло спросить, кто перед ней. Полная апатия ко всему, безразличие… жизнь кончилась…

От последней мысли ей стало ещё горше, и Мила снова заплакала. Но уже тихо, без истерики.

Содержимое оказалось полугаром. Мила поперхнулась. Человек забрал назад флягу и чуть отошёл в сторону, оглядывая выгоревший дотла Вертышский Острог.

— Вот и доигрались, — не понятно о чём, сказал он.

А потом, развернувшись, грубо спросил у Милы:

— Вы кто такая?

Огонькова подняла глаза. Мозг отказывался работать. И тут резкая пощёчина…

— Вы меня слышите? — Милу схватили за плечи и резко затрусили.

— Уйди… ты кто… отстань от меня…

Огонькова попыталась оттолкнуть человека.

— Что здесь случилось? — не отступал незнакомец.

— Что ты от меня хочешь? — скривилась Мила, словно у неё ныли зубы. — Кто ты?

— Я? Допустим… Бор.

— Какой Бор?

Человек отпустил Милу и стал заглядывать прямо ей в глаза. У незнакомца был характерный взгляд, который присущ только северянам.

— Вы сами-то кто такая будете?.. Что тут случилось, Нихаз вас подери?

Огонькова всё ещё непонимающе глядела на незнакомца…

Я сама во всём виновата, — корила себя Мила. День как-то не пошёл с самого утра. А сейчас и подавно всё из рук валилось. — Строже с ними надо!

Как же ей опостылела эта Сиверия. Эти своенравные люди… Так и норовят сделать всё наперекор. Прямо, как дети…

Но и это ничего! Лень, воровство — вот «болезни» этого аллода, вернее Вертышского Острога, которые надо побороть.

У Огоньковой было слишком много энергии. Нерастраченной энергии. И нет ей иного выхода… уже много-много лет нет… А тут такой подарок — перевод в крепость, требующей полной перестройки. Начать бы только, да поскорее.

Былое — только сон, — по утрам талдычила Огонькова. И верила в эти слова свято. Как верят, что днём светит солнце, что зимой идёт снег…

Конец лета, а до сих пор не приступили к сооружению защитных валов. Мила от досады стукнула маленьким кулачком по потемневшему от времени бревну частокола.

Дела у инициативной Огоньковой не заладились с самого начала приезда в крепость. Отбыв из столицы двенадцатого дня месяца Святого Лекса, Мила сначала добралась до Молотовки. Оттуда две недели великолепного путешествия по реке с её живописными (особенно в летнюю пору) берегами, которое закончилось полным разочарованием, начиная от самого приёма в крепости, до организации дел в ней.

Всё можно было обозначить одним словом — «задница». И «она» сидела прямо напротив.

Комендант Тимофей Безрадов, толстый кривоглазый сивериец, развалившийся на покосившейся уличной лавке, держащий в одной руке громадную деревянную кружку с тёмным пенистым квасом, с блаженным видом на лице, глядел на Вертыш. Он только-только вышел из бани и сейчас в предвечерний час нежился в тёплых лучах уходящего солнца.

— Ты что, баба? — совершенно безразличным тоном спрашивал он. — Итить твою мать! Просили прислать подкрепление, а вместо этого…

— Я попросила бы вас… — начала недовольным тоном Мила.

— Что? — здоровый глаз Безрадова повернулся к уряднице. — Мы или поладим, или пошла вон!

Сказано это было хоть и грубо, но совсем беззлобно.

— Кто такая? Рассказывай! — комендант отхлебнул из кружки и довольно крякнул.

— Становой урядник Мила Огонькова. Прибыла из Новограда в ваше распоряжение для…

— Ого! Какая бравая! Как там, бишь, тебя кличут?

Мила повторила, но Безрадов, казалось, даже не услышал. Но на самом деле он был весьма внимательным человеком. За внешним ленивым безразличием, скрывалась властная амбициозная личность. Правда, со временем Тимофей несколько сдал. Его мысли всё чаще занимал небольшой надел в Молотовке, который достался ему за усердную службу от самого Ермолая Сотникова. Жена туда уже успела перебраться, обзавелась хозяйством и в письмах постоянно звала Безрадова оставить Острог, и заняться более спокойным «мирным» делом. Комендант поначалу отнекивался, вставал в позу, но сейчас уже начинал понимать, что возраст уже не тот. Пора, что говорится, и честь знать.

С лёгкой руки коменданта Милу в крепости окрестили Огонь-Бабой. Невысокая, крепкая, с характерным мужским подходом к делу. Она активно занялась реформированием самой крепости.

— Мужика ей надо! — досадовал Безрадов. — Чтобы драл каждый день, а то она со своими блаженными причудами мне уже на шею села.

Комендант частенько в разговоре поругивал Огонькову. Но всё как-то беззлобно. Со стороны это походило на стариковское ворчание.

Надо начать с того, что Острог задумывался Сотниковым, как аванпост в северной части аллода. Крепость расположили на высоком восточном берегу Длинного Вертыша в узком «горле» реки. Это был удобный, хорошо защищенный природой мыс. С востока крепость ограждали отвесные скалы, за свою непроходимость получившие название Черной Стены. С противоположной стороны было глубокое русло реки. В теплое время года преодолеть эту преграду была весьма проблематично, даже на лодках. Быстрое течение постоянно сносило их южнее. Ну и в зимнее, когда вставал толстый лёд, нападавшие со стороны реки были, что говорится, на открытой ладони. А ещё учтите высоту берега, и его естественную неприступность.

Но Огонькова, обошедшая Острог вдоль и поперёк, бескомпромиссно разгромила всю его оборону.

— Что ей там опять не нравится? — сердился Безрадов.

— Говорит, будто с юга следует сделать несколько высоких валов, чтобы…

— Да там же у нас огороды! И выпас яков… Кто, скажи мне, с юга на нас пойдёт? Гибберлинги? — плевался комендант. — Орки же на северо-востоке! А племя этих тупых дикарей-людоедов, вообще за рекой… в горах…

Огонькова приходила, спорила, доказывала.

— Я, может, и вредный старик, — говорил Безрадов, — но будь добра — убеди меня.

— Враг, коли пойдет через «горло», будет отнесён к песчаным отмелям. Оттуда по пологому склону, прикрываясь лесочком, может беспрепятственно подойти вплотную к крепости… мимо ваших огородов и…

— Залезть на стену? — ехидно заметил Тимофей.

— Ничего смешного! Вы, как военный человек должны понимать… Это крепость, или гнилая деревушка на Умойре? Огородики, выпасы… Только занавесочек в горошек не хватает!

— Ты меня ещё учить будешь? — закипел комендант. — Да ты, знаешь ли, сопливая девка, что у нас полгода жалованья не платили? Эти огороды, эти яки, которых мои ребята одомашнили, спасают всю крепость от голода. На пустой желудок особо не повоюешь!

— А северо-западную часть берега надо укрепить высоким валом, — словно не замечая возражений Безрадова, продолжала Огонькова. — Одним, но мощным по примеру умойрских замковых укреплений. Для пущей крепости, мы усилим его рядами бревен. Внешнюю часть надо сделать весьма пологой, и в высоту сажени четыре… пять…

— Ты белены объелась? Да на такие дела знаешь, сколько надо людей да средств? Казна пустая…

— Мы строим на века или так?

— Что?

Безрадов аж покраснел от злости.

— Пошла вон!

Ругались они меж собой часто. Любой другой на месте Огоньковой давно бы плюнул, но Мила была очень упрямой. Она привыкла к порядку везде и во всём. Никакого «авось», только трезвый расчёт и военная наука.

— Что, засосала Сиверия-матушка да Вертыш-батюшка? — как-то лукаво спросил Безрадов. — Вот то-то и оно! Почти всяк, кто сюда пришёл, остаётся в их полоне.

А про себя чуть позже добавил: «Но, а коли уж остался, то живот готов положить за них родимых».

Родину, конечно, не выбирают, но Сиверия, её древняя магическая земля, манила всякого прохожего да путешественника. Нет-нет, а не раз ещё возвращались… Ну, а тех, кто не понравился Сиверии, ждали суровые испытания. И даже смерть.

Безрадов и сам понимал всю верность доводов Милы, но умудрённый опытом, он знал, что на всё это ему не выделят ни денег, ни людей. Однако Тимофей неоднократно посылал Сотникову послания, где вполне умело и аргументировано доказывал необходимость помощи из метрополии.

Ермолай и сам это понимал. И если бы не чиновничье засилье в столице… Взятки, налоги и прочее, прочее, прочее… Сотников ездил в Новоград, даже был принимаем лично Айденусом, но сдвинуть чашу весов на сторону Сиверии был до сих пор не в силах.

Святая Земля — вот что сейчас занимало умы Совета. Проиграть там, значило проиграть везде. Что там какая-то Сиверия, что там Умойр, Ингос и прочие!

Но Сотников добился того, что ему развязали руки, и он активно принялся за «благоустройство аллода», так он написал в своём указе.

Получив очередное послание от Безрадова, Ермолай задумался, и решился на оправданный, по его мнению, шаг: объединение в союз всех племён, находившихся в Сиверии. Это могло не только снять напряженность на аллоде.

— Если дело выгорит, то мы поднимемся, — не раз говаривал Сотников своим сотоварищам. — Перво-наперво надо заложить порт на севере.

— Зачем? — спрашивал его Стержнев.

— Зачем? Гм! Пора нам и самим плавать на иные аллоды. Решать всё через столицу — слишком хлопотно. Там шкуродёров — тьма тьмущая… Сиверия — край богатый. Тут всем добра хватит.

Сотников снова отправился в Новоград и добился от Избора Иверского военной помощи. Тот, правда, руководствовался иными целями, чем «благоустройство аллода», но смог по-своему подсобить. И ранней весной на мысе Доброй Надежде обосновался восемнадцати пушечный корвет «Витязь» во главе с командором Гордеем Зубовым. Ему предписывалось вести «сторожевой дозор прилегающего побережья, а также заложить заставу, для грядущего сиверийского порта». В помощь к морякам также придавался отряд Защитников Лиги в тридцать человек.

Сотников, хотя внешне и не показал своего недовольства (не подобное он хотел видеть на своём берегу, да и не в таком малом количестве), но помощь Избора принял, и потом всячески способствовал обустройству будущего порта. Для этого он подвязался обязательствами с купцами Молотовки, пообещав им за денежную и иную подмогу, всяческие поблажки и выгоды.

Осенью Ермолай решил начать воплощать свой план по созданию союза меж племенами, и предпринял большую поездку по Сиверии. В Вертышский Острог он прибыл ближе к зиме. Первым делом представил нового священнослужителя — эльфийку Люсиль ди Ардер, прибывшую взамен уехавшей год назад в Молотовку Лады. И только затем начался осмотр переустройства крепости.

Сотников явно остался недоволен. Как позже выяснилось, Ермолая поразила не капитальность изменений, а недоделанность. Да и вообще…

— Грядёт зима, — выговаривал Сотников коменданту, — а ты ничего из начатого не довёл до конца. Кто тебя вообще надоумил на такой шаг. Я же говорил… писал тебе, чтобы до весны ничего не делал. Не приведи, Сарн, произойдёт маломальская стычка…

— Да брось ты, Ермолай… Не впервой же выкручиваться приходиться. Да и не война же ей-ей!

— Всё на наш канийский авось полагаешься? — недовольно буркнул Сотников.

— У меня помощник с головой, — кивал на Огонькову комендант. — Не смотри, что баба…

Ермолай хмыкнул. Мила, присутствующая при этом разговоре, хотела было сказать что-то в оправдание, мол, сколько лет вообще ничего не делалось по уму, а тут… Но Безрадов показал ей жестом молчать.

— Вот что, батенька, — начал он льстивым голоском, — ты не суди нас, а лучше людишками подсоби. Который год у тебя прошу… Мы бы враз управились, будь у меня хотя бы сотня…

— Что? Ты, Тимофей Ильич, с дуба, что ли, рухнул? Сотня! Сейчас на мысе Доброй Надежды порт новый закладываем. Вот где люди нужны! Вот куда следует снаряжение, припасы да мастеровых отправлять! А ты говоришь… Коли удастся такие начинания свершить, то и Вертышский Острог нам до ненадобности.

— Да в своём ли ты уме, Ермолай? Как же так! Не быть Сиверии без нашей крепости…

— Имею честь вам сказать… — всё же влезла в разговор Огонькова.

— Хватит вам тут тары-бары разводить! — отмахнулся Сотников. — То, что крепость усилить хотите — молодцы. Но помощи не просите. Казна пуста! Мыши и те разбегаются. Более не дам… Не с чего давать! Однако в случае чего, спрошу строго. Так и знайте.

— Да ты нам руки за спиной крутишь, — возмутился комендант. — Мастеровых не даёшь, солдат и тех забрать хочешь…

— Хочу! Мне в тундру идти, а в обозе больные… Да ты и сам видал. Оставляю их вам на попечение, а с собой возьму твоих бойцов… Не бойся, не всех… Мне сейчас надо с белыми орками уговориться. Слыхал, как у Великанов получилось?

Сотников довольно улыбнулся.

— Слыхал, — как-то обречённо кивнул головой комендант.

Он снова подумал, что надо, наверное, покидать свой пост в Остроге, переезжать в Молотовку.

«А на кого оставить? — спрашивал он сам себя. Его взгляд снова пал на Огонькову. — Баба умная, но ведь баба же! Ей бы тряпками да горшками заниматься…»

А Ермолай аж светился от гордости. Внутренне он хвалил себя за то, что смог навести лад в Южной Сиверии. Договорился и о межевых границах, и в прочих вопросах поставил точку. Теперь только на север, теперь только тут сохранился клубок нерешенных проблем. Самое главное, конечно же, белые орки.

«С ними уговорюсь, сразу легче станет… Острог-то, конечно, пока нужен. Ну, а потом…Порт! Будущее за ним!»

Порт на мысе Доброй Надежды… Название-то, какое! — улыбнулся Ермолай. — Мыс Доброй Надежды… Благозвучно! Покончим с орками, сразу же туда. Надо хоть глянуть, что выходит.

Сотников предполагал задержаться в порту аж до весны. Ему уже грезился на побережье город: каменные домики, куча кораблей, пришвартованных у причала… Он уже и название придумал — Северск… Нет, лучше по-другому: Порт-Северск… или Порт-Сиверск.

Ермолай несколько раз про себя произнёс название: «Звучно… крепко…»

«А, может, Североград?» — спросил сам себя, а потом мотнул головой, мол, нечего пока бежать впереди событий. До порта, а тем более до города, ещё так далеко, что нечего пока и загадывать.

— Люди к нам в Сиверию и ехать не хотят, — сказал Ермолай. — Я, было, хотел кинуть клич по аллодам. Сами понимаете, не везде, как у нас земли хватает… тут и промыслом можно заниматься… где-то в горах медные жилы есть…В старые времена, до мора, тут горных дел мастеров была тьма-тьмущая. Да и охотников за пушниной, рыбаков, лесорубов… А сейчас что? В столице до сих пор считают наш край такой дырой, что… — Сотников отчаянно махнул рукой. — Служить сюда отправляют, как в наказание за проступки. Эльфы с Тенебры начитались своего… как там, бишь его? А! Сезара ди Вевра. И теперь думают, что сиверийцы — поголовно пьяницы, живущие в хлевах и спящие в обнимку с медведями. А тут ещё гоблины с водяниками «шумят». Орки безобразничают… И это я мягко выражаюсь! Безопасность пришлым… Да что там пришлым! Своим, родным, и тем гарантировать не можем. Так ведь?

— Так, — кивнул Безрадов.

— Нам мир меж расами нужен, как воздух, — закончил Ермолай. — На то и силы все ложу…

— Вот ты сказал, — отвечал комендант, — а от Вертышского Острога открещиваешься. Не нужен, мол, он.

— Да ты не передёргивай! — рассердился Ермолай. — Я не об этом говорю, а о том, что нам нужен свой порт! Наладим торговлю, людишки сюда поедут… Заживёт Сиверия, как прежде. А то и лучше!..

Поутру Сотников с отрядом поехал на северо-восток. Провожая его у ворот, комендант пожал жесткую ладонь Ермолая. Тот весело подмигнул, запрыгнул на коня, но тут же подъехал к Безрадову и, склонившись к низу, бросил:

— Ну, давай, Тимофей Ильич! Не держи обиды за мои вчерашние слова. Сам понимаешь, надо радеть за Сиверию…

— Понимаю, — улыбнулся комендант.

Его окривевший глаз вдруг стал чуть слезиться на морозе.

— Видали, что в Светолесье твориться? Орешек мятежники захватили… Нам помощи из столицы ждать бессмысленно. Пока они там дела не разрешат, будем своими силами обходиться.

— И сколько же будем всё сами делать, да этих столичных прихлебателей подкармливать? Шубы шлём, соль втридешева продаём, рыба до самого стола Айденуса доходит, и всё за копейки! Оброки возами едут. Доколе же? Итак, постоянно своими силами обходимся…Казна пустая, нечем…

— Не реви, как медведь в голодную зиму… Думаешь, я сам того не понимаю…Надо терпеть! Надо и всё!.. Эх, Тимофей Ильич, Тимофей Ильич!

Ермолай скорчил такую мину, будто съел кислые-прекислые щи.

— Я уже сам замаялся… Устал… А помнишь, — продолжил Сотников, — ты меня сызмальства на охоту брал? Я тогда шалопаем ещё тем был!.. Вернусь, давай на мишку голубого сходим, а?

Безрадов согласно кивнул головой.

Отряд уехал, и комендант отправился искать Огонькову. Нашёл её на северо-восточном валу.

— Ну что, получается? — сухо спросил Безрадов.

— Выйдет, — с вызовом ответила Мила.

Она только что огрела своей знаменитой тёсаной палкой двух нерадивых мужичков. Эти засранцы стали хитрить: в засыпанном участке не уложили бревна. Поленились.

— Всыпать им розг! — гаркнула она солдатам.

— Сколько?

— Каждому по десять. А потом, коли не хотят, чтобы комендант проведал про их хитрости, переделают тут всё. Уразумели?

— Да, матушка…

Подошедший чуть позже Безрадов уже смотрел, как перекапывают участок вала и тягают к нему бревна.

— Вот и отлично… Вот и отлично… — бормотал он. И повернувшись к Миле, добавил: — Вечером зайди ко мне.

Мила кивнула головой и отправилась за южную стену. Она решила ещё раз посмотреть там ход работ.

Медленно возятся, — ворчала она. — Лучше, наверное, людей отсюда перебросить на строительство головного вала. Оттуда и основная угроза. А уж к лету займёмся и «огородиками».

— Да, так, пожалуй, и сделаем, — привычка говорить сама с собой появилась совсем недавно. — Оно и верно будет.

По дороге её догнал десятник Мирон Снегов, парень бесхитростный, но весьма исполнительный.

— Дело какое? — спросила урядница.

Тот кивнул…

2

Егор Хватов, приказчик братьев Молотовых, сам напросился на то, чтобы его отправили в Вертышский Острог. У него была возможность обустроиться в Молотовке, но из-за нежелания находиться так близко к своим хозяевам, он добился того, что его направили в крепость. Здесь он довольно быстро обтесался и вскоре дела Молотовых в этой части аллода заметно поправились. Егор смог легко найти общий язык со стареющим комендантом (тот уж о покое помышлял и был не прочь решать дела через «орликов») и захватил подряды по снабжению Острога. А после прихода Огоньковой, ещё и подряды по обустройству крепости. Урядницу он «взял» исполнительностью и верностью своему слову.

Сам Хватов во всём этом имел свой интерес. Он умудрялся так ловко прокручивать дела, что комар и носа не мог подточить. Получал, как говориться, и от наших, и от ваших. Но на всякого мудреца…

— Где он? — Огонькова смотрела на Мирона таким взглядом, что ещё чуток и воспламенит.

— Да вон сидит… плачется…

Мила налетела на Хватова, как коршун.

— Ах, ты ж сволочь! Скотина безродная!

Егор закрылся руками, памятуя, что Мила в своём гнева лупит длинной палкой всех неугодных.

— Рассказывай, не то… не то…

Хватов упал на колени и зашептал:

— Матушка, не губи… Не губи… Попутал меня…

— Не ной! Говори, как есть! Не будь ты первым моим подрядчиком, не сносить тебе сейчас головы!

— Попутал… попутал…

С полминуты Хватов ещё причитал, а потом всё же рассказал, как было дело.

Каким-то непонятным образом, он связался с племенем белых орков. Договорился с ними о покупке пушнины…

— Наивный дурак, — жалобил сам себя Хрипунов. — Хотел подешевле. Семейка Стрелок в последний раз уж слишком цену загнули за рысьи шкуры. А эти ублюдки, эти морды толсторылые, обещали мне десять тюков в обмен на… на…

— Ну? На занавесочки в горошек?

Хватов залился слезами. Кто-кто, а Мила уж знала в них толк. Слёзы Егора были самыми, что ни на есть настоящими.

Воровали в остроге все, даже комендант, и это уряднице давно было известно. Но к этому она уже привыкла, хотя коли прознавала про обман, била палками не разбирая ни чинов, ни возрастов.

— Оружие… мечи, секиры, щиты… Из обоза взял…

— Которого? Когда?

— Третьего дня, что по Вертышу прибыл…

— Это в том обозе с амуницией? Ах, ты ж гнида! Ах, ты ж… Взял подряд, а сам дуришь?

Мила не сдержалась и огрела Хватова палкой.

— Я не всё им дал… Только малую часть.

— И что дальше? Обманули?

— С-су-у-ки-и-и, — зарыдал Егор.

Мила посмотрела на этого уже седого человека. Короткая бородка, волосы зализанные наперед по старой столичной моде (так теперь только на окраинах делают). Чуть крючковатый нос, серые глубокие глаза… В чём-то Хватов был симпатичен. А, главное, понимал «причуды» Огоньковой с полуслова. А тут так намудрил!

Старый дурак! Богатства захотелось!

— Оружие… моего… твоего, — быстро поправилась Мила, — не вернёшь. Будет тебе урок на будущее. А узнает комендант…

— Матушка. Не погуби!

— Тебе повезло, что Мирон всё прознал, — кивнула Мила головой на десятника, — а не кто иной. Сейчас бы…

— Я видел, как всё было, — усмехнулся тот.

— Чего сразу не сообщил? — повернулась к нему урядница. — Или ты в сговоре с этим вот…

— Нет, — испугано попятился Снегов. Улыбка сползла с его лица, и он покосился на милыну палку.

— Матушка-а-а… я тебе… я…

— Да будет уже сопли распускать. Утром к оркам отправился Сотников. Если он там ничего такого… слышишь?.. если там ничего такого не заметит, то считай, что тебе крупно повезло… Сколько чего оркам дал?

— Мечей девять штук, секир больших десять, щитов… все плохонькие… уж поверь…

— Вернёшь всё до единого… в следующей поставке, понял? И не «плохонького», а качества отменного. Я проверю, так и знай!.. И ещё: как хочешь, где хочешь, но достанешь мне строевого леса пять возов.

— Но…

— Я так сказала. И это сверх той меры, о которой мы договаривались. Ясно?

Хватов закивал головой.

— Я тебе не комендант. Меня наделами в Молотовке не соблазнишь…

— Матушка, родненькая, ты только не погуби…

— Ты, Егорка, вынь да положь то, что у меня спёр…Орки, небось, тоже не дураки, — заметила Огонькова. — Договаривался, наверное, о хорошем качестве оружия. Так? Ух, гнида! Везде дурить начал… Смотри, я подряды отберу и другим отдам.

Мила хотела идти, но Егор вдруг схватил её за руку и с силой вжал в ладонь кошелёк. Мила чуть покраснела, но виду не подала.

Урядница махнула головой десятнику следовать за ней.

— Что ты видел? — хмуро спросила она.

— Ничего, — театрально пожал плечами Мирон.

В ответ Мила протянула тому несколько золотых «орликов» из кошелька.

— Премного благодарствую.

— Вот что, Снегов, приглядывай и дальше за этим…

— Понял. Докладывать вам, или..?

Мила обернулась. Мирон потупил взгляд и пошёл прочь.

А урядница резко изменила направление, и пошла к себе. В голове сам собой вспомнился разговор с комендантом где-то месяц назад, а то и больше. Тогда они снова говорили о целесообразности сооружаемых защитных валов и угрозе от воинственных орков.

— Я здесь уже нахожусь… достаточно долго, — сказал Тимофей. В его голосе вдруг прозвучали явные нотки горечи. — Скажу тебе одно: врага надо знать досконально. И это — непреложная истина! Я не раз настаивал на том, чтобы мы более внимательно относились к белым оркам. На других аллодах тоже есть орки… и гоблины… но тут, в Сиверии, совсем иное дело. Край суровый, сама понимаешь. Выживают тут только те, кто не бздит зазря… Стержнев из Молотовки внял моим просьбам. Он прислал отменных разведчиков.

— Помогли?

— Несколько недель они вели наблюдение за стойбищем…

Тут комендант замолчал, как хмуро глядя на горящий в печи огонь. Неожиданно он сам для себя вдруг понял, что орки действительно представляют немалую угрозу. Всё дело в их мировоззрении.

— Они живут битвой… презирают всех. С самого малого возраста орки отправляют своих мальчишек… Ха! — тут Безрадов криво ухмыльнулась. — Слово какое — «мальчишки». Всегда представляется озорной парнишка. Всклоченные волосы, улыбающийся рот… А тут всё не так!

Мила приподняла брови. Сегодня Тимофей Ильи её сильно удивлял.

Старость, может? Тогда уж и на покой пора. В Молотовку к жене да внукам. К огородикам, выпасам… занавесочкам в горошек…

— В горах у них есть… назовём это словом лагерь, — комендант почесал себя за ухом. — Там и обучают будущих воинов. Правда, не все выживают…

— Выживают? — переспросила Огонькова.

— Да, там всё жёстко. Молодые орки должны сами добывать себе пропитание. Говорят, даже поощряются кражи у своих же… Но если ты, конечно, останешься при этом жив. Иначе поймают, вспорют живот и заставят смотреть на кишки. А потом бросят подыхать. Я сам не видел, но разведчики Стержнева утверждали, что такое у белых орков принято, как у нас с тобой здороваться… Они презирают всех!

Комендант вздохнул.

Старший его сын погиб уже давненько. Его тело нашли в тундре на севере, как, в прочем, и тела остальных ратников. У всех были выколоты глаза, вспороты животы.

«А они с Ермолаем одного года, — думалось Безрадову. — И даже в чём-то схожи внешне…»

— Вот смотри, — продолжил Тимофей, — хоть орки и знают общее наречие, но предпочитают говорить на своём языке. Даже когда мы впервые вели переговоры… Ах, как давно это было! Тогда и Острога в помине не было…

— И как же вы общались друг с другом?

— Через толмача, — комендант усмехнулся. Он снова почесал ноющее ухо и продолжил рассказ про обучение орков: — Тот, кто выживет в лагере, потом отправляется на Костяную равнину.

— Зачем?

— Чтобы найти и убить своего первого врага.

— Кого именно?

Безрадов встал и подошёл к столу. Он налил себе в железную кружку полугара и одним махом выпил.

— Ладно, — отмахнулся комендант. — Иди спать… Завтра дел невпроворот…

Огонькова вспомнила этот разговор, и тут же подумала, что в последнее время странно как-то выходит: уж часто орки стали в донесениях всплывать. Надо бы снова у Стержнева попросить разведчиков, а то свои совсем обленились. Да и боятся в тундру ходить… Всё какие-то блуждающие огоньки им мерещатся.

Вечером зашла к коменданту.

— Ну? Всё выходит? — вздохнув, спросил он.

— Сделаем.

— Вот что, Мила, ты уж сильно наши силы рассредоточила. И там, и тут…

— Сама о том думаю. Завтра всех отправляю на северо-восточный вал. Надо к морозам закончить…

— Верно, мыслишь… хоть и баба…

Безрадов странным взглядом посмотрел на урядницу, словно не решался что-то сказать.

— Слушаю, Тимофей Ильич? — подтолкнула Огонькова коменданта к разгвору.

— Стар я уже стал. Сам это вижу. Смена мне нужна… Как думаешь?

— Честно?

— Безусловно. Другого от тебя и не жду.

— Смена-то нужна, но с головой…

— Верно. Сам так подумал.

Безрадов чуть откашлялся и продолжил:

— Буду по весне прошение писать. Поеду в Молотовку… На моё место хочу назначить тебя.

— Что? — побледнела Мила. — Да я же… да я же… у меня…

— Что, испугалась?

— Ну, я же баба! Так ведь вы выражаетесь?

— Огонь-Баба. А это совсем другое.

— Но…

— Так! Я сказал, значит решил. Составлю тебе протекцию. А сам на покой…

Огонькова закашлялась и густо покраснела.

— Меня никто слушаться не будет…

— Глупости! Я-то вижу, как сейчас острожники тебя уважают.

— Уважают?

— Мила! Не спорь! Другой кандидатуры нет. Мало кто тут так радеет за дело… А ты сама откуда?

— Из Умойра.

— Н-да… Небось яков там у вас нет? — комендант чему-то улыбнулся.

— Нет, — согласилась Мила. — Зато зубров в дубравах навалом. Вы про таких зверей слыхали?

Безрадов опять улыбнулся. Его лоб испещрили глубокие складки.

— Молодец, за словом в карман не лезешь… Тебе бы мужика достойного.

Мила вдруг побледнела и сжала кулаки. Комендант этого не заметил, или просто сделал вид.

— Ладно, ты не обращай внимания на мою старческую болтовню.

Безрадов вытянул две металлические кружки и плеснул в обе из зеленого штофа.

— За зиму поднатореешь, а там и…

Он махнул резко рукой и взял кружку.

— Ну, Святому Тенсесу слава! — комендант опрокинул полугар в рот и крякнул.

— Во веки веков слава! — проговорила Мила и тоже выпила содержимое кружки.

— Вот что, — Безрадов тяжело сел на скамью, — тут ещё одно дело. Видишь, как у нас с казною туго. Подряды мы раздали… благо, что Сотников обещал все закрыть, как вернётся в Молотовку. Но жалование платить надо, люди ропщут…

— Вы что-то предлагаете конкретное?

Безрадов поднял взгляд на урядницу и, как той показалось, насторожился.

— Ну… В общем, я хотел сказать, что надо людей как-то приободрить.

Комендант сказал совсем не то, что хотел.

Дело в том, что на днях Храпов свёл его со странными людишками.

— Молотовы просят вас оказать им содействие, — сказал Егор.

— В чём?

— Надо бы убрать посты с Костяной равнины… ненадолго. Дня на три. Или оставить там сговорчивых людей… Кстати, с вами кое-кто потолковать хочет. С глазу на глаз.

— Что-то ты хитришь, Егорка. Контрабанда?

Тот протянул письмо от самого Демьяна Молотова. Комендант бегло пробежал по строчкам и сердито бросил:

— Да вы что, Храпов, все белены объелись? Я уж догадываюсь, что то за люди! Мне моя голова дороже… Когда Орешек возьмут и прознают, кто помогал…

— Тимофей Ильич… Вы не так всё поняли. Просто, нужен свободный проход мимо Острога. Желательно, чтобы никто никого не заметил.

— Что вы из Южной Сиверии тянете?

Храпов испугано огляделся по сторонам и шепнул:

— Деньги, и не малые. Всё «медь», конечно… Ну и не только. И вашей жене…

— Что? — вскочил Безрадов.

— Я хотел сказать, что вашей жене, между прочим, передадут «подарки». А когда вернётесь в Молотовку…

Безрадов уже не слушал. Он подошёл к печи и кинул туда письмо.

— Вам ничего не стоит отозвать своих людей, — продолжил Храпов.

— Чтобы мятежники деньги на дела свои бесчинные беспрепятственно пронесли?

— Почему мятежники? Просто деловые люди… Назовём их так.

— Как только Демьян с ними дело решился вести?

— У него выхода не было.

— Что?

Комендант шипел, как горячая сковорода.

— Слушай, Егор, мне на ваши тёмные делишки плевать…

— Тимофей Ильич… Напомню вам, что вы здесь, а семья ваша там…

— Да ты..! — комендант ухватился за рукоять меча. — Угрожаешь? Ты мне угрожаешь? Безрадову?

Храпов отпрянул назад, но гневный взгляд коменданта выдержал.

— Дай только повод, — проговорил тот сквозь зубы, — и я тебя на месте…

Вот почему Егор так испугался слов Милы о том, что коли комендант прознает про сделку с оружием, то ему не сносить головы.

«Вот он повод!» — испугался Храпов.

Безрадов тоже понял, что попал в молотовские сети. Вечером он встретился с «деловыми людьми».

С первого взгляда было ясно, что перед ним тёртые калачи.

— Дело такое, — начал старший из них. — Храпов будет вас периодическим просить о том, чтобы вы снимали на время дозорных. Либо не посылали разведчиков в кое-какие места…

— Какие именно места?

— Например за Гиблые Скалы… Кстати, там, говорят, нежить какая-то объявилась. Не слыхали?

— Не слыхал, — резко ответил комендант.

— Так теперь уже знаете, — оскалился человек напротив.

— Не пойму, чем вы взяли Молотовых, но со мной шутить не рекомендую…

— А кто шутит, дорогой Тимофей Ильич? Мы пока просто просим… Демьян тоже поначалу выделывался, а вот теперь пожинает плоды…

— Я угроз не страшусь. И вам наперёд говорю, что если подобные речи ещё раз услышат мои уши, то пеняйте на себя.

Человек снова улыбнулся, а Безрадов почувствовал себя мерзко…

Сейчас он сидел перед урядницей, и снова ему казалось, будто его усадили на горячую сковороду.

— Вот что, Мила, я подумал. Организуем завтра небольшой… праздник что ли… Созывай людей всех свободных от работы… А знаешь что? Давай-ка всем устроим завтра…

— Всем? Но как же вал?

— Вот глупая, — по-отечески мягко проговорил Безрадов. — Говорю же тебе, что люди ропщут… Созовём всех, что солдат, что мастеровых, и дадим жару… Всё, я так решил! Люди отдохнут и потом вал в два счёта соорудят.

— Надо хоть дозорных оставить…

— Пусть на Вороний Нос пойдут Саша Могила, Петруха Сырой да Мишка Подгубный. Я с ними сам уговорюсь…

— Трое? Не мало?

— Хватит, — отмахнулся комендант.

— А откуда деньги возьмём на гулянье?

— Откуда, — комендант хитро улыбнулся. — Так Храпов всё и устроит.

— Кто? Да он удавится…

— Это уж моя забота.

— Храпов? — скривилась Мила. — Я вот что вам скажу, Тимофей Ильич: вы зря с тем Храповым дела ведёте…

— Ну, милая моя, теперь дела с ним ты ведёшь. А я уж на подхвате, — тут Безрадов широко улыбнулся. — Ладно, ступай. Будет тебе уже сердиться!

И Огонькова хмыкнула что-то про занавески в горошек и вышла наружу, а оттуда направилась к себе, всё ещё не понимая, отчего комендант вдруг расщедрился. Работы на защитных сооружениях ещё столько, что и конь не валялся.

— Да, пора ему на покой, — хмуро подумала Мила…

Но северо-западный вал всё же закончили до морозов.

— Успели, — радостно улыбалась Огонькова.

Храпов вовсю старался угодить уряднице. А когда по окончанию работ принёс полный расчёт затрат, то тут же на её глазах треть списал на себя.

— Отдам со своего кармана, — улыбался он.

— Отдашь? Откуда такая щедрость? Знать немало наворовал, а?

— Да как можно, матушка!

— Как можно?.. Ладно. Я подпишу твои бумажки и отправлю в Молотовку нарочным…

— Вот благодарствую!

От глаз Милы не укрылось то, что Храпов и Безрадов разговаривали друг с другом через зубы. Она отнесла это на то факт, что видно коменданту с перестройки укреплений стало мало перепадать от ловкого Егора.

И ещё появился не менее странный момент: Тимофей Ильич сам занялся регулированием смен на постах. Конечно, на это он имел полное право. Единственное же, что смущало Милу, так это то, что ранее Безрадов к этому занятию относился спустя рукава. Мол, пусть сами определяют очерёдность и состав групп. А теперь даже маршруты разведчиков составлял сам.

— Мила, зайдём-ка ко мне, — как-то в начале зимы позвал комендант урядницу. — Послушаешь столичные новости.

И он поведал о том, что Орешек пал. Все мятежники пойманы. А в Новограде был предотвращён бунт.

— Мятежники разбиты… Так им, собакам! Правда, пока порталы заблокировали, — продолжал Безрадов. — И ещё, мне тут пришло письмо от самого Избора Иверского. Говорят, что возможно на наш аллод бежал один опасный преступник, по имени Бор. Головорез ещё тот. Сам он с Ингоса, северянин…

— Мы далече от людских путей, — отмахнулась Мила. — До нас этому Бору добираться сто лет. Да ещё зимой…

— Ну да, ну да, — натянуто улыбнулся комендант. — Но ухо надо держать востро.

Он скрыл от Милы, что ему пришло и второе письмо, но уже от Жуги Исаева, который предписывал всячески помогать Бору, коли той появится у них.

Вечером заявился Храпов.

— Опять? — нахмурился комендант. — Когда вы ту «медь» перетягаете?

— Вот что, Тимофей Ильич. Мириться пришёл…

— А! Как прослышал, что Орешек пал…

— Что? Захватили-таки?

— А ты думал.

— То-то я гляжу, что «деловые люди» засуетились. Краем уха слышал, что они к гоблинам пойдут.

— Зачем?

— За золотом… Мало им, видно, того, что у Молотовых наскребли.

— Н-да… Ну, надеюсь, гоблины им головы быстро пооткручивают.

— А ещё слышал от них, что они на север к Мен-Хаттону идти собираются.

— Во, дураки! Чего там забыли?

Храпов пожал плечами.

Поутру пришли уставшие разведчики и доложили, что заметили очередной отряд орков, который снова двинулся вниз по реке к Великанам.

— Н-да! Забегали они по Сиверии… Что там Ермолай, интересно, сговорился с ними, или нет? — комендант посмотрел на Милу.

— Раз нас не трогают, то, может, и сговорился, — ответила та.

— Тогда бы написал.

— Где ему до нас… Небось порт обустраивает.

Безрадов крякнул от недовольства и побрёл в дом. А Мила снова прошлась по крепости в своём ежедневном смотре.

Наконец-то вырисовывалась вполне удовлетворительная картина. Огонькова взобралась на деревянную башню и довольным взглядом окинула открывающийся вид на защитный вал, обновлённые и усиленные стены да ворота.

Сколько работы сделано! С северо-запада крепость стала практически неприступной.

Но всё-таки надо быть не предвзятой, — осадила себя Мила, — ещё немало сделать предстоит. Вот чуть пройдёт зима и по серьёзному займёмся южной стороной крепости. Всеми этими «огородиками» да «выпасами».

И впервые, наверное, с самых детских лет, Мила вдруг ощутила приятное чувство удовлетворения. Когда всё получается, когда работа спорится, когда всё схвачено и контролируется… И над всем этим стоишь лишь ты, как венец… как бог, наконец!

Эка, хватила, — улыбнулась Огонькова и счастливо вздохнула. — Только занавесочек в горошек и не хватает…

3

— Вы сами-то кто будете?.. Что тут случилось?

Я никак не мог достучаться до разума женщины. В глазах полное отсутствие какой-нибудь вразумительной мысли.

На вид лет тридцать. Испачканное в саже лицо, обрамлённое в кольчужный капюшон (кстати железные кольца хоуберка были поразительно чисты, без всякого намёка на ржавчину, а особенно блестели начищенные грудные пластины), невысокий рост, сделанные на умойрский манер железные наплечники, наручи и поножи, в руках средней длины однолезвийный меч, очень похожий на клинок каргаллаского типа…

Кто она такая? Слишком много доспехов, не только как для женщины, но и вообще для Сиверии. Тут в основном практиковали более активную манеру ведения боя (по горам да лесам не особо поскачешь, будучи закованным в железо). Потому и мечи делали прямыми с обоюдоострыми краями, и с «долами» по всей длине клинка. И в силу того, что противоборствующие стороны имели малочисленные отряды, поединки носили больше индивидуальный характер.

А, кстати, на Ингосе тоже таскали мало доспехов… Но там их не носили из-за дороговизны железа. Истощённые рудники не давали возможности в полной мере обеспечить воинов защитными средствами.

Она с Умойра… Нет сомнений! Да и черты лица это выдают… Карие глаза… На Умойре девушки частенько с карими глазами… (Интересно, а я откуда это знаю?)

— Мила, — эти слова женщина выдавила из себя с большим трудом.

— На вас напали? — снова спросил у неё.

— Да… напали…

Мила вдруг села на обуглившееся бревно и громко зарыдала.

Начинается! Только слёз тут не хватало! — я огляделся по сторонам, не убирая на всякий случай лук. Среди мертвых тел и их частей были заметны несколько крупных фигур, явно принадлежащих оркам.

— Слезами делу не поможешь, — заметил я, уставившись на чью-то оторванную ногу в темном рваном сапоге.

Мила подняла голову и зло посмотрела на меня.

— Да что ты понимаешь! — в сердцах бросила она. (Для неё всё произошедшее, безусловно, было горем неимоверным, но я вдруг ощутил странное равнодушие. Это от усталости, а не чёрствости, — оправдался я перед собой.) — Здесь такое было…

— Вижу, вижу… Судя по всему это дело рук орков?

Женщина оглянулась и затем встала.

— Почему орков? Нет… Сюда ворвались дикие великаны с запада! — перед глазами Милы промчались сумбурные воспоминания. Ей запомнились только пожар, крики, да общая суматоха. — Хотя… хотя… были и орки… были…А ты сам кто такой? — чуть придя в себя, спросила она.

— Я уже говорил, — отмахнулся от Милы рукой, а сам направился к ближайшему телу. — Кто-то ещё остался в живых? Вы проверяли?

— Что? — Мила стала растеряно крутить головой.

— Ясно. Вот что: я пойду с восточной стороны, вы с западной. Держите меня в поле зрения и в случае чего…

— Ты чего раскомандовался? — Мила хотела сказать строго, но в последний момент чуть всхлипнула.

— От того, что опыта побольше вашего имею. А меч-то, кстати, сухой…

— И что? — непонимающе поглядела на свой клинок женщина.

— Вы когда-нибудь участвовали в сражении? Вот то и оно! Смотрю, что своей спатой вы только мух гоняли. На нём ни капли вражьей крови…

И я пошёл с востока. Мила ещё несколько мгновений смотрела то на меня, то на меч, а потом направилась с другой стороны выгоревшего Острога. Не прошло и минуты, как женщина вскрикнула:

— Я нашла… тут живой… кто-то…

Это был какой-то мужичок с подпаленной головой. Он лежал, придавленный бревном у грязной широкой лужи.

— Кто это? — спрашивал я, пытаясь приподнять деревянный брус.

— Егор… Хватов.

Человек застонал и приоткрыл глаза.

— Пошевели руками-ногами. Что-то болит? — сказал я.

Хватов попытался встать и охнул, хватаясь за левый бок.

— Всё тело ломит, — прошептал он сухими губами. — А так, вроде, целый…

— Ну и отлично.

Мы втроём обошли развалины, и нашли ещё семерых живых человек да один «росток» гибберлингов по прозвищу Стрелки. Кое-кто всё же был ранен, но не сильно.

Комендант крепости был обнаружен у северо-западной башенки. Голова у него отсутствовала (ощущение, будто её откусили), а со спины торчало толстое копье. Хоть Мила уже взяла себя в руки, но сдержать слезу не смогла.

— … стоять на страже… хранить верность Лиге… идеалам Света… — доносилось до моего слуха её бормотание.

Поднявшийся холодный ветер стал заносить снегом мертвые тела и развалины крепости.

— Пожар начался с юга, — подали голос подошедшие гибберлинги.

В этом «ростке» старшими были сёстры, а брат, так сказать, на подхвате.

— Что? — «вернулась» в этот мир Мила.

— Мы осмотрелись вокруг, — продолжила одна из сестёр Стрелок. — Надо бы сходить по бережку вниз по течению. Может следы какие найдём…

— Мне с той стороны ничего не повстречалось, — подал голос я. — Хотя ночью видел какие-то факелы в лесу…

Тут же вспомнилось странное зарево, которое я принял за северные сполохи. А это на самом деле были отблески бушевавшего пожара.

Даже невооруженным взглядом было ясно, что сначала подожгли лес, который с юга почти вплотную подходил к деревянному частоколу. Непростительная ошибка… Однако смущало другое: как же быстро выгорела крепость. Словно это было… колдовство.

— Орки, — сделала безапелляционное заключение Мила насчёт тех незнакомцев с факелами, которых я видел ночью. — Дозорные говорили, что видели небольшие отряды, шатающиеся в лесах, что тянутся от Каменных Великанов… от «ворот», — чуть уточнила женщина.

— Мы ещё видели следы, ведущие за реку. Скорее всего, — рассказывала та из гибберлингского «ростка», что была явным живчиком в своей семье, — великаны из пещер Костяной равнины захватили пленных.

— Захватили, — буркнул один из раненных воинов. — Точно видел, как уводили Глазастиков?

— Кого? — переспросил я. Мне показалось, что я ослышался.

— Ну, этих… пришлых гибберлингов, что всё думали идти на север к строящемуся порту. Ждали подходящей погодки…

Стрелки громко заругались на своём языке.

— И всё-таки, кто ты такой? — Мила, кажется, уже пришла в себя и сердито повернулась ко мне.

— Посланец, — оскалился я.

Женщина внимательно оглядела мою фигуру. Особенно её насторожило исцарапанное лицо.

— И кто тебя послал?

— Кто бы ни послал, но тот, к кому шёл, уже мёртв, — я кивнул на тело коменданта.

— Ты от Стержнева? — вдруг с какой-то надеждой спросила Мила. — Разведчик?

— Да, — соврал я даже неожиданно для самого себя. — В некотором роде.

— Ага…Он говорил, что кого-то вышлет в помощь нашим… Как, говоришь, тебя зовут?

— Бор.

— Я - Мила Огонькова, становой урядник Вертышского…

Тут женщина несколько осеклась и чуть погодя добавила:

— Вернее, того, что осталось от крепости.

Люди вокруг тоже несколько растеряно глядели на это пепелище. В их лицах, как и в лице Огоньковой, читалась опустошённость. У меня тоже раньше такое бывало: чувствуешь некое бессилие, руки опускаются и ничего не хочется делать.

— Надо было бы помочь тем, кого схватили в плен, — вдруг подал кто-то голос. — Вот бедняги. Не завидую их участи…

Фраза была сказана весьма неуверенно. Но Мила словно ожила. Она резко вздёрнула подбородок и поглядела за реку.

Я же снова оглядел выживших и остановил свой взгляд на Хватове. Именно про него мне говорил Ефим Молотов в Гравстейне.

Егор тяжело дышал. Он полуприсел на брёвна и устало глядел в землю. Не знаю, узнал он меня по письму Демьяна, или нет, но меня так и тянуло переговорить с глазу на глаз с этим человеком.

Ушлая персона. Скользкая… Это видно не вооруженным глазом.

Хватов словно ощутил мой взгляд и стал коситься исподлобья.

Так-с, ясненько! Понял-таки, кто я такой. Ну, тогда поболтаем. Узнаем что да к чему.

Не вызывая подозрения, я приблизился к Хватову достаточно близко, чтобы незаметно побеседовать.

— Я про Касьяна ничего конкретного сказать не могу, — несколько испугано сказал Егор. — Не знаю… Путает Демьян. Я ему говорил, что слышал… да и то ерунду всякую. А он настаивал… требовал… Дурачок.

— И чем это мне поможет? — надменно спросил я. — Слушай, Хватов, мне пришлось своё слово дать. Но коли не сдержу, коли брата Молотовых не найду, то скажу, что то ты мне мешал. И уж поверь: им не будет безразлична твоя дальнейшая судьба.

Егор испугано поглядел на меня и тут же спрятал глаза.

— Ну… ну… тут вчера был человечек… один…

— И что?.. Слушай, Егор, чего это мне приходится из тебя всё клещами вытягивать? — я демонстративно положил руку на рукоять меча.

Хватов мгновенно переменился в лице. Он быстро просёк, что за человек перед ним, и на что этот человек способен.

— Ну… мужичок этот… Варлам, он от этих… — тут Егор кивнул головой куда-то в сторону.

— От бунтарей? С «Валира»?

Хватов сглотнул и испугано посмотрел на толпящихся у Огоньковой воинов.

— Не надо так громко… Это может вызвать подозрения… Пусть считают, что друг с другом мы не знакомы…

— А мы и так не знакомы. Кто такой Варлам?

— Их человек… связной… Он всё знал. Тебе бы с ним поговорить.

— И где его искать?

— Я видел, как его схватили великаны… Нихаз их подери! Его, скорее всего, утянули с остальными пленными.

— Ну ты бл… Послушай, Егор, я шуток не люблю.

— Да я же правду… я…

— Оборвалась ниточка.

— Ну почему так сразу и оборвалась? Он ещё может быть жив…

— А, может, и нет. Его костями сейчас лакомятся людоеды. Мозг высасывают да причмокивают.

Хватов от этих слов скривился. Я сплюнул по сиверийской привычке и вернулся к воинам.

Вот же гадство! Вся ситуация вокруг сплошное гадство… Как специально. И за что же мне такое «счастье»?

Так бежал сюда в крепость, думал отдохну… О, Тенсес! Да как же это надоело! И кончиться когда-нибудь всё это гадство?..

Ход мыслей нарушило появление ещё двух личностей.

К нам направлялись эльфы. Они быстро шли к сгоревшей крепости со стороны северо-западного вала. Не прошло и пяти минут, как эти двое подобрались к нам.

Одного из них я узнал. Это был Альфред ди Делис. Он бросил на меня мимолётный взгляд и целенаправленно направился к Огоньковой.

Рядом шла худая высокая светловолосая эльфийка в одежде служителя культа Света. На её голове виднелась красная бархатная скуфья, за спиной прозрачные лёгкие крылышки, которые неслышно трепыхались в воздухе. В разговоре эту эльфийку назвали Люсиль, а чуть позже я узнал, что она принадлежит Дому ди Ардер, и что тут в Сиверии, а именно в Вертышском Остроге, ей с недавнего времени назначена роль окружного надзирателя за церковными делами этой округи. По более умному (то бишь по эльфийски) — епископа.

Когда эльфы подошли к Миле, та, судя по всему, поведала, что приключилось в Остроге. Я стоял несколько далековато, да ещё порывы холодного ветра не давали понять, о чём ещё говорят эти трое. Пришлось приблизиться, в то время, как остальные отчего-то отодвинулись в стороны.

— Поздно… — услышал я слова Люсиль.

Закончить ей не дала Огонькова:

— Поздно? Да почему же? — лицо Милы раскраснелось то ли от волнения, то ли от порывов морозного ветра.

— Обряд Воскрешения надо делать, что говориться, по горячим следам, а тут…

— По горячим следам! Почему вы сбежали из Острога?

— Я не сбегала, — чуть повысив тон, ответила эльфийка. — Мы с Альфредом отправились к Гиблым Скалам…

— Да меня не интересует, чем вы там занимались со своим… чернокнижником. Вы обязаны были тут находиться! Сколько удалось бы спасти…

— Вы ничего в этом не понимаете, — безапелляционно заявила Люсиль.

Её лицо стало ещё более вытянутым.

— Конечно, теперь можно так говорить, — возмутилась Мила.

— В святилище… в разрушенном святилище нет Искр погибших людей.

— И что это значит?

— Любое святилище нашего культа в некотором роде работает по принципу пирамид Тэпа. Оно улавливает находящиеся в округе Искры. Притягивает их к себе… А потом, при помощи обряда Воскрешения можно вернуть к жизни…

— Зачем вы это мне рассказываете? Просто сделайте то, что нужно и возвратите к жизни…

— Повторюсь: Искр нет. Я не знаю, где они. Может, уже в чистилище, может… Но даже если бы они и были тут, то куда их возвращать? Практически ни одного целого тела!

Мила опустила голову и крепко сжала челюсти. Я увидел, как вздулись вены у неё на висках.

— Всё равно, будь вы здесь, — пробормотала она, — можно было многое изменить.

Эльфийка ничего не ответила. Она глянула на Альфреда, словно ожидая поддержки, а тот косился на меня. Мне тут же подумалось: узнал или нет?

Огонькова явно настроилась на то, чтобы отправиться к великанам, то есть племени так называемых людоедов, чтобы отбить пленных… или сложить в битве голову. Это её решимость меня насторожила.

— Месть — страшное чувство, — сказала Люсиль. — Кто-кто, а уж вы должны это понимать.

Мила резко повернулась к эльфийке.

— Да что ты в этом понимаешь. Ты… ты… ты…

Огонькова насупилась, и мне даже показалось, что она сейчас кинется на Люсиль.

— У тебя и детей-то никогда не было, — горько сказала урядница.

Никто не понял, о чём она.

— Вам не нужно это делать. Вы же читали святые книги? — не унималась эльфийка.

— Что? — Огонькова чуть наклонилась.

— Вы живы, вы целы, а значит Сарн…

Но Огонькова не слышала Люсиль. Перед её глазами вдруг встала далёкая картина из ранней молодости, из того забытого всеми фибрами души прошлого, из «сна»… Там она тоже была такой же… здоровой и невредимой… как и сейчас. А вот ребёнок… девочка… маленькая такая, лёгкая, как пушинка… носик пуговкой, глаза большие… смотрят, и не видят ещё толком ничего…И муж… красивый черноволосый парень… а потом опустошенность… тьма… непроглядная тьма… без будущего… без прошлого… А в окне ветер раздувает тонкую ткань новёхоньких занавесочек в горошек… и их вид совсем не радует глаз.

Огонькова ведь не всегда была Защитницей Лиги… да и не собиралась ей быть… Тогда не собиралась…

— Что? — снова повторила Мила, сжимая кулаки.

У Люсиль, как и у Кристины, было слишком эмоциональное лицо. Они обе совершенно не умели скрывать свои чувства.

— Ещё Тенсес писал, — продолжала эльфийка, — что бы мы были честными сами с собой. Помните его слова: «Вы — закона буква, веры твердь»? А позднее он добавлял: «Да не имейте злобы на врага своего, ибо торжество справедливости…»

— Замолчи! Не говори ни слова! — Огонькова перешла на истошный крик. Как только эта ссыкуха могла стать епископом Церкви? Она же ничего в этой жизни не понимает. Ничего! — Эта крепость для меня, все люди в ней, как… как…

Она хотела сказать «ребёнок для матери», но сдержала порыв и вернулась к воинам.

Понятно, что урядница во всём винила людоедское племя. А после общения с «ростком» охотников Стрелок, она просто укоренилась в своих намерениях. Потому непреклонно заявила всем оставшимся:

— Наших друзей, наших товарищей жестоко убили. Многих разорвали на части, кто-то сгорел… Тем самым их лишили возможности воспользоваться великим Даром Тенсеса… — тут Огонькова, как некогда ранее, всхлипнула, и прикрыла на мгновение рот рукой, словно пытаясь таким образом удержать вырывавшиеся наружу рыдания. — Вы все умеете владеть оружием… Отправимся же на Костяную равнину в пещеры людоедов и отомстим за павших!

Надо было видеть лица людей. Они только-только отошли от ночных событий. В душе многие благодарили Сарна, Тенсеса и хрен его знает кого ещё, за то, что они остались живы, а тут урядница вдруг требует совершить невообразимую вещь: отправиться на верную гибель. И ради чего? Все эти призывы к справедливости, к возмездию совершенно не возымели никакого действия. Люди потупили взор, стараясь не глядеть на Огонькову.

— Ну что вы? Неужели трусите? Ваши друзья в руках этих мерзких… мерзких людоедов. Подумайте… представьте себя на их месте. Когда никто… никто не поспешит к вам на помощь.

Месть местью, но в любом случае следует думать головой. А погибнуть просто так — это уж слишком! — так думал я и остальные ратники.

— Но нас мало и… Может лучше дождаться подкрепления?

— Откуда? Из Молотовки? Или из Гравстейна? С мыса Доброй Надежды? Даже если подкрепление и придёт, то когда это произойдёт? Надо самим идти на выручку…

Никто больше ничего не сказал, никто даже не попытался поддержать Огонькову. И та в немом отчаянии забегала влажными глазами по выжившим, и вдруг остановилась на мне.

Твою-то мать! Такого взгляда обычно не выдерживает ни один мужик, если он действительно к ним себя относит.

Сердце ёкнуло, но глаз я не потупил, как остальные.

— И нам всё-таки необходимо сообщить и в Молотовку, и в Гравстейн о случившемся, — сказал я. — Кроме того, следует подумать о том, где и как укрыться от непогоды. Лучший вариант: отойти к гибберлингам за Великаны…

Лицо Милы чуть заострилось. Её глаза приобрели светловатый оттенок. Она тяжело задышала. Её лицо стало каким-то осунувшимся, как у старухи.

— Без разведки нет смысла идти в пещеры, — уже другим тоном сказал я. — Мы и себя погубим, и другим не спасём.

— А ты сможешь это сделать? — спросила Мила, запинаясь.

Ветер чуть поутих и снежок теперь медленно опускался на землю.

— Что «это»?

Огонькова сглотнула и кивнула в сторону Костяной равнины…

4

Зачем обещал? — злился я сам на себя. — Ну, зачем?

Быть связанным словом, наверное, одно из самых неприятных дел. Да ещё эта совесть… Можно было бы сказать, что, мол, не было возможности, или ещё что-то в этом роде. Но противненький червячок внутри гложет и нашёптывает на ухо, типа, обещал же, так делай.

Твою-то мать! Как это всё надоело! Что за натура такая?

Я снова вспомнил тот взгляд Огоньковой и вдруг подумал о Зае. Отчего-то представилось, что это она на месте урядницы. И тоже ждёт, ищет помощи хоть от кого-нибудь. Где он, её муженёк? Куда пропал? Вернётся ли?

Перед внутренним взором предстал Жуга Исаев. Он тоже отчего-то потупил глаза к земле и врал Корчаковой, мол, с Бором всё в порядке. Мол, всё образуется. Не стоит переживать… А сам по-прежнему не смотрит на Заю…

Тьфу, ты! И привидеться же такое!

Ладно, — говорю себе, — хотя бы схожу, посмотрю, что могу сделать. Да и чего в этом сожжённом Остроге сидеть! Слушать причитания Огоньковой?

Я чуть покружил вокруг крепости и, тяжко вздохнув, направился за реку.

— Постой, — остановил меня окриком Альфред ди Делис. Он быстро приблизился и спросил: — Помнишь меня?

— Конечно… И что?

— Мне нужна от тебя небольшая услуга.

Эльф подлетел ближе.

— Сопроводишь меня до Костяной равнины. Мне кое-что нужно найти…

Альфред положил свою руку мне на плечо, словно мы были с ним старыми друзьями. Подобное панибратство мне не понравилось, однако, надо признать, эльф чем-то к себе располагал. Бывают такие личности, и ди Делис явно относился к таким.

Я не очень хорошо его помнил по острову Безымянного. Да и вообще, события тех дней сейчас казались, чуть ли не историей столетней давности. Единственное, что точно отложилось в памяти, так это то, что Альфред ди Делис не был многословной личностью.

Мы спустились вниз по склону и достигли припорошенного снегом льда. Здесь погуливал шальной ветерок, который застилал глаза колючими снежинками. То тут, то там появлялись лёгкие завихрения, странно пританцовывающие на тёмно-сером Вертыше.

Едва стоило продолжить движение к противоположному берегу, который еле виднелся в серо-сизой дымке, как ветер резко усилился.

— Я тебя хорошо помню, — сказал эльф, отчего-то покусывая верхнюю губу. — А когда мне написала Кристина…

— Она писала обо мне?

— Не только… Вы с ней нашли Ковчег? Так?

— Наверное… Я в этом не силён. Послушайте, Альфред: мне необходимо проверить тот берег, поискать следы великанов… Они схватили нескольких человек да гибберлингов.

— И что? Ищи себе, сколько хочешь.

— Я никак не могу взять в толк, что вам от меня-то надо?

— От тебя? Лишь только компания… Я иду в Костяную равнину за костями, — тут эльф рассмеялся сказанному каламбуру. Видя моё удивление, он пояснил: — Ночью было такое зарево от горящей крепости, что мы с Люсиль его увидели аж у подножия Гиблых Скал. Я сразу понял, что произошло. Но никак не думал, что было ещё и нападение… теперь крепость осталась…

— Крепости вообще не осталось.

— Это верно. Но кое-кто в ней выжил. Не исключено, что великаны снова явятся сюда, чтобы это проверить. И коли найдут людей… В общем, я решил на какое-то время создать Стража. Мне нужны будут кости мёртвых яков, а за рекой их предостаточно.

— Стража?

— Да, его. Это отпугнёт врагов… Я чернокнижник, как ты знаешь. И ещё Историк. Думаю, Кристина об этом упоминала… Что там?

Мне пришлось остановиться: на снегу чётко отпечатались следы крупного человека. Длина его шага впечатляла. Рядом в нескольких саженях я нашёл ещё подобные следы. По предварительным подсчётам, через Вертыш перешло около двух десятков великанов. Шли они строго на запад.

Я встал и вернулся к разговору с Альфредом.

— Они пошли туда, — махнул я рукой. — Так что со Стражем?

— Магия смерти, — продолжал Альфред, — в которой я хороший специалист, поможет создать… Не хочется называть это существо чудовищем. Пусть будет зверь… могучий, крепкий… в некотором роде даже бессмертный. Одним словом — Страж Острога.

Тут ди Делис остановился и задумался.

— Идёмте дальше. Мы тут как на ладони, — строго сказал я, а сам вдруг подумал, что впечатление о немногословности эльфа теперь кажется ошибочным.

Альфред мягко улыбнулся и отправился следом.

— Знаешь откуда у меня подобные знания о создании Стража? — вдруг спросил чернокнижник. — От народа Зэм. О-о, это ещё те мастера… А Тэп? Вот кто заслуживает своего рода уважения… Я в плане колдовства. Ты сам видишь, что в этих краях столько артефактов народа Зэм… столько… столько…

Эльф вдруг остановился и резко отдёрнул меня за плечо:

— Почему?

— Что? — не понимал я.

— Почему ты пошёл на поводу Огоньковой?

Меня испугала такая резкая перемена разговора, и я неожиданно начал пятиться от эльфа.

— Я вас совсем не понимаю.

— Ты ведь не хочешь этого делать. Так?

— Чего «этого»? Я иду разведать…

— Мне хоть не ври.

От такого заявления, я аж рот открыл.

— Хотя бы не делай этого ради мести, — добавил к своим словам эльф. — Я ведь не такой дурак…

— Ну… это я уже знаю.

Сейчас Альфред уже не казался безобидным рассеянным магом. Я глядел на него совсем иными глазами. В эльфе не было тех отталкивающих черт характера, которыми кишит его раса. Он казался вполне «человечным».

— Но почему вы об этом заговорили? — удивлённо спросил я.

Мы как раз достигли противоположного берега. Погода быстро портилась, снег заметал все возможные следы. Порывы метели стали сильнее. Ощущение такое, словно они намеренно пытались сбить нас с ног. Упорный ветер гнал по небу темные тяжелые тучи, которые тянулись над самыми вершинами горных хребтов.

Мои мысли большей частью были поглощены необходимостью найти укрытие, потому ответ эльфа я пропустил мимо ушей.

— …не успею тебя вразумить, — донеслось до слуха. — Ты ведь не такой пропащий человек, коим изобразила тебя Кристина. Обстоятельства, так? Все мы планируем одно, а живем в силу обстоятельств…

«О чём он? — туго соображала голова. — Странные существа, эти эльфы».

Я заметил небольшой навес и показал его Альфреду.

— Укроемся там, — крикнул ему, сквозь ветер. — Переждём бурю.

Чернокнижник понимающе кивнул, и мы направились к скале. И едва нам удалось укрыться в небольшой нише, как снег повалил непроглядной стеной. Ветер бешеной собакой кидался на всё, что видел вокруг себя. Он дико завывал, прыгал по холмам, вздымая снежные вихри.

— Ого! — вырвалось у меня. Хорошо, что мороз был не очень сильный, иначе при таком ветре мы быстро могли замёрзнуть.

Альфред несколько безразлично поглядел на проделки снежной бури и решительно занялся костром.

— Я много путешествую, — сказал он, опускаясь на одно колено. — Бывал в таких местах, что Сиверия на их фоне выглядит ласковым котёнком…

Сказал и через секунду-другую в его руках вспыхнул яркий огонёк. Эльф некоторое время зачаровано глядел на него, а потом аккуратно положил на каменистую почву подле себя. Язычок пламени несмело потянулся вверх и тут же испугано скрутился в «клубочек». Альфред наклонился и, кажется, что-то зашептал.

Я на секунду отвлёкся, глядя на бушующую природу. В этот момент стало светло: пламя уверенно разрослось до приличного костерка.

— Вот как-то так, — улыбнулся эльф, поворачиваясь ко мне.

— Да, с вами не пропадёшь, — в ответ улыбнулся я. — А мне уж подумалось, что сейчас будем думать да гадать, как спасаться от непогоды… Перекусим?

С этими словами, я вытянул из сумки орочьи припасы.

— Да, смотрю, с тобой тоже не пропадёшь, — рассмеялся Альфред.

Мы живо перекусили и подсели чуть ближе к костру. Небо заметно потемнело, приближался вечер.

— Как ты уже, наверное, догадался, — сказал эльф, — я с тобой увязался не только из-за Стража… Кристина, девочка, конечно, умная, но в тебе она не разглядела главное.

Разговор приходилось вести на повышенных тонах, поскольку дикие завывания северо-восточного ветра заглушали всё вокруг. Мир вне нашего укрытия стремительно заносило снегом.

— Что же это за вещь такая, которую ей не удалось разглядеть? — улыбаясь, спросил я.

Эльф не ответил. Он склонил голову на бок и долго-долго посматривал на то, как пляшут языки его магического костра.

— Я хотел тебя вызвать на Тенебру, — начал он. — Но Аманда была против. Она всех убедила, что ты честнейшая личность…

— А разве это не так? — лукаво спросил я.

Но меж тем вдруг ощутил, как по спине пополз странный холодок. Разговор явно начинал переходить в иную плоскость. И эта перемена меня снова пугала.

Альфред мог пощекотать нервишки. Вроде простачок, и располагает к себе, а всё равно понимаешь, что он непредсказуемая личность.

— Тебя никто ведь не… расспрашивал? — заминка в последнем слове явно указывала на то, что эльф хотел сказать нечто иное.

— Да, меня никто не допрашивал, — чётко выговаривая все слова, сказал я Альфреду ди Делису.

Чернокнижник прищурился, словно взглядом пытался проникнуть в мою суть, а потом вдруг сказал:

— Я беседовал с Бернаром ди При. Думаю, тебе ведом этот эльф.

— Ну да, — улыбнулся, было, я, но натолкнувшись на холодный взгляд эльфа, тут же посерьёзнел. — Можно сказать, что он мой друг.

— По его словам выходило, что у тебя, так сказать, отбило память.

Альфред испытывающе смотрел на меня. Типичный судебный пристав.

Мы были сейчас один на один, и каждый из нас это понимал, и раздумывал на какую степень откровенности готов пойти.

— Так и… есть. А что? — спросил я, готовясь к худшему.

— Ты хоть что-то о себе… знаешь?

Мне вдруг чётко стало ясно, что именно сейчас есть возможность хоть с кем-то обсудить моё положение. И если я сейчас этого не сделаю…

— Меня часто беспокоят воспоминания… Сверра с Ингоса.

Ответ эльф воспринял вполне серьёзно. Даже не усмехнулся.

— Того самого Сверра?

— Да… Мне кажется, что я — он и есть.

— Так! — эльф сжал губы. Стало совсем непонятно, то ли он сердится, то ли просто это обычное выражение его лица. — Что ещё?

— Кристина рассказывала вам о «святой крови»?

— Что? — кажется, эльф не понял.

Я собрался духом и поведал ему обо всём. Начал с того момента, как обнаружил себя лежащим на полу в башне Клемента ди Дазирэ, а эльф задумчиво молчал, глядя то на меня, то на костёр. Альфред сейчас был похож на одну из статуй в доме посла Пьера ди Ардера. Если бы не блеск глаз, то так можно было бы и подумать.

Я уже несколько минут как молчал, а эльф всё ещё не реагировал. Его глаза сосредоточенно смотрели в одну точку.

Эльф начал разговор с одного, на вид незначительного, момента в моих словах.

— Порт Такалик? — удивился Альфред. — Странно… Отчего на том аллоде? Отчего на Эльджуне?

— А что там? — спросил я.

— Там? Да всякие слухи ходят… Но если честно, то пока что я и сам не понимаю… Тебе бы не на Ингос за ответами съездить, а именно в порт Такалик. Поговорить с вольными торговцами, может что-то знают… А они, уж поверь, много чего ведают… Странно всё это!

Он чуть помолчал.

— Знал бы я раньше, — чуть погодя, проговорил он, — за ту Тень, что была в Башне Айденуса…

Тут Альфред запнулся. Казалось, он подбирал слова, но я понял, что эльф сдержал себя, чтобы невзначай не проговориться.

— Есть одна старая легенда-притча, — начал рассказывать чернокнижник, — про эльфийский клинок Шерт. Не слышал?

Я отрицательно махнул головой.

— Ну, выражение, подразумевающее такой дар врагу, способный его погубить. Разве не слышал?.. Ладно! Суть легенды такова, что некогда глава Дома ди Дазирэ — Виктор, подарил этот прекрасный образчик холодного оружия своему врагу Филиппу ди Дусеру на Великом Балу, как бы в знак примирения. А вечером одна эльфийка… служанка (тут Альфред несколько улыбнулся, явно пытаясь показать мне, что смысл сказанного слова несколько иной) по имени Кора вошла в покои этого самого Филиппа Красивого. Она спокойно миновала стражу, которая не нашла у неё ничего опасного, и провела приятную ночь с хозяином. А утром, сняв со стены клинок, отрубила голову главе Дома. Слухи ходили, что эту служанку наняла семья ди Дазирэ, хотя до сих пор сие не доказано. Стража ди Дусеров была весьма опытная, но никто не смог предположить, что Кора воспользуется подарком Виктора для того, чтобы совершить убийство. Служанка беспрепятственно вышла из покоев Филиппа и с тех пор её никто не видел.

— И к чему эта легенда? Каким боком…

— Каким? Вот ты и есть этот самый клинок Шерт.

Я приподнял брови в немом удивлении.

— Нет сомнения, что ты был связан с мятежниками… сам же говорил, что многие тебя узнавали. А вот случай с Тенью указывает именно на эту легенду-притчу…

— То есть, вы говорите о происшествии в Башне Айденуса?

— Да-да. Ты сам сказал, что страстно желал убить Великого Мага.

— Но не по своей воле…

— Пусть так.

Мы помолчали. Я начал сомневаться в словах эльфа. Многие факты как бы говорили за его слова, но внутреннее чувство утверждало обратное.

— Я понимаю тебя, — сказал мне эльф. — Так и должно быть: все эти сомнения, неверие… Ты был своего рода инструментом, который «заработал» в нужный момент. Только увидел Айденуса и оп!..

— То есть моё беспамятство тоже задумано специально?

— Не исключено… Я слышал о подобных магических практиках. Тебе навязали образ Бора, как некого новобранца с Ингоса, решившим вступить в ряды Лиги… Разве тебя самого не удивляла собственная необычная подготовка? Твои умения?

— Удивляла, — соглашался я.

— Ну вот!

— Но ведь волю моих хозяев мне выполнить не удалось: Айденус не уничтожен.

— Да, так и есть, — грустновато ответил Альфред. — Так и есть…

— И что по этому поводу скажете? — решился я.

— Что скажу? — переспросил Альфред. Он поднял взгляд и сощурился. — Пожалуй, тебе повезло, что ты вернулся из чистилища.

— Я вас не понимаю, — смущённо пробормотал я. Мне виделся совсем другой ответ.

— Ещё в Темноводье в Валирском Замке, когда дочь канийского князя Адриана Светлана не вернулась в этот мир… лет, эдак, двадцать назад…

— Как это «не вернулась»? — не понял я.

— Её Искру похитили. Священники не смогли ничего поделать. Пришлось обратиться к принцу Даккару ди Дазирэ, на тот момент самому лучшему чернокнижнику Сарнаута, чтобы тот вернул назад Искру Светланы…

— И что?

— Обряд закончился полной катастрофой… Никто из Совета, из настоятелей Церкви и иных приближённых личностей, не хочет особо афишировать, но с тех пор, практически, ни одна Искра не вернулась в сей мир.

— Так уж и ни одна?

— Случаи были и до этого, но просто именно Светлану, её Искру принято считать точкой отсчёта. Не знаю, как обстоят дела в Империи, но, мне кажется, что и там тоже самое…

— Но вот кто-то смог вернуть меня?

— Смог. Думаю, он воспользовался очень древней магией…

— Что за магия?

— Честно скажу, что не знаю. Сердце дракона, кровь единорога, тело воина-сверра, вернее даже самого Сверра… А вот сознание… Кто такой Бор?

— Нихаз его знает!

— Нихаз… Нихаз… Он то, может, и знает… Что ещё ты помнишь?

— Однажды, — начал я, — мне вдруг примарился странный эльф-чернокнижник. Помню, что его тело было испещрено татуировками…

— Такими? — ди Делис распахнул камзол, и я увидел на его груди странные узоры.

— Вроде… похожи…

— И что этот эльф делал?

— Он стоял подле странного вида человека… Сейчас мне кажется, что тот был кто-то из племени Зэм… Они о чём-то спорили. Всё что я чётко помню, так это то, что кто-то из них сказал, что я пригожусь. Нельзя, мол, меня «трогать».

— Что делать? — не понял эльф.

— «Трогать»… так и сказал… дословно…

— Н-да! — вздохнул Альфред. — Прав был Айденус! Ой, как прав!

— Вы о чём?

— Он написал мне, что увидел странную… Тень… очень странную… И опасную. Я не подумал, что речь о тебе… Кто же тот маг, что стоит за тобой?

Эльф обхватил голову руками и закрыл глаза.

— О, Сарн! Дай мне сил всё это понять!.. Глава Империи, — начал он, резко повернувшись ко мне, — Яскер дал приказ исследовать существ живущих в астрале и около него. Говорят, их учёные достигли весьма больших успехов, и даже получили контроль над астральными мутациями…

— Чем? — не понял я.

Но эльф словно и не услышал вопроса, и продолжал:

— Ходили разные слухи. Жаль, что нам не удалось так продвинуться, как им…

Альфред протянул руку к огню и снова замолчал.

— Так что дальше-то? — решился я на вопрос.

— А? — эльф повернулся ко мне, а потом, сообразив, что не закончил свой рассказ, продолжил: — Кто-то следил за этими опытами. Империя полагала, что это мы, Лига. Но это не так. И этот кто-то выкрал все результаты исследований, которые с таким трудом Империя делала…

Альфред встал.

— Клемент ди Дазирэ тоже пытался разобраться с Астралом… Помню, как он мне говорил: «Представляешь, возможность путешествовать от аллоды к аллоду без помощи корабля? Аж дух захватывает!» Клемент делал ставку на метеоритное железо… И вот его нет, и всех его исследований тоже нет. Мы даже не знаем насколько далеко он продвинулся в своих изысканиях…

— Я думаю, что это хорошо, что Империя всё потеряла, иначе нас ожидал крах, — заметил я. — Полный крах!

— Согласен… Но встаёт вопрос: кто тот неизвестный, стоящий за «крахом» имперских учёных и гибелью Клемента? И что от него ждать?

Мы замолчали. Я никак не мог сообразить, где во всей этой каше моё место.

— Мутация, — повторился Альфред. Он повернулся ко мне: — Это такое понятие, означающее изменение каких-то характеристик в организме, в его структуре. Они приводит к появлению новых функций… А чем ты не мутировавшее существо?

— Что? — из всего сказанного, я ровным счётом ничего не понял.

Эльф вздохнул:

— Это так… мысли вслух. Если бы я сам знал, что тут происходит! Всё условно и как-то… как-то эфемерно… Одни загадки! И ты среди всего этого…

— По-вашему, выходит, что я тоже… эксперимент.

— Я не знаю!..

Эльф досадно махнул рукой.

— Вон, возьми джунов. Тоже экспериментировали с Астралом. Как видишь, их изыскания кончились весьма плачевно…

— Вы считаете, что это они виноваты в том Катаклизме?

— Они. Или не они… Может, Тэп… Никто сейчас не разберёт… Ты запутал меня ещё больше.

— Я запутал?.. А кто я? Кто?

Ди Делис нахмурился.

— Все мы творения Сарна, — пространно отвечал чернокнижник. — Ты — Бор. Вот в этом и следует искать ответ. А, все эти сверры, драконы и единороги, лишь части головоломки. Ты зациклился на них… Айденус прав. За тобой стоит некто другой. Он очень могуществен. И мне думается, что тот кусок штукатурки с потолка свалился не зря. Главное, что ты, возможно, потерял «связь»… Неизвестно, что бы было, будь всё наоборот.

— А если это я виноват в гибели Клемента ди Дазирэ? Вы рассматриваете такой вариант?

— Такая мысль, было, у меня мелькнула. Но когда ты столкнулся с Айденусом, то ничего подобного не повторилось. Так?

— Тень была…

— Здесь не то. Совсем не то.

— Что мне делать?

Эльф устало потёр лоб.

— Если бы я знал точно… Ты расстроился? — удивился Альфред.

Что ему ответить? Конечно же, неприятно узнать, что ты вовсе не тот, кем себя мнил. Ни человек, хотя внешне похож… Непонятное создание без прошлого…

Я не ответил чернокнижнику. Не хотелось вообще на эту тему говорить.

— Послушайте, Альфред, — начал я о другом, — я вас послушал и у меня сложилось такое впечатление, что и мятежники, и Империя в нападении на аллод Клемента ди Дазирэ, играют роль некой… некой… обманки. Выходит, что здесь замешаны другие силы.

— Выходит, — улыбнулся эльф. — Ты не единственный, кто так подумал. У нас, у эльфов, даже есть такое правило в игре в «политик»: хочешь чего-то добиться, делай это руками других. Империей прикрывались, как она прикрывается бунтарями, мол, это им выгодно.

— Пирамида прямо-таки какая-то выходит. Внизу — мятежники, над ними — Империя, над ней… ещё кто-то.

— Ого! Ты ухватил самую суть! Теперь понимаешь, отчего я здесь, в Сиверии?

— Нет, — покачал я головой.

— В потере имперских исследований, о котором я тебе уже рассказывал, по некоторой информации были замешаны культисты Тэпа. А дело поначалу обставили так, будто напала Лига.

— И что? — всё ещё не понимал я.

— Я ещё когда высказывал мнение, что за ними, за культистами, нужен глаз да глаз. А Конклав лишь рукой отмахивался. Подумаешь, еретики какие-то! Ну, пусть себя бунтуют… А Церковь вообще сквозь пальцы поглядывала на них.

— Вы хотите сказать, что в цепи событий наверху «пирамиды» стоят культисты?

— Возможно… возможно…

Ди Делис загадочно улыбнулся. Эльф устало потёр переносицу.

— То, что Кристина утверждает, будто та нежить из Могильников на самом деле Восставшие, я и так знал. Но мне нужны были доказательства, потому я и говорил ей, что она ошибается…

— «Принцип двенадцати»?

— Можно и так сказать. Она молодец. Ой, какой молодец! Сейчас с уверенностью можно сказать, что на этом аллоде появились люди Зэм. Но не имперцы…

— А кто?

— Культисты.

— Вы уверены?

Эльф пожал плечами, мол, считай, как хочешь.

— Вы перед этим рассказывали об Искре Светланы из Валирского Замка? Можно подробней?

Альфред несколько удивлённо уставился на меня.

— Если вы говорите, что с её Искры следует отсчитывать тот период…

— Я сказал обобщённо. Даккар ещё тогда высказывал такую мысль…

— А кто он такой этот ваш Дакар?

Ветер чуть поутих. Снаружи намело уже порядочно снега, и я подумал, что завтра придётся возвращаться, не солоно хлебавши. Где я в этой округе буду племя великанов искать?

— Даккар — наследный принц, — начал Альфред, чуть погодя, — и глава правящего Дома ди Дазирэ. После трагедии в Валирском Замке он просто исчез… пропал… Рассказывали разное. И что он настолько был потрясён своим поражением в искусстве некромагии, что забросил всё и отправился на далёкие аллоды. Там, мол, живёт отшельником, часто путешествует… его видели то в одном месте, то в другом… И всегда мимолётом.

— Я понял, что вы в это не верите?

— Не таков из себя принц Даккар. Кто-кто, а я уж его знал, как… Не в его правилах сдаваться. Думается мне, что он занялся изучением более могущественной магии.

— Это какой?

— Древней магии джунов.

— Зачем?

— А вот уж на этот вопрос мне ответ не известен, — эльф замолчал, глядя вдаль и думая о чём-то своём.

— И кто сейчас возглавляет Дом? — спросил я.

— Что?.. А! Маргарита ди Дазирэ. Она управляет Советом Дома, являясь номинальной наместницей… Когда-то она занималась всеми финансовыми вопросами, но из-за отсутствия принца, ей пришлось взять на себя бремя власти.

— Вы считаете, что Даккар вернётся?

— Кто знает… Кто знает… Думаю, что со счетов его списывать рано.

— Вы даже не допускаете мысли, что он погиб? Ведь такое возможно…

— Возможно… Но пока нет доказательств обратного, принято считать, что принц Даккар жив.

— А если он не хочет возвращаться?

— Хочет… не хочет…

Эльф встал, хмуро глядя в сторону.

— Оставим этот разговор. Время уже позднее… Давай-ка отдохнём. Утро, что говорится, вечера мудренее. Переспим со всей этой кашей в голове и…

Эльф устало закрыл глаза. Я примостился у стены и уставился на огонь. А в голове медленно переваривались мыслишки и отрывки сегодняшних «откровений».

Да, разве заснёшь со всем эти?

И только подумал, как усталость навалилась на разум, словно медведь на бычка. Меньше чем через минуту я заснул.

5

Мне снилось лето… Помню, что лежал на лугу. Зелёная трава с чуть пожухлыми кончиками. Такая бывает ближе к осени.

Тепло. Полуденное солнце лежит на вершинах темного леса, лениво поглядывая вниз. Вдалеке ползут толстые барашки облаков.

Я лёг на спину и зажмурился. Но даже сквозь веки пробивались красноватые лучи солнечного света. Потрескивали цикады, в воздухе разлился приятный запах луговых трав…

— Э-гей! — кто-то тронул плечо.

Я открыл глаза: надо мной склонился Альфред ди Делис.

— Утро уж, — сообщил он, хмуро улыбаясь. — Погода наладилась.

После пробуждения настроение враз стало каким-то тоскливым. Подниматься не хотелось: я так хорошо пригрелся у костерка, что лежал бы ещё пару часов, да подрёмывал.

Как же мне опротивела эта Сиверия с её холодами да морозами. Тут лето когда-нибудь бывает?

— Ты чего там ворчишь? — спросил эльф, выходя из нашего укрытия наружу. Он огляделся по сторонам и втянул носом свежий воздух.

Я тоже вылез из ниши и растёр лицо снегом, пытаясь хоть как-то придать себе бодрости. Потом мы перекусили, и эльф затушил костёр.

— Сейчас наши пути снова разойдутся, — сказал он. Кажется, и Альфред проснулся с «философским настроем».

Светало быстро. Я снова вылез наружу и стал обдумывать, куда, собственно, теперь двигаться. Следы замело, местность мне незнакома… Придётся надеяться на авось.

— Цвет гнева, — пробормотал Альфред, глядя на восток.

— Что? — остановился я.

— У нас, у эльфов, каждый оттенок неба имеет своё название, — печально сообщил чернокнижник. — Видишь, какой багровый цвет? Это «цвет гнева»… Н-да… вот не думал, что увижу его в такой момент…

— Какой момент? — не понимал я.

Альфред сощурился и повернулся ко мне:

— Ну, удачи тебе, Бор. Как вы, люди, ещё говорите: «На богов надейся, да сам не оплошай». Будь осторожен, — эльф приблизился и положил на плечо свою руку. — Поверь моему опыту: лишняя самонадеянность может сыграть плохую службу. Боги коварны… их дела и мысли нам не понять… Сегодня они к тебе благоволят, а завтра выбросят на помойку.

Эльф подумал о своём друге Клементе ди Дазирэ: даже тот факт, что он был Великим Магом, нисколько не повлиял на его судьбу. Стал не нужен… или мешал… или влез туда, куда не следовало… Вот и нет его, как нет и многих иных достойных эльфов, людей, гибберлингов… Остаются лишь те, кто хорошо лижет задницу. Ведь пока ты выполняешь возложенную функцию, то нужен. А только свернёшь с пути…

— Ты когда-нибудь хотел начать всё сызнова? — спросил эльф, строго глядя на меня. Его глаза блеснули. — Чтобы ничего не помнить из прошлого, чтобы…

— Чтобы снова повторить те же ошибки?.. Я итак начал жизнь заново. И не думаю, что проживаю её достойно…

— Ясно… ясно…

Альфред сжал губы и, резко развернувшись, пошёл прочь. Я остался один, как вчера и хотел… Но, то было вчера. После вечернего разговора с эльфом, мне стало казаться, что мы несколько привязались друг к другу.

Идти по свежевыпавшему снежку было тяжеловато. Примерно через час я поднялся на небольшое поросшее кривыми соснами плато. Впереди высилась неприступная каменная гряда. Она отвесной стеной шла с юга на север, и мне не виделось никакого, даже маломальского, просвета в ней.

Спрашивается, куда же тогда ушло племя великанов?..

Дед Глазастик пожимал плечами:

— Да почём я ведаю, кто это такие. Мы, гибберлинги, пришли в Сиверию позже вас… людей. Но и до этого на севере уже жили великаны.

С подобными же вопросами о том, кто эти гиганты с Костяной равнины, я подходил и к иным гибберлингам. И лишь только «росток» Осторожных как-то обмолвился:

— Когда мы были в Новограде в позапрошлом году, то слышали от эльфов, что племя исполинов из Сиверии — одно из магических созданий то ли племени Зэм, то ли джунов…

Тогда в Гравстейне я не придал этим словам значения, а сейчас вдруг вспомнил и подумал: «И действительно, кто такие эти великаны?»

Север… или юг?.. Куда идти?

Я крутил головой, всё ещё глядя на скалы.

А, была или не была! И пошёл на север.

Идти было уже полегче. Почти до обеда я брёл вдоль отвесных скал, когда вдруг наткнулся на узкий проход между ними.

Хотя, не совсем уж и узкий, как показалось. Перед входом я нашёл припорошённый полушубок и на основании этого решил, что великаны пользовались этим проходом.

Сняв со спины лук, я натянул тетиву и уже чуть медленнее двинулся вперёд. Едва пройдя шагов десять по ущелью, мне вдруг стало чудиться, что стены начинают сами собой сближаться. У меня даже закружилась голова от испуга.

Я выскочил назад и долго-долго вглядывался в полумрак ущелья.

— Показалось… Твою мать! Не стыдно тебе, Бор? Здоровый мужик, а обделался, как щенок…

Шаг… Стены на месте… Ещё один… третий…

Так постепенно, преодолевая непонятно откуда возникший страх, шептавший на ухо, мол, беги отсюда со всех ног, я стал идти вперёд.

Ширина ущелья составляла сажени три-четыре. Но иногда проход суживался, и мне в этот момент думалось, как тут проскальзывали великаны.

Дорога заняла целый час. Но вот ущелье резко расширилось, и я, прикрываясь валунами, выбрался к громадной площадке, являющейся «каменным мешком».

Впереди было пустынно. Легкий ветерок погуливал среди валунов, вздымая небольшие вихри.

Слева на возвышении виднелось странное сооружение. Это были грубо обтесанные и приставленные друг к другу плиты. А сверху их накрывал длинный плоский валун.

Если это был дом, то весьма примитивный, под стать дикарскому племени великанов… Да и размер на это указывал: для человека он был великоват. Тут толком даже от непогоды не укрыться. Продувает со всех сторон и щелей.

Из глубин памяти выплыло, как я с гибберлингами в Тигриной долине видел нечто подобное: полуразрушенное, занесенное снегом сооружение. Как же тогда Угрюмые назвали его?

На кончике языка вертелось слово. Ещё мгновение, казалось, и я его ухвачу. Как-то… как-то… «ра-…«… «ри-…»

Да Нихаз его дери!..

Всё! Вспомнил: «рёсе». Точно!

И тут же — «дольмен». Да, да, именно так называли подобные «дома» на Ингосе. Эти знания были из прошлой жизни.

Но вот что это? Для чего сделано? — Не известно… Может, великаны использовали их, как святилища? Ну, а сами они кто такие? Стражи, типа тех, которых я видел на острове Безымянного? И что стерегут эти стражи? Неужто руины народа Зэм? Или тайны, которые хранятся там?..

Одна бесконечная череда вопросов… Помнится, кто-то из эльфов в резиденции посла Пьера ди Ардера мне сказал, что в жизни бывает столько нераскрытых тайн, которые раз от раза с завидным упорством стремятся появиться в нашей жизни, что порой начинаешь задумываться, не являешься ли ты сам частью этих тайн.

Я снова огляделся и, никого не обнаружив, потихоньку стал подходить к каменному зданию, держа лук наизготовку. Думаю, здесь от него будет проку больше, чем от иного оружия.

Внутри было пусто. На земле виделся характерный след от костра. Чуть дальше в стороне валялись какие-то обглоданные кости.

Я вышел из дольмена и направился на юг. Там был проход, устремившийся наверх, скорее всего на плато.

После вчерашней бури, воздух стал значительно морознее. Хотя, это могло быть и от того, что я был в горах. А тут, как известно, всегда холодно.

Меня так и тянуло вырваться из этого «каменного мешка». Разум старательно отгонял непонятный страх, вроде того, который внезапно возник перед входом в ущелье.

Все подобные «места» всегда кишат тёмной магией. А она, словно та непонятная болезнь, охватившая моё естество в Гравстейне, после прибытия из посёлка водяников. И она так и стремится въесться до самого мозга костей.

Нет, надо уносить ноги от этого дольмена…

И вообще, — снова корил я сам себя, — зачем согласился идти к дикарям-великанам? Людоеды, это не орки из клана Белого Тигра. С ними не договоришься…

Из-за рыхлого свежевыпавшего снега идти было по-прежнему трудно. Да ещё ко всему прочему, я старался сильно не маячить на отрытых местах, потому двигался укромными тропками, прикрываясь то валунами, то деревцами. Полчаса хода наверх и моим глазам предстала громадная равнина, местами поросшая небольшими хвойными рощицами. Здесь было тихо-тихо. И это расслабляло.

Мандраж немного утих, и меня начинало клонить ко сну. Я нашёл укромное местечко для небольшого отдыха. И только присел среди малорослых сосен, как ощутил насколько устал.

В конце концов, я не семижильный, — промчалась последняя мысль, и глаза, вроде как всего на секунду прикрылись.

— Бо-ор! — прошептал женский голос. — Бо-ор-р…

Я хотел повернуться, но тело сковала неимоверная усталость.

— Стояна?

— Я-я-я…

— Всегда хотел спросить: что с тобой случилось? Почему ты приходишь только во сне?.. Стоп! Я сплю? Ничего себе…

Мне и не думалось, что мой разум мгновенно заснёт. Мысли были тягучими, будто измазанными в киселе. Сознание начало тонуть в сонной мути.

— Быстрее, Бор! Надо быстрее… Не спи же, торопись!.. Да, вставай же ты!

— Куда?.. Куда мне торопиться? — пробурчал я, не в силах открыть глаза. — Всегда хотел у тебя спросить: ты мертва?

Лицо друидки перестало быть бесформенной массой и, наконец, обрело чёткие границы.

— Нет… я всё ещё жива… пока ещё жива…

— Ты являешься ко мне… куда-то всё время зовёшь…

— У меня уже нет сил приходить к тебе. В последний раз… в последний раз тебя зову…

— Что с тобой случилось? Кто же ты такая на самом деле?

Стояна открыла рот и… лёгкий треск веток заставил меня пробудиться.

Глаза резко раскрылись, и я обнаружил, что уже наступил вечер. Не скажу, что нормально отдохнул. Скорее, подобная дрёма ещё больше расхолодила мой настрой на какую-либо работу.

Снова послышался треск. Я приподнялся над зарослями и увидел вдалеке тёмную человеческую фигуру, стоящую у трёх чахлых деревьев. Она имела весьма внушительные размеры.

— Ну, вот и первый варвар, — подумалось мне.

Кончик носа замёрз. Уши тоже… Я поёжился и чуть пошевелился. Меня от дикаря скрывали заросли деревьев, так что не стоило опасаться быть им замеченным.

Великан наломал руками сухих веток, сложил их в кучу и потянул за собой на верёвке. Я проследил за людоедом до следующего склона, уходящего вдоль тёмной отвесной скалы вправо на северо-запад.

Высоко на следующей ступени плато виднелся свет костров. Даже в тусклом вечернем свете мне удалось насчитать пару десятков великанов, копошащихся у огня. Ещё чуть дальше виднелись тёмные зевы четырёх пещер.

Я аккуратно переместился к вертикальной стене и медленно стал подниматься вдоль скалы вверх. Каждую секунду мне казалось, что сейчас откуда-то выскочит людоед. Кроме того любой валун в вечернем свете, казался спиной сидящего великана.

Я стал заметно нервничать и даже сам не понимал отчего. Попытки убедить себя в том, что мне приходилось переживать куда более опасные моменты, успехом не увенчались. Сердце бешено колотилось в груди, норовя выскочить из неё, словно заяц из силков.

Заметно похолодало. От этого даже начала болеть голова. Мне стало казаться, что тут мало воздуха. Один раз я поскользнулся и свалился вниз, прокатившись на спине несколько саженей. При этом больно ударился локтем о что-то твёрдое…

Твою… череп! Человеческий череп… Даже часть скальпа осталась с клоком грязных темных волос…

Фу ты! — я брезгливо вытер руку…

Да что ж со мной? Нихаз подери!

Лежу на снегу… Замер, даже не дышу… Кажется, никто ничего не заметил.

Я приподнялся, обтрусил налипший снег и снова поспешил вверх, к стойбищу людоедов.

Откуда-то изнутри медленно выползала яростная злоба. Дыхание стало ровнее…

Хватит, Бор! Соберись! — я подкрался к небольшой гряде и засел прямо за ней. — Вон пещеры, там и следует искать пленённых острожников.

Лук легко соскочил с плеча. В руку легла стрела.

— Ну, помогай мне Сарн!..

6

Внутри было темно. Я присел на корточки и ещё раз осторожно заглянул в черный зев пещеры. В нос ударило каким-то кислым запахом. Блевотина, что ли?

Глаза долго привыкали к темноте, пока, наконец, не смогли выхватить из неё нечто похожее на лежащее у дальней стены тело. Я осторожно прокрался внутрь и приблизился к незнакомцу. До уха донёсся едва слышимое дыхание.

— Эй! — тихо позвал я, кладя руку на плечо. — Кто ты?

Фигура пошевелилась и застонала.

— Что? — ни разобрать ни слова. — Я не понял… Повтори.

— Ты-ы… человек? — хрипло прошептал незнакомец.

— Да, — с этими словами я вытянул нож и стал искать путы. — Как зовут?

— Ва-а… Варлам… я Варлам…

Вот повезло! Аж не верилось. В живых остался последний пленник, да и тот, кто мне нужен. (А Глазастиков жаль. Их мамки очень расстроятся. И, кстати, теперь понятно, отчего Стояна меня торопила…)

— Варлам? С «Валира»? — спросил я, кажется, нащупывая верёвку.

Нож без труда её рассек, и человек попытался пошевелить освободившимися руками.

— А ты кто? — спросил он, приподнимаясь. — Тебя за мной послали?

— Можно и так сказать, — ответил я, перерезая веревки на ногах.

— Капитан?.. Или кто другой?

— Хватова знаешь? Из Острога.

— Егора?.. Дай воды попить… горло пересохло…

И человек жадно припал к эльфийской фляге. Я поздно сообразил, что в ней полугар. Но Варлам словно этого и не заметил: выпил и не поперхнулся. Он сделал несколько мощных глотков и чуть приободрённым голосом выказал своё удовольствие.

Я меж тем подошёл к выходу и выглянул наружу. Пламя костров казалось ярче. Людоеды по-прежнему сидели небольшими группками, что-то пожёвывая, и переговариваясь друг с другом.

Их уродливые рожи в свете костров выглядели настолько отталкивающе, что я волей-неволей поморщился. Такое тупое выражение лица бывает только у малоумков.

Тьфу ты! Наплодилось всякой хрени!..

Я вернулся к Варламу, который всё ещё жадно хлебал воду.

— Ещё кого живым видел? — спросил у него.

— Последние были гибберлинги… Глазастики.

— Где они?

Вместо ответа Варлам кивнул в сторону жующих людоедов. Я смачно выматерился.

— Ты их знал? — шёпотом спросил Варлам.

— Заочно… Знаком с их матушками.

— Н-да… Они кое-что говорили перед своим концом. Вернее, сказал последний из «ростка». Вроде, Франк.

— И что именно?

— Нёс какую-то околесицу про родину…

Я приблизился, и получилось так, что практически навис над Варламом.

— Говори всё, что он сказал. Слово в слово, — прошептал на ухо.

— Ну… ну…

— Быстрее, — подгонял я.

— Говорил, что всё, что осталось от его родины — это скала в астральном море. Ещё говорил про какого-то Непоседу… Он бредил. Рана была тяжёлая. Да и лежал гибберлинг вон у той стены. Я плохо слышал, — быстро забормотал Варлам.

— Что про Непоседу сказал?

— Надо ему, мол, сообщить. Их «росток» затем и шёл, чтобы рассказать про скалу в астрале… Остальное было бредом… Набором слов…

Я глухо рыкнул и поднял Варлама на ноги.

— Всё?

— Угу… А потом пришли эти… Они схватили его и утянули наружу. Печальный конец… Бр-р! Как представлю… Думал, что и меня сожрут, как какую-то свинью на праздник.

— Да уж… Но мы ещё не выбрались отсюда. Рано радоваться.

Я снова выглянул наружу и знаком подозвал к себе Варлама.

— Иди за мной след в след. И не шуми…

Мы двинулись вниз по склону, старательно прижимаясь к стене.

Мне, в отличие от Варлама, было понятно, о чём говорил Франк. Он был разведчиком, которых гибберлинги слали во все концы Астрала, чтобы те нашли утраченную Родину. Выходило, что младшие Глазастики были теми, кто её и нашёл. Вернее, они нашли то, что осталось от их Родины.

Странно, почему они скрывали это от своих? Отчего не рассказали обо всём в Гравстейне? Зачем спешили к Фродди Непоседе на Новую Землю?

Что-то не стыковалось. Но ни время, ни обстановка не позволяли трезво поразмыслить над всем этим.

Мы спустились к маленькой рощице и остановились чуть передохнуть.

— Ты слишком быстро идёшь, — чуть задыхаясь, прошептал Варлам. — У меня сил не хватает…

— Собери волю в кулак, иначе, когда дикари хватятся тебя, а мы ещё будем здесь… Сам понимаешь, чем это кончится.

Я позволил Варламу передохнуть чуть больше, чем планировал, и мы снова тронулись в путь. Ночная мгла стремительно поглощала мир вокруг. С одной стороны это позволяло нам идти незамеченными, но с другой это и мешало продвижению. Варлам часто спотыкался и падал на снег. И, в конце концов, он выбился из сил и тяжело опустился на поваленное дерево.

— Всё, больше не могу.

Я вернулся к нему и стал рядом.

— Ты ведь не из Сиверии? — вопрос насторожил Варлама.

Он замер, глядя на меня как-то исподлобья.

— Ты и сам ведь не из Сиверии? — спросил Варлам в ответ. — Тебя послали… Молотовы? Так? Я это понял, едва разглядел твоё лицо в свете костра. Наёмник? Вот Хватов, сука…

— Чего ты так испугался? — спокойным тоном поинтересовался я. — Кажется, поводов для беспокойства тебе не дали.

Варлам молчал. Он тяжело дышал, глядя в землю. А я продолжил:

— Меня интересует Касьян, младший брат Молотовых? Он на «Валире»?

— Да, — прозвучал глухой ответ.

— Где прячется судно? Как туда пройти?

— Ты… ты не сможешь… Там тайный проход. Его не все знают… Он за Гиблыми Скалами.

Я молчал, всё ещё глядя, как вздымаются бока Варлама. А он сидел передо мной с видом набезобразничавшего ребёнка, изредка кидая косой взгляд на клинки.

Мне совсем не хотелось его убивать. Человек же… Да и мало ли какие обстоятельства вынудили его перейти на сторону мятежников.

Конечно, он думал иначе, предполагая, что в моём лице встретил ту «неизбежность», ожидающую всех в конце жизненного пути.

Я уже умирал… И не раз был на грани жизни и смерти. Но даже это не давало мне какого-то преимущества перед остальными людьми.

Мне тоже приходилось мириться с «неизбежностью». И тоже чувствовать странную горечь от того, что жизнь так быстро кончилась.

А ведь можно было сделать ещё такую кучу всего, — эта мысль возникает всякий раз, стоит понять, что впереди только последний шаг. А потом только холодные стены чистилища. И сделанное уже не кажется важным, а бывает и наоборот, даже глупым…

Я тряхнул головой, отгоняя тяжкие мысли.

— Кто знает? — задал вопрос Варламу. — Ты?

— Я только один раз там проходил, и плохо запомнил дорогу, — явно врал он.

— Вставай.

— Зачем? — Варлам испугано откинулся назад.

— Идём дальше… Да не бойся, выведу тебя отсюда. Но только до Вертыша.

— А дальше?

— Можешь пойти в Острог… в то, что от него осталось. Безопасных мест тут сейчас нет. Кругом или орки, или великаны…

Варлам неуверенно поднялся.

Странно, — думалось мне. — Вроде, не похож на труса. Отчего так боится меня?

А Варлам упорно глядел вниз. Его явно терзали какие-то недобрые мысли.

— Это я виноват, — заявил он не понятно о чём.

Я вопрошающе приподнял брови.

— Ну, с Острогом… Накануне, пришёл к коменданту и потребовал вовсе убрать дозорных с юга. Тот не хотел, тогда я пригрозил ему разоблачением. Мол, скажу, что он связан с мятежниками. Всячески им помогает. И тогда, коли всё прознают, не только коменданту, но и его семье достанется… Просто нам надо было, чтобы Семён… это командир отряда, что доставляет «медь». В этот раз он должен был вести большое её количество… А тут такое! Я не думал… не предполагал…

Варлам замолчал. Мне в темноте показалось, что он плачет. Но услышав потом его голос, я понял что ошибался.

— Я лежал связанным в пещере великанов и ждал, когда за мной придут. Честно скажу, что особо не боялся… смирился… Я даже убеждал себя, что так и должно быть. Что это мне наказание… такое… А тут ты… Обрадовался. Думаю, слава Тенсесу, не подохну такой страшной смертью…. Но сейчас снова задумался, отчего вдруг боги сжалились? Странно как-то. Совсем на них не похоже… Мне отец всегда говорил, что боги могут простить человеку всё. Всё… кроме подлости и предательства… а тут…

Вот тут Варлам всхлипнул и я всё-таки понял, что он плачет, хоть и старается не особо показывать это мне.

— Ты о чём?

— О возмездии. О гневе богов… Они хоть и вняли моим молитвам, моему раскаянию, но только на половину: лишь заменили одну смерть, на другую… Ты пришёл отправить мою Искру в чистилище. Да?

— Умереть ты всегда успеешь, — отвечал я. — Мне приходилось многих лишать жизни… Есть в этом и нечто приятное, но иногда, даже любимое блюдо надоедает. Обещаю тебя не трогать.

Варлам удивлёно посмотрел на меня. Ему хотелось увидеть искренность моих слов в выражении глаз.

— То есть…, - начал он и запнулся. — Если ты… тогда… Не может быть, чтобы я был прощён. Отец мне говорил… Ну, не может быть по-другому! Просто не может…

— Ладно, — бросил я. Мне эти слезливые настроения не очень импонировали. — Пошли дальше.

— Послушай! — Варлам схватил меня за рукав. — Вот что: ты не сможешь попасть на «Валир».

— Почему?

— Даже если ты разыщешь проход, тебе не миновать стражу в бухте… Да и вообще, там всё превратили в неприступную крепость: с обоих сторон непролазные скалы, у выхода из бухты высокий частокол со охраной, у берега боевое судно… Никак не пройти!

— Пугаешь?

— Нет… просто предупреждаю. Ребята Крюкова — люди отчаянные. Все как один головорезы. Да и он не промах! В таких переделках побывал, что ой-ой-ой.

— Вот и поглядим, — бравадился я, а сам уже раздумывал, как же мне быть.

И тут рядом с нами грохнулось что-то неимоверно огромное. В воздух поднялась туча снега. И снова громыхнуло…

А когда тот немного улёгся, я увидел, как к нам приближаются два людоеда.

— Надо же! — вырвалось само собой.

Я снял лук и пошёл на встречу, вытягивая зачарованную стрелу.

— Взрыв!

Вспышка света озарила мир вокруг саженей на сто. Звук был такой, словно с гор сошла лавина. Великана разнесло в пух и прах, а второй неуклюже покатился по земле. Следующий выстрел и части его тела разбросало в стороны.

— Уходим! Живее! Не то…

Мой язык так и не закончил фразы. Варлам лежал на потемневшем от крови снегу и тяжело дышал. Один из каменей, брошенный людоедами, раздробил его рёбра, и лёгкие, не выдержав нагрузки, лопнули.

Я склонился над Варламом. Тот жадно хватал ртом воздух и растеряно глядел на меня.

В его глазах промчалось всё: и страстное желание жить… и обреченность… немой вопрос, мол, отчего же так быстро обрезалась его Нить… и понимание того, что рядом стоит смерть и ждёт его, чтобы провести в чистилище…

Ну, почему? Почему сегодня? — отразилось в глазах Варлама. — Эх, не простили… не простили…

Он поглядел на меня, как смотрят обречённые на казнь преступники.

— Уходи, — просипел он, выпуская изо рта пузыристую пену.

Я встал. Меня сто раз просить не надо.

А Варлам тут же потупил взор, словно говоря мне: «Ну, ладно. Иди… иди же… Я понимаю… Тебе ещё жить и жить… а мне…»

С одной стороны он меня гнал от себя, но с другой — ему было страшно сейчас оставаться в одиночестве. Смерть его страшила, как и любого человека.

Моё сердце сжалось в кулак. Стало трудно дышать. Но я всё же сделал шаг в сторону, не отводя взгляд от умирающего Варлама.

— Прощай, — проговорил мой рот, а сознание быстро-быстро стало мастерить «стену», чтобы мой разум в который раз не сошёл с ума.

Варлам молчал, глядя на уходящую фигуру. Через несколько секунд последний свет живого мира померк, и он ощутил вокруг себя бездну…

— Нет никакого чистилища… Всё враки… враки… Там ничего нет, — мелькнула, пожалуй, последняя мысль в голове Варлама.

И наступила темнота…

7

Ждать в засаде было утомительно. На второй день рано поутру, едва небо только посерело, я уже засел меж холмов у расколотого надвое обелиска народа Зэм…

Выбраться из земель людоедов было настолько тяжело, что не описать никакими словами… Я спустился к «каменному мешку» и… заблудился… Темень стояла такая, что не было не видно ни зги.

Битый час меня кружило среди валунов. Несколько раз я натыкался на «рёсе», каждую секунду ожидая прихода людоедов…

— Да мать твою так! — крикнул из всех сил, пытаясь изгнать из себя панический страх. — О, Арг, мой покровитель, помоги мне…

А дальше в голову ничего не лезло. Я не помнил ни одной молитвы, не знал ни одного заклинания. Меня начинало колотить… Такой паники, пожалуй, я не переживал за всю свою жизнь. Это я и про Сверра тоже говорю. (Периодически меня посещали воспоминания, похожие на сны.)

— Что делать? Что делать? О, Сарн, что делать?..

Так, спокойно! — Присел… оглядываюсь… Главное, держать себя в руках.

— Услыши молитву мою, и вопль мой к тебе да приидет, — зашептал я, обращаясь ко всем святым сразу.

Рука нащупала на поясе какой-то мешочек.

Что это? Память заторможено выдала ответ: это подарок Веры Смирновой, служительницы культа Тенсеса из Гравстейна — мешочек с крупицами Света.

— Не отврати лица твоего от мене, — продолжал молиться я, непослушными пальцами развязывая тесёмку. — Святой Тенсес, придай мне сил.

Крупицы на ощупь напоминали муку. Они тускло светились в ночной тьме. Я щедро осыпал свою голову и снова повторил:

— Святой Тенсес, придай мне сил…

Не скажу, что сразу стало легче, но откуда-то повеяло душевным покоем.

Смирнова говорила, что эти крупицы способны были придать жизненных сил их владельцу, но только коли он верует. Но мне нужны были не только жизненные силы.

Я вытянул зачарованную стрелу и громко сказал:

— Тин! Огонь!

Конец стрелы вспыхнул, освещая окружающий мир на несколько шагов вокруг.

— Душа моя изныла, — продолжал я вспоминать слова молитвы, — исстрадалась вся от несчастной слабости моей…

Я закрыл глаза и пошёл, уверенный в том, что и Святой Арг, и Тенсес, и остальные великомученики сейчас выведут меня из этой каменной ловушки.

— Не слажу я с собой… вот неутешная скорбь и беда моя. Боязнь и страх нападают на меня…

Хоть глаза и были закрыты, но за это всё время мои ноги, ни разу не споткнулись. Это придавало уверенности.

— Знаю, что своими силами мне не справиться с собою…, - дыхание стало ровнее. Появилась твёрдая убеждённость, что я выберусь отсюда. — Ты помощь моя…

Глаза открылись сами собой: перед моим взором лежал проход через ущелье. В ночной тьме он был самым черным пятном.

— В страшный сей час помоги прейти непреткновенно, — и я смело двинулся вперёд…

Под утро мне удалось выйти к Вертышу. Тут наскоро перекусив остатками орочьих припасов, я стал обдумывать план своих дальнейших действий.

От ночных кошмаров не осталось и следа. Всё казалось просто плохим сном, не более… И, может, так оно и было, кто знает. Однако, снова вернуться к дольмену и всё проверить, желания не было.

Со слов Варлама выходило, что проход к бухте, где стоит «Валир», лежит сквозь какое-то малозаметное ущелье в Гиблых Скалах. Значит, мне и следовало направляться туда.

Странное название — Гиблые Скалы. Такое впору давать чему-то более зловещему. А там только снежные холмы, потрескавшиеся стелы да могильные камни, поросшие полуживыми чахлыми сосенками.

Да, странное всё-таки название. К чему оно тут?

Конечно, уныло здесь. Тоскливо… Даже в чём-то неприятно.

Нет, в самой Сиверии таких мест не так уж и много. Природа в этом крае весьма разнообразна и порой может порадовать глаз.

Я мысленно представил все те места, на коих останавливался мой взор, чтобы запечатлеть в памяти их красоту. Это и вздымающиеся кверху лесистые горы Уречья, над которыми медленно ползут рваные белые облака; и величественный Вертыш с живописными берегами, прозрачными чистыми водами, сквозь которые видно каменистое дно; и по-своему интересная Тигриная долина, испещрённая долами с пологими труднопроходимыми склонами… Особенно вспомнилось одно утро, когда все деревья в округе стояли покрытые инеем. «Голубой лог» — такое название я тогда дал той местности. Красота неописуемая: синие горы вдалеке, белоснежные вершины, низко стелющиеся облака в сизом небе, и под всем этим замёрзший нежно-голубой мир. И тишина такая, что аж оторопь берёт.

А вот здесь вблизи Гиблых Скал не так…

Ну, да ладно. И я вернулся к сегодняшнему моменту.

Надо признать, что проход мне действительно не найти. Это факт… Оставалось только одно: надеяться, что отряд с молотовской «медью» — отчеканенными копейками, ещё не успел добраться до Гиблых Скал. Поэтому я прикинул возможное направление пути каравана, и сел в засаде.

До обеда было тихо. Вдалеке на пологом склоне виднелось темно-серое стадо яков. На соседний пригорок выскочил заяц. Я, было, дёрнулся: сработал охотничий инстинкт. Да и свежего мясца было бы неплохо отведать. Запасы кончились, и когда мне ещё подвернётся такой случай… Руки сами потянулись к луку.

Стоп, стоп, стоп… Ты в засаде, Бор. Какая охота?

Заяц резво промчался по холму, тут же резко развернулся и остановился. Он приподнялся на задние лапы, втягивая носом воздух и шевеля ушами.

Молодой, сразу видно. В такого трудно будет попасть, коли станет скакать. Да и вообще, охота на зайца очень утомительна. Ноги собьёшь, пока нагонишь зверька. Помнится мне, как на Ингосе…

И тут мне вдруг показалось, что было какое-то движение слева. Напрягая зрение, чуть приподнявшись, я разглядел длинную чёрную фигуру.

Заяц мгновенно навострил уши и через минуту сдымил.

Кто там? Восставший? Не может быть… Ещё один!

Хотя, отчего сразу такая категоричность? Вспомнились слова Кристины и отрывки разговора с Альфредом. Кажется, они оба говорили, что тут тоже есть могильники.

Фигура медленно брела среди сухих бурых кустов. Через полчаса она скрылась за холмами, оставив на снегу кривую тропинку следов.

Прошло ещё где-то часа полтора и, наконец, со стороны Костяной равнины появились люди. Это был небольшой отряд в десяток человек, усердно везущие на себе длинные салазки, груженные какими-то мешками. Действовали эти люди в парах: один шёл впереди и тянул верёвку, а второй подталкивал сзади.

Группа была одета в полушубки из шкуры яков, сливающих фигуры людей с окружающим ландшафтом. Кроме того, отряд умело маскировался на местности, пользуясь природными ложбинками, проходами и прочими штуками.

Они неуклонно шли к скалам, старательно избегая открытых мест.

Так-с! Удача на моей стороне! Вот и славно! Вот и хорошо!

Аж настроение поднялось. Мне очень хотелось похвалить самого себя за собственную прозорливость. Сейчас прослежу путь этого отряда. Обнаружу ущелье и…

Неожиданно из-за холма возникла тёмная фигура Восставшего. Он заметил идущих по снегу людей и, словно голодный зверь, быстро-быстро заковылял к ним.

Мятежники остановились. Первые из отряда в страхе попятились назад.

Из-за дальности расстояния, мне не было ничего слышно. Приходилось только наблюдать.

Трое из отряда выхватили мечи и заняли оборону. Восставший направился к ближайшему из них, протягивая сухие длинные руки, укутанные в потемневшую от времени рваную ткань.

Оборонявшиеся проявили не дюжую сноровку, что указывало на их хорошую подготовку. Они по очереди стремительно атаковали Восставшего, нанося ему удары в разные части тела.

Вжик! — меч крайнего слева ударил по бедру… Вжик! — крайний справа нанёс рубящий сверху, и лезвие клинка впилось в ключицу… Третий заколол в живот…

Восставший Зэм зашатался, но устоял, продолжая рваться к среднему бойцу. Тот ловко выдернул меч и подрубил голень в полуприседе.

— А-а-а! — донеслось до меня еле слышный крик.

Ещё двое бойцов подскочили с копьями наперевес и проткнули нападавшего мертвеца насквозь. Последний удар нанёс крупный мужчина. Он неспешно замахнулся мечом и снёс нежити голову.

Хорошо сработались друг с другом, — не смог не похвалить я противника. — С такими трудно будет сражаться. Это тебе не орки-единоличники. Ребята подготовленные, и товарищ товарища умеет подстраховывать…

Мятежники раскромсали тело мертвеца и вскоре снова двинулись в путь. В этот раз, впереди пошёл тот здоровенный боец, что отрубил голову Восставшему. Скорее всего, он был командиром группы.

Я дождался, когда они поднимутся на череду холмов, и лишь потом, соблюдая осторожность и пытаясь быть неприметным, двинулся за ними следом.

Ладно, — рассуждал, — ну, доберусь я до ущелья. Ну, пройду им до бухты… А дальше что? На корабле должно быть человек с полсотни, если не больше. И если судить по тому, как действовал этот отряд, сражаясь с Восставшим, мне их ну никак не одолеть в одиночку.

А это раздражало. Ох, как раздражало… Но с другой стороны стимулировала мозг работать в более активном режиме.

Сначала появилась мысль, мол, призвать огневолка. С его помощью, к примеру, мне удастся пробиться сквозь частокол, о котором рассказывал Варлам… Правда, надо всегда добавлять — «возможно удастся».

Я глянул на кольцо и на каком-то бессознательном уровне вдруг понял, что вызвать огневолка, скорее всего, не выйдет. Не хватит «энергии». Кольцо ещё не восстановило свои силы, после первого случая. Да и если всё же удастся это сделать, то быстрой атакой я лишь всполошу тех, кто укрылся на судне. А туда с наскока я уже не попаду…

Сознание охватывала тихая злоба.

Да успокойся ты, Бор! Разведай обстановку, а потом уж и обдумывай свой план.

Отряд резко свернул влево и вдруг пропал с глаз. Я ускорился и когда выскочил на вершину холма, успел лишь увидеть последних двух человек, скрывающихся за некогда обрушившейся скалой. Если там и есть проход, то теперь становится понятным, отчего его с Вертыша не видно.

Полчаса и мне предстала узкая извилистая расселина, уходящая на север. Здесь же хорошо проглядывались отпечатки полозьев. Судя по всему, сани были весьма загружены, на то указывала большая глубина следа.

Я оглядел склоны, ожидая увидеть дозорного, но, никого не обнаружив, направился вглубь ущелья.

Дорога то поднималась кверху, то вдруг резко спускалась, то виляла со стороны в сторону. За каждым поворотом мне чудились прячущиеся фигуры стражей, но, то были или необычной формы валуны, или заметённые снегом кусты.

Поход по ущелью занял по времени около часа. Наконец, я достиг последнего поворота, за которым виднелся высоченный частокол перегораживающий ущелье поперёк, с небольшой дозорной башенкой справа. И миновать это всё незаметно будет явно невозможно.

Вечерело. Я укрылся в небольшой нише и стал дожидаться темноты. В голову опять закралась мысль о том, чтобы снова вызвать огневолка. Через забор он, конечно, не перемахнёт, но со стражей у ворот справится.

А что потом? Попробовать незаметно проскользнуть в общей суматохе.

Я глянул на кольцо и стал подумывать, что дело за малым: где-то достать уголёк…

Небо под вечер заволокло низкими тёмными тучами, и снова посыпал снег. Стражники у ворот сгрудились у одинокого костра, а другие принялись закрывать полуоткрытые ворота.

И меня вдруг словно кто-то за руку потянул. Я резко поднялся, вылез из своего убежища и быстро добрался до частокола. Ветер кидался снежными хлопьями, застилая глаза.

— Ну, и погода, туда её! — послышалось чьё-то недовольное ворчание. — Какого ты там шастаешь? Помогай ворота закрывать… Вишь, как метёт. Сегодня уж никто более не явится.

Это говорили мне. Одетый в сиверийского покроя куртку из шерсти яка, с лицом залепленным снегом, я вполне сошёл за своего. В этой кутерьме, мало кому из стражников взбрело бы в голову, что человек подле них — враг, пришедший из ущелья.

Я помог затолкать створки ворот и постарался незаметно отойти к балкам, на которых стояла башня, а оттуда, прикрываясь сваленными в кучу бочками, отошёл ещё дальше.

У меня всё вышло: занятые у стены дозорные в мою сторону даже не смотрели. Наклонив голову, чтобы сберечь глаза от колючих порывов ветра, да и чтобы не вызывать подозрения у иных мятежников, я преспокойной походкой направился к черной громадине судна…

8

Назар Крюков, капитан «Валира Четвёртого», двухпалубного тридцати пушечного фрегата (в имперской классификации — линейного корабля пятого ранга), стоял у распахнутого окна и медленно набивал трубку. Уже вечерело. Над лагерем бушевала метель.

Настроение, как в прочем и всегда, было прескверное. Назару вдруг подумалось, что он совсем разучился радоваться…

«Раньше как-то повеселее было, — говорил он сам себе. — С годами становишься каким-то нелюдимым медведем. Ворчишь, ругаешься… постоянное недовольство… и ещё эта раздражённость».

Щепотка табака просыпалась на деревянный потемневший от времени пол капитанской каюты. Крюков досадно крякнул и подошёл к подсвечнику.

На столе лежала разложенная карта Сиверии. Рядом с ней лоция побережья, с пометками, сделанными рукой Назара. По её краям красовались чудные изображения астральных демонов, а вверху — солнца и луны.

Подкурив от свечки, Крюков сильно затянулся и выпустил вверх первое кривоватое колечко.

Назара никогда не прельщала ни служба на флоте, ни в армии, ни служение Церкви, ни какое иное дело, как оных его сотоварищей. Чтобы избежать забот по хозяйству, он с раннего утра пропадал с глаз долой. То купание в речке, то шатание по лесу, то игры на околице в бабку… Но едва исполнилось отроду девять лет, даже не мечтавший о путешествиях, светловолосый парнишка по воле отца был направлен на Форокс, для постижения ремесленных наук, а ещё и «грамоты да цифирии». Тятя произнёс последние слова с таким видом, будто внушал священное слово нерадивому послушнику.

— У-у, балбес! — дал он лёгкую затрещину Назару. — Смотри мне там, не балуй.

Тятя всунул в сухую тонкую ручку Крюкову три «орлика», подсобил перекинуть через плечо суму и, повернув сына лицом к трапу, толкнул его в спину.

— Иди, Тенсес тебя храни.

Назар сделал несколько несмелых шагов и обернулся. Его большие детские глаза с некоторым испугом смотрели то на ссутулившегося отца, едва сдерживающего скупую слезинку, то на дородного матроса на палубе, рукой подзывавшего мальца. А потом, судорожно сглотнув и собрав волю в кулак, паренёк обреченно зашагал вперёд.

Перед глазами встал образ мамки, украдкой сующей Назару за пазуху на чёрный денёк несколько серебряных монет (она вытянула их из потаённого места своего сундука из тех, что были отложены на покупку ткани на рубахи для младших сестёр). А ещё запомнился святой образ Тенсеса, повешенный на кожаную веревочку на тонкую мальчишечью шею, и который он берёг по сей день. Горячие влажные губы жарко целовали детский лоб, слышались тихие причитания. Тут в избу вошёл тятя и строго закомандовал идти садиться в телегу.

Дорога виляла меж холмов и вскоре деревенька скрылась за густым большаком, и только теперь Назару стало понятно, что он надолго покидает отчий дом. По щеке пробежали несколько слезинок, на душе стало муторно.

Вот и порт… вон судно… Здесь было много народу. Отец легко протолкался через площадь, тащя за руку безразлично озирающегося Назара…

— Храни тебе Тенсес, — повторил тятя, глядя, как сын взбирается по трапу на корабль.

Отдали швартовы. На мачтах развернулись переливающиеся радугой «стрекозиные» паруса и судно медленно поплыло вперёд.

Назар стоял, прижав к груди суму, и смотрел, как отдаляется берег. Отца среди суматошной толпы он так и не увидел… Как, в прочем, больше и не увидел своей семьи.

А тятя по-стариковски прижал широкую шершавую ладонь ко рту, стараясь удержать в себе рвавшуюся наружу боль расставания. Единственный сын и того пришлось отправлять далече, в края заморские.

«Эх, судьба ты, судьбинушка… И почему всё так складывается?» — терзал его вопрос, на который он так и не находил ответ…

Крюков снова подошёл к окну. Снаружи на берегу суетились матросы. У частокола, что соорудили у выхода из ущелья, горели костерки, а дежурившие стражники приплясывали вокруг них, пытаясь согреться. Метель сегодня явно разбушевалась ни на шутку.

Простая глиняная трубка без вычурных модных штучек — подарок «наставника»… Казалось, она до сих пор хранила терпкий мужской запах его ладоней. Крюков снова затянулся, пуская струйки в открытое окно… в бледно-фиолетовый туман…

Астральное море… Это явление не описать никакими словами. Несмышлёный мальчишка, ещё ничего в этой жизни не повидавший, окромя своей деревушки, Назар смотрел на это море во все глаза, спрашивал у отмахивающихся матросов, бегал за похрамывающим констапелем, пока тот возился у пушки.

— Что за приставучий комар? — незлобно сердился последний. Его звали Дмитрий Филиппов. — Почему да почему?..

Паренёк так и не понимал, отчего это всем наплевать, что за бортом за чудо такое. Он огромными глазами заглядывался на констапеля, и тот снова уступал, начиная рассказывать о своих походах, о демонах, подстерегающих в пути, об астральных сражениях, о суровой жизни астрального моряка.

— Тебе бы, паря, да в Навигацкую школу, — как-то обмолвился Дмитрий, потягивая сладкий табачок.

Старая глиняная трубка, простенько украшенная незамысловатым узором… Назар глядел, как изо рта артиллерийского старшины, вырываются сизые кольца.

— А что это — Навигацкая школа? — спрашивал паренёк.

— Заведение такое… — пробурчал Филиппов. — Кто его кончит, может и капитаном стать.

— А чему там учат-то?

— Да всякому… Арихфметике, цифирям всяким… геометриям… навигации в астральном море…

— О! Чего-то непонятно ты говоришь… Смогу ли? Осилю ли?.. Трудно, наверное, эти науки учить-то…

— Ха! — Филиппов вытянул трубку. — Трудно — не значит невозможно. Зато капитаном станешь…

— А как туда попасть?

Констапель оторвался от своих дел и с удивлением посмотрел на Крюкова.

— Да туда не всех-то берут. Кто побогаче, да с деньгами…

— Столько хватит? — Назар показал все свои монеты.

Констапель потупил взор.

— Возьмут меня? — допытывался паренёк.

— Ну… ну…

Филиппов выпустил очередное кольцо дыма. Он видел как заблестели глаза у Назара, но сам понимал, что пареньку максимум что светит, так это должность мичмана, да при том лет через двадцать. Ему стало жаль его.

— Вот что, сынок, — бросил он, — служба во флоте начинается с матроса. Освоишь сию науку, значит и…

— В Навигацкую школу? И стану капитаном? — паренёк кинулся к боту и уставился на фиолетовую дымку астрального моря.

— Коли стараться будешь.

И Крюков старался. Он остался на судне юнгой и в Фороксе на берег так и не сошёл…

9

— Можно? — в каюту заглянул старпом.

Назар, не оборачиваясь, согласно кивнул головой.

— Говори, — вытянув изо рта трубку, бросил капитан.

— «Витязь» по-прежнему стоит на приколе…

— Вот ленивый, сукин сын, — беззлобно выругался Крюков. — Сколько Гордея знаю, ему лишь бы языком молоть. За столько времени, пока тут пребывает, даже не удосужился побережье прошерстить. Вояка, итить его мать!.. Что слышно от Крапивина и его гардемаринов?

— Тихо… пока…

— Так-с! — Назар отошёл от окна и приблизился к столу. — Мен-Хаттон… Мен-Хаттон…

Толстый мозолистый палец Назара ткнулся в отметку на карте Сиверии.

— Некрополь народа Зэм, — зачем-то добавил старпом.

Крюков поднял свой тяжёлый взгляд на него.

— Идти туда не так уж и долго, — сказал капитан. Старпом испугано сжался в комок и согласно закивал головой.

В команде все страшились Крюкова, зная его крутой нрав. Но вместе с тем они по своему любили капитана, гордясь, что состояли под началом столь неординарной личности, известным героем битвы у мыса Терпения, участником походов во второй слой Астрала, и охотничьих рейдов прямо к берегам имперского Игша… да и много чего прочего.

— Возможные помехи: орки вот тут у Северной гряды… далее здесь, на мысе — Гордей со своими вояками… и… и… и погода. Спрашивается, что именно из этого задерживает отряд Крапивина?

Крюков криво усмехнулся.

— Вот что: ждём ещё ровно сутки и в это же время готовим новый отряд. Не хватало мне, чтобы с Крапивиным и его людьми случилось… как тогда с гоблинами.

— Но ведь мы основное их золото доставили, — заметил старпом.

— Угу… только, сколько потеряли людей! Что там под Гравстейном? Чего до сих пор нет вестей от Лешука?

— Ну, вы же приказали, чтобы он не особо выказывал…

— Приказал… приказал… Если бы я в своё время рьяно выполнял все приказы Адмиралтейства… Ладно, скажешь Семёну, чтобы на обратном пути заглянул к Лешуку…

Весь сиверийский план Крюков разрабатывал самолично. Поход в Молотовку и налаживание связей с купцами, пути доставки отчеканенных денег, разорение гоблинов — вот не полный перечень проработанных пунктов. Не всё четко получалось, но основная цель была почти достигнута…

Собрав вечером в каюте всех подопечных командиров, Крюков разложил перед ними карту и принялся досконально и въедливо разжёвывать, кто да что будет делать. Все, молча, слушали, внимательно поглядывая то на капитана, то на стол с бумагами.

— Как нам уходить из Уречья с таким количеством золота? — решился всё же на вопрос Тихомир, возглавлявший отряд, цель которого был гоблинский посёлок.

— Перевалами, — отвечал Крюков.

— Но это…

Закончить свою фразу Тихомир не успел. Он наткнулся на строгий взгляд капитана и тут же вспомнил, что для того понятие «трудно сделать» просто не существует. Он всегда в таких случаях говаривал: «Трудно — не значит невозможно».

— А мы сделаем! — твёрдо сказал капитан свою коронную фразу.

Его отточенный интеллект, был тем оружием, которое разило получше меча, лука да пушки.

Палец Крюкова прошёлся по едва видимой полосе Спящего перевала, а потом добрался через Могильники и Тигриную долину к Волчьей тропе.

— Запомнил? — сухо спросил он у Тихомира. — Это и есть твой путь назад. Демьян Молотов даст провожатых…

— Хорошо… Наши действия, если будем обнаружены?

— Вы не должны быть обнаружены. Такого в моём плане нет. Уяснил?

Тихомир кивнул и прошёлся взглядом по всем собравшимся в каюте, словно пытаясь кого-то найти.

— Мы растревожим этот сонный улей, — продолжал Крюков. — Не исключено, что Защитникам Лиги придётся не сладко.

Назар чуть запнулся. По его лицу трудно было сказать, о чём он сейчас подумал. В этот момент Крюков ругал себя последними словами.

«Скотина! Слолочь! И не жалко тебе людей-то? Защитников Лиги? Сам недавно был среди них, а теперь подставляешь под удар… У-у, гнида!»

Назар сжал зубы, всё ещё глядя на карту. Ему не так было жалко бойцов из Молотовки, как печалил тот факт, что он вредит здесь, в Сиверии, как ночной тать.

«Заткнись! Не время сопли жевать!» — Крюкову вдруг вспомнились «охотничьи» рейды у берегов Игша. Тогда он хоть и помоложе был, однако со своей совестью находил общий язык. И то, что порой бил не военные суда, а купеческие, его не смущало.

Чужина проклятая! Иссушила мою душу, измотала, — Назар вдруг стукнул кулаком по столу. — В кого я превратился?

Сидевшие командиры вздрогнули и подняли удивлённые взгляды на капитана.

— Тут у Молотовых солёный промысел, — продолжил тот, как ни в чём не бывало. — Ты, Тихомир, придёшь туда со своими ребятками под видом доброхотов-наёмников, якобы для добычи…

— Так тут до гоблинских земель рукой подать! — подал голос старпом. — Если отряд будет идти к их святилищу, то тем не составит труда выяснить, откуда он заявился. Нападут на солеварню, там людей всех…

Старпом тут же осёкся. Красноречивый взгляд капитана не сулил ничего хорошего.

— Ты Крюков? — сердито спросил он. Старпом отрицательно мотнул головой. — Нет? А где он?

— Вы…

— Да? Не может быть!.. Вот что, Виктор, запомни, говорю только раз, потом пеняй на себя. Когда говорит Крюков, то остальные, молча, внимают его словам, — отрезал капитан. Он сердито оглядел всех своих ребят и добавил: — И сейчас говорит именно Крюков, то бишь я. Если мне понадобится выслушать ваши мысли, то я непременно об этом сообщу. Это ясно?

Все закивали головами и потупили взор.

— Молотовы согласны рискнуть, — продолжил капитан. — Часть золота они повезут к себе в посёлок, остальное забираем мы. Потом поведают Защитникам Лиги, что гоблины взбунтовались да на солеварню напали… Но, а чтобы купцы не вздумали шутить с нами, для этого ты, Лешук, приведёшь нам гостя, — тут Назар ткнул в одного из своих командиров трубкой.

— Кого это? — пробасил тот, чувствуя, что ему можно сейчас вставить слово.

— Касьяна — младшего брата. Он сейчас в Гравстейне. Тогда и Молотовы станут посговорчивей, и в спину нам удара ждать от них не следует.

— Но одобрят ли это… там? — неуверенно спросил Лешук, кивая за борт корабля.

— Запомни, братец, никто Крюкову не указ… Никто!

Капитан откашлялся и полез за трубкой.

— Семён займётся медными рудниками, — продолжил он, чуть погодя. — Демьян-Хозяин нашёл кое-кого… Эти ребята знают своё дело. Чеканят монету так, что и сам Айденус не отличит. На рудниках сейчас такое дело наладили — просто загляденье… Жаль, что с «орликами» мы вопрос никак не решим.

Крюков набил трубку табаком и затянулся.

— Гибберлинги в Сухую долину не пускают, — рассказывал он дальше. — Демьян говорил, что там золото само из земли лезет. Эх, этот Сотников со своими договорами…

— Может мы тогда сами как-то…

— Сами? Как-то? Кто из вас в горном деле смыслит? Вот то и оно! Ну, ничего. Возьмём Молотовых за горло, они, думаю, что-то да придумают.

И надо сказать, что те потом действительно придумали.

— Проклятый Храм? — переспросил Крюков у старпома, когда тот спустя какое-то время пришёл с докладом о ходе дел в Сиверии.

— Да, старые легенды говорят, что там золота видимо-невидимо.

— Старые легенды или Демьян? Ему верить, что себе в сапог ссать: вроде и тепло, но и в то же время мокро.

— Может, стоит послать кого? Пусть поглядит, проверит.

— Может, — кивнул Крюков…

Откуда-то запахло сыростью. Капитан ещё раз втянул носом воздух и, чуть откашлявшись, вдруг спросил:

— Острог сгорел полностью? Живых там видели?

— Нет… никого не заметили. Но Семён, как я понял, постарался пройти западным бережком, чтобы его не засекли… И в этот раз он доставил больше «меди»…

— Больше… меньше… Как это всё уже надоело. Такое ощущение, что я в шкуродёра какого-то превратился, а не в воина…

Снова вспомнился констапель Филиппов. Настоящий матрос, старой закалки… Таких как он, контр-адмирал Пущаев называл истинными канийскими воинами, «косточкой».

— Его руки, может, и по локоть в крови, — говаривал контр-адмирал, когда в кают-компании собирались его подчинённые. — Его хлеб — труден и горек. Но он честен и верен своему долгу. И наша с вами цель оставаться такими же, не смотря ни на что…

Крюков снова затянулся, глядя на карту на столе.

— Что наш «гость»? — повернулся Назар к старпому. — Не скучает?

— Ест, пьёт… отдыхает… как вы и приказывали…

— Ясно, — капитан оборвал доклад своего помощника. — Что-то ты, Виктор, не весел в последнее время. Случилось чего?

— Нет, всё хорошо. — Виктор удивился сегодняшней разговорчивости капитана. Обычно он болтуном не слыл.

— А вот у меня, что-то скребёт в душе… Думаю, что обо мне расскажут… потомкам. А? Гадость какую-нибудь?

— Зависит от того, кто сейчас победит.

— О! Верно говоришь, — хлопнул Крюков старпома по плечу. — А веришь, я раньше мечтал в дальние дали отправиться. Искать таинственные острова, сражаться с демонами… Правда, как на «Разбойник» перешёл… кстати, тоже старпомом, как и ты, — Назар окинул взглядом Виктора. — И возраста, кажется, того же был… О, Тенсес, как давно это было! Аж не верится!.. Ну, мы тогда имперским парням жару и задали!

Капитан снова замолчал и уставился в открытое окно…

— Что? Это Крюков придумал? — капитан-командор Косов покраснел, словно свекла.

— Говорит, что на своём «Разбойнике» уже подустал нести брандвахтенную службу-то…

— Да мне плевать, что он там устал или нет! Мне, думаете, тоже не надоело?.. Как капитана убило, и он сам возглавил команду «Разбойника», так и рвётся на подвиги… Герой, хренов!

— Но согласитесь, план отменный. Коли всё выгорит…

— Вот именно! Вот именно, коли выгорит. А коли, нет? — слюни изо рта Косова разлетались во все стороны.

Он вовсе никого не хотел слушать. Прорвать оборону с такими малыми силами, да в сложившейся обстановке — чистой воды самоубийство. Лучше бы дождаться подкрепления.

— Может, вы его выслушаете? — просил старший помощник. — Крюков на палубе… ждёт…

Косов и сам не понял, отчего согласился.

Глаза Назара горели, словно два факела. Он яростно принялся настаивать на своих планах.

— Я уверен, — горячо доказывал он, — что на днях имперские силы начнут штурм Вороньей горы. А оттуда, как вы понимаете, вся гавань и вся цитадель, словно на ладони. Стоит разместить пушки…

— Астральные пушки на земле не работают, — заметил капитан-командор.

— А если их поставить в непосредственной близости от береговой линии… к примеру, вот тут, на этом плато… или здесь, — Крюков ткнул пальцем на карте, — и тогда нашим кораблям полный… Цитадель же они разгромят катапультами, мы даже помочь не сможем…

— И что ты предлагаешь?

Крюков довольно улыбнулся и начал:

— Вы знаете, что я попусту болтать не буду. Предлагаю дело…Рисковое, но оно того стоит.

— Выкладывай…

А потом было знаменитое сражение у мыса Терпения. На стороне Лиги было лишь семь кораблей: пять фрегатов и два быстроходных клипера, один из которых — «Разбойник», возглавляемый Назаром. У Империи же десять кораблей: два галеона (один из которых красавец «Адмирал Эн-Шетех» — тридцати четырёх пушечная гордость флота, уничтожившая канийский флагман «Святой Воинственник Рокоит» в битве при Гриамме), шесть фрегатов и два шлюпа «Незеб Победитель» и «Баладур».

Рано утром имперские суда с удивлением увидели идущие к ним скорым ходом в боевом ордере фрегаты Лиги. Даже не смотря на своё преимущество, они бросились отступать, одновременно перестраиваясь для баталии. Но стремительность наступления и полная неготовность имперских сил к бою, окончилась тем, что два шлюпа арьергарда «Победитель» и «Баладур», оказались в одиночестве, да ещё на опасном расстоянии пушечного выстрела.

Маневренные клиперы Лиги, под командованием Крюкова, вышли из боевого строя, и в скором времени подоспели к вражескому арьергарду с обоих бортов, тем самым вынуждая их вести бой сразу на обе стороны. Подходя и сменяя друг друга в быстром маневре, ведя при этом прицельный огонь, клиперы нанесли серьёзные повреждения этим двум вражеским кораблям. Остальные пять фрегатов с лёгкостью разбили линию перестраивающихся для баталии имперских судов, нанося шквальный огонь по мечущимся кораблям.

В имперских силах началась нескрываемая паника.

Галеон «Адмирал Эн-Шетех» поднял сигнал, означающий «Следуй за мной», пытаясь отвести свои силы в дальний астрал. Но имперские корабли, уже начавшие уклонятся от боя с противником, чтобы провести починку полученных повреждений, не выполнили приказа контр-адмирала. Ведя беспорядочную стрельбу в сторону атакующих фрегатов, они рассыпали строй и оказались лёгкой добычей для канийских кораблей. Тем временем, «Разбойник», оставив, практически полностью разбитые, «Баладур» и «Победитель» на «попечение» второго клипера, направился к вражескому флагману, уже занятому сражением с настигавшим его фрегатом «Дерись». Несколькими точными выстрелами канониры Крюкова повредили движитель, и уж тогда Назар принял решение идти на абордаж…

Нерешительность в бою — вот, пожалуй, главная причина поражения имперских судов. Занятый разработкой плана десантирования для стремительного захвата Вороньей горы, контр-адмирал Саранг Ма не желал напрасно рисковать ни кораблями, ни своими людьми и потому всячески уклонялся от сражения. Ведь зачем бессмысленно гробить свои силы, когда можно было почти без труда расправиться с жалкими лигийскими войсками и флотом, высадившись на противоположном склоне горной гряды, разместить там пушки и катапульты, а затем разбить врага в пух и прах, или заставив капитулировать.

После сражения у мыса Терпения, о Крюкове заговорили в восхваляющих тонах. Правда, всю победу приписали Косову, повысив его до контр-адмирала, а Назару же доверили «Валир»… В Адмиралтействе за ним навсегда закрепилась стойкая слава весьма рискового парня…

— Что, ужин будет сегодня? — спросил Назар у зевающего старпома.

В этот момент тихо отворилась дверь и в каюту, словно тень вошла чья-то фигура. Это был человек среднего роста с висками, бритыми по северной традиции. Светлые волосы, короткая заснеженная бородка… Но Крюкова больше поразили глаза: чистые, большие… и ещё безумный взгляд…

Человек оглядел обоих человек, стоящих перед ним. Назара выдавало его капитанское платье.

— Где Касьян Молотов? — хрипло спросил незнакомец, обращаясь к Крюкову.

— А ты кто таков? — бросил Назар.

— Я - гнев богов…

То, что этот человек смог незаметно миновать стражников, указывало отменную сноровку. Перед капитаном и старпомом был настоящий профессионал. Таких в Сиверии днём с огнём не сыщешь. Наверняка, пришлый наёмник. А раз ещё интересуется Касьяном, то вот тебе и последнее доказательство.

Крюков выпустил очередное колечко дыма, сощурился и демонстративно опустил свою ладонь на меч.

Виктор в два счета подскочил к вошедшему, но в ту же секунду, едва он приблизился, как стал странно заваливаться на левую сторону, а потом и вовсе рухнул на пол.

Северянин вытер клинок о рукав полушубка и снова спросил:

— Где Касьян Молотов?

— Внизу… Только тебе это вряд ли поможет…

Незнакомец покосился на стол, где лежала связка ключей, ларец с письмами от «БВ» и донесениями из Светолесья, и усмехнулся.

«Нихаз меня дери! — чуть испугался Крюков. — Какая беспечность! Это надо же, чтобы я выложил все карты на стол, а в рукаве ничего не припрятал, даже завалявшегося козыря».

Северянин вытянул ещё и сакс. Он сделал пару шагов и почти без подготовки вступил в бой.

Крюков вдруг почувствовал что-то холодное, легко проникающее в грудь. Он непонимающе опустился на колени, попытался вздохнуть, но просто не смог.

Последнее, что отметил его угасающий разум, так это мерное сияние астрала. Сегодня он как никогда был прекрасен… Он манил, звал за собой… манил… манил…

Свет последней разумной мысли быстро угас в вечной тьме… И в ней не было никакого чистилища…

10

Касьян уже смирился с тем, что его жизнь кончилась. Запертый в тесной каюте внутри трюма, он безразлично смотрел на тоненький язычок пламени масляной лампадки, единственного источника света за последние месяцы.

В этом грязном немытом человеке с выбитыми зубами, опухшим от побоев лицом, было не узнать некогда красивого статного парня. Изорванная одежда, немытое тело, искусанное вшами, перебитые пальцы на левой руке, распухшие до уродливых размеров.

— Бросили… Никому не нужен. Сдохну тут, и никто не узнает о моих мучениях, — слёзы собственного бессилия душили Касьяна. Такой боли и таких страданий он сейчас не пожелал бы и собственному врагу.

Поначалу он ещё пытался возмущаться, ругался со своей стражей, но ежедневные побои довольно быстро угомонили его петушиный нрав. Кормили тут какими-то помоями, вода воняла тухлятиной.

Солому на полу меняли очень редко. Ведро с экскрементами в углу поначалу сильно пованивало, но и к этому запаху Касьян со временем привык.

Человек наедине с самим собой тоже не всегда бывает честным. Только со временем, часто размышляя над собственной судьбой, над своими ошибками и промахами, начинаешь к чему-то приходить. Сначала жалуешься на несправедливую судьбу, потом молишь богов о пощаде, мол, всё уразумел. И, наконец, просто смиряешься и опускаешь руки.

Касьяну частенько стали вспоминаться слова его брата Демьяна:

— За всё надо платить.

«Вот и моя цена всему тому раздолью», — горько улыбаясь разбитым ртом, сказал сам себе Касьян.

Единственный с кем он сейчас мог поговорить, это был он же сам. Касьян медленно сходил с ума.

— За всё надо платить… за всё…

Таким Демьяна видеть ещё никому не приходилось. Его аж трусило от злости. Он задохнулся в своих словах, не в силах сказать ничего вразумительного. Одна матерщина.

Касьян развалился на лавке, по привычке не обращая внимания на своего старшего брата. Уже не в первый раз ему приходилось выслушивать нотации.

Рядом, понурив голову, стояли наёмники Смола и его командир по прозванию Темник.

— Он первым бросился на вашего брата, — пробубнил Смола. — Если бы не я… то он…

Демьян вскочил с места и вдруг направился к Касьяну.

«Что он в этой жизни видел? — сверлил он глазами своего брата. — Вырос в нашей…в моей тени, как сорняк под дубом. Привык на всём готовом…»

— Встать! — крикнул Демьян так, что даже стены задрожали. — Ах, ты ж, сучий потрох! Говори, или, клянусь Сарном, я тебе голову откручу.

Касьян медленно поднялся и уставился в пол. Он был выше своего брата на целую голову.

«Кровь с молоком, — заметил про себя Демьян. — Жену бы ему толковую, чтобы держала в ежовых рукавицах да за причинное место. Но где ж такую найти?»

— Ты что же натворил? — строго спросил Демьян. — Тебе мало меня позорить? Сколько я буду разбрасываться деньгами, чтобы рты позакрывать всем, кому ты насолил? На той неделе с рыбаками подрался, лодки поломал, сети порвал… Благо, что мои ребята смогли с ними уговориться. Пришлось у Большого соснового острова им разрешить рыбачить…А там омуля знаешь сколько?

Демьян всё ещё ждал, что Касьян начнёт оправдываться.

— Какого… ты собрался идти к Руте Снеговой? — задал вопрос Демьян. — Тебе других девок мало?

Касьян нагловато усмехнулся, потирая довольную рожу. Молотов-старший вдруг дал такую затрещину, что брат отлетел в дальний угол.

— Ты даже сейчас не понимаешь, чем кончились твои… твоё баловство.

Демьян повернулся к Темнику и его сподручному Смоле. Последний тут же попятился назад, увидев сверкающие глаза Хозяина.

— Ну? Как всё случилось?

Смола поглядел на Темника, и тот кивнул головой, мол, рассказывай всё без утайки.

— Мы сидели в трактире, — начал наёмник. — Под вечер завалился интендант. Он уже пьяный был… Касьян вдруг сказал…

— Что? Говори, или я…

— Сказал про жену интенданта… про Руту…

— Ты, как девка, что в первый раз на сеновал пришла! Чего ломаешься?

— В общем, сказал, что на месте интенданта, сидел бы дома да драл бы Рутку-то. Баба, говорит, она сладкая. Такую грех не драть. Ну и… сказал, чтобы тот уступил её на ночь. За долги…

— За долги? Чьи? Мои? И как это «уступил»? — Демьян бросил испепеляющий взгляд на брата. — Она корова, что ли? Уступил!.. Это человек! Ты про человека говоришь!.. У-у, бестолочь!

— Ну… знамо как уступил…Петуха запустил и…

— Г-р-р! Д-дальше что?

— Я разборонил их, и мы с Касьяном пошли на двор. Чуть погодя ему всё же моча стукнула… в общем, взбрело в голову-таки пойти к Снеговой. Я говорю, мол, постой, не дури. Но вы же понимаете, кто я для Касьяна-то…

Демьян наклонил голову книзу и тем со стороны стал напоминать разъяренного быка, готового вот-вот ринуться на своего врага.

— Далась вам всем Рута! — гыркнул он. — Человека и так жизнь радостью обделила, так вы к ней все, как кобели… То Тихон, то Касьян, то… Ни рожи, ни кожи. Что вы в ней все нашли?

Вопрос был задан вообще не понятно кому. Смола растеряно смотрел на Хозяина, не понимая, что хотят от него.

— Дальше что? Чего застыл, как истукан каменный?

— Д-д-да… Тут мы… тут мы снова столкнулись с интендантом. Он был пьяный в зюзю… На ногах почти не держался. Они сцепились, что собаки… Интендант мужик здоровый. Схватил дрын и хотел им бахнуть по башке вашего братца, — уже смелее стал рассказывать Смола, не сдерживаясь в выражениях. — Я и подскочил, да и дал в ухо. Интендант свалился наземь… Кто ж знал, что там камень? Что он виском ударится…

Демьян глухо рыкнул и снова сверкнул глазами. Он повернулся к скулящему у стены Касьяну.

— Хорошо, темно было, — добавил Смола. — Никто не видел. Мы взяли тело и отволокли к пристани и в воду…

— Да чего его жалеть-то! — всхлипнул Касьян. — Он вор… Ты же знаешь.

— Закрой свою вонючую пасть! — огрызнулся Демьян Молотов. — Вор он, или нет, не тебе решать. Ясно? У меня с этим человеком свои дела были, как и со многими другими… А теперь его нет. И долг некому отдавать. Мне, между прочим, от него живого больше проку было, нежели от дохлого… Ох, и накрутил ты дел, Коська! Драть бы тебя батогами…

Демьян понурил голову и подошёл в красный угол, где висел роскошный позолоченный образ Святого Тенсеса. Внизу горели лампадки, источая вокруг себя благоухающий запах мирры.

— Сделанного не воротишь, — сказал Темник.

— Слушай, Ваня, хоть ты не тошни! — бросил через плечо Хозяин. — Ты лучше за своими людьми посматривай. Видишь, как распоясались. В узде их… крепко… Понял?

Молотов замолчал. Он долго о чём-то раздумывал, а потом заявил:

— Позовите мне Хрипунова.

Смола живо выскочил вон и через несколько минут в комнату вошёл управляющий.

— Завтра же, — начал Хозяин, — вот этого человека (тут он указал холёным пальцем на брата) тут быть не должно.

— А куда его? — заклипал глазами Хрипунов.

— Куда? В Гравстейн, к братьям. Пусть они приглядывают за ним. Может, дело какое поручат…

Управляющий исполнительно кивнул.

— Бестолочи! Одни бестолочи! — досадовал Демьян. — Ничего в это жизни не видели! Ничего! Запомни, сопляк, — он обратился к Касьяну: — в этом мире ничего бесследно не происходит. За всё надо платить! За всё! Слышишь? И тебе ещё смерть интенданта аукнется. Уж будь уверен! Боги не слепые… А сейчас — пошёл вон!

Касьян встал на ноги и обтрусился. Его хищное недовольное лицо исказилось недовольной миной. Он хмуро хмыкнул и вышел из комнаты. А за ним следом отправился Хрипунов.

— Вот что, Смола, — обратился Демьян к наёмнику. — Мне не в чем тебя упрекнуть. Вроде, как и службу служишь… Однако, на глаза мне больше не попадайся. Уразумел?

— Да, Хозяин.

Демьян прищурился, внимательно разглядывая тёмное лицо Смолы.

— Поверь мне, — вкрадчивым голосом проговорил Молотов, — что и тебя не минет кара богов… Ничего просто так не проходит. Тем или иным образом, раньше или позже…

Взгляд Демьяна, казалось, остекленел. Несколько секунд он взирал в свою «бездну», а потом резким тоном сказал:

— Свободны… оба.

Темник и Смола вышли из комнаты. Демьян ещё долго сидел за столом, обдумывая события вчерашнего вечера.

Да, утро что-то не задалось, — горько пошутил Молотов. — Стыдно-то как… Ещё и брат родной… Что делать-то? Как в глаза Рутке смотреть. Обещал же ей муженька не трогать… Да-а, наворотил братец, Нихаз его дери! Эх… Да я и сам виноват. Слишком много потакал ему. Всё жалел, что без мамки рос… Видишь, до чего дошло? — обращался к самому себе Демьян. — Сейчас в некотором роде несчастный случай (тут, главное, чтобы всё так и подумали, мол, утоп интендант в Вертыше по пьяни), а потом может статься, что и намерено кого покалечит… или убьёт…

— Можно? — заглянул управляющий.

— Что ещё? — недовольно кинул Демьян.

— К вам какой-то человек…

— Кто таков? Чего хочет? — Молотов недовольно скривился.

И тут же его пронзило: «А если это свидетель? Что, коли кто-то всё-таки всё видел?»

— Мне он незнаком…

Молотов напрягся: «Гнать того прочь, или звать сюда?»

— Он просил вам кое-что на словах передать. Сказал, что вы поймёте.

— Говори тогда, чего тянешь?

— Он спрашивает, какого цвета у нас, в Сиверии, солнце.

Хозяин вдруг побледнел и, как показалось Хрипунову, испугался.

— Зови его. Быстро!

Через пару минут в светёлку вошёл мужчина средних лет, одетый в простую одежду. Но что-то в нём выдавало благородные корни.

— Доброго здоровья тебе, Хозяин, — несколько иронично проговорил незнакомец.

— Благодарствую… Кто ты? Зачем пожаловал?

Человек не стал представляться, а начал сразу с дела:

— БВ говорит, что у вас в Сиверии бледноватое солнце, оттого, мол, и холодно.

— Кто говорит? — не понял Демьян.

Незнакомец едва изогнул бровь, вроде, как удивился. Его острый подбородок приподнялся кверху.

— Белый Витязь…

— Т-с-с-с! Зачем так громко?

— Тогда не стоит спрашивать лишнего… Итак?

Демьян вздохнул, вспоминая отзыв:

— Зато у вас в Темноводье одни болота с жабами.

Человек улыбнулся и приторным голоском сказал:

— Долг, что говорится, платежом красен. Верно?

Демьян прищурился. Мысли засуетились, словно мыши, завидевшие хозяйского кота: «Вот и расплата, сам виноват. Надо было не одалживаться… дело своё спасал. Ну как: доспасался?.. И какого я сегодня поминал о божьем наказании? Накликал беду…»

Молотов нехотя кивнул.

— В Могильную бухту скоро прибудет «Валир» с командой, — продолжал незнакомец.

— И что? — не понял Молотов.

А сам вдруг подумал, что откуда им ведомо про сию бухту. Тут, в Сиверии, мало кто о ней помнит. Да и дорога к ней затеряна в Гиблых Скалах. Не всякий-то и найдёт…

— Должок пора возвращать, — уже без патоки в голосе ответил незнакомец.

Как не вовремя, — досадовал Демьян. — Ой, как же всё не вовремя.

— Нельзя ли отсрочить платёж? — сухо спросил Молотов.

— Нет. Но мы готовы брать не только золотом.

— А чем? — пришёл черёд удивляться Демьяну.

— Можно и медью…

Купец судорожно сглотнул и снова побледнел.

Рудники! Откуда они прознали? — Молотов сжал кулаки.

— Когда «Валир» станет на прикол в бухте, он будет готов принимать твою медь… Ну и не только её…

Тихо-тихо щёлкнул замок, и отворилась дверь. На пороге стояла неизвестная фигура какого-то человека, укутанная в мохнатый полушубок.

— Касьян? — тихо спросил незнакомец.

— Я…

— Вставай… И тихо, не шуми.

Парень поднялся и сделал пару неровных шагов.

— Кто… вы?

— Меня послал твой брат, Ефим.

Сердце у Касьяна тут же ёкнуло и забилось быстрее.

— Да? Неужели он не забыл? Не бросил…

— Тихо ты! Идём со мной.

От долгого сидения в тесной каморке, ноги Касьяна стали плохо слушаться. Его заплетающаяся походка приводила к тому, что он часто спотыкался. Наконец, незнакомец остановил его с недовольным видом.

— С такой скоростью мы до Острога через год доберёмся.

Касьян пожал плечами, мол, я не виноват. Его страшное распухшее лицо, некогда соблазнившее не один десяток девиц, теперь напоминало рожу какого-то забулдыги.

— Били? — участливо спросил незнакомец.

Касьян судорожно вздохнул. В памяти всплыли страшные дни заточения…

— Да вы знаете, кто мои братья? — кричал Касьян. — Если они узнают…

— Конечно, узнают, — усмехнулся человек, которого все здесь прозывали Лешуком.

Его сподручные дружно расхохотались. Потом Касьяну долго мяли бока, пока он в беспамятстве не свалился на пол.

Как-то утром он увидел перед собой Ефима.

— Ты? — Касьян вскочил и жарко обнял брата. — Где я?

— В Ухающем лесу, — грустно сказал Ефим.

— Ну всё! Хватит бабьих нежностей, — бросил Лешук. — Ты, Ефимушка, думаю, уже понял, что мы шутить не будем?

— Понял, — огрызнулся брат.

— Что это значит? — испуганно спросил Касьян. Все надежды на то, что его сейчас освободят, таяли прямо на глазах. — Ты меня оставляешь с ними?

— Я тебя вытащу, — бросил напоследок Ефим. — Обещаю.

— Стой! Подожди! Не оставляй меня здесь! — Касьян, было, вскочил, но его тут же усадили на солому. — Дай им денег! Я прошу тебя… Брат!

Но Ефим лишь пожал плечами и больше никого из родных Касьян не увидел.

— Суки! — взревел он, вскакивая на ноги.

И тут же получил сильный удар в живот. Его тут же вырвало на свои шикарные сапоги.

— Мы церемонится, не будем, — гаркнул Лешук. — Будешь шуметь, будешь наказан.

— И что вы хотите от меня? — в отчаянии крикнул Касьян.

— От тебя? — наёмник расхохотался. — Ребята, он себя не понятно кем возомнил! От тебя, дорогой ты мой, ничего не нужно. А вот от Хозяина…

— Так дело в нём? Он вам денег должен?

— Ха! В самую точку! — снова расхохотался Лешук.

— Ах, вы ж свиньи…

Закончить Касьян не успел. Ему тут же врезали по зубам.

— Заткни свой рот, сосунок!

— Он нас свиньями назвал! — возмутился кто-то из бандитов. — Ты, гадёныш, не знаешь, с кем связались твои хреновы братья.

— Врежьте ему ещё для острастки, — приказал Лешук, выходя вон из избы. — Да… и будет ему уже девок-то драть! Пора и честь знать!

Следующий удар пришёлся прямо в пах…

Касьян приблизился к незнакомцу и тихо сказал:

— В каюте капитана есть «Камень путешественника».

— Что? — резко повернулся человек.

— Я видел его… Они думали, что я без сознания. Старпом достал «камень» из сундука…

— Что это такое?

— С его помощью можно совершать перемещения к порталу, на который настроен «камень».

— Метеоритное железо?

— Наверное… Я слышал, как старпом рассказывал кому-то… Они нашли… или забрали эту вещь у какого-то эльфийского мага. Кажется, Клемента… не помню дальше… чего-то там…

— Интересно, интересно. Откуда мятежники знают о работах Клемента ди Дазирэ?.. И на какой портал настроен этот «камень»?

— Вроде на тот, что в столице.

Незнакомец задумался.

— Вот что, — сказал он, чуть погодя, — отправимся туда и попробуем воспользоваться этой штукой. У тебя, кстати, есть знакомые в столице?

— Сёстры…

— Да? Так-с… Ладно… ладно…

Касьян и его освободитель поднялись вверх, и вскоре очутились в каюте капитана. Молотов чуть вскрикнул, увидев мертвые тела Крюкова и его старпома.

— Где «камень»? — спросил незнакомец.

— Там… в сундуке…

Несколько минут и на свет был извлечён тёмный кусок метеоритного железа.

— Он? И как им пользоваться?

Касьян взял «камень» и вытянул из сундука медную узорчатую рамку.

— Вставляем сюда, — начал объяснять он. — Тут только одно «но»: «камень» для одного человека.

— Замечательно, — нехорошо усмехнулся незнакомец.

Касьян испугался, понимая вдруг, что ему придётся остаться на корабле, а незнакомец, пришедший его спасать, сам отправиться в Светолесье. Он бы на его месте так и сделал…

— Слушай меня внимательно, — вдруг сказал наёмник. — Попадёшь в Новоград: ни в коем случае не иди к своим сёстрам. Что-то в твоей истории не чисто… Лучше найди в портовой слободке трактир Заи Корчаковой. Скажи что ты от Бора… Запомнил?

Касьян рассеяно кивнул.

— Тайно сообщишь своим братьям, что ты свободен. Тайно! Понял?

— А ты что?

— У меня тут дел ещё по горло. Ну, давай… Тенсес тебе в помощь!

Касьян вставил камень в рамку и тут же словно получил мощный удар в грудь. Через пару секунд он с шумом грохнулся на спину в огромной зале…

11

Для того, чтобы теперь выбраться из бухты, кишащей мятежниками, пришлось снова идти на хитрость.

По-прежнему бушевала метель. Пользуясь плохой видимостью, я пробрался к частоколу и взобрался на самодельную башню. Дозорный, стоявший прислонившись к деревянному щиту, вроде как подрёмывал. Укутанный в теплую шубу, облепленный снегом, он напоминал ходячий шар.

Я на всякий случай ещё раз огляделся, не наблюдает ли кто за мной, а потом, зажав рот дозорному рукой, вогнал нож под горло, стараясь, чтобы его лезвие достало мозга. Тело стража сразу обмякло и повалилось книзу.

До земли было аршин семь. Прыгнешь — можно и ноги сломать. Но открыть ворота мне бы без боя не удалось, потому надо было что-то выбирать.

Я перемахнул через невысокую ограду и на руках опустился вдоль частокола к земле. Секунду-другую повисел, собираясь духом, и затем разжал пальцы.

Правая пятка ударилась обо что-то твёрдое и меня пронзила сильная боль. В следующее мгновение тело потянуло к земле, и я покатился в сугроб.

«Только бы ногу не сломал… Только бы ногу… Иначе, мне конец!» — мысли вихрем пролетели в сознании.

Я попытался встать. Кажется, лишь сильно ушибся. Ныло отчего-то всё тело.

Ковыляя к ущелью, матерясь про себя, за свою неловкость, я поспешил, как мог, в темноту, подальше отсюда. А то утром, когда хватятся и капитана, и Касьяна, мятежники быстро снарядят погоню.

Я вспомнил про бумаги, которые нашёл в ларце Крюкова. Там много занимательного… Особенно привлекали внимание послания от какого-то БВ.

Надо бы кому-то эту переписку показать. Но вот кому? Уряднице? Так она баба же… Тут кто-то посерьезней нужен.

Эх, передать их Жуге Исаеву…

Слушай, а, может, надо было их всучить Касьяну? — Нет… Нет… Не хватало ещё такие документы отдавать первому встречному… Да и к тому же, вдруг он не попал на столичный аллод. Мы, помнится, тоже с острова Клемента тоже как собирались переместиться в Новоград, а очутились непонятно где.

Нога начинала сильно ныть, видно забил её хорошо (этого ко всему прочему не хватало). Надо бы остановиться для небольшой передышки.

Ветер дул не переставая. Здесь в ущелье он многократно усиливался. Снег, разносимый им, засыпал всё вокруг толстым слоем. Если раньше его покров едва доходил до колена, да и то местами, то теперь приходилось усердно прокладывать себе путь. Несколько часов, и ущелье заметёт так, что ввек не откопаешься.

Да, ну и ночка сегодня выдалась. Такой погодки давно не видывал…

Вспомнился Тур со своими молодцами. Как мы пережидали бурю в Уречье, пили полугар, чтобы согреться.

Я вытянул флягу и сделал последние глотки. Сил это не прибавило, но создалось впечатление, будто не так уж и холодно.

Собравшись силами, и, превозмогая боль, я заспешил дальше. Надо бы добраться до берега Вертыша, а там найдётся место, где укрыться.

Идти становилось уж совсем невмоготу. И дело не в ноющей ноге (кстати, теперь побаливало и колено), а в слишком большом напряжении. Казалось, что сил расходуется уж слишком много, а толку никакого. Идёшь себе, идёшь, а ущелью ни конца, ни края.

За следующим поворотом меня ждал неприятный сюрприз: прямо посреди прохода стояла наполовину занесённая снегом человеческая фигура. И не надо было быть пророком, чтобы понять, что это нежить.

Восставший мгновенно оживился, едва заметил живого человека. Я несколько растеряно попятился, пытаясь снять с плеча лук.

— Взрыв! — наложил я проклятие и тут же понял, что поспешил.

Стрела сорвалась с тетивы и умчалась вперёд. Восставшего разнесло на куски, а на меня сверху тут же посыпались камни вперемешку со снегом.

— Вот дурак! — заорал я во всё горло и бросился вперёд, что есть мочи.

Ноги не слушались. Ощущение было сродни тому, которое бывает во сне, когда хочешь убежать, но не выходит. Меня стремительно засыпало. Каменные осколки барабанили по плечам, один больно стукнулся в спину, чуть пониже поясницы. Благо в голову, прикрытую руками, ничего не треснулось. Не прошло и минуты, как моё тело оказалось практически похоронено, под белым плотным саваном снега и камней.

Я был в полной панике… пытаюсь вырваться из ловушки… гребу и руками и ногами из последних сил. И вот когда мне показалось, что пришёл конец, в лицо ударил порыв морозного воздуха… Я судорожно вдохнул, словно только что вынырнул из воды.

Выбрался… Слава Тенсесу…

Ещё минуту разгребался, вытягивая самого себя из-под завала и затем, ощутив неимоверную усталость, тяжело опустился на землю. Непослушные обмороженные пальцы нащупали что-то среди камней. Хотел разглядеть, но в этой бушующей тьме, это был сделать невозможно… Похоже на амулет… Наверное, от Восставшего. У него, кажется, что-то висело на груди…

Ладно, хрен с эти амулетом, — я засунул его за шиворот. А в голове меж тем уже крутилась другая мысль: надо идти. — Нельзя отдыхать… Никак нельзя…

Но тело ныло, каждая мышца болела. Я так выложился, что уже не было никакой возможности подняться. Если не прилягу и хоть немного не отдохну, то кончусь прямо здесь.

Дышать было трудно. Воздуха не хватало…

Слава, Сарну, что мне удалось выгрести из-под снежного завала. И хорошо, что никаким камнем не прибило. А то нашли бы меня чуть позже мятежники.

О-о, — сказали бы они. — Это, наверное, тот, кто убил нашего капитана и старпома. Гляньте, как его боги наказали. Так ему и надо!

О, Тенсес, что за глупости в мою башку лезут? — я сквозь силу усмехнулся и растянулся на земле.

Ветер в ущелье был просто ужасным. Понятно, что если не встану в ближайшее время, то меня или занесёт, или… В общем, замёрзну тут…

Да, может, так и надо. Видно, пришёл конец моему «служению»…

Смешно, ей-ей! Ты, Бор, верно болен головой. Вставай! — Да отцепись ты, репейник! Немного поваляюсь…

Мозг словно отключился, погружая разум в темноту…

Я сидел у вечернего костра. Подле были дружинники, чуть дальше старый Гуннар.

Ингос. Белый Мох — старое болото…

На плечи медленно опускался снег. В воздухе пахло жареным мясом.

Старик Гуннар, казалось, заснул с открытыми глазами. Он сидел прямо у костра, не мигая, глядя на его языки, пляшущие в своем первобытном танце. Вдруг наставник откашлялся, прочистил горло и негромко заговорил:

— Во времена, о которых сейчас не знают ни люди, ни эльфы, ни кто иной, живущий в Сарнауте, поскольку тогда не было тех, кто мог бы запомнить, — Гуннар вытер широкой ладонью своё морщинистое лицо, и продолжил: — тогда и родился первый хримстурз. Это был Эльвагар, один из двенадцати инеистых великанов. Он был так огромен, что, говорят, достигал неба.

— Кто говорил? — подал голос весельчак Эгнер. — Никого же не было, ты сам сказал.

Но Гуннар проигнорировал насмешку дружинника. Он посмотрел на меня и чуть погодя продолжил:

— У него была серебристая ледяная борода, такие же волосы на голове… Его нрав был буйным, ярость — безмерной. И жил Эльвагар в стране мрака и вечной тьмы. Но Сарн в великой мудрости своей не желал видеть в этом мире ничего из тёмного мира…

— Хримстурзы, инеистые великаны, создания Нихаза? — спросил я.

— Кто знает… Умные люди мне говорили, что некогда прочитали в одной древней книге, будто эти великаны были раньше богов. Это было настолько давно, что никто уж не знает всей правды.

— Сарн их уничтожил? — снова спросил я.

— Только одиннадцать братьев Эльвагара. Фьерма, Ульга и прочих. Сарн, Бог Света и Светом же он их и победил. Очистил от дикого первородного зла… Но Эльвагар скрылся на севере, где в самом тёмном ущелье, в таком, куда никогда не проникают лучи солнца. Это он породил ледяных великанов — турзов. Во время сильных буранов, если очень постараться, можно увидеть этих чудовищных созданий. Ни в коем случае человеку нельзя приближаться к ним. Они унаследовали от своего прародителя бешеный нрав и запросто способны заморозить живое существо.

— Они не боятся огня? — спросил я.

Эгнер, сидевший рядом, расхохотался:

— Огня? Да они дунут на твой костёр и превратят его в ледяные головешки!

— Только истинный Свет способен противостоять турзам, — добавил Гуннар. — Сейчас инеистых великанов и не сыскать. Разве только вот на дальних аллодах, говорят видели их… в Сиверии, на Новой Земле…

Что-то шершавое и влажное тернуло меня в щёку. Я с трудом разлепил заиндевелые веки. В серой предутренней мгле на меня глядела чья-то звериная морда. Понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что это рысь.

Твою мать! — попытался встать, ежесекундно охая. Руки-ноги почти не слушались. — Какого…

Это, конечно, была не типичная серая рысь, которых в Уречье была тьма тьмущая. Лесная… рыжая, — отметил я. — На Ладу похожа… Хотя все они на одну морду. Думала, что я дохлый. Сейчас бы отгрызла бы мою рожу. Хотя, падалью же они, вроде, не питаются… И охота ей было в такую погоду шастать. Да ещё в ущелье. Тут и зверя никакого… Стоп!

— Лада? — спросил я.

Рысь спокойно опустилась на задние лапы и уставилась на меня своими горящими глазами. Такое ощущение, что её нисколько не смущали погодные условия.

— Лада, ты? — интересно, какого ответа я ждал от зверя. Аж самому смешно стало.

Я снова прикрыл глаза и стал проваливаться в дрёму.

А ну её, ту рысь! — мелькали мысли, как зайцы на поле. — Пусть жрёт… Ещё немножко отдохну… чуть-чуть…

Снова по лицу прошёлся шершавый язык. Я даже не стал глаза открывать. Лада чуть укусила меня за замёрзшее ухо. Мне поначалу и не почувствовалось, что его трогают (во как окоченел).

— Куда ты меня тянешь? Что ты от меня хочешь?

Апатия такая, что не передать словами. Ну, ничего не хочется. Просто лежать… бесконечно и долго…

Замерзнешь же, — талдычит трезвомыслящая моя частичка. — Вставай, балбес ты такой! Отморозишь себе что-нибудь… Вставай!

Лада укусила за руку. Было больно.

— Эй! — рассердился я. — Ты что, зараза, делаешь?

Но, кажется, рысь мои окрики не сильно испугали. Она прямо-таки заглядывала мне в глаза, словно звала за собой.

— Идти следом? — чуть откашлявшись, спросил у Лады.

Смотри, не мигает… Ждёт.

Я поднялся на колени. Рысь тут же выпрямилась и стала ко мне вполоборота.

— Сейчас… Думаешь, легко подняться? Тут все тело ломит…

Идти было поначалу трудно. Ветер лишь чуть поутих. Снегу намело столько, что до весны откапываться.

Лада легко перескакивала с камня на камень. Она периодически останавливалась, глядя лезу ли я позади, или снова свалился отдыхать.

Медленно… медленно я двигался вперёд. От постоянного движения хоть кое-как, но согрелся. Правда пальцы на руках и ногах не чувствовались. Они шевелились, и это радовало, но я уже начинал переживать, что уж как бы я их не отморозил…

Небо постепенно светлело. Наступало утро следующего дня.

Я вышел к некогда рухнувшей скале, скрывающей проход к ущелью… Этому бесконечному ущелью Гиблых Скал, ведущем к Могильной бухте. Кстати, теперь меня не удивляло такие странные названия этой местности…

Удивительно, что я выбрался отсюда, что выжил. Лада снова оглянулась, а потом стремительно направилась за холм, и больше я её не видел.

Далеко впереди виднелся тёмно-серый лёд Вертыша. Но мой путь лежал дальше: к сгоревшему Острогу…

12

Огонькова намеренно вышла из избы. Погода и не думала меняться. Который день буран. Этот сумасшедший ветер буквально валил с ног.

Мила ещё раз посмотрела на темное вечернее небо затянутое низко летящими мрачными тучами и пошла назад в единственно уцелевшую во всём Остроге избу, где ютились все выжившие. Кстати говоря, их число выросло до тридцати четырёх душ: кое-кто во время того страшного пожара убежал в Кедровую падь, что была на востоке, недалеко от горной цепи.

— Где же вы там укрылись? — спрашивала урядница, глядя на измученных людей.

— Да рядом с джунскими развалинами, — смущенно улыбаясь, отвечал за всех молодой десятник Мирон. У него было опалённое лицо, с выгоревшими бровями. На щеке виднелся длинный засохший порез.

Огонькова попыталась вспомнить, где эти развалины, но не смогла, поскольку со дня прибытия в Вертышский Острог больше занималась укреплением крепости, то так и не соизволила толком ознакомится с местностью.

В тесной избе было тепло. Люди расположились, кто, где мог.

Дела наши совсем плохи, — снова подумалось Миле.

Но она уже успела взять себя в руки. Её уверенность в словах и действиях положительно влияла на умы подчинённых.

В голове урядницы медленно складывался план дальнейших действий. Воедино все мысли пока собрать не удавалось, но едва сегодня в обед вернулись гибберлинги — семья охотников Стрелок со свежими новостями, как Огонькова чётко поняла, что надо предпринять.

— Дела плохи, — сообщила старшая сестра «ростка». — «Ворота» нам не пройти… Там орков, что блох на собаке. Интересно, — тут она задумчиво поглядела на Милу, — как тому разведчику… Бору… как ему удалось пройти меж Великанов и остаться не замеченным?

— То есть?

— Орки там обосновались конкретно… Муха не пролетит. Мы сами еле-еле отбились…

— Да… Действительно интересно.

— Не по воздуху же он летел?.. А, кстати, где этот парень?

— До сих пор не вернулся с Костяной равнины.

— Долговато…

Огонькова уже не слушала.

— Надо бы сообщить о том, что у Великанов целое войско орков, — продолжали гибберлинги.

— Предупредить надо, — соглашалась Мила. — Само собой… Однако, меня сейчас занимает иной вопрос. У нас сейчас открылся такой шанс…

Объясниться она не успела. Острожники сердито выругались.

— Всё! Подмоги с юга не будет… наверное, до весны, — говорили они друг с другом. — Да и сколько надо сил, чтобы пробиться через Великаны? У нас же путь только на север к мысу Доброй Надежды…

— Всё! Потеряли мы эту часть аллода, — печально заметил кто-то в глубине избы.

— Может и не совсем, — вставила Огонькова слово. — Может…

— Может, не может… — старшая сестра Стрелок резко встала. — Надо предупредить Стержнева и гибберлингов из Гравстейна, что прохода на север нет. Здесь их ждёт ловушка…

Урядница подняла руку в знак тишины.

— Судя по всему, — степенно начала она, глядя на языки костра, — большая часть орков отошла к Великанам. Значит их стойбище практически беззащитно… Нам надо действовать! Именно сейчас действовать!

— Без разведки? — спросил кто-то. — Это опасно…

— А Асыка? — подал голос другой воин.

— Асыка? — переспросила урядница. — Не думаю, чтобы он отсиживался в стойбище, коли у Великанов возможна хорошая драка.

— От тебя? — наёмник расхохотался. — Ребята, он себя не понятно кем возомнил! От тебя, дорогой ты мой, ничего не нужно. А вот от Хозяина…

— Так дело в нём? Он вам денег должен?

-Ха! В самую точку! — снова расхохотался Лешук.

-Ах, вы ж свиньи… - Закончил Касьян.

Огонькова была уверена в том, что этот орк рванул вместе со всеми к «воротам». Теперь, после того, как на Острог натравили людоедов, заварушка намечалась только у Великанов. Семейка Стрелок утверждала, что там собралось не меньше двух сотен вражеских бойцов. Стойбище осталось без прикрытия.

Урядница уже рисовала в своём воображении победу над орочьим посёлком.

Да, — думала она, — адекватный ответ нужен был. И нужно было показать врагу, что острожники умеют давать сдачи. А уж после, коли останутся живы, и отходить к мысу Доброй Надежды.

Входная дверь резко отворилась и на пороге появилась чья-то заснеженная фигура. Воины, сидевшие ближе к дверям, вскочили на ноги, хватая оружие.

Незнакомец спокойно вошёл внутрь, чуть отряхивая налипшие комья снега, и зло буркнул:

— Чего-то у вас ни одного дозорного. Так и схлопотать по шапке не долго.

— Сейчас сам схлопочешь, — бросился вперёд десятник Мирон.

В следующее мгновение он изменил направление движения и влетел в стену со смачным звуком.

Пришедший человек небрежно сплюнул на пол и подошёл к печке, где вовсю полыхало пламя. Огонькова узнала его: это был Бор, разведчик, которого она просила сходить к великанам. После такого долгого отсутствия, он вернулся совсем один. А значит…

— Спокойно, — ровным голосом сказала урядница ратникам. — Это свой.

Бор присел на лавку подле печи прямо рядом с шестком, и, полуобернувшись, глядел на огонь. Взгляд его усталых безумных глаз впился в языки пламени, словно голодный клещ в шкуру собаки. Прошло несколько минут в полном молчании. Воины смотрели то на на него, то на урядницу не понимая, что делать дальше.

Мирон, охая, поднялся на ноги, пытаясь сориентироваться, где он находится.

Бор протянул руку и забрал у сидевшего рядом приказчика Егора Хватова миску с горячим бульоном. Потом он одним махом выпил её содержимое и довольно крякнул.

И только после этого Бор поднял взгляд на Огонькову и ответил характерным жестом, означающим, что спасти никого не смог.

Нужен адекватный ответ! — решительно сказала сама себе Мила. — Оркам нужен урок! Жестокий урок!

— Погода нам благоприятствует, — сказала она своим воинам. — Думаю, буран ещё продержится пару деньков. И подмога в стойбище не придёт, и орки оттуда лишний раз не вылезут. Нам надо не упустить свой шанс… пока они в меньшинстве. Отомстим за наших товарищей. Кровь за кровь!

Острожники соглашались с этим планом, и уже старательно затачивали оружие, подтягивали амуницию, готовясь к своему, может быть последнему, походу в орочье стойбище. В поведении воинов уже не наблюдалось того панического страха, которое проявилось в первые часы после пожарища.

Они тихо переговаривались друг с другом, а Бор, на которого сейчас смотрела Огонькова, сидел с опущенной головой и, судя по всему, спал.

Ему едва-едва хватило сил добраться сквозь нескончаемый буран к Острогу. При этом он умудрился не заблудиться среди бушующей стихии. Два бесконечных дня пути… Голод, холод, усталость… Едва горячий бульон достиг желудка, на разум навалилась дремота. Сил удерживать сознание в бодрствующем состоянии просто уже не было. Тьма окутала мозг, погружая его в сонное болото.

— Мы обрушимся на них в праведном гневе, — наигранно улыбаясь, говорил один из острожников. — Сарн на нашей стороне…

— Богам всё равно, что творится в этом мире, — уверенно сказал Хватов. Он хмуро глянул на фигуру Бора, на его руки с грязными пальцами, сжимающими гарды мечей, на тонюсенькие полоски талой воды, капли которой медленно стекали по раскрасневшемуся в тепле овальному лицу. Даже в таком виде этот человек внушал ему страх.

— Согласен, — вставил своё слово воин средних лет, сидевший возле урядницы. — Будь то хоть Сарн, хоть Нихаз. Без особой разницы. Они глядят на наши бесчинства и, небось, думают: «Да пусть, что хотят, то и делают. Подерутся да разберутся»…

— Нет, — возразил Мирон, уже успевший придти в себя. Он периодически потирал ушибленную скулу. — Так тебя заставляет думать Нихаз… У тебя опускаются руки, смысла в борьбе нет. Ведь зачем? Всё одно победит зло… Нихаз хитёр.

— Нихаз! — вступила в разговор урядница. — А Сарн же что, по-твоему? Или ему действительно наплевать на своих «детей»?

— Сарн? Ну, не знаю…

— Ни одна мать во всём Сарнауте… — Огонькова запнулась и засопела. Она вдруг встала, глядя на костер, зажала рукой рот.

Вдруг подумалось, что она сейчас снова истерично зарыдает.

— Даже матери идут на смерть за спасение своего ребёнка. А что же Сарн?.. Не бог, а хлюпик какой-то… Или, кто сильнее, тот и прав?

Поднялся такой гомон, что хоть вон беги. Кто возражал, кто поддерживал Милу.

Бор приподнял голову, хмуро окинув всех присутствующих. Он какое-то время пытался слушать, о чём идёт разговор.

— Вот завтра двинемся на орков, — сказал сидевший подле Огоньковой воин, который весьма профессиональными движениями затачивал меч, — и посмотрим, что вы все скажете, едва мы столкнёмся лицом к лицу с орками. Кого будете поминать?

— Послушайте… Послушайте…

Это пыталась встрять в разговор Люсиль. Но никто даже не оглянулся на эльфийку.

— Не надо нас страшить, — подбоченились кое-кто из острожников.

— Тихо всем! — гаркнула урядница. — Утихомирились!

Она окинула всех суровым взглядом и снова остановилась на Боре.

13

Авантюра… Огонькова сама не понимает, какую кашу может заварить. Надо было бы поговорить с ней с глазу на глаз, но итак стало понятно, что я, ни на что не смогу повлиять. И урядница, и её люди нацелены только на одно: на месть. А ведь несколько дней назад всё было иначе. Почти никто не желал драться…

Поспал я от силы минут двадцать. Сонный туман немного развеялся и оскомину, так сказать, мне удалось сбить, потому сейчас мог хоть более-менее разумно мыслить. А то эта путаница в голове…

Кстати, и снова я жив. Как тут не вознести хвалу Тенсесу и прочим святым? А ещё Сарну и… и… и вдруг мою голову посетила совершенно невообразимая мысль: что, если боги выпустили меня из чистилища, потому что там никого кроме меня и не было? Понимаю сам — дикая идея. Совершенно дикая… Но что если моя миссия — заставить Искры отправляться в чистилище, где им самое место? Потому так за меня и «переживают» боги, старательно оберегают…

Послушай, Бор, а куда тогда Искры отправляются сейчас? — спрашиваю сам себя и вдруг понимаю, что зашёл в тупик. — Вот именно, куда?..

Споры у острожников немного поутихли. Урядница, надо отдать ей должное, навела порядок.

— А ты что скажешь, Альфред? — вдруг намеренно громко обратилась она к чернокнижнику, сидевшему у кривого окошка.

Мне казалось, что он был совершенно безучастен к общему спору.

Эльф медленно поднял взгляд на урядницу, также неспешно пробежался по всем присутствующим. Никто не знал, о чём он сейчас думает. Его пронзительный взгляд буквально прошивал насквозь, всякого, на ком он задерживался.

«Это было накануне, — мелькнуло в голове Альфреда. — Как сейчас помню… За пару дней до поглощения аллода Астралом».

Альфред уже несколько раз вспоминал ту странную беседу, и всё никак не мог найти в ней того смысла, который пытался ему по своему передать Великий Маг. Тогда не мог.

…Чернокнижник сидел в уютной беседке Клемента ди Дазирэ в его личной Усадьбе, прозываемой Ясеневой рощей. На ажурном металлическом столике лежала раскрытая книга Сезара ди Вевра, путешественника и великого Историка с Тенебры, под витиеватым названием: «Взгляд на земли аллода Сиверия в нынешнем его положении».

Альфред ждал Великого Мага. Тот обычно в этот вечерний час приходил на берег небольшого прудика и подолгу посиживал в беседке, глядя на тихие мутные воды, поросшие желтыми кувшинками.

Возраст берёт своё, — думалось чернокнижнику. — Внешне это не видно… (Он помнил, какое в молодости впечатление произвело на него стремительное старение одного из эльфов его Дома: тот за месяц превратился в дряхлого старика).

Альфреду теперь всё чаще хотелось побыть наедине, в каком-нибудь не менее живописном месте, чем тут, в Ясеневой роще. Чтобы никуда не торопиться, ничем не обременять свой разум, а просто созерцать… наслаждаться… Просто жить и радоваться этому.

Так что судить иных стареющих душой эльфов, ну и особенно Клемента, считая подобное занятие нелепой тратой времени, было бы не справедливо. Об этом сейчас и думал Альфред.

— Вот ты где, — из-за густых кустов шиповника вылетела высокая фигура Великого Мага. — И давно тут ждёшь?

— Прилично… Успел даже побывать в твоей библиотеке, — отвечал ди Делис. — Вон даже взял почитать.

Клемент приподнял к глазам книжицу, бегло промчался по названию и небрежно положил её на место. Великий Маг опустился напротив своего товарища.

— О чём же ты хотел поговорить? — деловито спросил держатель аллода.

— О чём? Я по-прежнему занят карийским вопросом.

— И что? — не понял Клемент. — Извини, может, я что-то пропустил…

— Ну как же! Мы же с тобой на той неделе говорили. Источник вековечных проблем между Домом ди Дазирэ и Домом ди Дусер следует искать именно в этом. Иные версии следует откидывать… или, в крайнем случае, считать дополнением.

По глазам Великого Мага стало видно, что он до сих пор не включился в тему разговора.

— Вопрос с ди Дусерами я решаю по своему, — вдруг заметил он мне. — Ты ведь знаешь, что я многих из них приютил у себя…

— Знаю. Мне кажется это странным. Как бы ни вышло, что ты пригреваешь на груди змей.

— Мой принцип по-своему прост: живи сам и давай жить другим… даже врага следует прощать.

— Ага, прощать. А он тебе в спину нож. Ты же сам Историк… Помнишь события на аллоде Грох, когда орки уничтожили Клода ди Вевра. А ведь он пытался помочь их расе обрести Великого Мага. Хотел «вырастить» его…

— Брось ты, Альфред. В этом мире и сильный стаёт слабым… Даже комар порой может победить жабу.

— Не понял. Это как?

Но Клемент не ответил. Альфред чуть посопел, и снова начал о волнующем его вопросе:

— Вспомни, за период с 1621 по 1689 года Старой Эры, до того, как основали вторую столицу Карию, произошло сто девять… Слышишь? Сто девять переворотов в правящей верхушке почти всех существующих на тот момент семей… Жаль, что с того периода до нас дошло так мало письменных…

— Слишком громкое слово: «переворот», — скривился Клемент.

— Ну-у, не знаю… Мне кажется, что это слово вполне уместно в данном контексте. До принятия Большой Игры на Третьем Соборе, где зафиксировали основные её положения, наши эльфийские дела уже были на грани… гражданской междоусобицы. Этот период до сих пор прозывают «багряной болезнью».

— Н-да… Здесь ты, Альфред, прав, — отвечал Клемент, хотя не чувствовалось, что он был настроен на дальнейший разговор.

— Но я хочу сказать другое, — продолжал чернокнижник, словно не замечая настроений Великого Мага. — О предшественнике… прародителе карийского конфликта между ди Дазирэ и ди Дусерами. О споре на Первом Соборе. Согласно старым летописям, Сарн отдал нам частичку себя. Твой род, Клемент, всегда стремился к тому, чтобы довести природу сего мира до Совершенства. Борьба с Уродством…

— Уродствами, — поправил Великий Маг. Он прекрасно знал историю своего Дома, но всё же продолжал слушать Альфреда.

— Дусеры напротив, искали в ней скрытую красоту…Первый Собор вскрыл эту конфронтацию и довёл её до открытого противостояния. Когда Константин ди Дусер, по прозвищу Колдун, вызвал на дуэль…

— Соревнование, — уже чисто автоматически поправил своего товарища Клемент. Он всё поглядывал куда-то в парк.

— Хорошо, пусть соревнование. Он вызвал Льва ди Дазирэ, и в пух и прах разбил его на глазах у представителей иных семей.

— Честно сказать, что Лев сам нарвался, — скривился Клемент.

— Вам виднее… Думаю, если бы не драконы…

— Да причём тут драконы! — скривился Великий Маг. — Странное у тебя понятие об истории вообще… Твои драконы стали лишь толчком к новому мировоззрению. Я говорю об Изменении… Мы всегда считались первыми детьми Сарна, бога Света. Он открылся нам, показал почти все тайны Сарнаута…

— Джунам он тоже открылся. Только отчего-то они приняли сторону Нихаза. Странный парадокс.

— Ничего странного… ничего…

Клемент вдруг нахмурился и замолчал. Он посмотрел куда-то в сторону парка. Из его глубин появились три женские фигуры. Ди Делис пригляделся и определил в приближающихся эльфийках спутниц Клемента, близких его подруг. Одетые в розовые платья, они несли подносы с угощениями. Завидев их, Великий Маг мягко улыбнулся.

Альфред недовольно сощурился: он ведь думал, что сегодня сможет серьёзно поговорить с Клементом. Причём наедине. Сколько уже порывался это сделать…

Эльфийки приблизились. Двое из них, шатенки, присели подле Великого Мага, а третья, невысокая худенькая блондинка, опустилась на колени подле Альфреда и положила голову ему на колени. Чернокнижник чисто автоматически положил сверху свою белоснежную ладонь, поглаживая пальцами тонкий шёлк волос.

Присутствие иных личностей несколько сбивало волну откровенной беседы. Клемент это явно видел, но меж тем даже не пытался изменить ситуацию: либо не хотел, либо не считал нужным.

Шатенки так и вились подле него: одна поглаживала грудь, вторая припала к левой руке, при этом покармливая Великого Мага фруктами.

— Ты ещё что-то хотел мне сказать? — спросил Клемент, всё также мягко улыбаясь. Его настроение явно стало чуть веселее.

— Легенда о Шерте, по моему мнению, это результат… вернее закономерный ответ за тот инцидент в Карии на Первом Соборе. Изощренная месть за проигранную дуэль…

Лицо Клемента на какую-то секунду помрачнело.

— Результат… результат… Конечно, конечно — бросил он.

— Есть возражения?

— Это всё превратности нашей истории… Я не так давно пришёл к странному выводу, что во всём ходе событий есть некий… нравственный смысл… закон, которому подчинено всё. Абсолютно всё. Даже боги… Мы слишком увлеклись цикличностью бытия. Всё, мол, несётся по кругу, всё повторяется и ничего не меняется. Так было, так и есть… так и будет. В результате единственным разумным выводом напрашивалось только простое желание жить, как хочется, и брать от этой жизни всё, что возможно.

Альфред не понимающим взглядом смотрел на своего товарища.

— Я думаю, что это не верно, — продолжал ди Дазирэ. — Не принимай это, за некую претенциозность с моей стороны. Мол, он Великий Маг, и, значит, ему виднее… Ему вроде как позволяется думать не так, как всем.

— Позволяется, — слащавым голосом промурлыкала шатенка слева.

Вторая же повисла у Клемента на шее, нежно лаская губами его тонкую кожу.

Блондинка на коленях у Альфреда приподнялась и подползла под бок чернокнижника. Она прильнула всем телом к эльфу, и тот даже сквозь ткань ощутил горячее тело молодой девушки.

— К чему ты ведёшь? — спросил ди Делис.

— В этом мире действительно есть две силы. Мы их называем Сарном и Нихазом… Я бы сравнил их с двумя деревьями в лесу. Каждое тянется вверх, стараясь вобрать в себя больше солнечного света и заглушить рост соседа. Для этого широко раскидывают в стороны свои руки-ветки… Иногда те переплетаются с ветками противоположного дерева и уже трудно различить где какое.

— Извини друг, но я что-то совсем запутался в нашем разговоре.

Клемент отстранился от своих подружек и наклонился.

— В чём смысл Истории?

— В чём? — осторожно сказал Альфред.

— В борьбе противоположностей. Сарн против Нихаза. Нихаз против Сарна. С каждым витком это противостояние становится всё явственней, всё жёстче… Мы постоянно на каком-то распутье… Куда идти? Чью сторону поддержать? Жить по справедливости? А кто из богов справедлив? Тогда, может, жить, как того желает твоё естество?

— Ну, я слышал о подобных идеях… Скажу лишь одно: природа нашего бытия не даёт нам права думать, что вся наша жизнь бессмысленна. Потому мы и считаем себя «детьми» богов… А на самом деле мы «игрушки» в их руках…

— Закон воздаяния, — вдруг сказал Великий Маг. — Вот по какому принципу идёт История. Ничего и никогда не происходит просто так. Ничего нигде не бывает бесследно. Посадишь яблоню — вырастет яблоня. Посадишь чертополох — он и вырастет.

— Такой закон? Интересный, — усмехнулся Альфред. — И как ты его назвал?

— Воздаяние… В этом мире действует только он. Как сделал, так и получил. Иными словами: совершишь злодеяние и тебя настигнет кара… Хотя бы в виде мести…

— Ну не скажи. Многие злодеи живут лучше праведников… Скорее, история живёт по закону сильного. Ты же сам говорил о борющихся друг с другом деревьях… Тьфу ты! Богах. Где ж тут нравственный закон? Где справедливость? Они сражаются друг с другом, а мы, как те ветки… или листья… Нет уж. Жить надо сегодняшним моментом.

— Закон сильного, говоришь? А вспомни джунов. Они победили Хозяев мира — драконов. А что сталось с их расой? Где они?.. Нет, в этом мире правит иной закон.

— Вот видишь! — почему-то обрадовался Альфред. — Джуны, драконы, племя Зэм… Одни были сильнее других… умнее, изворотливее, хитрее… Кто-то обманывал сам себя…

— Ты слышал, что сейчас сказал?.. Лишь подтвердил мои слова.

Клемент как-то странно улыбнулся. Он вдруг посмотрел вверх, в сторону уходящего на покой солнца.

— Цвет гнева, — сказал он, кивая на небо.

— Где?.. И что? — сегодня Альфред просто не узнавал Клемента.

— Н-да… Видно, за грехи своего Дома отвечать придётся мне… За Первый Собор, за Шерт…

Великий Маг грустно посмотрел на своего друга и тяжело вздохнул. Альфред не понимал Клемента. А, может, в тот момент просто не хотел понимать.

«Причём тут Первый Собор до Великого Мага? Причём тут Шерт? Когда это было? Тысячи лет назад! Тогда жили иные эльфы, правили иные порядки… Почему он считает, что должен платить за старые грехи?» — недоумевал чернокнижник.

— А ты в Сиверию собрался? — неожиданно спросил Клемент.

— Есть такая мысль… А что?

— Интересный аллод… Загадок на нём не счесть.

Ди Дазирэ откинулся назад и, повернувшись к одной из своих подруг, страстно впился в её в малиновые губы. Альфред ещё хотел кое-что сказать, но в этот момент блондинка погасила все слова жарким поцелуем.

Мысли враз померкли. Ди Делис поддался и блаженно закрыл глаза. Местные эльфийки одним только поцелуем были способны разжечь в мужчине могучее желание.

Этот вечер обещал немало пикантного.

Не вышло разговора, — промчалось в голове чернокнижника, ответившего на поцелуй своей пассии. А ему ещё много чего было сказать своему другу про отношения ди Дусеров и ди Дазирэ. Но, может, как-то в следующий раз…

14

— Так что скажешь, Альфред? — снова обратилась урядница, вырывая разум эльфа из озера воспоминаний.

Чернокнижник ещё раз оглядел всех присутствующих, а потом, откашлявшись в наступившей тишине, заговорил:

— Мы сами посмеиваемся над язычниками. Их глупые верования… иногда наивные… А меж тем… — эльф изогнул бровь в вопросе. — В Сарнауте сейчас сложилась такая странная ситуация. Я бы её назвал новой формой язычества.

Люсиль хотела что-то возразить, но чернокнижник остановил её жестом руки.

— Вы все сейчас тут здорово изгалялись. Но слово перешло ко мне, потому, будьте так добры, сначала выслушайте. Потом можете высказываться… Договорились? — эльф улыбнулся и тут отчего-то поглядел на меня. — Итак, я сказал, что нынешняя ситуация стала напоминать язычество, только в иной форме. Верования перемешались, дополнили друг друга. Сарн, бог Света, стал и богом добра. Нихаз… Его именем мы пугаем и проклинаем. А кто он? Бог Тьмы… У нас же бог зла и всякого непотребства. Признаюсь честно, что я, и то подвергся этим веяниям, и сам порой поминаю сего бога в дурном значении слова. А ведь в Тенебре я Историк!

Альфред рассмеялся. Мне подумалось, что он сейчас и не замечает, будто вокруг обычные люди, а не эльфы, перед которым, я думаю, в его представлении он мысленно выступает.

— Вы, конечно же, будете возражать, — продолжил Альфред. — Ещё бы. Ведь так вас научили…

— Не пойму тебя, Альфред, — нахмурилась Огонькова. — Ты хочешь сказать, что нет никакого Сарна, нет Нихаза…

— Отчего же. Против этого я совсем не возражаю. Но вот только кто они на самом деле?

— Боги.

— Боги, — согласно кивнул эльф. — Естественно. Но те ли, которыми вы их себе представляете?

— А что тут представлять? Сарн — положительный, Нихаз…

Эльф манерно вздохнул.

— Вот про это я только что вам всем и рассказывал. Куда мы катимся?.. Сейчас приведу вам для размышления одну фразу из святых книг. Вот послушайте: «Ни добро, ни зло не приходит в оное время. И детей же зачинают ночью, а битвы кровавые проводят при свете солнца».

Чернокнижник замолчал и оглядел людей и гибберлингов.

— Что это значит? — спросил он.

— Откуда эта цитата? — удивлённо спросила Люсиль.

— Тьфу ты! Я им одно… Это из «Послания мудрого Никиты Дубровника Кириллу Белоозерскому», — ядовитым тоном проговорил Альфред. — Знаю, что ты не читала. Сия работа хранится в двух местах: в библиотеке на Тенебре, и в Новограде у Айденуса… Итак, кто же пояснит суть этих строк?

— Зло — не зло, добро — не добро, — дал ответ я, не поднимая головы. (Сейчас бы выпить стопку, чтобы ощутить в животе приятное жжение. Чтобы по телу пробежало характерное тепло… Разум бы закутался в хмельные укрывала, готовясь передохнуть от суетных дел… Вот бы что сейчас сделать, а не выслушивать нудные эльфийские поучения.)

— Кто сказал вам, что тьма это зло? Кто внушил вам, что свет — добро?.. Не буду смущать ваш неподготовленный разум. Для многих откровений вы просто не готовы. Скажу одно: боги, как и мы — полны страстей. Но что выбрать нам — свет или тьму, это и нам же решать. Но вот только, ни как свет, ни есть абсолютное добро, так и тьма, ни является абсолютным злом. Это лишь противоположные категории, как, скажем, солнце и луна, день и ночь, верх и низ…

— А Тенсес? Что вы скажете о нём? — решился на вопрос я. — Какая у него… категория? Раз вы Историк, то должны помнить, что этот Великий Маг народу погубил немало. Мы же почитаем его, как Святого…

— Тенсес в ранние да зрелые годы, совсем не тот, каким стал в конце жизни. Это совершенно разные личности, — жарко затараторила Люсиль. — С возрастом мы становимся мудрее. Тенсес сам не раз писал, что жалеет о том, какие дела совершал будучи…

— Стойте! Стойте… Не надо лишних споров, — сказал Альфред. — Тенсес — Великий Маг. Он принёс в наш мир не только Дар воскрешения, которым, кстати, он хотел наградить не только Лигу, но и Империю… Да-да, и их тоже. По его предположению, это должно было бы раз и навсегда примерить наши…

— Империя! — хмыкнули люди. — Мы им… вернее, Церковь им дала Дар, а они…

— Причём тут Церковь? Она, между прочим, не в состоянии выполнять ту роль, на которую изначально была нацелена, — резко сказал Альфред. — Излишняя её вовлеченность в дела нашего мира, привела лишь к тому, что она и стала дополнительной причиной раздела меж расами и государствами. Церковь проиграла борьбу за сердца жителей Сарнаута. А вот это и было её основной задачей. Каким бы ни был Тенсес в прошлом… в далёком прошлом… Сейчас это не важно. И судить его за это просто нелепо. В конце своей жизни он делал упор на совершенно иные моменты и того же хотел от своих последователей… А мы просрали и его Дар, и… Да, грубое слово, согласен. Но оно уж точно отвечает реалиям.

— О чём мы вообще сейчас говорим? — наконец подала голос Огонькова.

— Н-да, мы немного отвлеклись… Вы все хотели знать есть ли у вас какое-то моральное право мстить оркам? — сердито спросил Альфред. — И спрашивает вы не у представителя Церкви, а отчего-то у меня… Странный выбор.

Острожники замерли, поедая эльфа взглядом.

— Скажу напоследок только одно: закон воздаяния. В этом мире есть только он…

— Что? — не поняли люди.

Но Альфред вернулся к окну и, молча, уставился в пол.

Я встал со своего места и направился к нему. Ратники поутихли, обдумывая услышанное. Было ясно, что сегодня каждый услышал то, что хотел услышать.

Я вытянул из-за пазухи амулет, найденный в ущелье, и показал его Альфреду.

— Вон какую вещичку нашёл.

Чернокнижник долго её рассматривал.

— Такой «вещичкой» можно управлять, к примеру, нежитью, — сказал он, откуда-то вытягивая нечто подобное. — Помнишь, я говорил, что создам для Острога Стража?

— Было дело.

— Он сейчас бродит вдоль берега, охраняя наш покой.

— Никого не встретил.

— Значит повезло. Вот мой «жамби», — Альфред потрусил на ладони свой амулет. — Им я могу управлять Стражем, заставлять его действовать, как мне угодно. Он создаёт некую… связь между хозяином и…

— А мой для чего? Или для кого?

— Где ты его нашёл?

— Думаю, он упал с шеи Восставшего.

Лицо Альфреда вытянулось.

— Значит… тут есть кто-то… способный управлять нежитью. Выходит, что пробуждение Восставших, не самопроизвольный…

— Чернокнижник? — спросил я.

— Что?.. Думаю, что не исключено. По твоему найденному «жамби» я могу предположить, что это весьма опытный колдун.

— А как насчёт магистра Дома ди Дусеров?

Альфред снова удивился.

— Ты думаешь… — начал он и запнулся.

Я вспомнил наш первый разговор со Стояной-призраком, когда она говорила о цели своей поездки в Сиверию: её просили помочь разыскать какого-то опального магистра.

А что если выходит, — тут же подумалось мне, — что Стояна стала «жертвой» этого самого ди Дусера? Логично же?

— Ну, не знаю… не знаю… — эльф даже встал и потянул меня в дальний угол избы. — Хотя…

Ратники странно косились на нас, явно пуская в свою голову нездоровые мысли.

— В истории сего Дома, — зашептал Альфред, — немало тёмных пятен… И сюда в Сиверию действительно бежал Карл ди Дусер… Скажу тебе, что он редкая сволочь. Фредерик ди Грандер — судебный исполнитель из Новограда, да прибавь ещё пару наёмных ищеек, отправились за ним ещё в начале осени. Но, насколько мне известно, он до сих пор не смог разыскать магистра… Вот ты сейчас про него сказал… да ещё амулет… Неужели это всё дело рук Карла ди Дусера?

— Ну, уж в ваших магических штучках я не силён. Это было лишь предположение.

— Да, да, — Альфред меня словно не слышал. — Как это мне самому в голову не взбрело? Этим Дусерам вообще верить нельзя… Я Клементу говорил… говорил же…

Эльф словно забыл обо мне. Он возбуждённо бродил взад-вперёд, что-то бормоча под нос.

Мне ничего не оставалось, как просто отойти назад к Хватову.

— Удалось найти Варлама? — не поднимая головы, спросил он.

— Более чем… Тебя это волнует? Чего-то боишься? — язвительно спросил я.

— Нет, — резко мотнул головой приказчик.

Слышно было, как во дворе разбушевалась пурга. Меня снова стало клонить в сон. Рядом бухтел тот десятник, который недружелюбно встретил меня у входа.

— Помню, — шептал он кому-то рядом, — такая же непогода застала нас у джунских развалин. Спрятаться негде…

— Каких развалин? — заинтересовался я.

Десятник, которого как выяснилось, звали Мироном Снеговым (видно тоже найдёныш, или сирота), насупился, снова потирая ушибленную скулу.

— Каких надо, — буркнул он.

Не знаю, может какое-то чутьё, но я решительно потребовал:

— Опиши их! — и десятник, хоть и нехотя, подчинился.

— И где такое «чудо» находится? — сурово спросил я.

— Недалече Кедровой пади. А что?

— Говори! — потребовал у Мирона и тот нехотя стал описывать развалины.

У меня хорошее воображение. Десятник говорил, а оно живо складывало мозаику его слов в интересную картинку… Весьма интересную.

Сон мигом развеялся. Я нашёл взглядом Огонькову и пошёл к ней. Неугомонный у меня вечер выходит.

Мила подняла вопрошающий взгляд:

— Случилось чего?

15

Мороз крепчал. Пар вырывался изо рта, словно клубы дыма из печки.

Нас было четверо: я, Огонькова, Альфред и Люсиль. Мы стояли за полуобгоревшей стеной одной из изб Острога.

— Ты так полагаешь? — снова переспросил ди Делис.

Говорить приходилось громко, чтобы перекричать вой ветра.

— Не скажу, что уверен, — начал я, — но думаю, что это развалины джунского портала. Десятник описал мне его, как мог, и… Помните тот остров, куда мы попали, спасаясь от разрушения аллода Клемента ди Дазирэ?

— Да, и что? — чернокнижник сощурился, но, скорее, от лезущего в глаза снега.

— Меня посетила вдруг такая мысль, что там, в Кедровой пади, точно такая же штука.

— Но порталы обычно выглядят несколько по иному, — сказал Люсиль. — исходя из вашего описания…

— Не моего, а описания десятника. Однако, то, что форма портала несколько иная, чем в Молотовке, или в Новограде…

— И на Тенебре.

Я пропустил эту добавку мимом ушей и продолжил:

— Всё равно мне кажется, что я прав. Надо пойти проверить…

— Допустим, что это так, — согласилась Огонькова. — Что это нам даёт? Или ты думаешь, что мы в раз переберёмся в столицу? Вопрос: как это сделать? Что если портал сломан? Эти места хоть и мало исследованы, но такую вещицу, как портал, думаю, могли бы опознать.

— И кто тут его опознает? — съязвил я. — Эта часть аллода не исследована…

— Твою мысль я поняла. Снова спрошу у всех присутствующих: как пользоваться порталом?

Я поглядел на Альфреда.

— Метеоритное железо, — сказал я.

Эльф криво усмехнулся.

— Вы о чём? — поинтересовалась Люсиль.

— Я его понял, — ответил чернокнижник. — Только все одно, даже при условии, что портал не сломан, мы не сможем его активировать. Насколько я знаю: во-первых, нужен особый ритуал… связанный с кровавым культом джунов. Его, скажу сразу, что не знаю.

— А во-вторых? — спросил я.

— Хватит ли у меня сил, чтобы запустить портал. Как думаешь?

Странный вопрос, — мелькнуло у меня в голове. — Колдовство это такая туманная вещь.

— Тут я не советчик, — признался я. — Однако могу поведать всё, что знаю о ритуалах джунов и о порталах.

— Интересно, и откуда подобные знания.

— Из разных мест, — натянуто улыбнулся я.

И поведал о том, что видел на острове Безымянного. Как тот управлялся с жертвенным атамом и чашей. Потом рассказал о молотовском хранителе портала Иване Протасове.

— Особо нового ты ничего мне не сообщил, — недовольно бросил чернокнижник. — Придётся больше опираться на собственный опыт и наитие…

— И куда мы попадём? Кто-то скажет? — спросила Огонькова. — В домик с занавесками в горошек на окнах?

— Мы? — улыбнулся Альфред. — У меня, безусловно, ещё остался тот кусочек метеоритного железа, и, если всё выйдет, то перемещусь только я. Больше же никто.

— Ну, у меня тоже есть осколок, — подал я голос. — Могу его передать кому-нибудь.

— И всё-таки вы не ответили на мой вопрос: что на противоположном конце портала? Молотовка?

— Возможно, — кивнул головой Альфред. — Я так понял, что точка выхода либо ближайший портал… А это может быть или Молотовка, или порт на мысе Доброй Надежды. Там ведь тоже есть…

— А мне думается, что «свободные» порталы выбирают самый сильный соседний выход. И это — Новоград.

Мы замолчали, глядя друг на друга.

— Надо определиться, — чуть погодя подала голос Огонькова, — зачем нам портал. Чего хотим достигнуть?

— Я думал, мы хотим связаться с лигийскими силами, чтобы прояснить им ситуацию, — сказал чернокнижник.

— Согласна, — кивнула урядница. — Надо в скорейшие сроки перебросить сюда в Сиверию войска Защитников Лиги. Вопрос в другом: кто рискнёт воспользоваться порталом?

Все переглянулись друг с другом.

— Я прямо чувствую ваши с Милой мысли, — добро усмехнулся Альфред. — Типа, это магическая штука, следовательно, эльфам и рисковать.

— Не буду лукавить, — честно признался я. — Это дело нелёгкое. Простые люди… мы… не совладаем ни с порталом, ни с возможными последствиями.

— Ты о чём?

— Здесь на пятьдесят вёрст вокруг только два мага — Люсиль и вы, Альфред. А магическое, как мне говорила ваша ученица, нужно побеждать магическим.

— Ты отдашь своё метеоритное железо мне? — удивилась эльфийка.

— Конечно… Если вы попадёте в Новоград, то вам ничего не грозит…

— А тебе?

Я глянул на напряжённое лицо урядницы. Она внимательно осматривала меня, пытаясь что-то вспомнить.

— Ты же Бор, — начала Мила, бледнея. — Точно, мне Безрадов говорил о тебе. Я вспомнила! Было письмо из столицы! Северянин с Ингоса… Разбойник…

Рука Огоньковой легла на меч, но тут вступился Альфред:

— Спокойнее, друзья. Сейчас не тот момент, чтобы выяснять отношения.

— Ты чего такой довольный? — зло бросила Мила мне, чуть наступая.

— Как быстро изменилось отношение. А несколько дней назад на меня возлагали большие надежды. Так? Неужто за всё время нашего, так сказать, знакомства, я проявил себя в нехорошем свете?

Урядница хмыкнула.

— В предстоящем деле в стойбище орков, — отвечала она, — я бы не желала тебя видеть за своей спиной.

— Это какой-то намёк?

Мила сжала челюсти и чуть наклонилась:

— Ты мне не особо нравишься. Тогдашняя моя слабость… Не думай, что и теперь я поддамся ей.

— Вам лучше иметь сего человека на своей стороне, — заметил Альфред, пододвигаясь ко мне. — Я давно знаком с Бором и…

— Эльфы мне не указ! Вы, ди Делис, берите свою… подружку, и поутру отправляйтесь в Кедровую падь. А с господином Бором мы уж как-нибудь найдём общий язык.

Тут урядница в досаде шлепнула себя по бедру и, резко развернувшись, ушла в избу к своим ратникам.

— Вздорная женщина, — заметила Люсиль. — Никак к ней не привыкнуть… Её покойный комендант тоже не очень любил. Постоянно ругались…

— Оставим её, — бросил чернокнижник. — Не к лицу обсуждать кого-то, если он тут не присутствует.

Я снял с пояса мешочек с метеоритным железом и протянул эльфийке. А потом мы тоже отправились следом за урядницей.

Есть ли оправдание разбойнику, даже если он изменился к лучшему? Неужели, стоит только сказать, что я, мол, теперь не такой, и тут же — щёлк, отношение к человеку мгновенно изменилось?

Конечно же! Ты исправился! — Мила сердито хмыкнула. — Ещё бы! А то, что этот разбойник… я не говорю об этом треклятом Боре… а вообще. Что если этот разбойник загубил чью-то жизнь? И, может, не одну.

Дело было прошлое… Но Огонькову словно преследовал какой-то рок. Раз от разу в её жизни всё рушилось… И, дело не в этом северянине, не в Боре. Он просто стал напоминанием о прошлом…

Как было когда-то хорошо в Умойре.

Я, наверное, от того так тепло вспоминаю свой аллод, — часто думалось Огоньковой, — что там прошли детские и отроческие годы. Это самые счастливые годы моей жизни.

Какое будущее у красивой умной девчонки в небольшой деревушке подле Каргалласа? Конечно, же это собственная семья, уютный дом…

Обязательно, — мечталось тогда, — это красивый и работящий муж, который будет безумно любить и свою жену, и деток… А ещё дом. На пригорке… Вон возле той дубравы. Оттуда и на речушку красивый вид. Это как раз наша земля. Родители будут не против, если на этом месте и соорудим домик. Под окном разобью… палисад (Мила почти по слогам проговорила это эльфийское слово).

Она помнила, как на праздник Дня Единения, что был летом на пятый день месяца Святого Арга, её взяли в эльфийскую деревушку на ярмарку. Такой красоты, как там, маленькой девчушке ещё нигде не приходилось видеть.

Поразило обилие цветов. Ухоженные дворики, необычные дома… На окнах занавеси. Ровный невысокий заборчик. Кругом нарядные эльфы… Все улыбаются, здороваются.

А у нас? — Мила с содроганием вспомнила неухоженные поросшие бурьяном улочки. Покосившиеся грязные дома.

Нет, у меня обязательно будет красивый… А на окнах занавесочки в горошек. Муж придёт с поля, а ему на встречу дети… трое…

Замуж вышла весной. Марк — парень высокий молодцеватый. По осени начали строиться. Родители помогали, чем могли…

Дочку решили назвать Ириной. Чёрненькая, как её отец…

Мила стиснула зубы.

Всё дым… туман… Жизнь на Умойре казалась сном. Далёким, в чём-то приятном… Давно это всё было. Даже и не верится… Но неприязнь к тем, кто живёт лишь одним насилием, ничем не истребить. Для них есть только одно наказание — смерть. Будь он кем угодно: человеком, орком или иным созданьем.

Огонькова посмотрела на Бора, который сидел в другом углу избы. Его холодный надменный взгляд, словно затаённый кинжал, пронизывал насквозь.

«Что есть за его душой? Одни разрушения и погибель… Ни на что иное он просто не способен», — урядница опять досадовала, что приходится соглашаться на то, чтобы этот человек оставался с ними, да ещё помогал…

Орки же в её глазах сейчас были ещё большим злом, которое нужно было искоренить… Выкорчевать…. Полностью!

Утром буран только усилился. Не смотря на это, эльфы ушли на восток к предполагаемому порталу.

Огонькова выбралась из дома и долго всматривалась куда-то на север. Никто не видел, что она молилась.

Урядница не дождалась никакого знака, о котором вопрошала богов. Она вернулась в избу и вскомандовала общий сбор.

Путь лежал вдоль реки на северо-запад. Дальше Вертыш делал крутой поворот на восток. Нам предстояло обогнуть горный выступ и продолжать двигаться вдоль склона к стойбищу орков.

Дорога была трудна. Но никто из отряда не жаловался. Все продолжали идти, продираясь сквозь снежные завалы, наперекор злому ветру. Аж к вечеру мы обогнули горы и остановились на ночлег. До стойбища оставалось ещё вёрст пятьдесят.

Припасов взяли не так уж и много. Да и что тут найдёшь в сгоревшей крепости.

— Без разведки нам всё-таки лучше не соваться, — говорили ратники своей уряднице.

Она отчего-то сопротивлялась. Скорее всего, боялась, что стойбище окажется забитым воинами и всё дело загубится на корню. А незнание служило своего рода защитой от этого.

Однако, Мила всё же вняла доводам своих людей, но аж к вечеру следующего дня, когда мы достигли южного края каменистой тундры. Здесь Вертыш разливался по огромной бескрайней равнине, превращая её летом в непроходимое болото с тучами мошкары, а зимой — в бескрайнюю укрытую снегом голую пустыню.

Утром урядница выделила несколько человек (в том числе и меня), и дала команду проверить окрестности.

Я пошёл в паре с десятником Демьяном. Мы обследовали северную часть берега и к вечеру вернулись в лагерь.

— Видели двух орков-охотников, — докладывал десятник. — Подобрались к стойбищу, насколько смогли.

— И что?

— Ну… по предварительным наблюдениям, воинов там мало.

— Ты уверен? — серьёзным тоном спросила урядница.

Две другие группы уже вернулись и докладывали практически тоже самое, но она всё-таки ждала заключения Демьяна.

Тот оглянулся ко мне, ожидая поддержки.

— В стойбище около двадцати воинов. Но они каждый день уходят на охоту, так что там остаётся не больше… не больше десятка.

— Значит, Сарн меня услышал, — бросила Огонькова, угрюмо глядя вниз. Было непонятно, то ли она довольна результатом нашей разведки, то ли напротив — сожалеет. — Утром выступаем.

Она собрала всех вокруг себя и снова объяснила план набега. Отряд разбили на три группы. Я попал в ту, которая должна была атаковать со стороны западных ворот.

— Запомните, — говорила Мила, — любого орка, которого вы встретите на своём пути, необходимо уничтожить.

Она нахмурилась, что-то обдумывая. Я услышал её бормотание насчёт того, что насильникам одно наказание — смерть.

— Стремительность, напор, беспощадность! Будет всё это, будет и победа… И ещё раз напомню, что в стойбище надо входить одновременно со всех сторон, — дала последнее напутствие Мила. — Завтра надо постараться. Это не приказ, это просьба… А сейчас всем отдыхать.

16

Я вырвался вперёд. Моя группа была весьма медлительна, а это очень раздражало. Жаль, что командиром назначили не меня… Хотя от урядницы этого и следовало ожидать, уж очень она на меня взъелась.

Плюнув на робеющих воинов, никак не могущих определиться с тем, как подбираться к стойбищу, я пошёл сам. Занял позицию шагах в пятистах от подъёма к западным воротам. Остальные группы двигались к своим местам, а это займёт, по моим подсчётам, около часа.

Сегодня ветер был чуть тише. Грязно-серые облака лениво ползли по небу, рассыпаясь снегом по всей равнине.

Я долго сидел в засаде, поджидая ратников. Те засели у группы яйцеобразных гигантских валунов, решив там дожидаться команды к атаке.

«Далеко. Очень далеко, — досадовал я. — Потом до ворот будут брести полчаса».

И тут на склоне появилась темная фигура, медленно спускающаяся вниз в долину. Очевидно, это один из тех орков, которые ходили в тундру на охоту.

Шёл он прямо в мою сторону. Уверенно, спокойно…

Я замер в ожидании. Надо было пропустить орка мимо, а потом пользуясь плохой видимостью, попытаться на него напасть.

Лежать на снегу было холодно. Да ещё приспичило… А как тут сходишь? Не под себя же! Надо ждать… терпеть.

А орк шёл медленно, неторопливо.

Пытаюсь отвлечься от одной и той же мысли. А как назло только об этом и думается. Лежишь, ждёшь…

Наверно, лучше не подбегать к орку, а просто выстрелить из лука. Трудно, особенно в такую погоду, тут я согласен, но другого выхода не вижу. Противник успеет среагировать раньше, чем я попытаюсь подкрасться к нему. Да ещё может и увидеть кто-то из стойбища.

Я осторожно выглянул. Охотник прошёл от меня шагах в двадцати. Он направлялся на северо-запад к тундре.

Приспичило так, что аж терпежу нет. И надо чтобы в такой отечественный момент!

Хотя это и не удивительно. Это жизненное наблюдение: даже живот начинает крутить, когда ты занят, и отвлечься нет никакой возможности.

Я вылез из укрытия, достал обычную стрелу и живо насадил широкий листообразный наконечник. (Вот же..! Сил нет, сейчас обмочусь…) Лук в левую руку. Стрела послушно влезла пазом в тетиву… (Ёк! С-с-сука… всё больше не могу… сейчас побежит…) Характерный скрип гнущегося дерева. Тетива коснулась подбородка.

А ветер прямо в лицо… Могу промазать. (Да стреляй ты! Чего тянешь?)

— Тьфу ты! — отплёвываюсь. Лишь бы орк не повернулся в мою сторону.

Только это подумал, как снова приступ. Чувствую, мочевой пузырь сейчас лопнет.

Тынь! Стрела заспешила вдаль к копошащейся орочьей фигуре.

Я бросил лук, даже не пытаясь проследить полёт стрелы, и заспешил развязать тесёмки штанов. (Быстрее, Бор, быстрее!.. С-сука, нема сил…)

Мочился я долго, даже не боясь отморозить своё мужское сокровище.

Глянул в сторону орка: его фигура полусидела в неестественной позе. Конец стрелы выглядывал из шеи. Оперение тихо шуршало на ветру.

Я снова вернулся к делу естественной надобности. Такого блаженства от облегчения не передать словами… Так и хочется сказать: а что ещё для счастья надо.

Голова аж прояснилась… Фух, ну всё.

Струсил последние капли и стал заправляться. Тесёмки никак не хотели завязываться. Я несколько минут провозился с ними. Потом затянул пояс, поднял уже наполовину занесённый снегом лук и поспешил вперёд к остроконечной невысокой скале.

Не успел пройти и несколько десятков шагов, как из серой мглы появились ещё двое орков. Пригибаясь под порывами ветра, они двигались в сторону стойбища. Шли неспешно, как обычно это делают уверенные в себе личности. Тем более, когда на своей земле, когда всё кругом знакомо и привычно.

Я вдруг подумал, что такая беспечность, порой, стоит целой жизни. Воину надо быть постоянно готовым к сражению. Смерть не любит беспечного к ней отношения.

Расстояние до орков сократилось до пятидесяти шагов. Боковой ветер… Трудновато будет стрелять. На ходу натягиваю наконечник… Шуметь сейчас не надо. Уж когда ворвёмся в стойбище, тогда можно и зачарованными стрелами побаловаться.

Остановился. Поднял лук… Левый или правый? Какого орка первого?.. Да какая разница!

Замер. Прицелился. Делаю поправку на ветер… Тетиву оттянул, насколько позволила моя сила.

Тынь, — и новая стрела понесла смерть на своём конце.

Стрелять в такую погоду, вам скажет любой охотник, и мало-мальски подготовленный лучник, глупая затея. И промазать можно, да и сила выстрела не та. Но я уверенно рисковал…

Орк слева чуть дёрнулся вперёд, словно споткнулся, и свалился на снег. Его товарищ лишь чуть глянул на упавшего, и тут же резко развернулся ко мне.

Быстро же он сообразил, — мелькнуло у меня в мозгу. — Ловкий засранец.

Орк выхватил топор. Это была интересная разновидность скеггокса, но с весьма длинной рукоятью.

Я оставил лук, втыкая его в снег, и в ответ вытянул сакс и фальшион. Тягаться с орком, который по весу больше меня раза в два, будет проблематично. Хотя… хотя, если он с топором, а это весьма утомляющий инструмент боя, то его превосходство в массе нивелируется.

Но боец передо мной был очень опытный. Даже не смотря на всю инерционность своего скеггокса, он легко и почти непринужденно управлял оружием. Я два раза успел блокировать удары орка, однако сразу понял, что если тот их усилит, мне не удастся сдержать его натиск.

Снова атака. Орк сделал обманный финт и ткнул мне в бок концом рукояти.

— Ох! — вырвалось из груди. Больно!

Едва отскочил назад. Лезвие просвистело возле самого лба. Я даже ощутил холод железа, исходящий от топорища.

Орк сделал шаг вперёд. Взмах — удар… Ухожу в сторону, не пытаясь блокировать и тем самым снова удлиняя дистанцию между нами. А орку того и надо. Он близко меня не желал подпускать.

Ни одного повторения. Каждый удар практически разный. Взмахи, выпады, перехваты рукояти разными способами… Мастер, что тут скажешь.

Один раз я сделал ошибку и подскочил ближе, и тут же получил мощный удар ногой в живот.

— Ох! — снова вырвалось из нутра. Вообще не подберёшься для контратаки.

Я покатился по снегу и тут же постарался встать.

Ничего себе! Вот это мастер… Чего я его первым из лука не убил?

Орк продолжал наступать. По внешним признакам я определил, что при такой скорости боя, его хватит ещё минут на десять. Но мне столько не протянуть.

— Держись! — донеслось вместе с ветром.

Я бросил быстрый взгляд: ко мне спешили четверо ратников. Орк тоже их заметил и чуть усилил скорость атаки, стараясь покончить со мной побыстрее. Мне снова досталось рукоятью в бок, но в этот раз я был готов и успел оцарапать плечо нападавшего противника.

Мы разошлись друг от друга шагов на семь и замерли в ожидании. Я не решался атаковать, поджидая подмогу. А орк начал прикидывать расклад сил и попятился спиной к большому валуну. Его рука потянулась к поясу, где висел, судя по всему, боевой рог.

— Твою мать! — выругался я. Не хватало, чтобы орк предупредил своих сородичей о нашем приближении.

Я бросился вперёд, яростно размахивая мечами. Мы снова сцепились, но уже в этот раз, что говорится, дрались серьёзней. После очередного удара, сакс вырвался из руки и отлетел в сторону. Я попятился, пытаясь выхватить «кошкодёр», и пропустил выпад орка.

Удар пришёлся в плечо… Помню, как сразу же онемела рука, и я покатился кубарем в сугроб, теряя на ходу и фальшион.

Всё… конец…

Я приподнялся, здоровой рукой хватаясь за раненное плечо. Честно скажу, ожидал того, что левой руки просто нет. Я совсем её не чувствовал.

Но она была на месте, правда не хотела двигаться.

Подоспели ратники и до моего слуха донеслись их испуганные возгласы:

— Асыка! Это Асыка, парни!

Рукав куртки и рукав акетона были разорваны до самой… кольчуги. Пальцы нащупали холодные ажурные колечки.

Рука чуть зашевелилась, и сознание охватила дикая боль. Кажется, я на несколько секунд вырубился и снова упал в сугроб.

— А-а-а! — чей-то крик вытянул меня из темноты беспамятства.

Мне удалось снова присесть. Левая рука уже начала чуть-чуть двигаться, но очень болела. Кости, скорее всего, были не сломаны. Просто получил сильный ушиб мышц.

Слава мастерству эльфов. Выковали такую отличную вещицу… Буду когда-нибудь в столице, поблагодарю Пьера ди Ардера за этот подарок.

Снова послышался чей-то отчаянный вскрик. Обернулся: против Асыки осталось лишь двое ратников. Третий лежал разрубленный почти напополам у гряды серых камней, походивших на гигантские куриные яйца, а четвёртый сидел на снегу, и, держась за распоротый живот, периодически завывал не своим голосом. Внутренности выползали сквозь пальцы, плавя своим жаром снег. Кровь хлестала, как с раненного кабана.

Я подполз к ратнику и тот вцепился за мою руку, бормоча что-то несвязное.

— Помоги, — удалось различить единственное слово. — Помоги…

Мы вместе попытались затолкать выпавшие органы назад. Я понимал, что это пустое занятие. Но увидев по-мальчишечьи испуганные глаза, тот страх, который они демонстрировали, просто пожалел острожника.

Ему все равно был конец. Я уловил в воздухе неприятный запах внутренностей, которые пытался удержать здоровой рукой. Сквозь пальцы проскальзывали желтоватые шарики жира, некогда облеплявшие серо-белые змеи кишок. Кровь сочилась сквозь пальцы.

Ему конец. Несомненно, конец.

Но я сказал: «Держись». И ратник засопел, рыдая.

Ему вдруг сейчас вспомнился далёкий эпизод детства, когда он, не послушав своего деда, залез на старую грушу и оттуда рухнул на жесткую землю.

— Ай-ай-ай, — запричитал дед, наклоняясь над разбитым коленом внука. — Держись! Не реви! Будь мужиком.

— Деда-а-а! Больно!

— Терпи… Терпи, Мишка.

И старик оторвал от своей старой льняной рубахи кусок ткани, стал старательно обвязывать израненную ногу. И руки у него были такие ласковые. Они уносили с собой боль, поглаживая по взлохмаченной голове.

— Сорванец ты такой… ой, сорванец! Ай-ай-ай… Теперь терпи… терпи, сейчас мы… сейчас…

— Помоги, деда, — глаза ратника выпучились до неимоверных размеров. Он дёргал меня за рукав. — Не бросай… деда-а-а… помоги… помоги… больно-о-о…

Ратник сильно сжал моё запястье, заглядывая прямо в глаза.

— Терпи! Будь мужиком, — всё, что я смог сейчас сказать.

Краем глаза я увидел, что Асыка зарубил очередного острожника. Последний, кто остался, в испуге пятился назад, отмахиваясь мечом, словно отгоняя от себя назойливых мух.

Подняв глаза на раненного, я наткнулся на его остекленевший взгляд. Открытый перекошенный рот… оттуда выходила последняя струйка теплого пара…

Я с трудом отцепил его пальцы и встал на ноги.

«Нет, так нам Асыку не одолеть, — промчалась мысль. — Не с тем связались».

Я подошёл к луку, что валялся позади меня. Вытянул зачарованную стрелу и, собрав остатки сил, попытался натянуть тетиву.

С первого раза не получилось… Отдышался и снова напрягся. Левая рука всё ещё туго слушалась.

— Взрыв! — кончик стрелы едва вспыхнул и она, увлекаемая тетивой, помчалась вперёд.

Бах! — не попал…

Не попал? — Я просто не поверил своим глазам. Стрела врезалась в камень подле орка, вырывая из него снопы искр и каменных осколков.

Асыка успел прикрыть глаза рукой. Едва всё затихло, он повернулся ко мне.

Сил на второй выстрел у меня уже не было. Левая рука почти не действовала.

— Вот невезение! — бросил я, вытягивая вторую стрелу.

Нас с орком разделяло не более сорока шагов.

Не успею… Точно не успею. Видишь, как стремительно бежит… Нет, Бор, даже не пробуй…

Но я уже натянул лук.

— Взрыв! Мать твою! — стрела жадно бросилась на орка.

Мир вокруг словно замер. Я видел, как Асыка медленно заваливается навзничь. Видел, как стрела пролетает прямо над ним, а потом как она уходит дальше… дальше… ещё дальше…

Лук выпал из ослабленной ладони… Честно скажу, что так и не понял, каким образом в моей руке появился нож. Но когда орк выровнял своё тело и допрыгнул до меня, замахиваясь топором, лезвие гибберлингского «котта» вошло ему в кадык.

Потом мы вместе рухнули в снег…

17

Я катился, и катился, и катился… Моя голова болталась, как язык в колоколе. Она несколько раз ударялась обо что-то твёрдое.

Ощущение такое, словно я погружаюсь под воду, пытаюсь вынырнуть и снова ухожу ко дну. Разум цеплялся за всё, что хоть как-то могло вытянуть его из тёмных глубин забытья.

— Эй! Эй! Слышишь меня? — громко зазвучала звонкая пощёчина. Я сначала услышал её, а потом только понял, что били-то собственно меня.

Мутный туман чуть развеялся. Надо мной сидел последний из ратников.

— Живой, — как-то радостно выдохнул он.

Я чуть огляделся. Теперь стало ясно, что так сильно давило мне на грудь. Это было тело Асыки.

— Ты его убил! Ты его убил! — на испуганном лице ратника отразилось сразу и восхищение, и ужас, и растерянность.

— Помоги мне вылезти, — прохрипел я.

Левая рука совсем не слушалась. Мало того, она полностью онемела, хотя пальцы (я специально попробовал) шевелились.

Понадобилось немало усилий, чтобы выбраться из-под тяжёлой туши орка.

— Мы остались вдвоём? — спросил я, хотя итак понимал, что это факт.

— Да… да… Ты его убил! Ты завалил Асыку!

— Чего ты раскаркался, как ворона на заборе?

— Ну, это… ты… ты…

Кажется, ратника трусило. Он-то вставал, то садился, то вдруг куда-то собирался идти. Затем останавливался и снова садился, хватая себя за голову.

Со стороны стойбища послышались какие-то звуки. Ветер на несколько мгновений переменился, и мне этого оказалось вполне достаточно, чтобы понять: там, на плато, идёт бой.

— Плохо! — заявил я ратнику. — Мы тут, а там вовсю сражение… Плохо! Наша группка… вернее, всё, что от неё осталось…

Я выругался и сплюнул на снег.

Буран чуть поутих. Небо посветлело, и снег теперь пошёл плотными хлопьями.

— Вот что… Как тебя зовут?

— Я… меня… ты…

— Имя!

— Боян… я Боян… Божилов.

— Зуренец?

— Да…

Я попытался подняться и огляделся. Тела убитых острожников уже заносило снегом. Полчаса, и здесь ничто не будет напоминать о сражении.

— Подай топор, — приказал я Бояну. — Живее…

Ратник закрутился на месте, а потом осторожно приблизился к Асыке. Вытянуть оружие оказалось не таким уж и простым делом, но чуть помучившись, Божилов смог вырвать из окоченевших пальцев орка скеггокс.

Я внимательно смотрел на топор и с каждой секундой убеждался, что это не орочье оружие. Длинное топорище… гладкое, полированное дерево, потемневшее от времени… Кажется, это был ясень…

Но Нихаз с этим топорищем! Вот сам топор — вот что заслуживало отдельного разговора. Такого качества исполнения мне ещё видеть не приходилось. Да и материал, судя по всему, был отменный.

Я провёл пальцем по лезвию, ощущая легкие зазубринки по всей его длине, от «носка» до загнутой «бороды»… На полотне были отлиты интересные узоры. Таких мне ещё видеть не приходилось…

Я взял скеггокс под «шейку». Не тяжёлый… Думал, будет иначе… Вроде и отлично центрирован.

— Вот что, братец, — вернулся я к ратнику. — Нам с тобой надо торопиться к своим в стойбище. Но прежде…

Я кивнул на Асыку. Боян не понимал. Или не хотел понимать.

— Надо отрубить ему голову, — пояснил я. — И сделаешь это ты. У меня рука повреждена.

— Я?.. Я?.. как же…

— Да возьми себя в руки!

Мы оттянули тело орка в сторону и положили его голову на небольшой валун. Божилов принял топор дрожащими руками и с четвертого удара смог разрубить шею.

— Ты оружие в руках держал? Топорная работа! — возмущался я, приподнимая искромсанную голову Асыки. — Заверни её во что-нибудь.

Боян бросил топор. Я меж тем собрал своё оружие. Затем снял с пояса орка ножны для скеггокса (действовать одной рукой было весьма затруднительно) и прицепил себе. Божилов завернул голову и стоял над ней с широко раскрытыми немигающими глазами.

— Ты там спишь? — сурово спросил я. — Хватай свёрток, и живо идём в стойбище.

Ветер периодически утихал, и до моих ушей по-прежнему доносились звуки битвы. Не знаю, какая сейчас польза будет от меня (левая рука не работает, следовательно, стрелять из лука не смогу; да и рубиться уже двумя мечами тоже не получится), но всё же моё место должно быть сейчас наверху.

Полчаса трудного подъёма и мы с Божиловым вышли к восточным воротам.

В стойбище, что говорится, царил полный хаос. Я пару минут пытался разобраться, а Боян растерянно крутил головой и постоянно бормотал:

— О, Сарн! Помоги… Сарн… Что делать, Бор? — закричал он мне.

Я увидел небольшую группу наших ратников у горевшего шатра. Они добивали нескольких орков. За ними стояла урядница. Судя по её полусогнутой позе, и судя по тому, как она прижимает правую руку к животу, Мила была ранена.

— Туда! — вскомандовал я.

Мы быстрым шагом добрались до своих, и я приблизился к Огоньковой.

— Какова ситуация? — спросил я.

Мила подняла бледное лицо и сквозь зубы проговорила:

— Упорные… суки…

Огонькова на вид была совсем плохонька. Помощи урядница не просила, не в её правилах, а я не отчего-то не рискнул об этом поинтересоваться.

— Мирон тебе покажет… Вот, что… Бор… — Мила тяжело дышала, — весь грех этот (тут урядница кивнула на полуразрушенное стойбище) я беру на себя. А ты… доведи дело до конца. Помоги ребятам…

Какой грех? Что она имела в виду?

Додумать не успел. Выросший словно из-под земли десятник позвал за собой.

— Они засели вон меж теми шатрами, — подскочил десятник Мирон. — Хорошо там заперлись. Не подобраться.

Я выглянул в указанном направлении.

— Нас тут ждал… сюрприз, — прохрипела Огонькова и криво усмехнулась. — Глянь, кто заправлял у орков.

Мирон тут же куда-то отбежал. Я ещё раз кинул взгляд на обороняющихся у западной стороны частокола орков, и побрёл за десятником.

— Вот! — кричал тот, пытаясь что-то поднять.

Отсюда плохо было видно. Я медленно подходил, и с каждым шагом всё яснее становилось одно: на снегу лежала длинная худая фигура… человека из племени Зэм.

— Восставший? — даже не верилось.

— Он, собака, командовал орками. Мне и самому бы не верилось, скажи кто-нибудь об этом. Но я видел… собственными глазами… Мы еле-еле его свалили и закололи… Живучий, зараза!

Я приблизился и присел возле мертвого тела. Этот Восставший совсем не походил на ту нежить, которую мне пришлось видеть на Могильниках и у Гиблых Скал.

— А вот, гляди! — Мирон поднял с проталины щит.

— Д, неплохая вещь, — отмахнулся я, всё ещё разглядывая Восставшего.

— Да ты понимаешь, чей он? Ермолая Сотникова!

— Повтори.

— Сотникова, вот кого!

Снова амуниция Ермолая! Было бы смешно, не будь всё так грустно…

И ещё: если раньше, к примеру, у водяников, или у тех же гоблинов, во главе стоял орк, то тут, в стойбище — Восставший! Вот уж сюрприз, так сюрприз!

Я ошарашено уставился на Мирона. Помню, что был настолько поражён, что даже не слышал звука голоса десятника. Видел, как открывается его рот, как он эмоционально жестикулирует, но до сознания не добралось ни одно из его слов.

Голова соображала медленно. Мысли путались, носились одна перед другой…

— Так! — попытался собраться я. — Так!.. Где, говоришь, орки?

— Что? — не понял Мирон.

Я встал и решительно двинулся к замершему, как столб, Баяну.

— Эй, дай сюда свёрток! — приказал ему.

Божилов протянул мне его и тут же отошёл в сторону. Я в сопровождении Мирона добрался до наших сил, обстреливающих орков.

— Стойте! — крикнул я своим. — Прекратите!

Но меня практически не слышали.

— Перестаньте стрелять, — гаркнул я, что есть мочи.

Орков осталось четверо. Они прижались друг к другу, закрываясь щитами.

— Что тебе? — сердито бросили ратники. Они уже вкусили радостный экстаз победы и хотели поскорее покончить с врагом.

Я выступил вперёд и бросил к ногам орков свёрток. Он раскрылся, на снег выкатилась голова Асыки.

— Сдавайтесь, или с вами будет также. Узнаёте этот топор? — я вытянул правой рукой скеггокс.

Орки чуть приопустили щиты и насуплено глядели на меня. Надо было сохранить их жизни, чтобы попытаться выяснить про этого странного Восставшего. Кто он? Откуда? Что тут делал?

— Что ты хочешь? — хрипло бросил один из обороняющихся.

— Помощи вам ждать не от кого. Сдавайтесь, к чему бессмысленная бойня? В ней нет ничего героического…

— Для вас нет, — ответил орк. — Вы напали на нас, как голодные медведи, которых разбудили от зимней спячки. Перебили тут всех: стариков, наших жён…

Я сделал пару шагов на встречу, пытаясь показать дружелюбие на лице.

— Это вам за Острог! — гаркнул кто-то сзади. — За всех тех, кто пал там!

Следом полетела стрела, которая с глухим звуком воткнулась в окантовку щита одного из орков.

— Сделай или умри! — прокричали последние, и пошли в отчаянную атаку.

Им не удалось пройти и десяти шагов, как с трёх сторон полетели стрелы, которые метко били в неприкрытые части тела. Последний из орков не дошёл до меня буквально две сажени. Он тяжело рухнул на тающий снег.

Ратники повыскакивали со своих мест и бросились добивать ещё шевелящиеся тела.

А я развернулся, и направился к Огоньковой, сидевшей невдалеке подле камня слева. Её бока тяжело вздымались, из-под доспехов медленно выбегали тонкие струйки тёмной крови. Рядом никого не было.

— Ну, что? — еле-еле выговорила она запёкшимися губами.

— Вы победили.

Урядница попыталась улыбнуться. Её бледное лицо стало похоже на какую-то страшную маску.

Не знаю, какие мысли сейчас её терзали, но я чувствовал, что сегодняшняя битва ей не по душе.

Мила снова окинула взглядом стойбище. Её взгляд остановился на трупах орков… Это не были воины: женщины, кое-кто из стариков… и, кажется дети…

«Не думала, что так выйдет, — подумалось уряднице. — Но что уже жалеть? Поздно…»

Правила войны были всегда жестоки. Бей врага, пока он слаб… Надо было либо соглашаться с этим, либо вообще не браться за дело. Ну, а если уж взялся…

Мила тяжело вздохнула.

Это мой грех… Это я подбила людей на подобное… подобное… — она потупила взор. Ей было очень стыдно. И ещё горько. Месть, безусловно, вышла на славу, но вот на какую? Правду сказали орки: такое в героических сказах не поведают.

— Предайте всё огню, — выдавила из себя Мила.

— Всё? — переспросил я.

— Всё… И тела павших воинов тоже. Не надо, чтобы орки потом глумились над ними.

Я согласно кивнул.

— Ты сможешь вывести людей к мысу, к строящемуся порту? — спросила Огонькова. В уголках её губ вступила кровь.

— Попробую…

— Прошу тебя. Не оставляй их. Здесь не на кого больше положиться…

Огонькова смотрела, куда сквозь меня. Она уже отходила. Её глаза тускнели…

Мир перед глазами Милы стал расплываться. Картинка на несколько минут затуманилась, но вдруг Огонькова совершенно чётко увидела себя на поляне в Тёмной пуще среди зелёных дубов её родины. Пахло дождём… ещё грибами… Муравьи копошились у высокой кучи, таща на себе веточки да листочки.

— Ку-ку, ку-ку…

Мила встала и прислушалась. Бабушка ей говорила, что кукушка может поведать, сколько проживёт человек. Надо только спросить.

— Кукушка-кукушка, сколько мне лет жить? — не очень громко сказала Огонькова.

Ветерок трепал её тонкие волосы, нежно гладил по лицу.

— Ку-ку (раз)… ку-ку (два)… ку-ку (три)…

Мила тихо считала. Птица продолжала кричать…

Хорошо… Как же тут хорошо. Ни тебе сиверийских морозов, не унылых хвойных лесов.

— Ку-ку (двадцать четыре, как уже много)… ку-ку (двадцать пять)…

Огонькова присела на траву. Мягенькая, как ковёр… Это тебе не холодный снег да лёд… Это Умойр… Вон на пригорке виднеется замок Каргаллас…

Родина. Здесь даже запахи другие. И птицы поют по-особому… Тут мягкие зимы, всегда радостные весны… Летом буйство трав. А дождливой осенью хорошо сидеть у широкого окна и мечтать…

— Ку-ку (тридцать два)…

Мила втянула носом воздух и от удовольствия закрыла глаза.

Вот бы жениха себе найти. Чтоб высокий черноволосый… Вот именно такой!

Как Марк? — спросила Огонькова сама у себя. — Нет, Марк глупый… дразнится постоянно… А Вера завидует. Говорит, что тот в меня влюблён. Если бы это было так, то он бы не задавался…

— Ку-ку (тридцать четыре)…

Чья-то тяжёлая рука легла на плечо. Мила хотела обернуться… но боялась… Она знала, кто за ней пришёл.

Свет солнца заслонил тёмный мужской силуэт.

Тут же замолкла кукушка. Резко… неожиданно… Набежали тучи…

Сердце забилось сильнее. Стало страшно… и грустно.

— Уже пора? Так быстро? — чьи-то холодные глаза заглядывали прямо в душу.

Презрительный взгляд… Такой только у смерти.

— Иду… Иду… сейчас иду… — со вздохом проговорила Мила.

Я наклонился, глядя ей в лицо. Кажется, урядница что-то бормотала, но мне ничего не удалось разобрать из её шепота.

Взгляд Огоньковой застыл. Она вздохнула и замерла. На губах осталась странная улыбка… Вроде и не печальная, но и не радостная. Я такую уже где-то встречал… Хоть убей, не могу вспомнить. Но точно встречал…

— Как она? — подошёл Егор Хватов.

— Всё… кончилась…

Я поднялся и струсил с коленок налипшую грязь вперемешку со снегом. Егор тяжело вздохнул и, кажется, зашептал молитву.

В моей душе ничего не отозвалось. Люди рождаются, живут и умирают… Таков закон этого мира. Никто не живёт вечно. Даже те же Великие Маги: так или иначе смерть настигает и их.

— Пора уходить, — холодным тоном проговорил я. Хватов послушно кивнул головой. — Орки когда-нибудь вернуться от «ворот» и будут крепко мстить.

Егор скривился и вытер испачканное в чей-то крови лицо.

— Надо, значит надо, — пробормотал он, о чём-то печалясь.

Я повернулся к подошедшим ратникам.

— Такой человек ушёл… — начал десятник Мирон. — Какая бы урядница ни была, но всё же я запомню её только с хорошей стороны.

— Да-да, — закивали головами ратники, глядя почему-то на меня.

По идее, мне тоже полагалось сказать последнее слово:

— В свои последние минуты мы желаем видеть только тех, кого искренне любим. Надеюсь, что Огонькова провела это время с ними… где бы наши любимые не были…

Повисла пауза. Ратники потупили взор, глядя кто куда.

Пора уходить, — повторился я, уже обращаясь ко всем. — Выполним последнюю волю Огоньковой и в дорогу.

Наш путь лежал на север через тундру. До астрального порта было около трёхсот вёрст. Трудных вёрст…

Часть 5. Поправший смерть

1

Гордей Зубов, командор новоявленного сиверийского порта, был в очень плохом расположении духа. Он ещё утром встал с мрачными мыслями о том, что до сих пор не в силах изменить уклад своей жизни. Уже не молодой, а своей дороги так и не нашёл. И, казалось бы, ведь старается, и целью задался благой, а всё одно толку никакого.

В отличие от остальных командиров, так или иначе застрявших на карьерной лестнице, и начавших потихоньку спиваться, или напротив — «врастать в землю», Гордей всё ещё изредка тешил себя мыслью, что когда-нибудь…

Он очень любил это слово. В его мечтах обычно так всё и начиналось: когда-нибудь… и понеслось.

Сегодня он тоже проснулся и по привычке потешил «когданибудьщиной». Однако удовлетворения не получил, скорее, больше рассердился.

«Дурак дураком! — командор пнул ногой дверь. — Старый болван!»

Оделся, привёл себя в подобающий чину вид, хорошо и сытно поел, но… но противный «червячок» уже влез в разум, и опять начал грызть его, вызывая неприятие сложившейся вокруг ситуации, а вместе с тем и глухое раздражение от того, что ничего толком не сделано, и, по сути, не сделается.

— Надо смотреть правде в лицо, так оно и будет, — Гордей одним махом осушил кружку с горячим чаем.

Раздолбав всех, кто попадался на пути, он спустился с корабля и как обычно пошёл вдоль берега. Каждое утро, не смотря на погоду, командор совершал пешие прогулки до джунского портала и обратно. Это позволяло несколько успокоить сумбур в голове, настроиться на работу.

— Вот бестолочи! — заругался Гордей.

Его сухая вытянутая фигура одиноко брела среди разбросанных деревянных клетей.

— Говорил же ещё вчера всё убрать под навес. Эй, Макар! И ты… — из памяти выпало имя второго солдата. — Подите сюда оба, живо!

Воины нехотя приблизились к командору.

— Какого хрена это тут делает? — грубо начал Гордей. — Отнести под навес. Третий день на берегу валяется, а всем на это насрать! Так, что ли, Макар? Чего молчишь, как… как..?

Тут память словно ожила, и из её глубин вынырнуло имя второго воина, прибывшего в начале зимы — Первосвет. Кажется, он был из Темноводья. В Орешке чем-то «отличился», теперь сослали в Сиверию белых мух гонять.

— Когда вернусь, чтобы здесь было пусто. Ясно?

Солдаты, молча, кивнули головами.

— Нет порядка, — подумал командор, продолжив свой путь. — Ни выучки, ни дисциплины… Всё напрочь отсутствует.

Он ещё раз глянул на лениво работающих солдат. Их разношёрстность в обмундировании в который раз резала глаз.

— Твою мать! Нет порядка! — прошипел командор, сквозь желтоватые из-за постоянного курения зубы. Он пнул камень и поплёлся дальше, не смотря на сегодняшнюю отвратительную погоду.

Его относили к той группе военных, прозываемой за глаза «Приспешниками». В своём большинстве, то были ветераны, которым не раз приходилось сталкиваться с имперскими войсками, особенно на Святой Земле. Они часто и густо хвалили подготовленность вражеских сил. Основной идеей этой группы был полный пересмотр самой сути формирования и подготовки армии в Лиге. И желательно по имперскому образцу.

Перед глазами Гордея не раз вставали картины былых сражений. Как навстречу войскам Лиги выходили дружным строем имперские гренадеры.

— Смотришь на них, — рассказывал своим товарищам Гордей, — один к одному. Не наша разношёрстная толпа, разодетая кто во что горазд. У всех одинаковые нагрудные доспехи… да ещё с выбитой на ней мускулатурой. Аки мужской торс… Просто загляденье! А главное, рождается ощущение, что на тебя надвигается неимоверная сила. Идут, держат строй. Пики впереди… Красавцы! Какая выучка, а мы только говорим, говорим… говорим.

— Сплошная болтовня, — соглашались товарищи.

— Даже орки… вы слышите, даже орки организованней, нежели мы. Из них получается отличная тяжёлая пехота… Все как на подбор. По одной форме…

— Что? — переспрашивали у Гордея. — По одной, что?

Командора иногда начинало заносить, и он сыпал кучей мудрёных слов, коих понахватался, как среди пленных врагов, так и эльфов (в молодости он почти год служил при канийском после на Тенебре).

— Форма, это когда всё на равный манер. Одеты в одинаковые доспехи… одинаково вооружены…

Товарищи не понимали.

— Ну, к примеру, у нас полки как разделяют?

— Да… по одёжке… её цвету… стягу…

— В общем, никак, резюмировал Гордей. — А тут тебе всё чинно, всё размерено. Гренадеры, к примеру, носят вокруг шеи ленту красного цвета. Зовут её шарфом. Куртки у них одного покроя… Кираса, шлемы… даже сапоги… Это всё, говорят, пошло с лёгкой руки самих же орков. На поле боя не понятно кто да откуда, и решили они как-то себя различать. Сначала по кланам, а уж сейчас по роду войск. Яскер поставил дело на широкую ногу… И действуют имперские солдаты слаженней… Умело, в общем. Дисциплина!

Снова какое-то мудрёное слово, — подумали товарищи Гордея.

А тот уже рассказывал, как один пленный офицер (при этом командор успевал пояснять значения некоторых произнесенных понятий) поведал ему о «Табеле о рангах».

— Офицер? Табель о чём? — переспрашивали Гордея.

Тот словно не услышал, возбуждёно говоря:

— Наше чинопроизводство как налажено? Смотрят на породу, так?

Друзья закивали головами.

— А в Империи служить отечеству — честь! Свой чин надобно заслужить примерностью и трудолюбием. А у нас: деньжат отсыпал и ты уже полковник. А коли дядьку имеешь высокого чина, да ещё и в столице… так и вообще поднимешься до высот неимоверных.

В компании раздался дружный смех. У каждого был кое-кто на примете.

— Сами дураки дураками, — соглашались товарищи. — Лишь бы происхождение повыше, а там…

И горько махали руками.

Надо сказать, что сам Гордей тоже происходил из старого дворянского рода. Его деды да прадеды всяко служили Кании. Кто был воином, кто в приказах разных. Богатства да почестей особо не накопили, и потому Гордей в молодости ещё сам себе поклялся прославить род Зубовых примерной службой (отсюда и растут ноги его «когда-нибудь»). Но из-за своего слишком правдолюбивого нрава имел немало хлопот и высоко не поднимался.

На Святой Земле Гордей познакомился с «Приспешниками». Много и часто беседовал с пленными хадаганцами да орками. И вот командор загорелся желанием, во что бы то ни стало армию реформировать (сие слово он услышал от одного эльфа, и оно ему весьма понравилось; отчего Зубов частенько козырял им в обществе).

В противовес «Приспешникам» были «Испоконвечные». Эти радели за дедовские традиции.

— Нечего нам на этих поганцев из Империи равняться! — талдычили на сборах командиры из рядов «Испоконвечных». — Нахватались от них всякой мерзости, а о своём забыли. Мы — Кания, а не Хадаган! Чего они у нас ничего не заимствуют? А нашим покажи какую-то хреновину, скажи, мол, из Империи, так и родину продать готовы! Тьфу, аж противно…

Свои мысли командор, конечно же, попытался донести до Избора Иверского, но тот почти и не слушал Гордея. Сославшись на занятость, он отослал командора куда подальше. А напоследок сказал:

— Вам нечем заняться? Так я вам придумаю дело…

Надо отметить, что Избор Иверский выслушивал немало нелесного как от одного лагеря, так и от второго. И, конечно же, и те, и другие требовали немедленного принятия радикальных мер. Избор же колебался, не зная, чью сторону занять.

— Назрела пора реформ! — заявляли «Приспешники».

— Их надо проводить с умом, а не слепо копировать с поганцев, — отвечали противники.

Избор устало кивал головой и отсылал больно бойких из обоих противоборствующих лагерей на дальние заставы. Досталось и Гордею, носившему прозвище по его судну — «Витязь». И вот он в Сиверии.

— Пущай реформирует, — усмехнулся Иверский, подписывая приказ. — Вместо того чтобы языком молоть, будет теперь новый астральный порт строить.

Так Гордей оказался на мысе Доброй Надежды.

На вечерних «посиделках» в кают-компании командор теперь, не стесняясь, костерил руководство. Младшие чины, молча, внимали, кое-кто поддакивал. Вскоре прибыл с Тенебры судебный пристав Фредерик ди Грандер. Его также позвали на ежевечерние разглагольствования, где он не преминул заметить:

— Не боитесь так открыто высказывать свои мысли? За подобные речи…

— За подобные речи я тут и нахожусь, — зло огрызнулся командор.

Эльф ему сразу не понравился. Однако вести спор с ним вошло в привычку, и теперь Гордей даже порой сам искал встречи с приставом, чтобы вновь и вновь обсудить назревший вопрос реформирования армии…

Время шло. Порт, надо сказать, строился из рук вон плохо. И дело не только в самом Зубове или в плохом снабжении, сколько в крайне неудачном положении самого порта.

Командор много раз сиживал за картой, разглядывая побережье Сиверии, курил трубку и, даже того не замечая, по-старчески сердито, трусил головой.

— Нашли место, итить-колотить! До гор, хрен сколько добираться, камня лишнего не привезёшь. До леса — и того больше. Голая тундра! Пустыня, итить-колотить!

Вся надежда была на Ермолая Сотникова. Он-де грозился наладить поставки строительных материалов да пригнать мастеровых. Но вот уже и зима на исходе, скоро весну ждать… Хотя, какая к Нихазу тут весна? Сразу лето… месячишка через три. Короткое, что тебе «здрасьте». А от Сотникова ничего.

— Вот трепло сиверийское! — командор сердито пнул очередной камешек под ногами. — Зачем обещать, если не выполняешь? У столичных чинуш научились? Болтать, это тебе не валуны ворочать!

Зубов дошёл до джунского портала, поздоровался с дежурившими тут солдатами. Потом постоял полчаса, глядя на астральное море, и направился назад в порт сквозь серый промозглый туман.

2

В прибывших кораблях Гордей сразу узнал эльфийский галеон «Светоносный» (теперь принадлежащий Церкви) и гибберлингскую шхуну «Рассекающий». Они пришвартовались подле строящейся пристани, и вскоре на берег сошла целая делегация.

Зубов напрягся: что-то случилось, иначе, зачем в такую дыру лезть сразу и настоятельнице Сиверии Гориславе Любимцевой (со свитой), и розыскному экспедитору Сыскного Приказа с высокими полномочиями, выданными самим Айденусом — Фролу Яроземному (с ещё большей свитой). Кроме того на гибберлингской шхуне прибыла тьма мастеровых да ремесленных людей, и несколько купцов Первой гильдии для создания торговых кумпаний.

В кают-компании «Витязя» собралось столько народу, что и не продохнуть. Зубов долго перечитывал грамоты из Новограда, знакомясь с обстановкой как в столице, так и в Сиверии, а также изучая цели прибытия «высоких» гостей. Лицо Гордея с каждой минутой становилось мрачнее и мрачнее.

Оказывается, на этом драном аллоде заварилась такая «каша», что только за голову хвататься. А он ни сном, ни духом. Даже обидно, будут теперь носом макать в дерьмо каждый раз, мол, проворонил… Хотя, я тут не надсмотрщик. Порт строю!

— Ну, ознакомился со всей этой… — Гордей потряс бумагами, подбирая культурное слово, но кроме «хреновины» ничего иного на ум не пришло. — В общем, хотел бы кое-что прояснить. Во-первых…

— Во-первых, — перебил командора экспедитор Сыскного Приказа, — вы вместе со всеми ратными людьми сейчас обязаны поступить под моё…

— Что? — Зубов вскочил. Его морщинистое лицо стало пунцовым.

Фрол Яроземный несколько удивлённо поглядел на стоящего напротив него командора, типа, что за фортеля ты тут выкидываешь?

— Господин Зубов, я бы попросил вас взять себя в руки. Вы не столичная барышня, истерики вам не к лицу.

За спиной экспедитора мгновенно выросли четыре мордоворота. Другого слова Гордей не подобрал.

«Типичные разбойники, — мелькнуло сравнение. — Прислал же, Сарн, на мою голову».

— У меня распоряжение Совета, подписанное самим Великим Магом Айденусом, — продолжал Яроземный. — Надеюсь, вы его внимательно прочитали.

— Итить-колотить! Может, вам ещё и свою каюту отдать?

— Это лишнее, — едко усмехнулся Фрол. — Я на «Рассекающем» обосновался. Там пока буду обитать. Кстати, те ратники, что прибыли со мной, впоследствии останутся здесь на службе. И вы сможете распоряжаться ими по своему усмотрению. Считайте это небольшим подарком за неудобства.

— И что вы тут намерены делать? — сухо спросил Гордей.

— Исполнять особо важное государственное поручение, — медленно проговаривая каждое слово, ответил экспедитор. — Думаю, что вы, как человек благоразумный, не станете препятствовать?

Гордей потупил взор. Его лицо стало ещё темнее. Блуждающий взгляд командора остановился на настоятельнице Сиверии.

— У меня не столь высокие цели, — мягко улыбаясь, начала она, — как у господина Яроземного. Лишь дела нашей Церкви.

— То есть? — хрипло спросил командор.

— Мы прибыли для того, чтобы найти место для строительства собора. Вот госпожа Констанция ди Близар будет настоятелем будущего…

— А кто будет строить?

— Работники, — всё также улыбаясь, ответила Горислава.

— Ещё и этого мне не хватало. Тут порт закончить никак не можем, им собор подавай! Ничего толкового с собой не притянули. Два корабля, а на нём одни болтуны да франты столичные! Лучше бы привезли свежей провизии, угля, амуниции… Здесь лабазов да лавок нет. Балов да смотрин не проводят. Тундра, видишь ли! Здесь трудиться надо. До седьмого пота трудиться! Вы там, в Новограде, что-то больно заигрались. Соборы, Приказы…

— Господин Зубов, — подал голос Фрол, — вы бы поосторожнее в выражениях. Не в своей кают-компании молодых поучаете. В Совете лучше знают, что да зачем. И, между прочим, за подобные речи… — экспедитор прищурился. — Ваши размышления оставьте при себе. Или для Избора Иверского.

Гордей сжал кулаки до хруста.

— А если вы чего-то ещё не понимаете, — продолжил экспедитор, — тогда помалкивайте себе в тряпочку.

Мордовороты за его спиной тихо заржали.

— Тут, в Сиверии, сейчас дела будут весьма важные решаться. Не вашего, так сказать, уровня, — экспедитор подал знак своим наёмникам быть сдержанней. — Потому сюда прибыли те, кому…

Гордей встал и вышел вон, бросив не оборачиваясь:

— Располагайтесь, гости дорогие!

Командор поднялся на палубу, потом на капитанский мостик. Он был настолько раздражён, что его затрусило.

— Щенок! Молокосос… Знал я одних Яроземных, итить-колотить. Вот редкостные гады были!

Зубов пнул первое, что попалось ему под ногу. Он ещё минуту-другую про себя матерился, но выхода всё одно не было. Приходилось подчиняться.

Пару дней вновь прибывшие располагались кто где, и тем, по мнению командора, всячески препятствовали нормальному ходу дел. Благо, что в своё время успели построить несколько лишних изб, где поместили кое-кого из низких чинов… Правда, «лишние» — это слишком громкое слово.

Зубов пытался поменьше встречаться с экспедитором и настоятельницей, продолжая заниматься своими делами. Настроение у командора не улучшалось. Он мрачно поглядывал с палубы на своё недостроенное «детище».

— Разрешите? — наверх поднялся один из матросов.

— Что? — командор резко обернулся. — Почему растрёпан?.. Чего тебе?

— Стража докладывает, что к нам движутся какие-то… какие-то…

— Ты чего блеешь, как… Кто?

— Неизвестные люди. И с ними, вроде, гибберлинги…

— Откуда?

— Со стороны Багульниковой Пустоши.

Зубов высморкался и бросил матросу:

— Показывай, давай!

И они спустились вниз, перешли по трапу и направились к покосившемуся частоколу — единственной защите от нападения из тундры.

Из серого тумана со стороны Багульниковой Пустоши (места, надо сказать, недоброго, поросшего тьмой всяких баек да прочего подобного) показались несколько человеческих фигур, медленно шествующих к порту. Рядом с ними действительно были заметны гибберлинги.

— Пять… девять…

— Одиннадцать, — подсказал кто-то командору. — И ещё три гибберлинга. Итого…

— Я считать умею, — отрезал Гордей. — Кто такие?

— Не могу знать.

— Какой сумасшедший пойдёт через пустошь?

— Они одеты, как орки из местных кланов, — заметил кто-то справа. — Может, дикари какие? Или одичалые?

Командор прищурился, пытаясь разглядеть идущих.

— Людей сюда… побольше, — приказал он.

Через пару минут у ворот стояло уже около тридцати ратников.

— Что делать? — спросил кто-то из них.

— Ждать новых гостей, — отвечал командор. — Что-то к нам зачастили в последнее время.

Через полчаса неизвестные приблизились к ограде, и остановились шагах в пятидесяти, где их и встретила стража. Зубов внимательно смотрел на пришедших, отмечая их изнеможённость.

— Господин командор, — негромко проговорил один из ратников, — вы гляньте на их глаза.

— А что с ними не так? — Зубов прищурился, пытаясь увидеть что-то необычное.

— Взгляд пустой… Такой я видел только у покойников… Пустой, безразличный…

— Это от усталости, — отмахнулся командор, но сам внутренне напрягся. Прав был ратник: так смотрят только бесконечно уставшие люди. Те, кто прошёл невозможное, немыслимое, кому уже всё одно, жив он или мёртв.

Тут один из стражников вернулся к воротам и подошёл к Зубову.

— Говорят, — начал тараторить он, — что сами из Острога. Почти пятнадцать суток к нам добирались.

— Кто старшой?

— Вон тот парень, крайний справа… Только странный он какой-то.

— Как это? — не понял Зубов.

— Взгляд недобрый… Смотрит так, словно сейчас возьмёт и прибьёт.

Командор недовольно поморщился:

— Ну да, ну да… Зови, поговорим с ним.

Минута и к Зубову подошёл среднего роста человек. По его обветренному посеревшему лицу трудно было определить возраст. Да ещё эта заиндевевшая растрёпанная борода…

Одет человек был в просторную глухого покроя куртку. Точно такие же носили местные орки. Говорят, что подобная одежда хоть и неказиста, но очень тёплая.

— Внутренняя подкладка, вишь, мехом к телу-то, — заметил командор, глядя на куртку. — А наружная часть — мехом наружу… Штаны такого же покроя… торбазы на ногах… Одеты, что тебе одичалые людишки.

Зубов долго оглядывал человека перед собой. Взгляд остановился на его глазах.

Командор поёжился: «Какие безумные… Прав ратник: опасная личность. Такому убить, что наземь плюнуть».

— Кто таков? — надменно спросил Зубов.

— Человек…

— Смешно. Умник? — Гордей выдержал взгляд незнакомца, правда, ощущая, как по спине пополз неприятный холодок. — Имя как?

— Бор. С Ингоса… Вимурский повет… Грёнефьел-фьорд…

— Далече тебя занесло, братец. Ты у своих ребят за старшего?

Человек оглянулся назад, словно проверяя наличие отряда, а затем глухо бросил:

— Мы пришли из Вертышского Острога. Вернее, того, что от него осталось.

— Почему в орочьих одеждах? Издали вас можно принять за врагов…

— Бились в стойбище. Там и переоделись для дальнего похода…

— В стойбище? — не понял командор. — Вы сражались с орками?

— Пришлось… Такова воля становой урядницы Милы Огоньковой.

— А она где?

— Погибла в бою, — с некоторым вызовом отвечал Бор.

«Трудный человек. С таким не договоришься, — подумал командор. — И что мне с ними делать?»

— У нас был тяжёлый переход. Не все выжили, — продолжил Бор. — Шли почти пятнадцать дней. Ели одних пеструшек, которых под снегом нашли. Да ягоды какие-то… Надеемся, что вы приютите… обогреете…

В словах говорившего незнакомца не было ни одной умоляющей нотки. К жалости он не призывал. Сразу видно, что северянин. А у них там принято сначала обогреть человека, накормить, а потом уж и спрашивать.

Гордей потупил взор и проговорил:

— Конечно, конечно… Прошу следовать за нами. Вечером поведаете о ваших злоключениях.

— Поведаем, — с каким-то вызовом сказал северянин и при этом недобро улыбнулся.

Он махнул своим людям двигаться за ограду, и отряд послушно поплёлся к воротам.

3

…Нас осталось девятнадцать человек, да ещё три гибберлинга из «ростка» Стрелок. Я не спешил выполнять последнюю волю Огоньковой, и приказал всем ратникам сначала обойти стойбище, чтобы собрать всё, что может пригодиться нам в дальнем пути. На удивление, острожники послушались сразу. Не понадобилось «убеждать» людей в том, что во главе отряда стал я. Ни споров, ни косых взглядов.

Хватов и десятник Мирон Снегов были рядом, пока я осматривал повреждённую руку. Посиневшее предплечье, тёмная полоса поперёк мышц — след от лезвия топора.

— О-го-го! — десятник аж присвистнул. — Чем это тебя так?

— Скеггоксом, — и я кивнул на лежащий подле топор.

Егор Хватов вытянул его из чехла и заворожено посмотрел на лезвие.

— Крепкие кости у тебя! — бодро проговорил десятник. — Кольчуга кольчугой, но даже она не спасла бы от перелома… Пошевели, попробуй.

Я попытался приподнять руку. Было очень больно, но кое-как удалось это сделать. Ясно, что кости не переломаны, не раздроблены.

Ушиб… и весьма значимый… Долго теперь рукой не помашешь.

— Я знаю этот топор, — неожиданно заявил Хватов.

Мы с Мироном повернулись к нему.

— В начале осени я обменял его на тюк пушнины, — глухим голосом проговорил Хватов, опуская глаза до долу.

— И чей это скеггокс? — щурясь, спросил десятник.

Хватов пожал плечами.

— Мне он достался случаем, когда я был весной в Новограде. В торговом квартале один пропойца задарма предлагал. Я и взял… А потом подумал, мол, зачем он мне? Я же не воин.

— Оркам продал? — спокойно спросил я.

— Обменял, — живо ответил Хватов. — Честная сделка…

— Вот! — подошли гибберлинги. Они несли нечто похожее на меховые сапоги. — Торбазы. Вам бы всем стоило переобуться, иначе в тундре останетесь без ног.

— Отчего это? — не понял Мирон.

— Клан белых орков живёт в этих краях много лет. Они знают толк в том, что и как надо носить зимой, да ещё в тундре…

— Чего-то маловаты эти… торбазы… для взрослого орка, — заметил я.

— Это детские, — несколько смущенно сказала средняя сестра Стрелок.

В воздухе повисла какая-то неловкость. Я видел, как потупил взор десятник, да и гибберлинги стали глядеть чуть в сторону.

Чуть позже в стойбище насчитали тридцать два орочьих тела возрастом лет до десяти… Зрелище, признаюсь, не самое приятное. Даже для меня.

Через полтора часа в общую кучу собрали и провизию, и кое-что из одежды. Приказ переодеться ратники приняли не очень добро, но всё же подчинились. Перешагнули, так сказать, через себя.

Тела ратников сложили в общую кучу и подожгли. Потом, дождавшись, чтобы костёр разгорелся посильнее, острожники занялись и стойбищем. Шатры заполыхали, и в небо стали рваться громадные языки пламени.

Мы уходили на север и дорогу нам ещё долго освещали огни пожарища…

Порт, которые местные прозывали Туманным (а всё от того, что а основном в воздухе, и особенно по утрам, висела промозглая серая дымка), наводил ощущение какой-то тоски и безысходности. Избы сколочены на скорую руку, нет в них «живчика», присущего обычному дому. Да ещё этот въедливый туман… Благо воздух в последние дни потеплел, а то ещё холод донимал. Люди всё больше не весёлые, мрачные. Явно тоскуют по родным местам.

Мы прошли по натоптанной черной полосе дороги к длинному зданию, похожему на ремесленную мастерскую. Внутри было дымно, грязно, но тепло, и ещё пахло горячей похлёбкой.

Разместили всех в дальнем углу, выдали глиняные миски с густым варевом, пахнущим так, что аж дурно становилось (в хорошем значении этого слова).

— О, Сарн, — прохрипел кто-то из острожников. — Благодарим тебя за всё.

— Много не ешьте, — предупредили нас. — Может плохо стать.

— И как вы через тундру зимой на своих ногах дотопали? — спросил кто-то. — Уму непостижимо!

— Так и дотопали, — смакуя варево, пробурчал Хватов.

— Да про Багульникову Пустошь такие байки ходят! Там, говорят, никакой зверь, никакая птица не селится. Верно ли?

— Врут, — отвечал Егор. Остальные сурово молчали, лишь поглощая еду.

— Видали чего? — не унимался кто-то из портовых.

Острожники нервно переглянулись. Никто из них не решился, что-то ответить. Хватов же оторвался от миски, кинул взгляд на меня и отрицательно мотнул головой…

А в торбазах действительно было тепло. Орки, надо отдать им должное, были совсем не дураки. Ратники, переодетые в их мешковидные одежды из меха горных яков, сейчас напоминали сброд каких-то разношёрстных оборванцев.

Длинная ровная как стол снежная пустыня тянулась куда хватало взгляда. Эта однообразность, практически не меняющаяся на протяжении всего нашего пути, мерзкий туман, холод — все эти невесёлые спутники приводили людей в некоторое уныние, заставляя больше углубляться в себя.

Я тоже не был исключением. Честно признаюсь, что порой мой мозг сам собой отключался, перенося сознание в иную реальность. Я, то вдруг обнаруживал себя в подклети с Заей. И мы беседовали о том, о сём; то память неожиданно делал какой-то фортель, и я погружался в сверровские воспоминания. Да много ещё чего подобного. Потом просто понимаешь, что твоё тело по-прежнему бредёт по белой скатерти тундры, в лицо задувает морозный ветер, люди вокруг также бредут, защищая глаза рукой…

О, Сарн, что-то я устал. Мне нужен отдых… Надоела эта треклятая Сиверия. Уехать бы в припортовую слободку, там бы в трактир к Зае…

Как же я за ней соскучился! За её улыбкой, голосом… Помнишь, Бор, как она красиво поёт. Вроде и песня простая, но душу прямо-таки выворачивает… Порой заглянешь в подклет, а там, подле раскрасневшегося зева печи, тихо-тихо подпевая, трудится Зая. Я прислонюсь к косяку, стою не дышу. Слушаю.

Она не видит. Потому пока не стесняется, душевно затягивает: «Я-я-а-а-се-э-э-н-н-н то-о ли-и со-о-о-а-ка-а-а-л…»

Я закрываю глаза… им больно… слезы сдерживать тяжело… Внутри, в душе что-то обрывается. Слова залетают внутрь, в самое нутро… в душу.

Ясен то ли сокол,

Эх, сокол по горам летал,

Всё ли по горушкам летал.

Всё ли летал, всё ли лебедей искал.

Эх! Нашёл, то ли нашёл на крутой горе,

Всё ли на крутенькой на горе…

Глаза запекли. Сдерживать слезу трудно… Я прижал руку, будто бы вытирая мнимую пыль.

Дойду до порта (а я обязательно дойду) и плевать мне на приказы да указы. В джунский портал и прямиком в Новоград.

Надоело вусмерть! И пусть только сунется кто!..

Хочется жить… Да, в такие моменты вдруг это понимаешь, и всё естество захватывает страстное желание просто жить.

Проснуться утром, до первых петухов. Рядом услышать тихое дыхание любимой женщины, ощутить её запах…

— Верно то хоть идём? — спросил кто-то из острожников.

Дороги к порту я не знал, но был уверен в одном: нам следует достигнуть побережья астрального моря. А уж там найти поселение не составит труда.

Мне уже давно было понятно, что я принадлежу к той редкой группе людей, которые с легкостью находят дорогу в любом месте. Есть такие, которые и в собственном доме заблудятся, а я чувствовал себя на местности, как рыба в воде.

Снег здесь был не особо глубок. Правда в некоторых местах — в забоях, он образовывал труднопроходимые сугробы, но благо, что таких мест было не так уж и много.

Солнце редко-редко выглядывало из-за тяжёлых мрачных туч. Часто мир вокруг тонул в лёгкой дымке тумана.

Я не боялся заблудиться. Не знаю даже отчего… Мне казалось, что у меня в голове своеобразная «карта», которая и помогает ориентироваться на местности.

— Мы сюда никогда не захаживаем, — говорили мне гибберлинги. — Это не наша и не ваша земля…

— Орочья? — поинтересовался я.

— Ну да…

— Да тут одна тундра, — непонятно чему возмутился Мирон Снегов. — Что тут делать?

— Ну, летом кое-что из живности можно найти, — отвечали охотницы Стрелки.

— Зато зимой — шаром покати…

— Не скажи, — воспротивился младший брат гибберлингской семейки. — Мне бывалые охотники говаривали, что и в зиму тут можно поживиться.

— Чем? — недоверчиво бросил десятник. — Пеструшками? Этих мышей тут, безусловно, видимо-невидимо. Под снегом так и шастают, так и шастают… Но я человек, а не какая-то лисица или росомаха. Мне мыши по ненадобности.

— Поживиться можно и зайцами, и белыми куропатками, — невозмутимо сообщил гибберлинг. — Здесь в верховьях Вертыша, среди болот… Ты же, Мирон, в курсе, что здесь, под снегом, сотни мелких озёрец, протоков, ручейков… В общем, летом одно сплошное болото.

— И где межи орочьих земель? — спросил я.

— Они начинаются вдоль южных горных склонов от урочища Бычья шея, тянутся до восточного побережья… А на севере до Гнилки, не дальше… Где-то так.

— А вы? — с усмешкой спросил я.

— Нам незачем. Тайги хватает с головой. Там и мехов добыть можно, да и вообще… А тут уныло. Скверно…

Я остановился, чтобы оглядеться вокруг. Действительно уныло… Хотя, если вспоминать пейзажи Ингоса, которые периодически всплывали в памяти…

Через четыре дня руке заметно полегчало. Она уже более или менее нормально двигалась.

Ночевали мы на снегу. Раскладывали походные шатры, жались друг к другу и тем грелись.

Огонь развести не удавалось, потому как вокруг ни одного дерева. Я как-то на привале раскопал снег под ногами: под ним были какие-то чахлые кустарники да лишайник.

— Ягоды ищешь? — поинтересовались гибберлинги.

Они, наверное, единственные, кто был бодрым и полным сил. Остальные с мрачными масками на лицах, что-то жевали, даже не переговариваясь друг с другом.

Кажется мне, что эта тундра тут их с ума сводит. Лишь бы к концу нашего похода не стали ратники кидаться на своих же товарищей.

— Вам не кажется, — сказал я Стрелкам, — что здесь как-то теплее, чем у гор было, и у Вертышского Острога?

— Да тут всегда так. Но как углубимся дальше, начнутся бураны.

— Потому это и Тихий дол, — пояснил младший брат. — Как начнётся подъём на Багульниковую Пустошь…

— Вы же тут не были. Откуда знаете? — поинтересовался я.

— Я же говорил, что бывалые охотники рассказывали, — улыбнулся гибберлинг.

Время привала закончилось, и мы снова пошли на север. Уже ближе к вечеру, ведущий подал сигнал к остановке, а потом мне по цепочке (я был замыкающим) передали, что впереди два орка. Ратники быстро поприжимались к земле.

Впереди действительно сидели две фигуры. Если судить по одежде, то это белые орки. Скорее всего, охотники.

— Спят, что ли? — тихо пробормотал Мирон.

Мне и самому не нравилась такая неподвижность.

Мы разбились надвое и стали заходить к оркам с флангов. Едва приблизились к врагу шагов до двадцати, как вдруг один из воинов смело поднялся, и спокойно направился к дремлющим фигурам.

— Он там с ума сошёл, что ли? — послышалось чьё-то шипение.

Но я уже понял, в чём дело, и тоже встал в полный рост и пошёл вперёд.

Лица орков уже даже успели покрыться инеем.

— Замёрзли? — удивились буквально все. — Как так?

Действительно, странно. Привыкшие жить в этой неприветливой местности, орки, следуя здравому смыслу, никак не могли околеть в тундре.

Я присел напротив одного из тел и внимательно оглядел выражение его лица… то бишь, морды.

— Ничего странного не находите? — спрашивал я у стоящих рядом гибберлингов.

Но ответил Боян, зуренец:

— Такое ощущение, что они чего-то испугались. И так застыли, сидя на снегу.

Мы все переглянулись.

— Нет ни у кого никаких мыслей? — сухо спросил я.

Все отрицательно замотали головами. А вот у меня были предположения, но озвучивать их не хотелось. Пусть лучше это будет лишь моё предположение, чем реальность.

Гибберлинги, словно прочитали мои мысли. Они уставились своими блестящими глазками мне в лицо, словно вопрошая о возможной опасности.

— Пустое, — бросил я в ответ. — Идём дальше.

— Надо быть осторожнее, — проговорила старшая сестра. — Неспроста тут орки сидят… Ох, неспроста.

— Да, — соглашалась вторая. — Не похоже, что просто замёрзли…

Через час погода начала портиться. Мы поднялись по крутому склону и остановились на ночлег у небольшой группы округлых валунов.

Люди действовали на автомате: разбили походные шатры, поели, легли спать. Я снова распределил ратников по часам их дежурств, и прилёг отдохнуть.

Но сон не шёл, хотя за эти дни организм выложился полностью. И на чём только держусь? Неужто только на упрямстве?

Снаружи поднялся ветер. Я несколько минут ещё ворочался, а потом решительно вылез наружу.

— Что-то случилось? — спросил меня один из дежуривших острожников.

— Вот что, — бросил я в ответ, — иди-ка спать.

— А как же…

— Я вместо тебя посижу. Мне что-то не хочется.

Ратника уговаривать не пришлось. Он живо запрыгнул в один из шатров, а я присел у валуна, вглядываясь в ночную мглу.

Да, недобрые тут места. Верно кто-то подметил. Хоть тундра и не пугала меня, как тот «каменный мешок» у Костяной равнины, или ущелье у Гиблых Скал, однако и тут было какое-то «зло».

Удивительно, но в Сарнауте, и в этом я уже не раз убедился, полно «нехороших» мест. Такое ощущение, что они, будто притягивают к себе живые души, чтобы уничтожить… поглотить… А мы, как ночные мотыльки, тянемся к ним, хотя и знаем, что этого делать нельзя… Никак нельзя…

На склонах Багульниковой Пустоши было морозней, чем в Тихом доле. В этом гибберлинги были правы. Да и взять портящуюся погоду… Главное теперь, чтобы до побережья добрались и не околели, как те охотники.

Темнота вокруг действовала на мозг усыпляюще. Я вдруг обнаружил, что мысли стали всё чаще замирать и ещё чаще повторятся.

Нет, так не годится. Надо размяться немного. Походить туда-сюда… Сам вызвался подежурить и теперь бы не опозориться, не заснуть.

В ветреной тьме вдруг стали проглядываться звёзды. И мне снова подумалось: «А ведь Бернар был прав. Где же эти звёзды находятся? Неужто в Астрале?.. И ещё: почему на разных аллодах разный характер погоды? В Светолесье, к примеру, зимы мягче. Почему в Сиверии не так? Или на Ингосе?..»

Звёзды тихо мерцали, колышась в странном танце…

Стоп! — я махнул головой, стряхивая сонную муть. — Что за ерунда? Почему звезды двигаются?

Ко мне подошёл встревоженный ратник, один из стражников.

— Вы тоже это видите? — запыхавшись, спросил он.

Даже сейчас я отметил явную бледность лица прибежавшего человека. Его расширенные от ужаса глаза не мигая, уставились на завораживающую пляску огоньков-звездочек.

— О, Святой Капр, спаси и сохрани… спаси и сохрани…

Руки ратника поползли под одежду. Он искал оберег-защитник. Здесь в Сиверии каждый третий почитал Капра-хранителя и носил талисман, сделанный из меди (именно из неё, поскольку по народному поверью сей маг жил в медной пещере). Это была схороненная в мешочке из красного бархата полукруглая пластина, на которой был вычеканен образ святого великомученика.

— Спокойно, — я придал голосу уверенности и выступил вперёд.

— Стойте… стойте, — стражник испугано схватил меня за плечо, причём со стороны больной руки.

— Твою… больно же!

— Извините… извините… Не ходите туда! — испугано бормотал человек. — Это… это…

— Что это? — зло бросил я. — Всего лишь блуждающие огоньки…

— Нет-нет, это проклятые Искры, которые застряли меж мирами! Они заманивают живых… губят их… О, Святой Тенсес! Они движутся к нам!

Огоньки действительно стали ближе.

— Бежим! — взвизгнул ратник.

— Стоять! Это всего лишь Искры, которые притягивают к себе астральную пыль и потому светятся в ночи. В них нет ничего страшного…

— Нет… вы не понимаете… Это предвестники смерти! Нам конец! Всем конец!

Ратник шмыгнул в шатёр. Через несколько секунд там послышалась какая-то возня и чьи-то приглушённые голоса.

— Вот дуралей! — сплюнул я.

Огоньки плясали, то приближаясь, то вновь удаляясь. Я примерно вычислил их месторасположение и неспешно направился в ту сторону.

Страха не было. Мне не впервой сталкиваться с подобным явлением. Не думаю, что от проклятых Искр исходит какая-то опасность. А вот то место, вокруг которого они кружатся, может быть весьма… интересным.

Идти пришлось прилично. Я даже чуть взмок… Хотя, это скорее от волнения.

Огоньки закружились быстрее. Я заворожено глядел на их па. Ветер чуть поутих, в воздухе повисла странная тишина…

Нога провалилась в скрытый сугроб и я, матерясь, рухнул на снег.

Несколько секунд понадобилось, чтобы выбраться из завала. Вроде посветлело над головой.

И только это подумал, только приподнял глаза к небу, как увидел всего в трёх-четырёх саженях над собой несколько десятков огоньков, которые плавно скользили то вверх, то вниз, третьи кружились вокруг меня. Эти нежно-голубые создания были странного неприятно холодного оттенка. Они ярко освещали мир вокруг себя, да так, что можно было преспокойно шить…

Такого интенсивного свечения я ещё не встречал. На острове Безымянного подобные же проклятые Искорки были тусклыми, на вид невзрачными.

Я стал выгребаться из сугроба, и рука вдруг нащупала что-то твёрдое. Едва раскидал в стороны снег, как моим глазам открылось следующее: внизу на твердой промёрзшей земле, на поросли багульника, лежали три человеческие фигуры.

Правда, они были какими-то странными… Даже не знаю, как объяснить. Вроде и люди, а вроде и… В них было что-то не так.

Я продолжил раскидывать снег, поглядывая на танцы огоньков. С каждым секундой мне становилось всё понятнее и понятнее: это были люди племени Зэм.

— Что там? — послышался чей-то голос.

Я поднялся и обернулся: шагах в тридцати стояли гибберлинги. Они настороженно глядели на выкрутасы блуждающих огоньков, не решаясь подойти ближе.

— Восставшие, — ответил Стрелкам. — Правда, странные какие-то…

Гибберлинги всё же рискнули сделать несколько шагов и заглянуть в получившуюся яму.

— Чего тут странного? Ты, видно, никогда с ними не сталкивался. У племени Зэм некоторые части тела заменены на магические штучки… Как они там?

— Ме-ха-низ-мы, — по слогам проговорил младший братец.

— Верно… Да, Нихаз с ними! Чего в костях копаться? — отмахнулись сёстры.

Я остановился, и уже было подумал, чего действительно тут ищу, как в глаза бросилась одна вещь.

— Дневник? — спросил сам у себя. Нечто подобное было и у эльфов.

Я с трудом выдернул из железной ладони кожаную книжицу и раскрыл её. Писанина такая, что и не разобрать.

В последнее время, что интересно, мне на бумаги всякие везёт. Правда, толку от этого мало.

Я снова наклонился и нашёл у второго Восставшего предмет, напоминающий витой металлический рог.

Что за хреновина? — подумалось тогда мне.

— Мы думали, ты сокровища, какие, нашёл! — усмехнулись гибберлинги. — Так рылся… так рылся… Ха-ха-ха! Пойдём отсюда. Эти огоньки до добра не доведут… Как бы с ума не сойти с ними.

Я прихватил дневник, рог и выкарабкался наверх.

— Странные огоньки, — сказал младший брат, глядя в небо. Искорки поднялись выше, отчего стало несколько темнее. — Такие яркие… Говорят, что проклятые Искры притягивают к себе астральную пыль, и от того их можно увидеть в ночи. А эти так светятся…

— Думаешь, нагрешили много? — заметила одна из сестёр.

Мы отошли шагов на сто к лагерю и остановились вновь оглядеться.

— Вишь, как вьются. Словно бабочки над цветком, — и только Стрелки об этом сказали, как искры мигом умчались на север.

Минута и они совсем пропали с глаз.

— То орки, то вот Восставшие… Колдовство, ей-ей, колдовство! — заметила старшая сестра.

У лагеря нас ждали испуганные ратники. Они высыпали из шатров и тихо переговариваясь, глядели на приближающиеся к ним фигуры.

— Что там было? — чуть осмелев, спросил Мирон Снегов.

— Ничего особого, — бросили Стрелки. — Лишь кости мёртвых Восставших.

Ратники зашушукались.

— Надо обойти это место стороной, — сказали они, обращаясь ко мне и указывая отчего-то на северо-восток.

— Как хотите, — я пожал плечами. — Если свернём, то выйдем в самое сердце Пустоши. Будет далековато от Гиблых Скал…

— Да уж лучше там прошмыгнуть, нежели мимо этих проклятых огоньков.

— Ладно. Сейчас всем отдыхать. Путь у нас ещё неблизкий…

4

Я спал. Вернее провалился в болото липкой дремоты.

Сознание отключилось, мысли пропали… Не знаю, сколько это длилось, но вдруг я явно ощутил, что на меня кто-то смотрит… Какой зловещий у него взгляд, как у змеи, глядящей на свою жертву.

Пс-с-с-с! — изо рта гадины вырвался раздвоенный язык.

Мои глаза резко открылись. Рядом сидела чья-то тёмная фигура. В полумраке трудно было что-то разглядеть. Но одно точно: это был эльф. Его черные драконьи крылья тихо-тихо колыхались.

Сердце ёкнуло и меж лопаток пробежал неприятный холодок.

— Бернар? — спросил я, с некой надеждой.

Эльф наклонился ниже, и мои глаза различили знакомые черты лица.

— Здравствуй, друг, — улыбнулся священник.

Холодок всё одно не ушёл, а прокрался в самое сердце.

— Откуда ты тут? Или это сон…

— Сон? Ха-ха! Нет, я самый что ни на есть реальный. Приехал пару дней назад на «Светоносном» с настоятельницей Сиверии Гориславой Любимцевой…

Я присмотрелся: действительно передо мной Бернар. Чего вдруг так испугался? Интуиция, что ли?

Да брось ты, Бор. Ерунда какая-то выходит.

— Кстати, тут ещё один наш общий друг, — проговорил эльф.

— Кто? — не понял я, присаживаясь.

— Первосвет… Я как прознал, что ты пришёл с острожниками, сразу отправился повидаться.

— Так чего тебя нелёгкая сюда занесла?

— В столицу пару недель назад прибыла Люсиль…

— Смогли-таки порталом воспользоваться!

— Ну, да. Она сказала, что именно ты подсказал, где его найти. Даже дал метеоритное железо… В общем, Люсиль ди Ардер и Альфред ди Делис поведали о случившемся в Вертышском Остроге, да и прочих делах в Сиверии. Пока суд да дело, пока Избор Иверский готовил войско… Короче, дабы избежать всех ненужных объяснений, скажу, что Церковь приняла решение отправить настоятельницу с целой свитой священнослужителей, для того, что бы помочь разобраться с Восставшими. Будем Светом изгонять эту нечисть с сиверийской земли…

— Помнишь Стояну? — спросил я. Дремота медленно отступала.

— Конечно.

— Дело такое… Её ведь, кажется, послали найти магистра Карла ди Дусера, бежавшего на этот аллод.

— Не послали. Она сама вызвалась.

— Сама?

— Да. Она попросила свести её с кое-какими… лицами, — последнее слово эльф сказал со странной задержкой. Его глаза стали жёсткими, и ещё беспокойными. Я было подумал, что он, как всегда выкобенивается. Особенно утвердился в этой мысли, после следующих его слов: — Те посулили хорошую награду. Очень хорошую… Я говорю не о деньгах.

— За всё время пребывания тут, Стояна много раз являлась ко мне во сне. Я думаю, с ней что-то приключилось…

Бернар напрягся. Он сощурился и попросил рассказать поподробней. Я поведал обо всём, что вспомнил.

— Так! Интересненько, — эльф нахмурился. — Карла ди Дусера, конечно же, обвиняют во многих грехах… Ты думаешь, что она у него?

— Трудно сказать. Я мало смыслю в ваших магических штуках.

— Да-да… мало… мало, — эльф встал. — Стояна у ди Дусера… интересная версия…

— Ты сомневаешься?

— Я? — Бернар словно испугался моего вопроса. — Альфред ди Делис указывал на то, что сиверийскую «кашу» заварил Карл ди Дусер. И он вполне мог это сделать: поднять Восставших, с орками сдружиться…

— И куда все смотрят! — возмутился я. — Балаган какой-то… Знают и ничего не предпринимают.

— Почему ничего? Прислали Фредерика ди Грандера — судебного пристава, чтобы разобрался с магистром.

— И?

— А он тут на мысе сидит которую неделю, а толку никакого! — Бернар сначала улыбнулся, будто был доволен подобным исходом дела, но тут же рассерженно фыркнул. — Болван! Таких только и посылать! Ничего сделать не могут… Ладно, я отправлюсь к настоятельнице. Мне надо кое-что с ней обсудить…

Эльф заторопился, но тут кое-что увидел и спросил:

— А это что у тебя? — Бернар резко наклонился и поднял металлический рог. — Резонатор Восставших! Ты где его достал?

Вместо ответа, я вытянул из-за пазухи в кожаном переплёте дневник.

— А это что это? — нахмурился эльф.

— Нашёл в Тихом доле трёх замёрзших людей Зэм. Это всё было у них.

Бернар пролистал страницы.

— Их язык мне не особо ведом, — сухо проговорил он, при этом внимательно вглядываясь в записи. — Надо показать тому, кто прочитает… Ты лучше поведай, откуда у тебя резонатор.

— Ты о роге?

— О нём родимом. Я такой штуки давненько не видывал.

— Да там же, и нашёл, где и дневник.

— Знал бы ты, Бор, что обнаружил! Знал бы — не поверил. Это одно из лучших средств для борьбы с элементалями. Причём любыми: воздуха, воды… Ведаешь, кто такие элементали?

Я усмехнулся:

— Догадываюсь, — а память вдруг выдала на-гора тех каменных созданий, которых вызвала эльфийка Мишель ди Грандер в Светолесье в Больших Валунах.

Да уж, страшно тогда было всем…

— Что? — Мирон перекрикивал ветер.

Я попытался жестами показать, что собираемся в одну кучу. Буран безжалостно бросался на людей и гибберлингов, буквально сбивая с ног. В этом хаосе можно было легко потерять друг друга.

Укрыться негде. Ни холмика, ни валуна, ничего… одно слово — Багульниковая Пустошь.

— А-а-а…

Я оглянулся: откуда крик? Показалось, что ли?

Отряд собирался подле меня.

— Что делать? — орал прямо на ухо десятник. — Замёрзнем к… такой-то матери! Метёт, что…

— А-а-а…

В этот раз кричал кто-то другой. Кажется и Мирон, и стоявшая рядом гибберлингская семейка, услышали этот возглас. Я вдруг ощутил, как в лицо дохнуло студёное «дыхание». Виски сжало ледяным обручем и чисто инстинктивно моё тело само собой сжалось в комок.

— Ай! О-о-о…

Потом целый ряд удаляющихся ругательств и стонов.

Я повернулся: подле валялись барахтающиеся в снегу люди. Мирона среди них не было.

Слева во тьме почудилось какое-то движение. Я напряг зрение, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

— Какого хрена тут происходит? — прохрипел младший брат Стрелок.

— Турзы, — сквозь зубы прошипел я. Вот и оправдались мои подозрения.

На фоне темного неба в бушующем снежном вихре чётко просматривались несколько гигантских серых человекоподобных фигур. Они медленно размахивали «руками», отчего тут же появлялись высокие стремительные вихри.

— Ледяные великаны! — заорал кто-то из ратников. — Ледовики! Бежим!

И едва кричавший подскочил на ноги, и бросился, было, прочь, как один из снежных вихрей оторвал его тело от земли и унёс в ночную тьму.

— А-а-а…

Крик резко оборвался, словно ратник наткнулся на какое-то препятствие и от того замолк.

В лицо снова ударил резкий порыв морозного ветра. Виски сдавило… Мне даже показалось, что на мгновение я перестал дышать.

Один из острожников, что был где-то в пяти-шести саженях справа, свалился на землю, словно подкошенный. Белая мгла, до этого окутывавшая его, медленно развеялась, оседая к низу. Всё тело человека, от одежды до кожи его лица, было белого цвета.

— Ёк! — Стрелки попятились назад. — Изморозь! «Вековая изморозь»!..

— Бежим! — закричало сразу несколько человек. — Ледовики идут!

— Берегитесь их дыхания! — прокричали гибберлинги. — Это «вековая изморозь»!

— А-а-а-а…

И на меня нахлынул страх… ничем непередаваемый страх…

Всю свою жизнь мы пребываем в этом самом страхе. Он в той или иной мере влияет на нашу судьбу.

Вот стоило только одному крикнуть: «Бежим!», — и всё. Сразу щелчок в голове, в сознании, в душе — везде, где есть место страху. Он мгновенно просыпается, захватывает тебя и стремительно уносит…

Страх… С детских лет, с самого рождения, с нашего появления тут, в этом мире, он ждёт нас. Страх темноты, страх боли, страх потери близких, страх неизвестности… страх… страх…

Турзы хоть и медленно, но уверенно приближались к нам. Их было около пяти-шести: из-за плохой видимости мне трудно было определить точное число.

Спокойно, Бор! — слова даются с трудом. — Какой, на хрен, спокойно? Бежать!… бежать…Одно дело сражаться с людьми, даже превосходящем в числе, а тут — турзы, ледовики! Чем их уничтожить? Чем, я тебя спрашиваю?

Вот он страх… И приручиться к нему нельзя, не возможно. И привыкнуть не возможно… Он лишь на какое-то время притупляется, чтобы потом ворваться в разум с удвоенной силой.

О, Сарн, только бы не обделаться… Представляешь, Бор, находят тебя замёрзшим в тундре, а в штанах заледенелое говно. Ха! Вот смеху будет! А историй сколько!..

Дышать в таком холоде было очень трудно. Не смотря на теплые орочьи одежды, тело сильно мёрзло. Очень сильно.

Кто-то из бежавших мимо ратников зацепил мою раненную руку. От толчка я снова кувыркнулся в снег. Упал так неудачно, что в правый бок в рёбра воткнулось что-то твёрдое.

Тихо выругавшись, я перевернулся на левую сторону и непослушными пальцами полез под одежду.

Непонятным предметом оказался железный рог, найденный у Восставших.

— На хрена мне эта штука? Зачем её взял? Только бока раздёр? — досадно пробурчал я.

Встать на ноги было тяжело. Я уже практически не ощущал их от холода.

В спину ударил очередной вихрь. Рог в руке чуть завибрировал и загудел…

— На хрена он Восставшим? Друг друга во время пурги искать?..

И только начал об этом думать, как меня будто озарило. Я прижал ко рту костяной мундштук и, что есть силы, дунул.

В воздухе разлился мощный отчётливый густой звук. Тут же показалось, что буря стала тише.

О том, что я вытворяю какие-то глупости, мне тогда и не думалось.

— Бу-у-у-у… — дунул ещё раз, поворачиваясь к турзам.

Раструб рога был направлен на ближайшего из них, стоявшего шагах в семидесяти справа. Сначала громадная фигура ледяного великана заколебалась в воздухе. Выглядело это так, будто смотришь на зеркальную поверхность озера. Вот подул ветерок и картинка поплыла. Сначала общие очертания ещё различимы, но вот ветер дует сильнее, и густая рябь разрушает отражение, превращая его в невообразимый набор перемешанных красок и линий.

Турз «плыл». Я дунул ещё раз и через несколько секунд на землю плавно обвалился громадный снежный ком.

— Есть! — сердце радостно ёкнуло и забилось сильнее. — Сдохните, сволочи!

Я втянул воздуха побольше и… закашлялся.

Твою мать! Словно ледышку проглотил.

Я собрался духом и снова дунул в рог Восставших.

Ветер, снег… пальцы онемели… А в голове лишь одна мысль: «Дуй, Борушка… дуй».

Не вытяну… как пить дать, не вытяну. Замёрзну…

Сказал бы сейчас, типа, ну и Нихаз со всем этим! Помру, так хотя бы пару-тройку турзов прихвачу. Да толку от этого!

Вот что: ты, Бор, только не бойся!.. Сильно не бойся…Всё одно помрёшь. Ты же уже помирал. Помнишь? Ага, помнишь… Ну, тогда и смерти бояться не должен.

Что? Не должен бояться? Вот болтун! — возражаю сам себя. Ноги непослушно отступают назад (тут лишь бы не споткнуться). — О, Сарн, дай сил… дай сил…

Тут вдруг из памяти неожиданно всплыло лицо Заи.

Печка. В ней тихо потрескивают дрова. Пахнет сдобой… Руки моей Заюшки белые… тёплые… Так ласково, бывало, охватят шею. И голос нашёптывает:

Ясен то ли сокол,

Эх, сокол по горам летал,

Всё ли по горушкам летал…

Я лишь на мгновение закрыл глаза. И слышу издалека:

Одна-то ли лебедь, лебедь побелее всех,

Побелее всех, лебедь поснаряднее,

Поснаряднее, лебедь подогадливее…

Эх, твою мать! Сарн, что я тут вообще делаю? Что забыл в этом далёком краю?.. Никто ведь не найдёт, никто не спасёт… Лишь мыши, пеструшки, будут обгладывать косточки.

— Бу-у-у-у… Бу-у-у-у…

Голова закружилась. В глазах темнеет… Следующий турз рассыпался.

Я тут, судя по всему, вообще один остался. Остальные либо убежали, либо замёрзли, как те два орка, что мы нашли в Тихом доле.

И вдруг… всё стихло. Мгновенно… Неужели я умер?

Оглядываюсь — пусто, никого… Даже снег не сыпет.

Далеко-далеко заалел горизонт. Приближается утро…

Неужели, я всю ночь тут простоял, дуя в этот рог? Просто невероятно!

Земля под ногами дрогнула. Думал, что показалось. Но когда из серых клочьев чуть затихшего бурана поднялся силуэт какого-то исполина, стало ясно, что турзы были лишь началом.

Дум-м! Дум-м!

Гляжу на идущего ко мне белоснежного великана ростом саженей пятнадцать, гляжу на его человекоподобную фигуру, и понимаю, насколько ничтожно выгляжу в сравнении с ним.

Всё… всё… конец… точно конец…Ох, только бы не обделаться…

Рука нащупала мешочек с крупицами Света. Надежда осталась на них… Хотя, если передо мной именно тот, о ком я подумал, то не спасёт ничего.

— Спаси и сохрани! — осыпаю себя хрустящей на пальцах белёсой «мукой». Поднимаю, кажущийся уже тяжелым, рог и жду.

Прощай, Зая. Прощай, родненькая… Увидимся теперь уж навряд ли.

Как всё глупо в жизни вышло! Сарн, ты свидетель, я не такого хотел… Простите меня все, кого обидел. Намеренно или по невниманию, но не хотел же… Простите…

— А-а-а…

Я оглянулся: откуда крик? Показалось, что ли?

Вот уж точно мне конец!..

Не по батюшке вздохнул, не по матушке, --

Он вздохнул-то ли, вздохнул по сударушке,

По любезной по своей...

Голос Заи, слова её песни это единственное, что сейчас удерживало меня от панического страха…

Стыдно бежать. Умру как воин. Легенд, конечно, не сложат, но уж лучше так.

Стыдно… неподобающе. Не трус же! Никогда таковым не слыл. Умру стоя лицом к врагу… лицом, не жопой!

— Сделай или умри! — крикнул я ввысь. Так ведь говорили белые орки. Давай, Бор, соберись! Не ссы!

Я нервно сглотнул и, чтобы поддержать себя в трудную минуту, вслух хрипло затянул:

Мне, не жаль-то ли, не жаль, не жаль самого себя,

Самого себя не жаль,

Только жаль-то ли мне жаль, жаль саду зеленого,

Зеленого саду жаль…

Хримстурз сделал ещё пару шагов и намертво встал, глядя на маленькую жалкую фигурку человека перед собой, что-то бормочущего себе под нос.

Стало так неимоверно холодно, не передать никакими словами. Даже мысли в голове замёрзли. Мне показалось, что из моего тела что-то потянулось кверху.

Я видел сам себя, стоящего по колено в снегу с закатившимися глазами. Ещё помню, как изо рта медленно-медленно поднимались густые клубы пара. Заснеженная борода, лицо в сине-красных пятнах (явно следы обморожения)… В правой руке намертво зажат рог.

Я поднимаюсь выше… выше… Понимаю, что нельзя этого делать. Вот выйдет последняя струйка пара изо рта и всё — конец.

Надо сосредоточиться. Сконцентрироваться…

Дуй! Ну же, Бор! Бор! — зову сам себя, пытаюсь отбросить всё лишнее…

— Бу-у-у-у…

Над снежной долиной далеко-далеко разлился густой протяжный звук рога. Откуда-то вдруг возникла высокая серая стена, которая медленно стала надвигаться к нам. Эльвагар по-прежнему стоял, глядя на меня.

Он едва заметно «колыхался». Не так, как его «дети», но всё же. От пристального взгляда хримстурза на стальной части рога начали расти маленькие кристаллы льда. Дыхание великана — «морозная изморозь», губящее всё живое. И удержать рукой железо уже невозможно. От боли я чуть не взвыл…

Держись, Борушка, — прошептал женский голос. — Держись мой сокол…

— Зая?..

Подклет… натопленная печь… за столом напротив, сидит моя лада… Она улыбается, что-то говорит…

Разомлел я. Тепло, от того и разомлел… Хочется спать.

— Борушка, — дотронулась Зая щеки. — Какой-то холодный. С мороза?

— Да, с мороза, — пытаюсь сказать и понимаю, что не могу. Челюсти свело… Рот занят. В нём костяной мундштук. И я дую в рог…

— Бу-у-у-у…

Непроглядная стена надвигается, поглощая весь мир перед ней. Минута, не больше, и она навалится и на меня. Она бешено мчится… мчится… мчится…

Слышу ровный нарастающий гул.

— Спаси и сохрани! — молюсь, не знаю уже кому. — А-а-а-а-а…

До удара считанные секунды. Глаза сами зажмурились.

Всё! Конец…

5

Первосвет очень спешил. Он дежурил до самого вечера на восточных воротах.

— Знаешь, кто пришёл вместе с тем отрядом острожников? — спрашивал его посетивший днём Бернар.

— Кто? — глаза Первосвета округлились, отчего его лицо стало по-детски наивным.

«Большой ребёнок», — про себя улыбнулся эльф.

— Бор.

— Кто? Не может быть!

— Освободишься, сходи сам проверь.

И вот теперь Первосвет вовсю мчался в дальнюю избу, первоначально строящуюся под ремесленную мастерскую, а теперь выполняющую роль жилого дома.

Тут было многолюдно. Спёртый тёплый воздух, насыщенный невообразимым духом из смеси запахов пищи, дыма, людских тел и прочего, резко ударил в нос, едва Первосвет перешагнул порог. Тусклые лампадки на стенах не давали хорошего света, потому парню пришлось долго щуриться, чтобы найти в толпе Бора.

Да он бы его, думается, и не нашёл, если бы не описанный ниже случай.

Двое ратников из числа вновь прибывших вместе с экспедитором Сыскного Приказа на гибберлингском судне «Рассекающий», подошли к укутанному в меховую куртку человеку, спящему на соломе у стены. В этом оборванце (по-другому не скажешь) трудно было вообще кого-то распознать.

— Эй! — один из ратников пнул ногой спящего. — Эй, ты!

— Не слышит, — заключил второй.

Первосвет медленно пробирался по комнате, оглядываясь по сторонам в поисках своего старого товарища.

— Вставай! Тебя Фрол к себе вызывает. Слышишь? — первый ратник снова пнул ногой спящего.

Раз! — глаза человека открылись. Первосвет успел отметить, как в них блеснул нехороший огонёк дикой ярости.

Два! — и вот он уже стоит на ногах.

«Ничего себе!» — Первосвет остановился, заинтересовавшись происходящим.

Три! — удара практически не было видно, но меньше, чем через мгновение, ратник, что пинал ногой, свалился на пол, получив кулаком в подбородок.

Клац! — щёлкнули челюсти.

Второй ратник, чисто рефлекторно потянулся к мечу. Потом он трусливо попятился, даже не решаясь подать руку помощи своему напарнику.

— А ты, я погляжу, — начал Первосвет, приближаясь, — стал вовсе крут. Прямо-таки мастер…

Бор, а это был он (сомнений в том нет), выпрямился и перевёл взгляд на своего старого приятеля.

— Уж не думал тебя именно тут встретить, — продолжил Первосвет. — Похудел… Кожа да кости. Зарос, как дикий як… Точно бы не узнал, ей-ей.

Друзья обнялись.

Ратник, валявшийся на полу, попытался встать, но ноги его не слушались. Люди, что были рядом, помогли ему подняться.

— Крепко ты его! — улыбнулся Первосвет.

— Жить будет, — глухо ответил Бор.

— Мы по поручению Фрола Яроземного, экспедитора Сыскного Приказа, — пролепетал второй ратник.

Он с опаской приблизился к Бору.

— Чего хочет ваш Фрол? — зло спросил Бор.

— Требует…

— Требует?

— Ну… просит… да, он просит вас явиться к нему.

— Зачем?

— Это нам не известно. Приказали… да и всё…

— Где его искать?

— На «Рассекающем».

Бор сплюнул на пол и повернулся к Первосвету, полностью потеряв интерес к переминающемуся с ноги на ногу ратнику, и уж тем более к его оглушенному товарищу.

— А ты что тут делаешь? — чуть с хрипотцой в голосе спрашивал Бор. — Я уж тоже не думал, что встречу кого-нибудь из старых друзей… Бернар мне говорил, будто ты тут служишь. А я поначалу не поверил…

— Да после Орешка «сослали»… Кстати, за помощь тебе! Хорошо сотник помог. Сказал, что я действовал по незнанию. Мол, лопух…

— Да уж! По незнанию… А я, видишь, тоже тут очутился, в Сиверии… Почти всю зиму куролесил на её просторах.

— Вижу, вижу.

Друзья снова обнялись.

— Извини, может, от меня дурно пахнет, — отвечал Бор. — В баньке давненько не бывал… А хочется, просто мочи нет.

Первосвет чуть отодвинулся, ещё раз оглядывая своего друга. Исхудавшее лицо, одни глаза лишь светятся. Причём в их глубинах по-прежнему пряталась какая-то тоска… может даже и давняя боль…

От Бора действительно шёл не совсем добрый дух. Струпья на обмороженной коже, нестриженая, давно нечёсаная борода, немытые сальные волосы… одет непонятно во что.

— Страшный? — улыбнулся Бор.

— Сойдёт… Я не девка, привередничать не стану.

— Кстати, у меня для тебя гостинец… небольшой.

Бор наклонился и вытянул из свертка топор. Первосвет аж языком цокнул от восхищения.

— Ух, ты! Вот это вещица!

Находившиеся рядом люди оглянулись и тоже оценили оружие. Правда, всё больше пользуясь матерными словами, однако, топор понравился и им.

— Где достал?

— Да так… у одного злобного орка, — кисло улыбнулся Бор.

Первосвет внимательно вгляделся в топорище.

— На орочье не похоже… вообще, не похоже.

В тусклом свете масляных лампадок трудно было как следует разглядеть оружие.

— Выйдем на воздух, — предложил Первосвет.

Уже снаружи он несколько раз махнул скеггоксом, приноравливаясь к нему. Потом всё же снова стал разглядывать топорище.

— Это нашенское… даже по характеру узора видно…

— Нашенское? Из Темноводья, что ли? — уточнил Бор.

— Угу… А вот тут чей-то родовой герб.

— Чей?

— Да Нихаз его знает! Видишь, снизу башня, тут волк… и меч. Не знаю, чей герб… Вообще-то, мне многие из них (в нашем крае, конечно) знакомы. У большинства есть и башня, и меч… Это как бы намёк на род Валиров. А вот волк с мечом выглядывающий над крепостной стеной… Не знаю. Вообще, не знаю, чьё это…

Бор чуть улыбнулся. Его глаза как-то подобрели. Первосвет отметил пронзительность и ясность взгляда товарища. От такого-таки оторопь брала и ещё мороз по коже.

«Кажется, — подумал он, — раньше я подобного за ним не замечал».

— Говорят, что вы через Багульниковую Пустошь шли? — спросил Первосвет у Бора.

— Было такое, — как-то нехотя отвечал друг.

— Рисковые ребята… Я бы даже не пробовал. Скорее, назад повернул… А вообще, я рад, что ты живой. Очень рад.

Бор снова печально улыбнулся и потупил взор…

6

Тук… тук… тук…

Чей-то хриплый шёпот прошуршал над ухом: «Он наполовину человек, наполовину кто-то иной…»

Это та странная личность — Восставший с маской, вместо лица. Он некогда являлся мне в туманных воспоминаниях о прошлом, о том периоде, между смертью Сверра и появлением Бора на аллоде Клемента ди Дазирэ.

Где я? Ничего не помню…

Сознание проваливалось в странное состояние абсолютной апатии.

Болело всё. Вернее, даже не так. Сначала откуда-то, словно издалека, начала натекать какая-то странная тяжесть. Медленно, тонюсеньким ручейком, будто только-только начавший таять снежок, а потом уже стремительнее… быстрее… ещё быстрее… И вот уже целая «река», навалившаяся на сознание… А с ней боль…

— О-о-ох!

Глаза не открыть. Муторно…

И снова в висках: тук, тук, тук. Это сердце, упрямо цепляющееся за жизнь.

— О-о-ох!

Я попытался пошевелиться и снова провалился в темноту беспамятства.

Что произошло?

Память выдала последнее, что смогло запомнить: Эльвагар, снежная стена, я трублю в рог… затем мощный удар и… и… всё.

Где я? — пытаюсь встать, но не могу понять… Кажется, моё тело не в состоянии даже пошевелиться…

Я лежу в темном саркофаге. Где-то слышится мерное гудение, мелькают зеленоватые сполохи.

Тук… тук… тук…

— Он нас слышит? — раздался чей-то вкрадчивый, однако весьма приятный для слуха, голос. — Этот… наполовину человек?

Смешок. Кажется, слова Восставшего незнакомцу показались в чём-то смешными.

В полумраке этой странной комнаты вообще ничего не различить. Лишь размазанные тени.

— Нет, — прошуршал холодом стали голос Восставшего. — Можно спокойно говорить…

— Это правда, что говорят об опытах Империи? — снова я услышал приятный голос.

Это эльф. За спиной мелькнули хищные драконьи крылья.

— Карл, ты слишком любопытен, — Восставший захрипел, но позже я понял, что он смеётся. — Астральные мутации — вещь весьма заманчивая. Сам Яскер взял под личный контроль все работы в этом направлении. Империя мечтает свободно путешествовать по Астралу.

— Вы так спокойно об этом говорите.

Снова хриплый кашель.

— Они только в начале пути, а мы уже заканчиваем… Пусть пока попыхтят. В некотором роде их потуги будут нам полезны. Сейчас идёт подготовка по созданию нового тела Хозяина.

— К чему подготовка?

— Ни к чему, — в голосе Восставшего мелькнули нотки едва сдерживаемой раздраженности.

— А этот что тут делает? — судя по всему, эльф спрашивал обо мне.

— Его роль совсем иная… И тебе незачем это знать. Пока незачем.

— Понятно… Послушайте, а верно ли, что камень Тэпа при взаимодействии с магией Света, способен призвать Теней?

— Верно.

— Интересно. Очень интересно… То-то мне сказали, что вы дали вашему… «половинщику» (снова смешок) кровь единорога и сердце дракона. Думаете, таким образом можно хранить в нём Тень?

— А что это ты, Карл, — резко перебил эльфа Восставший, — так заинтересовался нашими опытами?

— Просто… Из любопытства, — голос эльфа стал чуть ехиднее. Он явно бросал вызов Восставшему.

— Из любопытства? — прошипел последний, словно старая змея.

— Вы в чём-то меня подозреваете?

— Пока нет… пока нет…

Восставший долго молчал.

— Зачем ты прибыл? — чуть погодя спросил он у эльфа.

— За новыми распоряжениями. Арманд ди Дусер просил передать следующее: наш Дом практически весь готов.

— Да?.. Все ли готовы? Кое-кто, я слышал, бежал к врагам: к Дому ди Дазирэ. К Клементу…

— Не все, кто бежал, предали нас.

— Надеюсь, что это так… Клемент весьма опасен. С ним шутки не зачем шутить. Если ты, Карл, меня понимаешь.

— Понимаю. Что сказать моему повелителю?

— Не торопись. Всему своё время. Надо сначала закончить с новым телом для Хозяина…

Стало темнее, звуки глуше.

Тук… тук… тук… В висках пульсировал кровь. Сердце всё ещё бьётся — значит, я живой.

Неужто это все мне снится? Да где же я, в конце концов?

Глаза резко открылись…

Выходит, что я спал? И мне всё это привиделось? И Восставший, и эльф?

Чего так холодно? Под снегом, что ли?

Несколько минут, которые мне показались целой вечностью, и я, наконец, выбрался наружу.

Ну и замело меня. По самое не балуй!

Дышать стало легче. Нервы успокоились и я осмотрелся.

Нежно-розовое вечернее небо. Затишье, ни ветерка, ни тучки до самого горизонта… Скорее всего, с момента столкновения прошло не больше получаса.

Вокруг, куда не кинь взор — ровный слой снега. Тишь, да гладь, как говорится.

Меня всего трусило. То ли нервное, то ли продрог до нутра. Зубы клацали, выбивая частую дробь.

— Эй! — крик ушёл в никуда.

Орочья куртка в нескольких местах была разорвана.

— Эй! Живые кто есть? Отзовись!

Пусто… никого… Вот я и снова один. Да ещё без припасов.

Твою мать! — огляделся по сторонам ещё раз.

Ладно, Бор. Живой, и то хорошо. Надо идти… надо… Не будешь двигаться — сдохнешь.

А куда идти? — спрашиваю сам себя и никак не могу на что-то решиться. Логично было бы — на север к побережью…

И тут я заметил нечто очень смахивающее на цепочку следов, уходящих на восток. Несколько минут я ковылял к ним, перебираясь через кучугуры и заносы.

Тут прошли люди. Вот характерные очертания торбазов… а это — гибберлингские следы. Сколько же их тут было? Пять… семь… три гибберлинга (думаю, семья Стрелок)…

Почему пошли на восток? Заблудились, что ли?

Я взобрался на холм. В серой предвечерней мгле невозможно что-то увидеть. Да ещё, как назло, с юга потянулся густой туман.

Вот дураки! — мелькнула мысль, и я всё же побрёл на восток…

7

«Рассекающий» не очень впечатлял ни размерами, ни отделкой. Старое «корыто».

Но, если честно, я не знаток в области астральных кораблей. Может, это и неплохое судно. По внешнему виду ведь не судят. Главное в них иное.

Меня провели по трапу на палубу. Потом куда-то вниз, верх, снова вниз…

— Запутать хотите? — пошутил я, но ратники из числа Защитников Лиги даже не отреагировали.

Каюта была достаточно просторной. В общей обстановке чувствовался вкус и одновременно вычурность, указывающая на характер её хозяина.

Я прошёлся к столу, за которым с важным видом сидел какой-то молодой мужчина в темно-зеленой одежде. Он старательно выводил буквы, периодически макая перо в золотую чернильницу.

Справа на длинных лавках расположились ещё четыре человека. Если судить по качеству амуниции и добротному оружию — ребята не бедные. Скорее всего, наёмники. Видно, Фрол (а за столом сидел именно он) хорошо им платит. А раз так, то, следовательно, есть за что.

Я сразу вспомнил слова Чаруши про то, что следует иметь свой собственный отряд. Руку помощи, так сказать. Видно, Фрол не преминул этим воспользоваться.

Эти четыре мордоворота нагло развалились на лавках. Самый крупный из четвёрки, скорее всего, был её негласным лидером. Это заметно по поведению и тому, что остальные ему ни в чём не перечат. Как я позже прознал, его товарищи прозывали своего вожака Лузгой.

Экспедитор по-прежнему сидел за столом, даже не поднимая глаз на мою персону. Я смог преспокойно оглядеться вокруг, да и, кстати, осмотреть и самого Фрола. Я успел услышать, как Защитники наверху называли его между собой Призрачным Волком.

Он был полной противоположностью своих сподручных. Худая стройная фигура, красивые шелковистые волосы цвета вороньего крыла. Такими не каждая девушка похвастается. Овальное лицо, выступающий чисто выбритый волевой подбородок, короткие щёточки усов, тёмно-серые глубоко-посаженные глаза, делающие взгляд пронзительным и серьёзным. Одет экспедитор был длинный камзол эльфийского покроя. Преобладающим цветом был тёмно-зелёный, но с малыми, но весьма приметными вставками из ярко-алой ткани. И главное, что сразу бросалось в глаза: золотая ременная бляха в виде башни. Я, конечно, не особый мастер в разгадывании гербовых символов, но, кажется, это был явный намёк на принадлежность к валирской крови. На груди брошь — оскалившаяся голова волка. Но не из благородного метала, и это было явным диссонансом.

Скорее всего, эта брошь была чем-то памятным, иначе зачем её так демонстративно показывать.

Итак, выходит Фрол благородных кровей… И как же его угораздило заняться не столь благородным делом? (В таких кругах Сыскной Приказ не очень-то жаловали, считая его «грязным», даже хуже барышничества и ростовщичества.)

— Так ты и есть Бор? — после минутного молчания сказал экспедитор. Он по-прежнему не отрывался от своей писанины. — Всегда было интересно, чьей ты фамилии. Или, быть может, у вас на Ингосе не принято давать детям…

— Будет достаточным, если меня будут называть Бором Серебряным.

Фрол чуть приподнял брови. Он отложил перо и откинулся на резную спинку дубового стула. Наёмники позади меня еле слышно рассмеялись.

Если он начал с такого «подлого удара», значит человек прагматичный. Пытается выбить почву у меня из-под ног. Я соответственно разозлюсь и, скорее всего, попаду в его «ловушку». Не знаю пока какую, но она должна быть.

Кто же он такой?

Скорее всего, из разорившегося рода. Наверное, был единственным сыном… Внешностью, должно быть, пошёл в свою мать. Много времени с ней проводил, поскольку в этом Фроле чувствуется какая-то… какая-то женственность, прикрываемая внешней напыщенной показухой эдакого молодца.

Отец… Кто он? Думаю, много играл… либо кутил… Точно, так и было! Из-за того и разорились… В результате, мать умерла рано. Не выдержала…

Фрол естественно не простил отца… Не простил, это факт!

А взгляд у него жёсткий. Видно, жизнь хорошо потрепала. Тем более, раз устроился в Сыскной Приказ…

— Ладно, пусть будет Бор… Серебряный, — язвительно улыбаясь, сказал Фрол. — Я пригласил тебя для того, чтобы записать и передать в Новоград рапорт… о твоих «подвигах» в Сиверии.

Опасный, сука, человек. Не даром дошёл до экспедитора… А деньжат всё одно не хватает. Недаром пряху на показ носит. Кичится…

А чем кичится? Своим опозоренным родом? Что-то не пойму… Валирские корни… А есть ли они у него?

— Я сам могу Жуге Исаеву все рассказать, — осторожно заметил я.

— Сомневаюсь, — Яроземный встал и подошёл к небольшому ажурному столику эльфийской работы, на котором, во всё той же эльфийской манере, стоял изящный стеклянный графин с вином тёмно-рубинового цвета. (Опять кичится. Уверен, что и вино в нём весьма дорогое, не пойло из портового трактира.) — Вон слева лежит приказ о том, что с тебя, Бор, снимаются обвинения в причастности к канийскому мятежу. Однако… однако, там же и написано, что в течение трёх лет тебе запрещено появляться в столице.

Как гром среди ясного неба. Я честно скажу, что не ожидал этих слов.

— А… а… Отчего?

— Как говорят эльфы: теперь ты персона нон-грата.

— Что? — не понял я.

— Причин мне не объясняли, — продолжал Фрол, одновременно наливая в бокалы вино, — да это в таких случаях и не требуется. Но по своим связям я выяснил, что на этом настоял сам Избор Иверский. Крепко, видать, ты ему насолил.

— Именно Избор, не Айденус?

— А ты и Великому Магу что-то должен? — усмехнулся экспедитор. — Я — глава экспедиторской службы и…

— Да мне, если честно, насрать кто ты, — грубо оборвал я Фрола, так и застывшего с двумя бокалами в руках.

В его лицо прочиталось замешательство.

Так, Бор, главное не попасть в его «ловушку». Этот хрен что-то от тебя хочет. Рапорт — это так, для замыливания глаз.

— Ну, мне указывали на то, что я могу натолкнуться на грубость… типичную, кстати, для северян, — говорил Фрол, обращаясь к своим сотоварищам.

— Мне всё равно, что и кто там говорил. Я возвращаюсь в Новоград и это дело решённое.

Экспедитор усмехнулся и театрально замахал головой.

— Глупый ты человек, Бор, — Фрол протянул мне бокал с вином и направился к своему креслу.

«Да он тут на «Рассекающем», смотрю, обосновался намертво, — мелькнуло в голове. — Как у себя дома».

— Ты же не думаешь, что тебя там ждут с распростёртыми объятьями? — широко улыбался Фрол, манерно (по-женски) потягивая вино. (Я чуть пригубил и скривился: вот же кислятина какая!) — Считай, что тебя сослали по службе на дальние аллоды. Выйдет срок — отправишься домой. И уж поверь мне, что лучше так и сделать.

Хмель мне в голову не ударил, но перед глазами появилась знакомая красная пелена.

Не пускают в Новоград? Меня? Да имел я в виду их указы и прочую хрень!

Стоп! Вот она ловушка! Если я рвану в столицу… вот суки, обложили. Эти бумаги Гудимира Бельского, смотрю, мне ещё сто лет боком будут выходить.

Стоит мне только появится в Новограде, Избор прикажет схватить «изменника», потом пытать… потом… потом…

Эх, самое обидно, то, что Фрол был сейчас прав. И прав в том, что коли меня не пускают в столицу, то лучше туда не соваться. Как для меня, так и для Заи…

А этот экспедитор того и ждёт, что я нарушу приказ, и… Не Избор ли его подослал?

Эх-эх-эх! Три года! С ума сойти!

А так хотелось увидеть Заю. Вернуться к ней, пусть ненадолго, но всё-таки вернуться.

— Вот суки! — резко отозвался я обо всех сразу. — Всё одно чихал я на вас…

— Бор, ты же взрослый человек…

Мы встретились глазами, и Фрол льстиво улыбнулся.

— Итак, может, вернёмся к нашему рапорту?

— Не терпится кого-то поймать? — зло буркнул я.

— Такая работа.

— Держи, — с этими словами я бросил на стол бумаги капитана Крюкова. — Можешь в своём рапорте отписаться об этом… Это мне удалось захватить на столе у бывшего капитана «Валира».

— Капитана… Крюкова? — экспедитор побледнел. — «Валир»… Где было это судно?

На тот момент я не знал того факта, что «Рассекающий» и «Светоносный» заметили «Валир» четыре дня назад, когда двигались в сиверийский порт. Но пока разобрались что к чему, было поздно: судно мятежников скрылось в астральном море.

— Оно стояло в потаённой бухте на побережье за Гиблыми Скалами.

Фрол жадно вцепился в бумаги и принялся их изучать.

— Вас интересует, что оно там делало?

— Конечно.

И я бегло рассказал. И про Молотовых, и про тайные медные рудники, про похищение Касьяна.

— Так! — лицо Фрола посветлело. — Вот это… это…

Его лицо вытянулось, и теперь напоминало хищную волчью морду.

— Ну, господин Зубов, что скажете? — потряс Яроземный в воздухе моими бумагами, словно обращаясь к командору, будто бы присутствующего на нашей беседе. — У вас под самым носом орудовала банда мятежников… а вы ни сном, ни духом.

Ну, Бор, вот и проверим этого Фрола на вшивость.

— Да, кстати! Прошу обратить внимание на буквы «БВ», — сказал я.

— Да тут столько всего! — чуть не подпрыгивал Яроземный. — Теперь ясно, откуда мятежники брали деньги на свои делишки! А этот таинственный их покровитель, этот «БВ»… Это же…

Тут экспедитор осёкся и испугано посмотрел то на меня, то на своих сподручных.

— Вот что, бумаги я внимательно изучу. — Фрол неожиданно перешел на уважительное «вы». — Вам же, Бор, строго-настрого запрещаю кому-либо даже заикаться о сём. Ни о «Валире», ни о Крюкове… Кстати, а как вы добыли эти… эти…

— Пришёл к капитану и взял.

— Пришёл? И Крюков отдал?

— Можно и так сказать, — усмехнулся я. — В общем-то, на тот момент судно осталось без своего капитана.

— Ясно… Рисковый вы парень, Бор. Хорошо, что удача на вашей стороне… Не даром в народе говорят, что небо любит шальных. Пожалуй, я с этим соглашусь.

Глаза Фрола блестели, как начищенные «орлики».

— За службу полагается награда, — резко сказал я.

— Полагается, — кивнул Фрол.

Он некоторое время пронзительно смотрел на меня, словно испытывая на прочность. Потом экспедитор встал и потянулся к небольшому ларцу на столе.

— Жуга Исаев, по моему мнению, слишком щедр. Не знаю как, но он был уверен, что вы доберётесь до этого порта. Вот, здесь годовое жалование равное…

Я резким движением забрал тяжеловатый кошель с деньгами и поставил на стол бокал с кислятиной.

— Ох! — удивлённо пробормотал Фрол, закрывая крышку ларца. — Чуть руку не оторвали… Итак, пора приниматься за рапорт. Глава Сыскного Приказа должен понимать, за что выдаёт такие… необоснованные суммы.

— Этих бумажек мало? Вот что, Фрол, хотите знать больше? Позовите завтра на тайный совет настоятельницу Сиверии, командора порта и судебного пристава Фредерика ди Грандера. И уж поверьте — не пожалеете. Мой рассказ покажется всем вам увлекательней любовных эльфийских поэм, — бросил я, уже направляясь к выходу.

Наёмники внимательно глядели на своего хозяина, явно ожидая какого-то приказа. Но до самого выхода Фрол так ничего и не сказал.

Я выбрался на свежий воздух, сошёл на берег и направился на поиски капитана «Светоносного». Утром, по словам Бернара, этот галеон отбывал назад в Новоград, и надо было договориться о том, чтобы Зае Корчаковой доставили от меня объяснительное письмо, деньги и маленький гостинец. В Новограде я ещё долго не появлюсь…

8

Даже в ночи, даже при отсутствии света луны и звёзд, я чётко увидел бегущие назад человеческие фигуры. Так могли бежать только испуганные люди.

Кажется, это были острожники. Ага, вон ещё гибберлинги позади скачут… Точно, свои.

Я свистнул. Потом громче. Один из ратников остановился, закрутил головой.

— Сюда! Я здесь! — окрик был не громкий, но достаточный, чтоб его услышали.

Люди перекинулись друг с другом словом, и бросились бежать ко мне.

— Что произошло? — спрашивал я их.

Острожники тяжело дышали, переглядываясь, как нашкодившие мальчуганы. Тут подоспели гибберлинги.

— Живой? — спросили они, но как-то буднично. — А мы думали, ты того… Верно болтают, что ты заговорённый.

— Рано хороните. Бросили, даже не удосужились проверить.

— Ага, проверишь тут! — бросил кто-то из ратников. — Хреновы ледовики. Сколько наших поморозили.

— Другого и не ждал от вас…

Сказал это, а сам вдруг ужаснулся: я выжил. Бор, ты в это веришь? Выжил!..

От воспоминаний, мгновенно промчавшихся пред внутренним взором, по спине поползли «мурашки».

Сарн… Тенсес… Арг… Клянусь, буду в церкви, обязательно помолюсь вам всем. Клянусь! Куплю миры, свечек… Это ж надо — выжил!

— Куда это вы все бежите? — спрашиваю у собравшихся.

— Действительно, куда? — переглянулись Стрелки.

— Подальше отсюда, — прохрипел кто-то в ответ. — Нихаз бы этот край побрал!

— О, Сарн, сдохнем же тут! — запричитал кто-то справа. — Говорил же, не надо на восток идти! Не надо! Так заладили: ледовики, ледовики…

— Да, заткнись ты, ворона! Каркаешь, беду кличешь! — услышал я голос Егора Хватова.

— Беду? Ты видел, как эти чудовища со Спицей сотворили?

— Что происходит? — спросил я. — Какие чудища?

Люди оглядывались, переминались с ноги на ногу, но упорно молчали.

— Палачи, — ответили за всех гибберлинги. — Их тут так называют…

— Вот объяснили!

— Может, будем пошевеливаться? — засуетился кое-кто из ратников. — Чего языки чесать?

Все, молча, согласились и направились, вроде как на запад.

— Да стойте вы! Куда собрались? Нам на побережье надо, на север. Слышите?

— На север? И где он тут твой север?

— Ёк! — послышалось со стороны гибберлингов.

Я обернулся: в серой промозглой мгле возникло, похожее на человека, существо.

— Уходим! — гаркнул Хватов. — Живо!

И мы бросились бежать, предположительно к побережью. В этой темноте хрен что разберёшь!

Несколько раз я оглядывался, отмечая, что то существо, названное гибберлингами «палачом», неуклонно следует за нами. Но хорошо, что пока оно отставало.

Приблизительно через полчаса его фигура вовсе растворилась в ночной тьме.

Лишь бы не заблудиться… Туман этот проклятущий мешает определиться точно.

Мы продолжали двигаться. Люди, а их осталось вместе со мной одиннадцать человек, молча, шли друг за другом, не забывая оглядываться по сторонам.

— Что это было? — снова спросил я, поравнявшись с гибберлингской семейкой Стрелок.

— Палачи. Это такая нежить… Она прячется под снегом, и едва хоть одна живая душа оказывается подле них, как палачи выскакивают наверх и убивают…

— Не просто убивают, — добавил младший брат, при этом оглядываясь по сторонам. А потом шёпотом добавил: — Они пожиратели плоти.

— Тс-с! — бросил кто-то из людей и поднял руку в знак внимания.

Мы замерли, даже не дышали.

— Идёт… слышишь? — просипел Хватов, начиная пятиться.

И точно: в ночной тишине явственно слышались чьи-то неторопливые шаги.

— Вот он…

Смотрю вправо: из серых клочьев тумана выходила сутулая фигура. Двигалась она какими-то рывками. У меня сложилось впечатление, что это израненный человек, пытающийся из последних сил добраться до спасительного места, где можно хоть как-то передохнуть.

— Спица? — осторожно позвал кто-то.

Идущий остановился и, как показалось, приподнял голову.

— Спица, это ты?

Фигура кивнула. Кто-то из острожников двинулся вперёд, но я, чувствуя неладное, резко его остановил:

— Стоять! Всем стоять друг подле друга! Мечи из ножен!

Острожники прижались друг к другу.

— Ёк! — выругались гибберлинги. — Мы, кажется, пришли назад, на то же самое место!

— Нежить нас по кругу водит.

— Пропали…

Я вытянул фальшион и медленно направился к Спице (если то был он). Левая рука нащупала зачарованную стрелу.

— Огонь! — её конец вспыхнул.

Спица стоял, наклонив голову.

— Эй, парень! — тихо позвал я приближаясь.

Никакой реакции. В свете пламени его куртка переливалось искорками льда. (В чём это, интересно, она измазана?)

Я всё ближе. Сердце замирает. Краем глаза вижу, что справа в паре шагов позади кто-то из ратников решился прикрыть мой тыл.

— Эй!

До Спицы оставалось не больше трёх саженей. Его голова резко поднялась (такие движения бывают только у пьяных) и я увидел совершенно отсутствующий взгляд в его глазах. Они были расфокусированы и смотрели в пустоту… Тёмные сверкающие искорками пятна оказались замёрзшей кровью.

— О, Тенсес! — пробормотал ратник подле меня.

Я уже приготовился услышать тот знакомый крик: «Бежим!» Сердце сжалось… Сейчас он раздастся… вот сейчас… вот именно сейчас…

И снова страх… Бор, держись! Тут ты уже не один…

Я чувствовал уткнувшиеся в мою спину взгляды острожников.

Им, как в прочем и мне, стало реально страшно. В такие минуты наваливается какой-то отупляющий ступор. И, вроде, всё понимаешь, а сделать ничего не можешь.

Я услышал, как ратники за спиной зашептали сохранные молитвы.

Тело Спицы свалилось на снег, и за его спиной показалась худая тёмная фигура Восставшего.

— Палач, — чуть не заикаясь, проговорил решивший прикрыть мою спину острожник. — Святой Капр, спаси и сохрани.

Эх, коли бы не моя левая рука…

Ну, Бор, главное не ссы! Нежить тоже сдыхает…

Я поднял фальшион и стал наступать. До нечисти десять шагов… восемь… шесть…Восставший вёл себя весьма странно. Он словно выжидал. И мне виделся (наверное с испугу) не тупой мертвец, жадно скалящий зубы, а какой-то… хищник… волк… Осторожный, сильный, ловкий.

Четыре шага… Палач продолжал смотреть на меня безумным взглядом своих горящих зелёных глаз.

У него было вытянутое беловатое лицо, высохшее тело, на котором очень явно проступали рёбра, на поясе красовалась грязная накидка, свисающая вдоль длинных худых ног, голени которых тоже были обмотаны какими-то тряпками. В правой ладони было зажато древко… боевой косы (ничего себе, вот это удивил).

Три шага… Я не стал дожидаться атаки нежити, и сам кинулся в бой. Финт и удар!

Но такой ловкости от палача, признаюсь честно, не ожидал. Он увернулся от лезвия фальшиона, и стал угрожающе размахивать косой.

— Вот, гадёныш! — прорычал я, подпрыгивая.

Блок… блок… блок… Сука, держи! Следующий мой удар пришёлся в незащищённую голову Восставшего. Звук был таким смачным, как женская пощёчина. Череп палача лопнул, и наружу вытекла красно-жёлтая жижа.

— Фу! — ратник за спиной закрыл пальцами нос, но тут же стал блевать на землю.

Я наклонился к упавшему телу нежити и вытер меч о его набедренную повязку.

— Вот и всё! Нежить, она и в Империи нежить… Уходим, ребятки, — кинул назад. — И веселей!

Люди смотрели на меня, как на святого. А меня уже трусило от нервов. Лишь бы никто из острожников не заметил.

— Чего встали? Живо!

— А куда идти? Мы же заблудились?

— Куда? — я огляделся.

Туман не рассеивался. Ничего не определить.

— Ветерок с вечера потянулся с северо-востока, — вспомнил я. — Значит, нам… нам… вот в эту сторону.

Отряд зашевелился, и мы заспешили к побережью…

9

Никто не спросил, к чему вся эта таинственность: ни Фрол, ни настоятельница Сиверии Горислава, ни командор Гордей Зубов, ни судебный пристав Фредерик ди Грандер. Кроме этих четверых в кают-компании были Бернар ди При и Констанция ди Близар, которую прочили на роль главы местной церковной общины.

На борт «Витязя», как потом выяснилось, я поднялся самым последним. Стража, молча, проводила меня внутрь, и я неспешно поплёлся по широкой лестнице в кают-компанию, где некогда Зубов устраивал «посиделки» со своими командирами.

Здесь меня напряжённо ожидали приглашенные. Сразу же родилось такое ощущение, что ещё чуть-чуть, и с потолка повалят разряды молний. Вот такая напряжённая обстановка!

Первое, что меня поразило — тишина. Никто друг с другом не разговаривал, словно они все не знакомы. Четыре группировки, и все заняли определенные места, будто готовясь к какому-то сражению.

Что происходит? — мелькнуло в голове. Возможно, я не знаю всех обстоятельств, но собравшиеся явно не ладили друг с другом.

Командор восседал на своём месте, у широкого витражного окна. Он курил длинную трубку, пуская клубы дыма под потолок и хмуро поглядывая на меня. Зубов вообще, судя по всему, на всех плевал с высокой горы. Даже невооружённым взглядом было вполне видно, что ему не нравился никто из прибывших в ЕГО порт. Именно, в ЕГО!

Прислали, типа, мать их, проверяющих и прочих дармоедов. Что они в жизни видели? Крови не нюхали, на даже язык не пробовали! Франты столичные! Разкомандовались тут!

А справа разместились церковники. Строгие сосредоточенные лица, пронзительный взгляд. Благочестие во всём и везде. Они глядели на меня, как на грязного грешного заморыша, осквернившего своим присутствием «храм». Даже Бернар сегодня выглядел по-особому. Он никак не показал своего расположения либо знакомства со мной.

Не бойтесь, вшей у меня нет. А что до скверного запаха, так не всем же цветами пахнуть, — с этими мыслями, я наградил всех присутствующих своей «очаровательной» улыбкой.

Фредерик ди Близар явно чувствовал себя сидящим на раскаленной сковороде. Его тоже, видно, сильно удивил и меж тем расстроил такой наплыв официальных лиц. Мол, корпел над своим нелёгким делом, а тут набежало всяких разных… И нежданно-негаданно. На какой хрен они тут все нужны? Просил подмоги, но не такой!

Только экспедитор Фрол выглядел абсолютно безразличным. Его мордоворотов-наёмников нигде не было видно. Яроземный даже не глянул в мою сторону, даже когда я поднялся по ступеням в кают-компанию.

Но это безразличие (и это точно) было наигранным. Экспедитор злился. После вчерашнего разговора, где ему лишь подбросили «косточку», как собаке, раздразнили, а меж тем весь кусок мяса теперь придётся делить с остальными. Не скажешь теперь, мол, во всём моя, Фрола Яроземного, заслуга.

Возникшую паузу никто не нарушил, словно все чего-то ожидали именно от меня.

Чуть замешкавшись, я сообразил, что так и должно быть, ведь это мне пришлось всем им объявить об особой секретности дела. Следовательно, сейчас мне и задавать тон встречи.

— Надеюсь, тут уже все? — с некоторой ехидцей спросил я.

Молчание. Фрол поморщил нос, как при первой нашей встрече.

Дурно пахнет? Ничего! Нюхайте на здоровье! И еб… я ваше «фи» во все дыры!

— Некоторым из вас был интересен мой рапорт, — стал продолжать я, не теряясь. — Готов поведать… правда, пока устно… Желающие, безусловно, могут и записать.

Лицо Фрола стало недовольным. Ему-то хотелось решить вопрос с глазу на глаз, а не выносить его на всеобщее рассмотрение.

Но я не особо доверял этому франту. Хватит мне чудачеств Чаруши.

— Приступим?

— Мы готовы, — отвечала за всех настоятельница.

Командор вытянул трубку изо рта, вытрусил на стол табак, и стал какой-то тряпицей аккуратно протирать мундштук.

Он был единственным, кто всё ещё не понимал, что тут происходит. Потому, хоть как-то пытался это скрыть. Можно сказать, бравадился, хорохорился.

— Первая часть моего рапорта, — начал я, становясь прямо посередине кают-компании, — будет касаться судьбы Ермолая Сотникова. Кто он такой, думаю, вам всем известно.

— Ещё бы, — недовольно хмыкнул командор.

Я чуть откашлялся и в сдержанных тонах описал все события, касательные Сотникова. О найденной в разных местах амуниции Ермолая; о словах Когтя про то, что «человека, победившего предыдущего вождя оркского клана Тигров, больше нет в живых». Ну и прочее, прочее и прочее.

Говорил, пожалуй, минут двадцать. Слушали меня весьма внимательно. Даже очень внимательно.

И тут меня перебил Зубов:

— В начале зимы я получил письмо от Сотникова, которое он писал уже, будучи уже за пределами Вертышского Острога. В нём мимоходом отмечено, что стойбище северных орков не последнее место, куда он собирается.

— О чём вы? — спросил Фрол. — Куда ещё собирался Сотников?

Было видно, что Яроземный пренебрежительно относится к командору. Еще бы: сам он молодой, полный сил. Карьера складывается благоприятно. Да ещё благородное происхождение (судя по пряжке из рода Валиров). А тут в Сиверии сидит какой-то… старый хрыч. Ни бельмеса не понимающий ни в политике, ни в жизни… Зачем назначили на такой ответственный пост? Пожалели, не иначе.

— Не знаю. Он об этом умолчал… Я, было, подумывал, что раз Ермолай не спешит в порт, следовательно, занят своими новыми проектами… В его голове их всегда целая куча. Но раз Бор говорит, что именно в стойбище был найден щит — ещё одна вещь из амуниции Ермолая, то, скорее всего, что дальше тот просто не прошёл. Его убили. Логичный вывод, а? Не находите?

— Да, интересно выходит, — криво улыбаясь, проговорил Фрол. Ему не хотелось соглашаться, но сейчас выводы командора казались весьма правдоподобными. — Во всех… варварских племенах присутствовал кто-то из… Как, господин Зубов (намеренно назвал по фамилии, чтобы не подчёркивать того звания, которое дали Гордею), вы их обозвали? Северные орки? Так вот, раз они находились и у водяников, и у гибберлингов, и у племени Белых Тигров, значит…

— Ничего это не значит, — отрезал Фредерик ди Грандер. Этот вообще чихал на всех присутствующих с высокой колокольни. Бор его заинтересовал, но больше как информатор, чем личность. — Вам, господин Яроземный, хоть раз приходилось общаться с орками? Думаю, что нет. Я тут согласен с Бором в том, что, как для их уровня, то слишком хитро всё построено. Очень хитро… Возможно, они являются такими же «пешками», как, в свою очередь водяники и гоблины. Я бы даже назвал орков своего рода «десятниками». Ну, или «сотниками», которых назначили управлять более низкими по развитию варварскими племенами.

— Из чего это всё следует? — недовольно спросил Фрол.

— Из опыта, мил человек. Из опыта.

— З-замечательно! — ехидно бросил экспедитор.

— Вот что, — вновь вступил в разговор я, — послушайте следующую часть моего рапорта. А потом уж будете делать выводы. Речь пойдёт о разумной нежити.

— Не понимаю, — развёл руками экспедитор. — Это тут к чему?

Несколько минут понадобилось, чтобы изложить мои мысли и наблюдения, касательно Восставших. Я сослался также на выводы эльфийских чернокнижников, а именно Альфреда ди Делиса и его ученицу Кристину ди Дазирэ.

— Они тоже считают, что есть некто, кто управляет посредством каких-то магических амулетов этими Восставшими. И этот некто весьма и весьма силён… Когда наш отряд двигался на восток в направлении Проклятого Храма Мен-Хатона, то мы наткнулись на палачей. Знаете, кто это?

— Да уж! Безусловно, — заговорила настоятельница. — Хотя многие считают «палачей» лишь выдумкой…

— Все эти байки про страшные места, — кривясь, заговорил Фрол, — сочиняют неграмотные дураки, вроде… людей из вашего, Бор, отряда.

— Да? Ну, тогда и Альфред ди Делис дурак, — усмехнулся я.

— Спокойней! — настоятельница встала. — Я знаю и Альфреда. Мы в последний раз долго с ним разговаривали… Восставшие Зэм — это очень серьёзно. Вопрос в том: кому они служат? Ди Делис указывал на некого магистра по имени Карл из опального дома ди Дусер. Кстати, Фредерик, вы ведь именно тем тут и занимаетесь, что пытались его разыскать?

Судебный пристав согласно кивнул головой.

— И неужели за всё время вашего тут пребывания, так и не удалось ничего сделать?

— Отчего же… Сдвиги есть.

— Поведайте нам.

— Начнём с того, что Карл скрывается то ли подле Некрополя Мен-Хаттон, то ли в самом Храме. Я сделал несколько вылазок, как вдоль побережья, так и вглубь тундры. В отличие от отряда Бора, мне палачи не попадались, а вот иные Восставшие — да. Я не чернокнижник, но среди всего прочего различаю нежить разумную, от иной… Кстати, я их разбил на несколько видов: «живодёры», «гробовщики» и «душегубы». Причём…

— Вы тут научными изысканиями занимаетесь? — вставил слово Бернар. — Или ловите преступника? Причём тут виды нежити?

Фредерик сверкнул глазами, и хотел было встать с места.

— Причём? — судебный пристав закусил от досады губу. — Вот что: нежити на востоке долины… довольно-таки много. Она, как некая стража на пути к Проклятому Храму.

— Какой, по вашему мнению, отсюда вывод? — поинтересовалась настоятельница, делая при этом знак Бернару помалкивать.

— Вывод такой: магистр огораживает себя от нежелательного вторжения…

— Вот именно это я сейчас и подумала! Мне тоже так кажется. А ещё я думаю, что он всеми силами пытается изжить из Сиверии как людей, так и гибберлингов.

— То есть, по-вашему, магистр причастен к смуте среди варварских племён? — спросил Фрол.

— Да, такое моё мнение.

— Вопрос: а зачем? — вступил в разговор я.

— Что значит «зачем»? — не понял судебный пристав. Крылья эльфа нервно затрепетали.

— Причина! Во всём должна быть причина.

— Какая причина нужна ди Дусерам? — возмутился Фредерик ди Грандер. — Они противопоставили себя всем…

— А я согласен с Бором, — со стальными нотками в голосе, заговорил Бернар, игнорируя просьбу настоятельницы помалкивать. (Я тут же вспомнил, что он сам из рода ди Дусеров.) — Мы называем волков злыми только от того, что они хотят есть. А сами разве не такие? В любом случае у Карла должна быть причина, чтобы мутить воду в сиверийском колодце. На его месте, будь я в розыске, то сидел ниже травы…

— Не надо спорить. Если мы не видим пока причины, то это не значит, что её нет, — заявила настоятельница. — Согласны?

— Я послал в Анклав свой рапорт с просьбой прислать подмогу, — добавил Фредерик. — Пока ответа нет.

— И не будет, — странно улыбнулась настоятельница. — Кроме нас тут решать этот вопрос некому.

— А что его решать? — наконец, подал голос командор. — Поймать засранца — и дело с концом.

— Поймать… Легко сказать, — недовольно буркнул судебный пристав. — Земли вокруг Некрополя ещё со старых времён считают гиблыми. Почему, по-вашему, там никто не обосновался?

— Если нужны ратники, — продолжал командор, — так за этим дело не станет. Соберём отряд и в путь-дорогу. Четыре-пять дней, от силы неделя, и мы будем у Мен-Хаттона. Где там прячется ваш магистр?

По лицу Фредерика было видно, что он явно не доволен Зубовым, особенно его солдафонским мозгом. Я сразу вспомнил формулу Кристины ди Дазирэ: «Магическое следует побеждать магическим».

— Точное его местоположение неизвестно, — проворчал ди Грандер.

— Найдём, — махнул рукой командор. — Вот помнится мне, когда я служил…

— Есть ещё один момент, — вмешался я, ограничивая всех от пустой болтовни командора. — В Тихом доле мы обнаружили замерзших Восставших. Но с одной оговоркой: не ту древнюю нежить, которая бродит у Могильников и у Гиблых Скал.

— А кто же они? — заинтересовался Фрол.

— Это Восставшие из Империи, — подключился Бернар. — Бор передал нам их дневник. Пока полностью его прочитать не удалось. Но предварительные данные есть.

Все превратились вслух.

— Это разведчики, посланные имперскими силами с целью проверки находящегося тут древнего храма их народа.

— Мен-Хатона? — уточнил Фрол.

— Да. Им стало достоверно известно, что это — одна из Пирамид Тэпа, которая уцелела после Катаклизма. В ней, наверняка, остался какой-то запас Искр.

— Тогда не удивительно, почему воскресает та нежить, — бросил Фрол. — Вот что ещё мне не понятно: случайно ли эти Искры вырывались из плена Пирамиды, или кто-то намеренно это делал?

— Намеренно! — уверенно заявил Фредерик. — И это дело рук Карла ди Дусера. Вам, наверное, не известно то, что он несколько раз был уличён в сотрудничестве с Восставшими, причём культистами Тэпа?.. Кстати, вот вам и причина!

— Какая причина? — не понял Бернар.

Его лицо выражало полное презрение к Фредерику ди Грандеру.

— Возможно, он сам стал культистом. Почему бы и нет?

— Смешно, — язвительно бросил Бернар.

— Давайте не делать поспешных выводов, — заговорила служительница Света Констанция ди Близар. — Когда я закончу переводить дневник Восставших, тогда и обратимся к теме причины.

— Ладно. Это всё хорошо, — подал голос я. — В общем, вы выслушали меня, а потому разрешите откланяться. Дальше — разбирайтесь сами.

— Постой, постой! — поднялся Фрол Яроземный. Его брошь в виде ощерившегося волка тускло блеснула в свете масляных лампадок. — Наворотил тут, а сам в кусты. Решать, так всем вместе. Исходя из всего, напрашивается только один вывод: надо искать Карла ди Дусера. Где бы он ни скрывался: в Проклятом Храме, или…

— Я так и не понял, — вдруг подал голос Зубов, — вам ратники нужны? Если нет, то я откланиваюсь и пойду по своим делам.

Все одновременно повернулись к командору.

— Что-то не так? — приподнял он брови в наигранном непонимании…

10

До самого вечера я приводил себя в порядок. Помыться толком не вышло, но кое-как с этим справился. Благо ещё, что не подхватил всякой мелкой живности, а то без бани бы намаялся.

Раздобыл нитки да иголки, зашил прорехи в одежде. Почистил её да и снова накинул на тело.

Потом пересмотрел свои мечи да тетиву на луке… В общем дел переделал немало.

Острожники расползлись по порту, обосновались, кто, где смог или захотел. Я по-прежнему расположился в «мастерской», устроившись на соломе в уголке, недалеко от печи.

Кончалось одиннадцатое число месяца Святого Хоса. Пару неделек и в Светолесье начнётся весна. Лёд на Белом озере начнёт таять, на лесных проталинах будут пробиваться подснежники… А ещё представилось радостное весеннее солнышко, щебечущие птички.

А тут? Хорошо, если весна наступит через пару месяцев.

Я прилёг на самодельную постель и закрыл глаза. Долго ещё перед внутренним взором мелькали образы весенней природы. Опять стало тоскливо. Тут ещё ветер волком завывал за стеной.

Утром для разнообразия решил пройтись по порту, оглядеться. Который день тут, а до сих пор этого не сделал.

Домов да прочих сооружений тут было очень мало. Сказывалась удалённость от путей-дорог, да иных мест. Горы не близко, лес и того дальше, торговля не налажена. Да и что здесь «искать»? Мне до сих пор не понятно, что тут забыли те немногочисленные купцы, прибывшие с последними кораблями.

Я дошёл до крайней восточной точки порта, остановился у покосившихся зубьев частокола и снова огляделся. Моё внимание привлёк один человек, за которым лениво брёл небольшой медведь. Люди вокруг старались обходить стороной эту личность, а то и вовсе не замечать.

Человек остановился, скинул с головы на спину меховой наголовник. Обмотанные вокруг шеи уши-лопасти не дали тому совсем свалиться наземь.

Это был друид. Как пить дать друид.

Он вдруг повернулся вправо, явно ощущая, что кто-то на него пялится. Секундное раздумье и человек направился прямо ко мне. Его медведь сердито буркнул и, склонив голову к самой земле, поплёлся следом за хозяином.

Друид приблизился и поздоровался кивком.

— Скажи, мил человек, — начал мужчина приятным голосом, — где тут найти…

— Простите, но я тут в таком же положении, как и вы.

— То есть.

— То есть — не местный.

Друид понимающе улыбнулся.

— Прибыли на эльфийском судне? — уточнил он. — А я на «Рассекающем»…

— И по что судьба сюда привела?

На самом деле мне было всё равно. Спрашивал всё больше из вежливости, да и чтобы время убить.

— Я люблю посещать чужие края.

— Путешественник?

— Можно и так сказать. А вы?

— По службе. Посылают то в одно место, то в другое, — расплывчато отвечал друиду.

Медведь за его спиной смешно присел на задницу, раскинул задние лапы в стороны и, понурив большую лохматую голову, поглядывал наземь.

— А вы в этих одеждах очень похожи на местного, — продолжал друид. — Меня, кстати, зовут Фёдором. Прозвище — Ветер.

— Я - Бор. Прозвищ много… смотря, где нахожусь.

— Бор? Интересное имя… редкое. Сейчас так практически никого не называют. Откуда вы родом?

— С Ингоса.

— А-а, теперь ясно… Северяне ещё помнят, а некоторые ещё и чтят древние традиции.

— Что вам до моего имени? Ничего особенного.

Друид как-то странно пожал плечами.

— Ну, раз вы так считаете.

— Послушайте, Фёдор, вы бы загадками не говорили. Я человек прямой: есть что сказать, так валяйте!

— Сие слово на одном древнем наречии означает «рождённый». Так звали прародителя великого племени аро, от которого пошли мы — канийцы.

— Никогда не слышал о таком.

— Это не удивительно… Кстати, так его прозывают только на Ингосе. Правильнее говорить Бёрр.

— Как?

— Бёрр, а что?

И только друид это сказал, как я тут же вспомнил один момент, когда мне, вернее Сверру, старый наставник Гуннар, как обычно вечером у костра, рассказывал древние сказки да былины:

— Ростом Бёрр выше самого высокого кедра. У него могучая стать, как у умойрских кряжистых дубов. А волосы длинные-предлинные, словно берёзовые косы. Он носил густую бороду, гуще мха; плащ из серебряных ниток. Бёрр, женился на женщине, которую звали Вестла. Она была дочерью инеистого великана Вёльтирна. И родился у Бёрра и Вестлы сын, имя которому Воттан…

— Верно, — кивнул головой друид. — Верно. А говорите, что не знаете.

Я удивлённо посмотрел на Фёдора, с трудом понимая, что только что вслух рассказал повествование Гуннара.

— От Воттана идёт династия Валиров, — добавил друид. — Говорю, чтоб вы понимали. А также Видаров, Гермодов и Бальдуров…

— Глупости! — резко заявил кто-то.

Мы с друидом обернулись: оказывается, что к нам незаметно подошёл Бернар. По его лицу сразу стало понятно, что он ни в чём не согласен с друидом.

— Любая династия, будь то Валиры, Видары да прочие, всегда мнили себя потомками перволюдей.

— А джуны? — спросил я. — Они откуда?

Ветер с любопытством уставился на эльфа, мол, коли умный — отвечай. Тот совсем не скрывал своей надменности и, как следствия, превосходства над друидом.

— У нас на Тенебре есть поговорка: джуны пришли с юга, эльфа с запада, люди с севера, а орки — с востока.

— А остальные? — чуть улыбнулся Фёдор.

Бернар не стал отвечать. Ветер быстро смекнул, что эльф в некотором роде гонит его прочь, и, уже было стал откланиваться, чтобы уходить, как вдруг его внимание сосредоточилось на моих мечах:

— У вас, Бор, весьма занимательные клинки.

А вот это уже мне не особо понравилось. Совсем не понравилось.

Друид проигнорировал мой красноречивый взгляд. Он продолжал разглядывать оружие, при этом даже чуть наклонился.

— Ха! — простота Ветра, конечно, в чём-то подкупала, но уж если выбирать, с кем общаться, то уж лучше с эльфами. Они хотя бы тактичны. А у нас, северян, в чужой огород не лазают. — Знакомы с рунами?

— Что? — не понял я, поглядывая на своё оружие.

— Говорю, вы должно быть знакомы с рунной магией.

— Впервые слышу. Что это?

Бернар сощурился, но пока помалкивал. Он явно ждал продолжения от друида.

А Ветер не очень удивился. Скорее всего, он и так понимал, что оружие не моё. Фёдор ещё раз кинул взгляд на эфесы клинков, а потом проговорил:

— Не ваше оружие? Купили?

Я оскалился, но всё же ответил:

— Теперь моё. Достались от одного эльфа. А как они очутились у него — не знаю.

— Понятно, — друид явно относился к говорливым людям. Таким дай волю, будут болтать до бесконечности. Этот Ветер уже начинал утомлять. — Если хотите, то я кое-что поведаю о вашем оружии.

— Любопытно было бы, — хотя, если честно, то не очень. Разумнее было бы уйти прочь.

А Бернар по-прежнему молчал.

— Судя по клейму, — начал Фёдор, — делал их один и тот же мастер. Скорее всего, эльф.

Эка удивил! Ну, сейчас ему проясню:

— Это Братья Вороны. Вот этот клинок, фальшион, зовут Поющим. Сакс — Неистовым. Кошкодёр — сестрицей Лютой. И тут вы правы: все эти клинки выковал Эдельмир ди Дусер. Говорят, по заказу Валиров.

И лицо Ветра, и лицо Бернара вмиг преобразилось. Они даже стали в чём-то похожи.

— Ух, ты! — как-то странно обрадовался друид. — Ну, друг, скажу без преувеличений, что это несказанная удача. Эдельмир — знаток своего дела. Он великий маг…

— Ещё бы! — ухмыльнулся Бернар. Видно было, что ему не очень хотелось соглашаться, а всё ж приходилось.

Друид зацокал языком, при этом что-то бормоча себе под нос. Люди, проходившие рядом, странно косились то на него, то на меня, то на священника-эльфа. Медведь уже начинал подрёмывать, продолжая сидеть на задних лапах. При этом друидский питомец чуть похрапывал.

— И видите ли, по старой, очень древней, теперь уже полузабытой, традиции в каждый такой клинок вкладывали магические камни. Их сейчас называют рунами…

— О, это настолько забытая традиция, — язвительно начал Бернар, — что восходит, пожалуй, к тем временам, когда вы, люди, ещё относились к диким варварским племенам и поклонялись силам природы…

— Конечно, — кивнул друид. — А вы, эльфы, вроде считается, что познали все таинства сего мира. А о рунах — ни полслова. Пока не встретились с перволюдьми. И, между прочим, — продолжал Ветер, — говорят, что Бёрр — первый кто обрёл знание о рунной магии. Их ему поведал инеистый великан Вёльтирн, отец Вестлы, после обряда Прозрения. Потом эти знания Бёрр поведал своему сыну Воттану, а тот передал их своим сыновьям. И таким образом они дошли и до нас.

— А эльфы что? — спросил я, поглядывая на сердитого Бернара.

Давно мне не приходилось его видеть таким. Что не говори, а за последние полгода он сильно изменился. На острове Безымянного эльф казался совсем иным.

— Про эльфов мне ничего не ведомо. Да они и сами о себе мало знают. Только нам могут заливать…

— Спокойней, ребята, — поднял я руку. — Не надо так друг на друга смотреть, как будто вы триста лет женаты.

Эльф и друид тут же сердито уставились друг на друга.

— Продолжайте, прошу, — наигранно махнул эльф, обращаясь к Ветру. — Моему другу это интересно. Он балаганные выступления любит.

— А вам?

— Я не соединяю воедино магию Света и варварские верования. Уровень низковат…

— Хорошо, хоть шарлатаном не назвали… А известно ли вам, что каждый такой камень наделён силой одного из Покровителей? У клинков Бора это Арг, Серебряный Маг…

— Постой. Я не совсем понял, — эльф вроде как обрадовался.

Мне даже подумалось, что я прочитал его мысли: «Ты, друид, ври, да меру знай! Ишь, как распелся!»

— Что именно? — спросил Ветер.

— Как же в те далёкие времена могли знать, о том, что в рунах скрыта сила Великомучеников? Покровители… появились позже. Значительно позже.

— Естественно, — отбивался Ветер. — Вы, господин капеллан, не задумывались над тем, что каждому из Святых Великомучеников соответствует какой-то элемент? Аргу — серебро, Капру — медь, Пламу — свинец… И уж понятно, что сим элементам поклонялись раньше, нежели появились Покровители. Улавливаете связь?

— Ну-у…

— Эти магические камни связывали с некоторыми элементами: золотом, серебром, железом, медью, ртутью… А уж позже и с Покровителями. Люди совершали ритуалы, поклоняясь стихиям. Потом лишь силу рун стали использовать осознано. Но, эта древняя магия, уже почти забыта. Я слышал, что в Новограде есть семья гибберлингов, которая ещё её практикует.

— А что эти руны дают? — спросил я.

— Силу, — откинув в сторону улыбку, вполне серьёзно сказал Фёдор.

— Силу?

Друид нахмурился.

— Это трудно для понимания…

Подобной фразой Ветер напомнил мне Бернара. Уж, не у него ли заразился.

— Для этого вам необходимо Прозрение. А этому не научишь. Надеюсь, Бор, вы не обиделись?

— Понимаю. Каждому даётся что-то своё: кому сила, кому магия.

Друид чуть смущённо улыбнулся.

— Я вижу, что вы приняли своего Покровителя. И эти клинки — его дар. Но в них есть пока ещё дремлющая сила, разбудив которую, вы сможете… сможете…

Мне видно было, что Ветер не в состоянии объяснить всех аспектов этой Силы Покровителей. С минуту Фёдор бекал-мекал, а эльф не скрывая ухмылки, покачивал головой. Я же решился прямо спросить:

— К чему вы мне всё это рассказываете?

Друид удивился:

— Мне подумалось, что вам интересно. Теперь редко встретишь рунную магию…

— Сейчас вообще редко что встретишь.

— Да, тут согласен. Ещё признаюсь, что мне несколько… неприятно… вернее, я расстроен, что вы не используете всю мощь вашего оружия. А ведь могли.

Я вдруг подумал, что наша с друидом встреча не случайна. Правы… правы гибберлинги. Все мы Нити на Ткани Сарнаута. Плетёмся, плетёмся… узор выходит дивный. Но кому о нём судить? Нам ли?

И ведь верно, что в жизни, если быть честным, мало случайностей. Взять этого Ветра… Вот уж точное прозвище! Забросило же человека в такой далёкий край, в строящийся порт, находящийся в безжизненной тундре. Это же, сколько надо было сюда добираться?..

«Стоп! А зачем? — спросил у самого себя. — Неужели, только затем, чтобы поведать мне о рунной магии моих клинков? Не много ли чести для тебя, Бор?»

«Не много! Ты лучше вспомни тех замёрзших Восставших. Не попади тебе в руки их рог… Разве не он ли помог тебе справиться с ледовиками? Удача на твоей стороне.»

«Справиться? Не сильно ли могучее слово? Инеистые великаны лишь рассыпались, как снежная туча. Но они не пропали! Согласен, что тебе, Бор, крупно повезло. Иначе — несдобровать!»

— И что нужно для того, чтобы усилить мощь моего оружия? — решился я на вопрос.

Бернар сделал круглые глаза, мол, Бор, ты разве хочешь попробовать?

Но вот друид, то ли ждал моего вопроса, то ли по какой иной причине, но, в общем, он несколько обрадовался.

— Прозрение, — начал он. — Это опасный обряд… Он, конечно, не тот, что прошёл Бёрр, но и сейчас священники культа Света сочтут его кровавым и жестоким варварским обычаем…

— Бор! — тронул меня за рукав эльф. — Оставь ты эти штуки… И, между прочим, я к тебе по делу.

Сейчас Бернар напоминал ревнивого мужа, у которого отбивают жену-красавицу.

Я кивнул друиду и попрощался:

— Извините, Фёдор. Как-нибудь в другой раз…

— Если захотите разобраться, то найдёте меня в порту. И хотите совет?

— Не откажусь.

— Ничего не бывает лишним. Всякому плоду свой час…

Бернар силой подхватил меня под руку и увёл в сторону.

— Чего ты с ним связался? — шипел эльф. — Я же тебя когда-то предупреждал насчёт друидов. Они, может, с виду и нормальные, но только с виду.

— Да ладно тебе… Чего ты хотел? Какое дело?

11

Поход в Проклятый Храм. Не скажу, что меня это удивило. Скорее, я подобного ожидал, но чуть позже, а не на следующий день после доклада. Видно припекло.

Бернар кратко рассказал, что было ещё одно собрание, на котором все сошлись на том, что необходим рейд к Проклятому Храму.

— Видно, ты очень «понравился» Фролу Яроземному, — закончил свой рассказ эльф.

Хотя, нет. Я многое опустил, то что поначалу не показалось важным.

Начал эльф совсем с другого, более пространного, а не с простого заявления о походе в Мен-Хаттон.

— Веришь ли, — вполне серьёзно говорил Бернар, — порой, глядя на иных (тут надо понимать он говорил о судьбах других людей, эльфов да прочих), в голову приходит такое прозрение: наша жизнь сплошная череда неслучайных случайностей. Они валятся друг на друга, как… как…

— Как снежный ком, — подсказал я.

— Да-да… Вот, казалось бы, есть возможность сделать шаг в сторонку, или просто остановиться да обождать, а нет же: из-за этих мелочей… в сущности ведь мелочей… верно говорю?.. из-за них-то и переворачивается вся наша жизнь. Да что там жизнь! Из таких вот «шажков» и строится судьба! Я ведь не ханжа! То же живой… то же могу ошибаться… но…

— К чему ты всё это тут наговорил, Бернар?

— К чему? — эльф хмуро поглядел куда-то в сторону. Собравшись мыслями, он заявил: — Мы все идём в Проклятый Храм!

— И что тут такого?

Объяснения не последовало. Но позже всё стало на свои места.

Никто не шёл в Проклятый Храм на борьбу со злом. Пафосно звучит, понимаю, но такова истина. Все планировали решать свои собственные вопросы.

Почему же возмущался эльф? А тем, что один из тех «шагов», о которых он рассказывал, сделал я. Мой рассказа об «сиверийской каше» взбаламутил умы собравшихся.

«Разбирайтесь сами», — сказал я тогда всем, намереваясь уходить восвояси, но добился тем самым эффекта растревоженного «пчелиного роя».

И вот Бернар говорит:

— Видно, ты очень «понравился» Фролу Яроземному.

— Не понял.

— Он тебя так «расхвалил», что будь я твоим врагом, то, пожалуй, забился бы в дальний угол какой-нибудь норы. И год бы носа не показывал.

— Ты шутишь? — скривился я.

— Почти… Такого «отъявленного головореза»… Это, кстати, слова экспедитора. Так вот, такого «головореза» ему ещё видеть не приходилось. Жестокий, хладнокровный и беспринципный — это те эпитеты, которыми он тебя успел наградить во время свой речи.

— Замечательно, — усмехнулся я. — На хрена такой в походе?

Бернар чуть улыбнулся.

— Не скажу, но Фрол захотел взять тебя в свою команду.

— И что сказали остальные?

— Настоятельница особо возмущалась. Она, оказывается, про тебя ни сном ни духом, а тут такое!.. В общем, большинство выказало удивление, что тебя не схватили до сих пор и не казнили…

— Серьёзно?

— Ну да. Кое-кто припомнил о нападении в Башне Айденуса. Фрол, правда, продемонстрировал высочайший указ о том, что об этом случае в столице уже «позабыли»…

— Так! Очень интересно!..

Признаюсь честно, что чуть позже, я встретился с экспедитором, и после разговора с ним, мне стало ясно, зачем ему и я, и поход к Мен-Хаттону.

— Я ознакомился с бумагами Крюкова, — Фрол откинулся назад. — Он планировал совершить вылазку в Проклятый Храм. Там, по его данным, было немало сокровищ… золота…

Мне не особо понравился тот блеск в глазах экспедитора. Его лицо снова приобрело волчьи очертания.

— Если оно там действительно есть, — начал Фрол делиться своими мыслями, — то было бы неплохо забрать его.

— Зачем?

— Зачем? — брови у экспедитора чуть приподнялись. — Наивный ты, Бор. Такой наивный… А говорят, что…

Фрол не закончил и усмехнулся.

— Пусть это золото, — говорил он, — послужит на благо… Надо же ликвидировать последствия восстания.

Прозвучало это фальшиво.

— Пусть, — кивнул я. — А мне-то что до этого?

— Будешь помогать, — хмыкнул экспедитор. — Ты действительно такой наивный, или притворяешься?

Думается мне, что Фрол и в столицу не сообщал ни о бумагах, ни о корабле Крюкова. Вон как в глазах золото заблестело! То-то его наёмнички, особенно Лузга, такие довольные предстоящим походом, аж со штанов выпрыгивают, «рвутся в бой».

— Моя помощь, — заявил я, — дорого стоит. Учти на будущее.

— Сочтёмся… Думаю, там на всех хватит. С лихвой…

Так-с, интересненько! — я снова отметил нехороший блеск в глазах экспедитора. — С эти надо ухо держать востро. И спину не подставлять.

На этом я посчитал разговор оконченным и вышел вон…

Потом была встреча с командором. (Между прочим, вполне закономерный ход с моей стороны.) Тот неохотно согласился побеседовать (спасибо Фролу за «хвалу» в мою сторону).

— Что тебе? — сухо спросил он, отягощённый насущными проблемами.

Необходимо отметить, что Мен-Хаттон для него был той красной тряпкой, которой машут перед носом рассерженного быка. То, что командор выделял людей, говорило не об его заботе о благе предстоящего дела, а о том, что в нужное время в нужном месте он не преминет воспользоваться данным фактом, чтобы не выбить себе более благоприятного места, чем порт в дикой Сиверии.

— Дайте приказ, чтобы я смог взять харчей да прочей амуниции…

— Зачем? — отрываясь от бумаг, спросил командор.

Ну и наглость, — читалось в его лице.

— Готовлюсь к походу.

— Ты сам идёшь, что ли? Ведь вас целая прорва отправляется…

— Не люблю быть от кого-то зависимым.

Мы встретились взглядами с командором порта. Ему стала подозрительным моя просьба. Не объяснять же ему про Фрола и блеск золота в его глазах.

— Н-да! — после моего заявления он точно уверился в том, что я «головорез ещё тот». — Не любишь быть зависимым… Ну, оно и понятно. Человеку с такой репутацией и «работой» по другому нельзя. Так ведь? — едкая ухмылка растеклась по лицу Зубова. — Видно, верно пишут в святых книгах: «В тёмные времена злу надо противоставить другое зло, чтобы оно само себя истребило»… Проклятый Храм то ещё местечко! Но с тобой бы я, пожалуй, не пошёл ни туда, ни куда ещё.

Но, не смотря на всё сказанное, он дал разрешение.

— Такое на моей памяти впервые, — бурчал старый обозник, отпирая громадный замок склада. — Сам Зубов приказывает такое… Ох-ох-ох! Да кто ж ты: брат или племянник? Заходи, смотри чего надобно.

А мне ничего особого и не требовалось. Сложив в мешок кое-какую провизию, я также набрал наконечников для стрел (свои почти закончились), запасную тетиву для лука, а ещё новое огниво, крепкую бечёвку (локтей пятьдесят), иголку с нитками (свои где-то потерял в Багульниковой пустоши, а пользоваться чужими как-то не удобно) и топор сиверийского типа.

— И всё? — брови старика приподнялись кверху. — Не густо ты, брат…

— А это что? — я кивнул на несколько громадных зелёных бутылей.

— Настойка с Умойра, — нехотя проговорил мне обозник. Он тяжко вздохнул и добавил: — Зубровка.

Я откупорил одну из ёмкостей и втянул носом воздух, ощущая характерный душистый аромат этой лесной травы.

— Крепкая? Отлей-ка мне во флягу…

Вечером я увиделся с Первосветом.

— Иду вместе с вами, — пробасил гигант. — Еле-еле упросил.

— Разве командор не даёт ратников? Я же слышал, что он посылает около трёх десятков…

— Так-то оно так, но меня ведь хотят оставить в этом растреклятом порту. Будь он неладен!

Я понимающе кивнул и отправился в «мастерскую». До самого вечера затачивал свои клинки, доводя их остроту до невозможного. Людишки вокруг хмуро поглядывали на мою персону и у меня вдруг сложилось такое впечатление, что уже все в порту Туманном знают о моём «лихом прошлом».

В голове медленно варились мыслишки. Думалось и о Фроле, и о будущем походе, об опасностях, таящихся в тундре, о нежити, турзах-элементалях, блуждающих огоньках… Потом все мысли заняла Зая… Ждёт меня, поди. А я тут застрял, как… как…

Вдруг перед глазами встала Рута Снегова из Молотовки. Они с Заей такие разные и меж тем…

Стоп! Бор, как тебе в голову вообще могла забрести подобная мысль о сравнении этих двух женщин?

«Домострой», он, конечно, толково обо всём разъясняет. Нарушать его уставы дело паскудное, но вины я не ощутил ни перед Рутой, ни перед своей женой, хотя некая гадкая частичка меня едко заметила: «Сволочь ты, Бор. И предатель!»

И вдруг на меня накатил такой стыд… Так в детстве бывает: сотворил какую-то пакость, и знаешь об этом, и от того становится вдруг неимоверно стыдно. Краснеешь, тупишь взор, молчишь, будто в рот воды набрал…

Я аж остановился и перестал затачивать сакс.

Скажи, Бор, много ли женщинам надо? Простого счастья… чтоб муж верный, честный… любящий… деток мал-мала (можно чтоб и шалопаи, лишь бы здоровые)… достаток в доме…

Что я принёс своим женщинам? Их и так жизнь потрепала… обоих…

Глазам стало больно… до нестерпимого больно, будто жгло изнутри.

Эх-эх-эх! Борушка… И вроде не пропойца, как бывший муж Руты… работящий, настоящая опора для любой подруги.

И всё же что-то да не так.

О, Сарн, как же стыдно… Хотя, за что? Не я сам себя таким создал, верно? Конечно, мудрый человек сказал бы, что-то типа: «А изменить самого себя ты в состоянии»… А не выходит… не получается…

Рута, Зая… судьбы у них тяжкие. И тут ещё и я! Подарок ещё тот!

Утерев выступившие в краешка глаз слезинки, и, засунув сакс в ножны, я стал протирать лук.

Ход мыслей перескочил к Стояне-призраку, потом к козням Карла ди Дусера…

Вот накрутил тут в Сиверии! Сколько погибло людей, гибберлингов… гоблинов, водяников… орков…

Для себя я точно решил, что коли мне подвернётся случай, то магистру не сносить головы. Никакой жалости!

Весь этот сумбур «варился» в голове до самого вечера. Едва я покончил с оружием, как тут же решил выйти подышать свежим воздухом.

Сегодня ночь обещала быть тихой и морозной. В небе наконец-то за столько дней появилась желтоватая луна.

В порту было тихо. Люди разбрелись по своим «норам», только стражники дежурили у ворот. Под ногами громко похрустывала ледяная корка, сковавшая снег.

Я добрался до берега и направился вдоль хозяйственных построек на восток. Невдалеке виднелись тёмно-серые громадины кораблей. Ярко-оранжевые фонари, тускло освещали палубу.

Тихо… только ветерок чуть поддувает. Заманчивым светом мерцает астральное море.

Может, прокрасться на корабль, — мелькнула вдруг совершенно дикая мысль, — где-то спрятаться. Судно придёт в Новоград (а я был уверен, что именно туда), начнёт выгружаться. И я осторожно выберусь…

— Доброго вам вечера, — раздался чей-то голос.

Я вздрогнул и обернулся. У горы из ящиков расположился Фёдор Ветер со своим питомцем. Медведь недовольно заворчал и накрыл лапой нос.

— Всё-таки, Бор, вы пришли.

Я никак не думал, что наткнусь на друида. От неожиданности зачем-то кивнул головой в знак утверждения.

Ветер поднялся на ноги и довольно заулыбался: «Пойдём?»

Я снова кивнул и опять будто помимо своей воли.

Мы отошли довольно далеко от стен порта. Слева раскинулось бесконечное астральное море. В его фиолетовой дымке мерцали неясные огоньки, загадочно манившие путников.

— Стойте! — поднял руку Ветер. — Дальше мы пока не пойдём. Видите тот выступ?

— Вижу. И что?

Фёдор развернулся ко мне и подошёл довольно близко. Его медведь тут же сел на задние лапы и безразлично уставился вниз.

— Чтобы обрести Силу…

— Извините, а что за Сила такая?

Друид запнулся, явно подбирая слова.

— Чтобы тебе не говорили эльфы, а особенно священники культа Света, запомни одно: в нашем мире существует множество поистине великих сил… Извини, конечно, за повторение. Но все мы используем только несколько из них.

— Почему?

— Не всё ещё нам подвластно. А сейчас и мало кто стремится познать большее. Даже те знания, которые накопились с древних времён, утрачиваются.

— О какой же Силе говорите вы?

— О Силе Света.

Глядя на моё удивлённое лицо, Ветер чуть улыбнулся и продолжил:

— Я понимаю твои чувства. Но о этом явлении мы, друиды, знали гораздо раньше ваших священников. Тенсес лишь внёс сие понятие в повседневный обиход. Однако, отмечу вполне серьёзно, даже не все священнослужители до конца понимают с чем сталкиваются.

— А вы, значит, понимаете?

— Возможно, — уклончиво отвечал Ветер. — У тебя уже есть свой Покровитель. Это Арг Серебряный, так?

— Вроде бы…

Друид усмехнулся.

— Чтобы обрести Силу Света, ты должен пройти обряд Прозрения.

— Всего лишь!

— Это не так смешно, Бор, — очень серьёзно сказал Ветер.

Но меня это ещё больше развеселило. Может, от того, что я не особо верил во все эти магические россказни. А, может, это было нервное.

— А к чему тут руны? — поинтересовался я.

— Я тебе уже говорил, что это такие магические камни, которые наделены силой одного из Покровителей.

— Ну, это я помню.

— Как там вас учат церковники? Для того чтобы получить благосклонность своего Покровителя, следует упорно молится, воскуривать благовония у святых образов и прочее, прочее, прочее…

— Вы так говорите, будто всё это неверно.

— Эльфы бы назвали подобное полным примитивом.

— Но они же сами этим занимаются!

— Занимаются, согласен. Но это лишь показуха, возведённая до статуса беспрекословного ритуала: столько-то раз освятить себя знамением, столько-то раз прочитать такую-то молитву, зажечь энное количество свечей у такого-то образа… Показуха! Красивая, не спорю… но показуха.

Фёдор загадочно заулыбался.

— Сила есть во всём и везде. Но только в разной мере… Итак, ты обрёл своего Покровителя. Сам того не ведая, ты получил от него весьма ценные «подарки».

— Оружие?

— Да. Вот эти мечи, зачарованный колчан… Неужели, ты никогда не задумывался над всем этим?

— Как-то в голову не приходило.

— Вот и ответ! — не понятно о чём сказал друид. — Если бы ты открылся Силе, ты бы давно это понял.

— Понял что?

Фёдор удивлённо смотрел на меня.

— Неужели ты не чувствуешь свою «неполноту»? Нет? Представь себе, что у тебя в руках светильник, а наверху, над головой, солнце. И ты… будто его не замечаешь. Освещаешь путь только этим светильником.

— Ничего себе! Послушать вас, так я слепец.

— Так оно и есть, мой друг! Пройди обряд Прозрения, и ты увидишь «солнце».

Мы оба замолчали, обдумывая каждый своё. Медведь снова задремал, прикрыв лапой нос.

— Что надо делать? — решился я.

— Возьми это, — друид вытянул небольшой кожаный мешочек. — Тут астральная пыль. Ступай вон на тот уступ, поднимись на холм и развей её на ветру.

— И всё?

— Как сказать? Обряд Прозрения проходит у каждого по-своему.

Я протянул руку к мешочку, но друид вдруг меня остановил:

— Запомни ещё то, что некоторые из тех, кто пытался пройти обряд, погибали. Ну, так как? Не передумал ещё?

Я замер с протянутой рукой, глядя в улыбающиеся глаза Фёдора.

— Испугался? — не понятно, зачем подначивал меня друид.

Мешочек я всё же взял.

— Не готов, — сделал заключение Ветер. — Это не страшно. Для такого дела спешка не нужна… Вот если бы ты сломя голову направился на уступ, я бы понял, что ты не только слепец, но и глупец. Истинный воин должен подготовиться.

Я по-прежнему молчал.

— Мне и самому когда-то приходилось делать подобное, — сказал друид. — Пугать не буду, но…

Он не договорил, а лишь закивал головой.

Мешочек был весьма тяжеловат. Я пару раз подбросил его в руке и снова посмотрел на друида.

— Прощай, Бор, — сказал тот. — Возможно, мы больше не свидимся. Поутру я ухожу на юг. Направлюсь к Великанам.

Ветер повернулся и пошёл к порту. Медведь тут же отреагировал: он резко вскочил и засеменил за своим хозяином.

Я ещё долго стоял у берега, поглядывая то на уступ, то на Астрал, то на мешочек с пылью в ладони.

— Готов? Или нет?

Не знаю, может, почудилось, но мне вдруг послышался тихий-тихий шёпот: «Ещё нет». Осмотревшись, но так и никого не найдя, я решил списать всё на завывания ветра в ветвях кустарника…

12

Напутствие перед походом было весьма напыщенным и, надо сказать, предсказуемым. От него на сто вёрст веяло ханжеством и моральным формализмом. Выступала настоятельница Сиверии Горислава Любимцева. Одетая в фиолетовую рясу с тёмно-бордовыми вставками, да ещё расшитую золотыми символами Церкви Света, она громко начала:

— Мен-Хаттон, этот некрополь Восставших Зэм, это проклятое место, этот гнойник на теле Сиверии, следует раз и навсегда уничтожить. Нам, слугам Тенсеса, надлежит выполнить поистине святую миссию, используя все возможные способы, а именно — остановить нашествие нежити и прочей недоброй силы.

Настоятельница повернулась к Констанции ди Близар, будущей главе местной церковной общины, как бы давая ей слово.

— Мы расшифровали записи из того дневника, — шепнул мне на ухо Бернар.

— Продолжай, — бросил я, не поворачивая головы. В это время эльфийка говорила об освящении не только древних гробниц на западе тундры, но и вообще об очищении сиверийской земли. Потом пошло что-то про ладан, взятый из Храма Тенсеса, про веру, и прочее в том же духе.

— Найденные тобой Восставшие, прибыли из Империи с целью изучения Проклятого Храма, — говорил мне Бернар. — Они пишут, что сюда бежали культисты Тэпа, после какой-то заварушки… В общем, это место не особо ясно. Но дело в другом: кто-то, кого они прозвали Древним Хозяином, приказал использовать Искры, хранящиеся в Пирамиде, для воскрешения людей Зэм.

— Зачем?

— С их помощью распространялось учение Тэпа на окрестные варварские племена орков, водяников, гоблинов. Вот оно как!

— Да? Занимательный рассказ.

— Язвишь? А, между прочим, так думали не только эти разведчики Зэм, но и Горислава, и я, и…

— Извини, за глупый вопрос, но зачем всё это делалось? Я до сих пор не возьму в толк. И, кстати, мы по-прежнему во всём этом подозреваем магистра Дома ди Дусер?

— Не исключено, — мрачно ответил Бернар.

— Неужели это ваше служение Тэпу…

— Не «ваше», а «их», — огрызнулся Бернар.

— Пусть так. Это служение требует уничтожения людей, эльфов… гибберлингов, наконец?

— Ха! Тэп в погоне за бессмертием уничтожил свой народ! А ты говоришь эльфы, люди… Ты вообще слышал об его культе? Знаешь что-нибудь?

Ответить я не успел. В это время «напутствие» кончилось и Бернара отозвали к священнослужителям.

В поход отправилось около тридцати ратников, выступивших в качестве сопровождения Фредерика ди Грандера, двух церковников (а именно Бернара и ещё одной женщины средних лет), да Фрола с его наёмниками (в их число записали и меня). Вся эта длинная вереница тронулась на юго-запад.

Погода, можно сказать, благоприятствовала. Правда, солнца так и не было видно, небо заволокло обложными облаками. К вечеру мы преодолели около тридцати вёрст (идти на лыжах было значительно легче и быстрее).

Лагерь разбивали в небольшой низменности. Я особо ни к кому не старался прибиться. Нашёл место потише, перекусил из своих запасов и начал было готовиться ко сну.

— Ты чего сам? — послышался вопрос.

Я обернулся: за спиной стояли двое — экспедитор Фрол и главарь наёмников Лузга.

— Постель делю только с женщинами, — бросил я им.

Наёмник криво усмехнулся. Ему шутка понравилась, а вот Фрол насупился.

— Ладно, кончай свой балаган… Пошли к нашему огоньку.

Экспедитор сделал вид, что не сердится и похлопал меня по плечу. Я не стал дальше язвить, хотя поднимался с неохотой.

Остальные наёмники уже отужинали и, завернувшись в теплые укрывала, пытались заснуть.

— Не надо так демонстративно ото всех отгораживаться, — мягким тоном сказал Фрол, обращаясь ко мне. — Мы все в одной лодке…

Я хмыкнул и присел у костра. Экспедитора начала уже злить эта моя манера общаться с ним. Но он всё ещё сдерживал свои эмоции.

— Что-то у нас с тобой никак не наладятся отношения, — откровенно сказал он. — Парень ты, видно, не дурной, но уж слишком… слишком самонадеянный.

— Такая натура.

— Нам вместе ещё долго…

— Скажу тебе, Фрол, без обиняков: наша судьба сама выбирает, кто нам же сейчас нужнее. А когда задача выполнена, лишнее отсеивается.

— Я тебя не понял.

— Может, мы и в одной лодке. Вот только кто кому нужнее — это ещё вопрос!

Экспедитор нахмурился.

— А, может, нам для налаживания отношений выпить? — предложил вдруг Лузга, глядя на нас с Яроземным, как на грызущуюся малышню.

Я поднял взгляд на наёмника.

— Выпить? — переспросил у него. — Это можно, но…

И экспедитор, и Лузга даже наклонились вперёд, чтобы услышать это самое «но».

— Пить надо с проверенными людьми. Ты, Фрол, да и ты, Лузга, уж извините, но ни кого из вас я не знаю так, чтобы полностью доверять, а уж тем более пить. Можете обижаться, мне всё равно.

Лузга хмыкнул и пошёл к своим людям.

Разговор действительно не складывался. Я не стал ждать развязки и прилёг недалеко от костра, пытаясь заснуть. А экспедитор ещё долго сидел сам, покуривая трубку и глядя в темное небо.

Ночь прошла спокойно, без происшествий. Утром, позавтракав, мы снова отправились в дорогу.

К обеду на землю опустился густой непроглядный туман. Пришлось сбавить темп, чтобы не потерять никого из отряда.

Помню, что однажды мне на какую-то секунду-другую померещилась гигантская фигура турза. Казалось, что он замер и внимательно глядит на вереницу людей.

Но подул ветерок и марево развеялось. Но я всё ж вытянул резонатор — рог, найденный в Тихом доле. Пусть уж лучше будет под рукой. А том мало ли что!

Прошёл час, но больше ничего подозрительного мне не попадалось и не казалось. Да и вообще до самой ночи было относительно тихо. Также спокойно было и в последующие два дня.

На четвертые сутки дорога пошла под гору. Я оглянулся: слишком мы растянулись. Но кто обратит внимание на мои замечания?

Взгляд упёрся в выступающий из-под снега кусок скалы. Наподобие такой я видел с Кристиной ди Дазирэ у Могильников, на западном берегу Вертыша.

И только об этом подумал, как, резко вздымая кверху белый столб, из-под снега выскочило нечто непонятное. Проходивший рядом ратник остановился, прикрывая глаза рукой, а через секунду на землю свалилась его голова. В сторону брызнула тёмная кровь. У меня тут же возникло ощущение, что на снег просыпали ягоды калины.

Второй ратник, шедший чуть позади, отпрянул назад, но зацепился лыжей за лыжу и свалился вниз. Он дико заорал, закрываясь руками.

Я увидел, как из снежной тучи выскочила какая-то фигура с длинным мечом наперевес. Замах и клинок со смачным чавкающим звуком разрубил ратника от макушки до самой груди.

— Палач! — заорали сразу с нескольких сторон.

Люди бросились врассыпную. Кто-то попытался стрелять из лука, но стрела ушла мимо.

Нежить, ростом аршина четыре, сделала шаг вперёд и остановилась, глядя на испуганную толпу.

— Куда? — послышался громкий бас десятника.

Я этого человека ещё в порту заприметил: коренастый, судя по говору из Темноводья, с густой бородой, перебитым носом — он частенько был виден то у стражников подле ворот, то на берегу среди копошащихся ратников. Работящий мужичок, не лентяй. (Кстати, за то ему, кажется, дали прозвище Глеб Семижильный.)

— Куда, мать вашу? Стоять!

Его голос отрезвляюще подействовал на испуганных ратников.

Я меж тем вытянул лук, накинул тетиву и достал зачарованную стрелу.

— Взрыв!

Секунда-вторая и воздух сотрясся от грохота. В стороны разлетелись комья земли, перемешанные с частями тела палача.

Вздрогнули все: и люди, и эльфы. Их лица медленно повернулись ко мне. В глазах читалось разное: от ужаса, до удивления и даже восхищения.

Левая рука стала неметь. Этого ещё мне не хватало!

— Эй! Служители Света! — крикнул Глеб Семижильный. — Заснули?

Первым оправился Бернар. Он подошёл к одной из походным сумок, брошенных на снег, и, через какое-то время, вытянул нечто похожее на медный кувшин.

— Выпускай! — снова крикнул десятник. И, поворачиваясь к ратникам, приказал: — Становись в строй! Щиты сомкнуть… Остальным приглашение нужно?

Это он обращался к тем же служителям Света, Фролу с его наёмниками и ко мне.

Мы живо приблизились и очутились внутри своеобразной дуги из выстроившихся ратников. Бернар выставил на снег сосуд. Потом распечатал горлышко, прошептал что-то маловразумительное и со всех ног бросился к нам.

Через пару мгновений из кувшина выскочила… проклятая Искра. Но какая-то странная.

Она закружилась вокруг сосуда, потом резко поднялась вверх, и стала «выплясывать» в диком танце.

— Найдёт! — уверенно бросил кто-то мне. — У неё «нюх», как у легавой.

Лучники подле меня стали наизготовку, чего-то ожидая.

Время тянулось, ратники томились, шепча под нос что-то вроде: «Ну, давай же! Давай!»

Но Искра, то удалялась, то приближалась.

— Кажется, никого по близости нет, — не очень уверенно сказал один из солдат.

Он опустил щит и двинулся в сторону удаляющейся Искры.

— Стоять! — гаркнул десятник. — Ты куда без спросу?

— Так это…

Договорить ратник не успел: слева шагах в двадцати в воздух вырвался знакомый уже столб снега. Я успел увидеть, как Искра стремительно несётся к тому месту.

— Назад! — прокричал Глеб.

Палач быстро бежал к нашим рядам. Искра за ним, как назойливая муха. Её свет стал слабее, а позже она и вовсе пропала.

— Ох, страхитя яко жей идути! — забубнил кто-то рядом. Зуренец какой, что ли?

Ратники начали было пятиться, но грозный окрик десятника заставил их примкнуть щиты друг к другу, создавая непроходимую стену.

Раз! Два! Три… Палач с огромной силой врезался в эту стену, но люди устояли.

Дзынь! Дзынь! — меч нежити звонко бился о щиты.

— Расступись! — гаркнул Глеб.

Ратники мгновенно образовали проход, в конце которого шагах в десяти стояли трое стрелков.

Вжик! Вжик!.. Я успел увидеть, как длинные черные древка стрел ушли в сторону палача, который теперь стал напоминать ощетинившегося ежа. Нежить несколько удивлённо посмотрела на всех вокруг и с удвоенной яростью бросилась по проходу вперёд.

— Мать вашу! — рявкнул я, отталкивая одного из лучников. — Нашли чем стрелять!

Но я не успел даже поднять свой. Откуда-то выскочила высокая фигура.

— И-и-н-на! — разорвал полусонный мир громкий окрик.

Лезвие топора тускло сверкнуло в дневном свете, и через секунду разрубило палача почти напополам: от шеи до печёнки.

Выскочившим ратником оказался Первосвет. В его руках виднелся подаренный мной скеггокс.

— Молодец! — рявкнул десятник.

— Глеб, ещё один! — проорал кто-то из солдат.

Мы обернулись: на холме у треснувшей стелы, изображающей человека племени Зэм, лежащего в саркофаге, стояла ещё одна фигура нежити.

— Это не палач! — вдруг сказал Бернар.

А стоявшая рядом с ним служительница Света, испугано (как мне показалось) пробормотала:

— Тенсес, храни нас всех!

Она вскинула вверх руку. Я толком не понял, что произошло, но вдруг разум словно очистился и стал трезво мыслить. Появилась… уверенность, что ли… В общем, страх и нервозность отступили.

— Благослови сынов своих… — это было последнее, что я различил в бормотании служительницы Света.

На холм один за другим поднимались молчаливые фигуры нежити.

— Вот вам и «живодёры», и «душегубы», — недобро усмехнулся Фредерик ди Грандер.

Бернар сердито покосился на судебного пристава.

— Как муравьи, — сравнил кто-то из ратников, выползающих невесть откуда мертвецов. А потом добавил несколько крепких словец.

— Во, попали! — бросил Первосвет, отступая ко мне.

— Стой рядом, — приказал я. — И прикрывай спину. Сейчас жарко будет!

Краем глаза я успел увидеть, как Фрол со своими наёмниками отходят назад, за насыпь.

— Суки, — прошипел им вслед, а сам взял зачарованную стрелу. — Ну, приступим. Взрыв! Взрыв!..

В воздух поднялась снежная пыль вперемешку с землёй и частями тел нежити. Я стрелял, а мертвецы всё прибывали и прибывали.

Для удобства пришлось сменить позицию и отойти на небольшой холмик.

— Со всех дыр полезли, — весело улыбаясь, сказал Первосвет. — Смотри, и там, и там…

Ратники скучковались в один «кулак» и стали весьма умело и слаженно отбивать одинокие атаки мертвецов. Но вот последних стало настолько много, что я просто не успевал стрелять.

Отряд распался на несколько частей. Завязался бой. Слышно было только чьи-то маты да команды деловитого Глеба.

— Бор, справа! — закричал Первосвет.

Он уже сцепился с парочкой худосочных мертвецов. Я, не откидывая лука, вытащил фальшион и парировал удар.

Финт. Шаг вперёд, взмах и… голова Восставшего откинулась назад.

— Взрыв! — через пару секунд на склоне взвился черный смерч. Ба-ах!

Пугало не количество нападавшей нежити. Я глядел в их пустые глаза, лишенные всякого смысла, и по спине проползал холодок ужаса.

— Сомкнуть ряды! Куда, мать вашу за ногу, расползлись? — орал десятник.

Я обернулся: мы с Первосветом очутились далеко в стороне от отряда.

— И-и-н-на! — восклицал мой товарищ, периодически размахивая топором. — Прорвёмся, брат!

— Взрыв! Взрыв!.. Первосвет, мать твою, ближе ко мне! Не отходи!

— Да они везде! Откуда только… И-н-на! Сдохни, тварь! Ха-ха! Мне один случай вспомнился…

— Нашёл время байки травить. Взрыв!

— А чего ждать-то? Вдруг тут помрём.

— Типун тебе на язык!.. Ладно, кончай болтовню… Взрыв! Взрыв!.. держи дыхание ровней!

— А-а-а! — этот крик резанул по слуху явным диссонансом.

Я позволил себе чуть отвлечься и глянул в сторону: Фрол со своими приспешниками вступили в бой с несколькими мертвецами. А кричал раненый, судя по всему в живот, наёмник.

Лучше всех дрался Лузга. Видно, что тёртый калач.

— Бор! Слева!

Я резко развернулся.

— Взрыв! — и вверх подлетели и руки, и ноги, и грязная голова, и земля. Снег мгновенно превращался в пар…

— Держись, Бор! — весело прокричал Первосвет. — Помнишь, как в Орешке было?

— Помню… Ты, брат, не болтай. Вон гадина к тебе ползёт…

Точно, одна из нежити, даже не смотря на отсутствие нижней части туловища, упорно лезла к нам. Первосвет подскочил и уверенным движением отсёк мертвецу голову.

Ратники, воссоединившиеся в одну кучу, подбадриваемые Глебом Семижильным отбили ещё несколько крупных атак, потеряв по предварительной оценке троих. Стоявший подле них Бернар тоже вовсю старался, разрывая нечисть разрядами молний. Его сотоварищ — служительница Света, стояла подле, по-прежнему призывая в помощь Тенсеса, посылая его благословение на ратников. Не знаю даже, помогало ли это, либо нет, но мне вдруг вспомнились подобные потуги самого Бернара на острове Безымянного.

В воздухе разлился запах гари и ещё примеси чего-то тошнотворного.

— Взрыв! — зачаровал я очередную стрелу.

— И-и-н-на! Да сколько же вас тут!

Лицо Первосвета было черным от дыма. Он уже не подбадривал меня своими прибаутками, а лишь сосредоточенно бился с теми, кого не успевал уничтожить я.

Тут снова стала ныть левая рука. Наваливалась усталость.

— Бор! — это кричал Фрол. — Бор!

Я обернулся: рядом с экспедитором остались двое. И причём один из них был серьёзно ранен. А сверху уже выходило десятка полтора новой нежити.

— Первосвет, — бросил я своему товарищу, — отходим к ним.

— Хорошо! — кивнул гигант, отбиваясь от очередного мертвеца. — И-н-на! И-н-на!

Меньше минуты и мы оказались подле Фрола с его людьми.

— Идём к отряду! К Глебу, — приказал я. — С таким навалом мы сами просто не справимся.

Только сказал, как сверху вылезли ещё Восставшие.

— Пропали, — пробормотал Лузга. — Их тут целая армия…

— Спокойно! — сурово сказал Первосвет. — Отобьёмся.

Наши голоса заглушил громкий хлопок, а потом яростный треск. На соседний пригорок «полился» дождь из молний, превращая лавину нежити в сплошную кашу. Длился он от силы секунд пять, но тогда мне показалось, что очень долго.

От жара дымилась земля, снег тут же превращался в воду, а через секунду в пар, отчего весь холм заволокло туманной дымкой.

Трах! Трах! Тра-та-тах!..

— Парко, как в бане, — услышал я слова Первосвета. — Ха! Кровавая банька! Не находишь?

— Шевели ногами! — сердито пробурчал я.

Видно было, как вдруг зашатался Бернар. Он тут же упал навзничь. Видно, все силы ушли на те грозовые разряды, выпущенные по нежити.

— Да их там тьма тьмущая! — услышали мы чей-то крик.

Оказывается, Глеб послал одного из ратников поглядеть, откуда наступает нежить. Разведчик бросился назад. Мы тоже подоспели к отряду.

— Говори, — потребовал десятник.

— Фух! — человек еле отдышался, и затараторил: — Там их голов двести, не меньше. Идут на северо-запад…

— К порту, что ли?

— Похоже да. Некоторые направились к нам, видно их привлёк грохот. Хорошо, что холмы прикрывают отряд от их основных сил. А то, если б заметили все…

— Ёлки зелёные! — Глеб досадно выругался. — Что делать-то будем? Только четвёртый день в пути, а уже…

— Отходим к югу, — предложил Фредерик ди Грандер. — Там горы…

— Наша ошибка в том, — заявил я, — что мы принимаем эту нежить за обычных людей. А это не верно! Им плевать на боль, на усталость, на раны… Мы выдохнемся раньше, чем отобьемся.

— Если вообще отобьемся, — бросил Фрол.

Десятник растерянно поглядел на всех. И тут снова показались мертвецы.

— Уходим! Живо! — приказал он. — Хватайте кто что может и ходу… ходу… ходу…

Я наклонился над Бернаром. Тот выглядел совсем плохо: бледный, на лице ни кровинки, тяжело дышит…

— Первосвет! Берём его.

— Да я сам, — заявил гигант. — Ты отход прикрывай.

Я кивнул, хватая свою сумку. А уж потом снова взялся за лук. Но прикрыть не вышло, пришлось вовсе отвлекать нежить от уходящего отряда на себя.

Не скажу, что в этот миг я думал о том, что проявляю некий героизм. Даже откровенно признаюсь, что было страшно… Особенно когда один из мертвецов схватил меня своей «лапой» за ногу. А ещё помню другой момент: бегу вверх по скользкому от мокрого снега холму, два раза поскальзываюсь, на пятки, можно сказать, наступает нежить… матерюсь, что есть мочи, и тут же думаю, отчего вызвался на такой «подвиг». Остался же сам!

Вот дурак! Ничему тебя жизнь не учит!

Сарн… Святой Арг… Я же вам обещал свечки поставить в церкви. Клянусь, если сейчас поможете — сделаю. Вот найду какую-то церковь и сделаю… Я клянусь вам!

Надо же, какая ерунда в голову лезет?.. Ты, Бор, что-то уж совсем…Главное нельзя попасться в руки нежити. Никак нельзя! Слышишь?

— А-а-а! — с разбега перемахнул через узкий, но глубокий ров. И едва приземлился, с трудом при этом удержав равновесие, тут же: — Взрыв! Взрыв!

Меня оттеснили к западу. Благо, тут была холмистая местность, да и двигался я по проворней мертвецов. Стал частенько затаиваться и реже шуметь своими зачарованными стрелами.

Лежу в кустах, прячусь. А сам и хвалю себя, и ругаю, и к Покровителю обращаюсь (всё ему клянусь помолиться в церкви)… Что от страха только нести не будешь!

Вот что, Бор, думается мне, что со своей задачей ты справился отменно. Преследователи ведь бросились именно за тобой (пропади они пропадом). Значит, отряд успеет отойти далеко.

Никого? — осторожно выглянул и дал дёру отсюда. Так, что аж пятки сверкают.

Знаменитый Бор трусливо убегает от нежити. Не стыдно? — Да ты точно дурак! Или верно считаешь себя бессмертным? Уж лучше стыд, чем… чем… Да тьфу на тебя!

Через полчаса я вышел к маленькому замерзшему озерку, и направился вдоль его берега на юг, к Синим горам.

Быстро темнело, и я стал надеяться, что в вечерней мгле нежить потеряет мой след…

13

Мой нос снова уловил запах дыма. Тончайший, едва заметный, но это явно был он.

В проклятущем тумане ничего не видно. Хоть под утро и стало холоднее, но всё одно чувствовалось приближение северной весны. Короткой, тусклой… но она неуклонно наступала.

Огонёк едва-едва сверкнул где-то впереди слева. До ушей донёсся негромкий шёпот людских голосов.

Так-с! Думается мне, что это свои, из отряда, а не какие-то заблудшие охотники.

Я не стал таиться и намеренно громко приблизился. Но парочка, сидевшая у костра, меня и не слышала, и не видела. Пришлось снова пошуметь.

Люди вскочили и вытянули мечи.

— Стой! Кто там? — гаркнул чуть взволнованный голос того, что помассивней.

— Лузга? Ты?

Человек чуть расслабился, но по-прежнему держал клинок наизготовку. Второй, судя по всему, был Фролом.

— Бор? — осторожно спросил тот.

— Он самый… Вы чего одни? Где остальные?

— Мы отбились от них, — отвечал Лузга. — Ночь, видишь какая…

Я приблизился, демонстрируя дружелюбие. Наёмник убрал меч, а вот Фрол всё ещё хмуро глядел на меня, что-то обдумывая.

У костра лежал ещё один человек. Я его не сразу увидел.

— Помер час назад, — вздохнул Фрол, присаживаясь.

Это был один из наёмников. Я чисто из любопытства глянул на него, а потом тоже присел напротив Лузги, одновременно вытягивая из своей сумки вяленое мясо, и протягивая его товарищам. Видно, они, как отступали, так ничего и не захватили с собой.

Лузга обрадовано потёр руки и вытянул нож. Он ловко нарезал мясо на тонкие кусочки и раздал всем.

— Эх, — чуть усмехнулся он. — К такому блюда да водочки!

Не скажу, что Лузга походил на пьющего человека. Глаза ничуть не водянистые. Руки крепкие, телосложение плотное…

Я вытянул флягу и потряс ей перед глазами.

— Так! — обрадовано потёр руки Лузга.

А Фрол (вот же злопамятный человек) ехидно заметил:

— Неужто мы перешли в разряд «достойных» пить с вами, Бор?

— Не хочешь, не пей. Я не настаиваю.

— Да что вы, как не люди, прямо! — с обидой сказал Лузга. — Что вы взъелись друг на друга?

Я промолчал, Фрол тоже. Лузга выдержал паузу и откуда-то вытянул железную кружку.

— Ладно, забыли, — бросил он. — Наливай.

Я откупорил флягу и плеснул ему в кружку. Фрол поднял голову и странно посмотрел на меня.

— Такого я давно не делал, — вдруг сказал он, намекая на сделанное мне исключение. — Если чем обидел, то прошу прощения.

Я кивнул и ответил тоже:

— Знаю, что мой нрав трудно вытерпеть, но и я приношу свои извинения.

С этими словами протянул флягу экспедитору. Тот сделал мощный глоток и вернул её назад. Лузга тоже одним махом проглотил зубровку и крякнул от удовольствия. Пока они закусывали, я, молча, поблагодарил своего Покровителя за то, что он проявляет милость ко мне, и последовал примеру Фрола — одним мощным глотком залил в желудок добрую порцию настойки.

— Ты был прав, Бор, — заявил экспедитор. — В нашей жизни проходит столько людей… Все они, так или иначе, влияют на нашу судьбу. Если начинаешь думать над этим, то прямо бросает в дрожь.

Фрол тяжело вздохнул и отчего-то посмотрел на мертвого наёмника.

— А конец всё одно один, — сказал он, чуть погодя. — Ты знаешь, а я даже начинаю тебе завидовать, Бор. Всю жизнь мечтал быть независимым ни от кого, а всё приключилось наоборот…

— Позволь вопрос, — начал я. — Что ты хочешь в Проклятом Храме? Зачем туда пошёл? Только ответь честно.

Фрол усмехнулся и посмотрел на флягу. Я снова плеснул в кружку Лузге, а потом протянул флягу экспедитору. Тот снова сделал глоток и вернул её мне.

— Вы с Лузгой ко всему готовы. Один ходит с кружкой, а другой носит флягу с водкой…

— Зубровкой, — поправил наёмник, заливая её в рот.

— Ну да, ну да… А я до сих пор ни к чему в этой жизни не готов. Могу только «потреблять» за счёт других…

Фрол грустно заулыбался. Он сейчас походил на какого-то глупого дурачка.

— Зачем я мне Проклятый Храм? Думаю, Бор, ты итак догадался. Конечно, из-за золота.

Я улыбнулся.

— Не буду скрывать: я много кому должен… И не мало должен, — говорил Фрол. — А если верить записям Крюкова, там, в Пирамиде, столько золота, что я не только со своими долгами разберусь, но и смогу начать жить сызнова.

— Как и все мы, — бросил Лузга.

— А откуда ты, Фрол? — спросил я.

— С Форокса, — неохотно ответил тот. — А ты?

— С Ингоса. Грёнефьел-фьорд. Слыхал?

Экспедитор развёл руками. Мы обернулись к помрачневшему Лузге. Он долго шамкал губами, глядя на костёр, а потом ответил:

— Моего аллода уже нет… Совсем нет… Если вас интересует, зачем мне золото, то я отвечу: на Умойре есть небольшой хуторок — Дубичи. Хочу его выкупить и… Ладно, не тревожьте мне душу, Бор. Лучше наливай!

Я снова откупорил флягу. Лузга стал мрачнее тучи, да и Фрол был не лучше.

Ну что ж, хотя бы честно ответили. А то все эти слова про «благо для Лиги» да им подобные уж слишком пованивали.

Лузга быстро проглотил содержимое своей кружки, но я видел, что внутренняя боль от него не отступала. Тоже касалось и Фрола. Тот уж совсем стал мрачным.

— Мне золото до не надобности, — заявил я.

— Мы так и подумали, — кисло улыбнулся Фрол. — Особенно после слов про «судьбу». Ты, Бор, уж слишком прямолинеен. И честен. Но вполне достоин восхищения… Мы с Лузгой погрязли в своих проблемах, в своём прошлом. А ты свободен. Вот уж кому надо завидовать… Как ты там говорил: «Лишнее отсеется»?

Лузга вдруг протянул кружку с каким-то вызовом, что я сразу понял, зубровка ударила ему по мозгам.

Я ему не нравился, это факт. Вообще не нравился. Тут к гадалке не ходить, думаю, что дело в банальной ревности.

Экспедитор, углублённый в свои мысли, ничего вокруг не замечал. Он сидел, прижавшись спиной к валуну, хмуро глядя прямо перед собой.

Я налил зубровку. Лузга поболтал содержимое кружки и одним махом залил его в рот…

«Бор… Ну и имя, — думалось ему. — Вот пью с ним, а чуть что — зарежет, даже не задумается… Гляди, какие у него злобные глаза. Аж оторопь берёт».

А ведь и сам Лузга когда-то таким был. Точно таким: молодым, сильным, несгибаемым… бесстрашным… злым, в нормальном понимании этого слова.

Но вот уже ему и сорок шесть лет, и, казалось бы, возраст ещё такой, что чувствуешь себя полным сил, а мысли нет-нет, да откатятся к прошлому.

Лузга совсем недавно стал замечать за собой привычку говорить что-то вроде: «Не та уже Кания, ох, не та!» А это говорило только об одном: разум начинал стареть. Тело полно сил, руки-ноги ещё не дрожат, но душа поизносилась. Сильно поизносилась.

А этот Бор хорош! Ох, хорош! Понятно, чего Фрол так к нему «тянется»… тут обижаться не следует. По честному не следует. Во-первых, он и моложе, и сильнее, да и злее, что скрывать. А я уж и жирком оброс. Вот Фрол к нему и тянется.

Северянин снова налил умойрской настойки и уставился своим ясным пронзительным взглядом прямо на Лузгу. Такое ощущение, что он видит насквозь, до самой печёнки.

И снова все трое выпили молча.

Крепкая же зараза, — чуть скривился Лузга. — Аж в голову стукнула.

Сорок шесть лет и всё Лузга да Лузга… Одни прозвища у нас у наёмников: Кабан, Зуб, Трутень… Лузга.

Тьфу, ты! Аж противно! Не человек, а шавка подзаборная. Это в молодости казалось крутым: и кличка, и прозвище, лишь бы пострашнее. А сейчас совсем наоборот: кого буду вспоминать, как называть? Лузгой? Никто ведь не вспомнит, что он Прохор. Да и кто вспомнит-то?

«Карьера» последнего началась, как только он в таверне вполне намеренно убил своего… второго по счёту человека. Лузга тогда был стройнее, да и волос на голове было побольше. К этому времени у него уже сложилась своя «философия»: в этом мире правит только сильный духом и телом. И если тебе чего-то не достаёт, то иди и возьми это у другого.

Бор снова вытянул флягу и жестом испросил у Фрола и Лузги об их желании выпить ещё по одной.

— Давай, — махнул наёмник.

Сегодня он сам себе разрешил это дело. Пить, так пить.

Хмель быстро всасывался в кровь, пробуждая в голове старые позабытые образы.

— Раньше всё было иначе. Вся Кания жила иначе, — сказал Лузга.

Это было неожиданно даже для него самого. Он поначалу даже не понял, что сказал это вслух.

Фрол чуть удивился: «Вот не думалось и не представлялось, что Лузга способен на такие «лирические» отступления».

— У нас по вечерам на улицах играла музыка…

Наёмник уставился на языки пламени. Перед его глазами проносились танцующие люди, слышался веселый смех… Там, в этом позабытом мире, было хорошо. А ещё оттуда веяло какой-то умиротворённостью.

Тогда все были добрее, моложе… А ещё действительно много танцевали.

— Не знаю, как другим, но мне нравилось, — глаза Лузги затянуло странная поволока.

Сейчас он вдруг видел своих отца и мать, ещё совсем-совсем молодыми, и тоже весёлыми.

— Сосед напротив делал «петушков» на палочке. Они у него всегда получались необычайно сладкими. Я пробовал и у других, но у старого Ерёмы они были лучше всех. Да и больше, чем у других… Он был совсем не жадный. А по праздникам… да и просто так, возьмёт и от щедрот своих протянет мне «петушка»…

Лузга улыбнулся так, как это делает человек, вдруг вспомнивший нечто приятное. Не весёлое, а просто приятное.

— Липовая улица, — сказал он. — Мы жили на Липовой улице. Она тянулась до самых Пивных ворот. Такой красивой улицы не было во всём городке… Я и лип таких нигде больше не встречал…. А как там хорошо было гулять. Ульяна… Милая девчонка… озорная…

Улыбка Лузги стала глупой, но счастливой.

Женщин у него было предостаточно. Но не было ни одной такой, как Ульяна. Даже похожей…

Лузга поднял взгляд к тёмно-серому небу.

Есть такие женщины, что даются раз в жизни… Один раз. Больше подобных шансов нет, и не будет. Коли упустил — пеняй на себя.

Лузга не позволял себе ни разу вспомнить об Ульяне. Ни разу! Он гнал эти воспоминания прочь, выжигал из дальних уголочков памяти… А сегодня что-то случилось. Сегодня выяснилось, что ни одно из тех волшебных минут не пропало.

Конечно, всё вспоминалось в контексте… Ликёр, к примеру. Он сразу породил тысячи мгновений, мельчайших деталей… Улыбка, ямочки на щеках, родинка на левой скуле… жемчужины зубов… влажный язык, проникший в его рот…

О, Сарн!

Глаза пекли неимоверно. Откуда-то изнутри хлынула такая боль… Лузга еле-еле сдержался, чтобы не зареветь медведем. Хорошо, что никто не приметил выступивших слёз.

Бор щедро налил зубровки. Экспедитор с каждым словом Лузги лишь мрачнел. Он упёрся взглядом себе под ноги и молчал. И ещё пил.

— Кания была другой… Ей-ей другой! Я вам в этом клянусь, — Лузга посмотрел на Бора, потом на свою железную кружку. Он втянул носом запах зубровки и заметил: — А дальше, как идти к дому барышника Гудова, была старая винокурня… Красные ворота, оббитые медными единорогами. Очень красивые… Там мне довелось как-то пробовать ликёр… Божественный напиток. Ох, и вкуснотища!

Лузга вдруг замолчал, долго глядя на дно кружки. Его лицо вдруг посерело, глаза стали такими же колючими, как и всегда.

Он никак не мог взять в толк, отчего он, в сущности, не такая уж и поганая личность, умудрился стать наёмником у другого, возможно, тоже не плохого человека (тут, как посмотреть).

Обстоятельства? Почему именно так сложилась судьба? Кто или что виновато в том? А главное, зачем именно так всё произошло? Кому это надо?..

Лузга, или Прохор Власьев, был сыном счетовода, служившего у барышника Курилова в небольшом городке Старая Липа, что в Белокричевском уезде на древнем аллоде Великого Мага Клемента — Горуре.

Родословной похвастаться Прохор не мог, поскольку все его предки большей частью крестьянствовали на близлежащих землях. Однако же все они были людьми честными, добропорядочными и тем весьма гордились.

В памяти у Лузги навсегда осталось то, что и его отец, и его тихая заботливая мать, всю жизнь тяжело трудились. Лишней копейки в доме не было, но семья не голодала.

Вырос Прохор достаточно грамотным, и ко всему прочему был послушным и усердным малым. Отец прочил ему тёплое местечко у какого-то купца из соседнего квартала. Будущее уже было расписано до самой старости: честная работа, потом (всё зависит от усердия) и свой домик (небольшой, но уютный). Следующий шаг, как водится, добропорядочная жена и трое или четверо детей…

Надо сказать, что Старая Липа был городком со строгими благочинными нравами. Все его жители, словно посуда на полках: у каждого своё место, своя жизнь. Никто не скачет вверх, и мало кто падает вниз. Все сословия на своих насестах: дворяне, купечество, разночинцы, мещане и прочие, прочие, прочие…

Ульяна… Да, действительно милая озорная девчушка. Дочка бывшего полковника, а ныне именитого гражданина города — Топоркова Кирилла Афанасьевича.

Было начало лета. Вечером в городе становилось по-праздничному весело и шумно. На Брашной площади только-только установили помост для танцев. Обычно его сооружали именно к лету. Как раз и дни становятся длиннее, и горожане начинают дольше гулять.

Девушка стояла сама, подружки где-то затерялись среди многочисленных лавок. Прохор сразу выделил её из толпы.

Во-первых, она сильно контрастировала на всеобщем фоне. В тот момент Прохор сравнил Ульяну с цветком, одиноко растущем среди сухой блёклой травы в бескрайней степи. А во-вторых… во-вторых, такой нежной и беззащитной красоты он ещё никогда не видел. Как всякого мужчину его просто тянуло «спасти и защитить» этот чудо-цветок.

Он смотрел на неё во все глаза, отчего девушка смущённо улыбнулась. Её носик смешно сморщился.

— Ты так глядишь на меня, — сказала она Прохору, — что скоро прожжёшь дыру в платье.

Смех Ульяны был звонким, как у маленького колокольчика…

Потом были ухаживания, танцы, прогулки по Липовой улочке.

— Эй, молодые люди! — окликнул парочку лавочник возле винокурни с единорогами на воротах. — Не хотите ли попробовать… эльфийский напиток? Напиток любви!

— Какой? — улыбалась Ульяна, чуть смущаясь.

— Ликёр, — подняв палец кверху, сказал лавочник. — Бесподобная вещь! И только для вас двоих я сегодня припас бенедектин… О! Вы знаете, что в его приготовлении использовали двадцать семь особых трав?

— Нет, — честно признался Прохор.

Он видел по глазам Ульяны, что она хочет его отведать и полез в карман, тут же вспоминая, что там пусто.

— А-а, — отмахнулся продавец, — я сегодня угощаю! Не надо никаких денег… Глядя на вас… эх! Где мои молодые годы?

Лавочник протянул небольшие стеклянные рюмочки, наполненные эльфийским напитком с приятным волшебным запахом каких-то цветов.

— Ликёр… бенедектин… что значит «Благословенный», — сказал улыбающийся лавочник.

Потом были поцелуи в тихих местах. Нашёптывания, признания в любви… планы.

Ох, сколько же было планов! Даже не думалось и не представлялось, что всё может быть как-то по-иному. Кто знал, что через несколько месяцев Прохору придётся бежать… и бежать без оглядки…

Н-да, кто же не был молод! Кто не влюблялся до безумства, так чтобы душу разрывало от чувств! В такие дни и солнце светит ярче. И по ночам дышится сладко.

Однажды (это было по осени) к Прохору на улице подъехал старший брат Ульяны со своими друзьями.

— Вот что, любезный, — без всяких предисловий начал он, придерживая жеребца, — советую тебе быть поскромнее. Не про тебя кобылка-то. Ты какого роду-племени?

Прохор молчал, глядя исподлобья на масляные рожи сотоварищей брата Ульяны.

— Ты оглох, что ли? — спросил последний.

— Да он язык проглотил, — пробасил один из друзей.

— А, может, и говорить-то не умеет, — в шутку предположил второй.

— Да, он по-нашему не понимает. Может, по козлиному? Ме-е-е… Дошло?

Прохор снова промолчал, но поглядел так, что даже слепому станет ясно.

— Давай-ка повторю, — язвительно улыбаясь, проговорил брат. — У Ульяны есть и жених, и будущее её уже определенно. Смекаешь?

Прохор кивнул.

Нет, он не испугался. Ему вдруг стало обидно…

Его род, может, не такой знаменитый, как Топорковы. Но и он, и его мать с отцом, да и все его предки всегда считались честными и достойными людьми. А что до денег, так это дело наживное. Вон, и сами Топорковы разве сразу стали богатыми? Кирилл Афанасьевич воевал, на том и скопил золота да серебра.

Сказано всё это было прямо и открыто.

— Что? — лицо брата побагровело. Таких речей ему ещё слышать не приходилось. — Ты нас ровняешь друг с другом? — прохрипел он.

— Разве я сказал неправду?

В ответ просвистела плётка и на широкой спине Прохора тут же проступила длинная кровавая полоса. Рубаха лопнула, обнажая разрубленную кожу.

Маленький «шаг» — он решил всё. Можно было бы стерпеть, пусть бы ехали себе дальше, довольные, что проучили «сего пройдоху». Но свалившийся на одно колено Прохор нащупал в земле полузарытый камень.

Всегда спокойный, всегда обдумывающий свои действия наперёд, а сейчас Прохора прямо-таки подменили. Мысль, ясная как день. Она заполнила собой всё. Теряя трезвость рассудка, Прохор выпрямился и швырнул булыжник. И надо же, чтобы он попал именно в висок. Вот только не брату Ульяны… а сыну местного воеводы. Вот он тот злополучный «шаг»…

Лузга одним махом выпил зубровку и протянул кружку Бору.

— Давай последнюю, — сердито прохрипел он. — И спать! Хотя бы часок подремим…

Северянин выполнил его просьбу. Лузга посмотрел куда-то вверх в предутреннее небо, и напоследок бросил:

— Эх, думы, мои думы…

14

Только к обеду следующего дня удалось наткнуться на общий лагерь. Позже выяснилось, что таких заблудившихся в тумане, как мы, набралось немало.

Меня встретил Первосвет и Бернар.

— Живой, нихазов сын! — улыбался гигант. — Как тот кот! Всегда извернётся… Я же говорил тебе, Бернар.

Эльф тоже улыбнулся и кивнул головой. Первосвет, меж тем, нехорошо покосился на Фрола и Лузгу, молча прошествовавших мимо нас.

— Живые, — негромко бросил он.

— Успокойся, брат, — сказал я.

Вечером было решено провести общий совет, на котором решить, что дальше делать. Прыти, честно говоря, у многих поубавилось, но и Фредерик ди Грандер, и Фрол настояли на том, чтобы идти к Синим горам.

Мы несколько раз обсудили наши дальнейшие действия, прежде чем соглашаться идти на юг к Синим горам, а потом оттуда к восточному побережью.

— Если верить картам, — держал слово Фредерик ди Грандер, — то таким образом мы пройдём мимо Свирьского озера.

— Да оно замерзло! — бросил Бернар. — Чего такой крюк делать? Прямо по льду…

— Не замерзло, — огрызнулся судебный пристав. — Оно тем и славится, что даже в зиму на нём нет и льдинки. Почитайте работы…

— А оттуда? — перебил я пустой эльфийский спор.

— Оттуда к Храму. Он почти у берега стоит, — тут пристав снова обратился к капеллану: — Я, уважаемый Бернар ди При, специально изучал сей край…

— Да что вы говорите? А мне думалось, вас сюда отправили за магистром, а не за…

— А ну тихо! — раздалась команда Фрола. — Можно подумать, что вы тут за старших.

— Ничего себе! — в один голос сказали эльфы.

Я с Первосветом и ратниками лишь переглядывался. Лузга, стоявший в стороне, тихо посмеивался, глядя на эту перепалку.

— Значит так! — гаркнул я, пока все не распалились добела. — Прежде, чем вы решите выбрать, кто тут главный, давайте разберемся, зачем мы вообще идём?

— За магистром, — несколько удивлённо сказал Фредерик.

— Ну да, — поддержал его Бернар.

Фрол тоже кивнул, что согласен с такой трактовкой дела, но при этом он даже не глянул в мою сторону. То, что эти его уверения ложь, мне и так было понятно, особенно после того разговора с распитием зубровки.

— Вот и отлично, — улыбнулся я. — Вы все трое тут по одному делу. А остальные, то бишь я, Лузга и ратники — для оказания помощи. Верно? Так вот, если вы трое будете по-прежнему переругиваться как малые дети, пытаясь разобраться, кто главнее… умнее… храбрее… то мы с ребятами скажем вам до свидания и тоже пойдём… назад в порт.

— Но…

— Никаких «но». Подобные разбирательства только вредят делу… Согласны?

Эльфы и Фрол некоторое время что-то обдумывали, но потом кивнули головами.

— Замечательно. А теперь по существу дела: Фредерик прав. Про озеро я тоже слышал от острожников. Обойдём его с юга, а от побережья двинемся к Храму. Там мы ещё и избежим случайной встречи с той армией нежити… Или, по крайней мере, с большей её частью. И это не обсуждается. Всё!

Когда мы стали собираться в путь, Первосвет, улучив минуту, прошептал:

— А они тебя послушались. Ей-ей! Ты видели их лица?

— Ещё бы. Тут никакой хитрости, брат. Эти троим легче свыкнуться с мыслью, что командовать будет кто-то четвёртый, а не кто-то из них.

— Ну, ты, нихазов сын! Хитрый, что лиса. А не боишься, что они тебя будут натравливать друг на друга?

— Конечно, будут. А придёт время, и мы снова увидим их ссору.

Первосвет улыбнулся и хлопнул меня по плечу. Через несколько минут мы пошли к виднеющимся на горизонте горным вершинам.

На второй день, наконец, к вечеру мы достигли подножия скал. Лагерь разбили возле небольшой ниши. Пока все обустраивались, я решил осмотреться…

Признаюсь честно, что в последние полчаса, как мы поднялись на это плато, меня не покидало странное чувство тревоги. В таких случаях говорят, что сердце не на месте.

Солнце достигло края земли и уже готовилось идти на покой. Я поднялся ещё выше и очутился на длинной площадке, с которой хорошо просматривалась местность: восточная низменность с её болотами и глубоким незамерзающим Свирьским озером. Горы тянулись до самого астрального моря, отрезая эту часть Сиверии от Темоводья.

— Ты чего тут сам? — услышал я голос Бернара.

— Отдыхаю от вашей постоянной ругани…

— Ты обиделся? Я тебя обидел? — эльф, наконец, приблизился ко мне.

— Бернар, я тебя что-то в последнее время не узнаю. Всегда такой рассудительный… Мы с тобой не виделись всю зиму, и ты так сильно изменился!

Эльф посерьёзнел, и «парировал» в ответ:

— Ты тоже, Бор.

— Согласен… Но своего отношения к тебе я не менял. Мы ведь по-прежнему друзья?

Эльф кивнул.

— Ты извини, если ненароком я тебя обидел, — сказал тот. — Когда-нибудь расскажу, что да к чему…

— Чего не сейчас?

Эльф подошёл к краю площадки и глянул вниз. Мне показалось, что он собирается прыгнуть.

— Знал бы ты, что сейчас на Тенебре происходит…

Бернар обернулся ко мне. Взгляд эльфа стал каким-то колючим, неприятным.

Мне, конечно, и так стало понятно, что его изнутри съедают какие-то противоречивые чувства, что он никак не может разобраться в них.

— Тяжело служить всем, — как будто поняв мои мысли, говорил эльф. — В конце концов, наступает время сделать выбор в чью-то пользу. А выбор этот, ох, как не прост.

— Понимаю.

— Понимаешь? — как-то недоверчиво спросил Бернар.

Он внимательно вглядывался в мои глаза, а потом вдруг резко повернулся в сторону уходящего солнца и заметил:

— Тихий сегодня вечер, как раз для откровенных бесед… Пройдёмся, а?

Я пожал плечами.

— Мне эта «святая миссия» нужна была лишь для одного: найти Карла ди Дусера, — признался чуть позже Бернар. — Думаешь, я так пекусь о благе Церкви?.. Семья — вот что действительно ценно. Клемент ди Дазирэ, который дал мне приют в годы гонения, об этом говорил не раз. Ему было не по душе то, что я стал ди При. Вроде, как предал… Понимаешь?

— Насколько я знаю, ваши Дома — ди Дусеры и ди Дазирэ, постоянно враждовали. Верно?

— В некотором роде…

Бернар остановился.

— Анклав посылает своих охотничьих псов. Этих… этих… Взять Фредерика ди Грандера. Уж очень рвётся выслужиться. Он, дай ему волю, не будет гнушаться никакими методами.

— Мне он таким не показался.

Бернар усмехнулся.

— Уж поверь, это так…

— Прекрасный вечер. Не так ли?

Мы с Бернаром вздрогнули: справа от нас стояла высокая фигура какого-то эльфа. И тут я понял, отчего меня вновь грызло чувство тревоги и опасности. За эльфом находился громадный дольмен, вроде того, что я видел на Костяной равнине.

Бернар остановился и сделал знак мне, чтобы и я оставался на месте. Дальше, эльфы, молча, кивнули друг другу.

— Здравствуй, Бернар! — голос эльфа был приятным на слух, но в нём сквозила неприязнь. Да и по лицу было видно, что он нам тут не особо рад.

— Здравствуй, Карл!

— Давно же мы не виделись… Верно мне говорили, что ты стал служителем Света. Я не верил, но теперь сам вижу.

— Про тебя тоже немало рассказывали.

Магистр Дома ди Дусер (а это был он) усмехнулся.

— Твой друг? — спросил он, кивая на меня. — Или охранник?

Бернар сощурился, но так и не ответил. Я стоял в полной готовности к бою. Правая рука поглаживала оперение зачарованной стрелы, левая сжимала лук.

Сердце замерло. Вот это мы влипли!

Я старался никак не выдать своего беспокойства, но сам ежесекундно ожидал появления целой армии нежити.

— Твоё лицо мне кажется знакомым, — сказал эльф, обращаясь ко мне. — Чего бы это?

— Возможно…

Я облизал пересохшие губы и добавил:

— Но тогда моё тело лежало в саркофаге… Восставших.

Карл нахмурился, но всё равно не вспомнил. Магистр по-прежнему неприязненно глядел на мою персону. А особенно пристально на оружие.

— Охотник? — спросил ди Дусер.

— Не совсем. Хотя, если посмотреть, то с другой стороны — охотник. За головами!

Беседа не складывалась. Напряжённость, висевшая в воздухе, становилась всё явственней.

— Не будем ходить вокруг да около, — предложил я, поскольку Бернар отчего-то молчал. — Мы разыскиваем именно вас, магистр.

— Вижу, — снова усмехнулся Карл.

— Может, пригласишь нас в дом? — заговорил мой товарищ. — Неприлично встречать гостей на дворе.

— Это можно.

Не скажу, что ди Дусер выглядел напряжённым. Скорее, даже наоборот. Его не пугал ни вооружённый человек, ни Бернар, а, следовательно, у магистра было что-то припасено для нас. И, надеюсь, это не отряды нежити.

— Следуйте за мной, — проговорил Карл, направляясь к дольмену.

Первым пошёл Бернар. Он поравнялся с магистром, но при этом даже не глядел в его сторону, словно ему был не интересен этот эльф. Я плёлся сзади, одновременно убирая лук и готовясь в случае чего к рукопашной.

Эльфы достигли входа в дольмен. Карл, как хозяин, пропустил Бернара внутрь. Тот сделал шаг и… исчез.

Я ошарашено остановился, глядя на магистра. Тот сделал шаг на встречу, быстро дотронулся моего лба. Небольшое головокружение и через мгновение я очутился в огромной сухой и светлой комнате.

— Вы её с собой в кармане носите, что ли? — спросил я, не надеясь на ответ.

15

Выполнено жилище было в типичном эльфийском стиле: посредине высился янтарный фонарь, ярко освещающий пространство вокруг, у стен лежали разноцветные подушки, стояли несколько ажурных столиков с питьём и яствами, тут же стопками высились толстые фолианты. На стенах картины с изумительными пейзажами, статуэтки.

— Да, — проговорил Бернар. — Ты верно сильный маг, что скрывать.

— Было, у кого учиться, — натянуто улыбнулся Карл.

Эльфы кивнули друг другу в знак уважения.

— Располагайтесь, — предложил хозяин.

Первым оправился Бернар. Он подошёл к подушкам и спокойно примостился на них. При этом эльф вытянул трубку и стал неспешно набивать её табаком.

Я чуть замешкался, но потом проследовал за Бернаром и присел недалеко от него.

Ди Дусер направился к одному из столиков и стал разливать из высокого хрустального графина вино.

— Итак, — начал Карл, — вы пришли за мной? Или, может, ко мне?

Каламбур мы с Бернаром не оценили. Магистр хмыкнул и вскоре поднёс нам бокалы.

— Угощайтесь, — проговорил он. — Вино не отравлено.

— Смешно, — бросил я.

Магистр вернулся к столу и взял свой бокал. Потом расположился напротив нас, но на безопасном расстоянии.

— Вы, видно, очень шутить любите, — сказал я. — Вон какую «кашу» заварили в Сиверии. Обхохочешься.

Карл вопросительно глянул то на меня, а затем перевел взгляд на Бернара.

— Что-то, дорогие мои гости, мне не совсем понятен ход ваших мыслей.

— Не надо лукавить, Карл, — отвечал Бернар. — То, что мы с тобой по разные стороны, по-моему, очевидно…

— К чему ты всё это говоришь? — не понял ди Дусер.

— Я говорю о твоих тёмных делишках.

Карл потупил взор и закусил губу. Было видно, что ему неприятно слушать об этом.

— Твоя проблема, Бернар, что слишком категоричен. Вернулся, так сказать, в лоно Дома ди При…

— А ты, Карл, слишком исполнительный. Твоя якобы забота о Доме ди Дусер вышла тебе же боком.

— Не будем обвинять друг друга в том, что нам не подвластно.

— Ты первый начал, — совсем по-детски заявил Бернар.

Магистр добро улыбнулся. Сейчас он походил на старшего брата, который уступает в споре младшему, но не из-за того, что тот прав, а больше от житейской мудрости, ведь подобная грызня до добра не приводит.

— Знаешь, отчего я скрываюсь тут? — спросил Карл.

Ответил я (честно скажу, что из вредности):

— Вы из опального Дома ди Дусер, а этим, думаю, всё и сказано.

Карл нахмурился. Ему явно не понравилось, что в разговор опять встрял человек.

— Да, — кивнул он головой, — моя семья, можно сказать, нарушила условия Большой Игры, потому большинство из нас вне закона. Но некоторые (тут магистр красноречиво перевёл взгляд на Бернара) или перешли на сторону иных Домов, или вовсе отказались от родовой фамилии. Верно?.. кузен…

Ах, вот оно что! Теперь ясно, отчего Бернар так защищал Карла на том сборище. Магистр приходился ему близким родственником. Вот отчего он взъелся на Фредерика ди Грандера.

— Гм! — Бернар облизал пересохшие губы. — Надо честно глядеть правде в глаза: ди Дусеры играли не по правилам.

— Мы… мы (ещё раз повторился магистр, и как мне показалось намеренно) играли не по правилам. И я тоже… Приходилось, поскольку долг семье — превыше всего иного. Помнишь ли ты, Бернар, это?

В ответ мой товарищ криво усмехнулся:

— Не думай, что твои слова способны выдавить из меня слезу.

— Мне это не надо, — парировал Карл, а потом, чтобы избежать ответного «укола», заявил: — Сразу скажу, что мне нравилось то, что я делал… Были моменты, когда меня вынуждали, но всё одно мне нравилось быть кому-то нужным… Это уж лучше, нежели бежать от опасности.

— Ты меня в чём-то обвиняешь?

— Каждый из нас в душе ди Дусер, — примирительно начал магистр. — Ты выбрал один путь служения своему роду, я — другой. И идеальных среди них нет. Согласен?

Бернар молчал. Он сильно переживал, я это видел. Желваки у него заходили ходуном, как меха на кузне. Бокал в руке был зажат так крепко, что будь это чья-то шея, то давно бы хрустнула.

— Понятно, — высказался я и за себя, и за Бернара, допивая вино.

В жилище ди Дусера было тепло. Даже жарко в сравнении с тем, какая погода была снаружи.

Я чуть припустил ремешки и завязки. А Бернар, меж тем, продолжал с мрачным видом смаковать вино. Он упорно молчал, а его ноздри вздувались до неимоверных размеров.

От Карла, признаюсь не таясь, не веяло опасностью, однако расслабляться не стоило. То, что он не нападал на нас, ещё ничего не значило. А все эти «душеизлияния» могут быть лишь отвлекающим манёвром. Типа, видишь какой я честный.

Надо не забывать, какую «кашу» он тут заварил. Для этого надо было быть на всю голову повёрнутым.

А эльфийское коварство уже и в поговорку вошло. Так что, Бор, спиной к этому типу лучше не поворачиваться.

Но чтобы как-то разрядить обстановку, я заявил:

— Я не против Дома ди Дусеров. На ваши эльфийские разборки мне начхать. Извините, конечно, за грубость.

Карл рассмеялся.

— Я тебя вспомнил! — прозвучало неожиданное его заявление.

Эльф резко наклонился вперёд и ещё пристальней уставился на меня.

— Вспомнил! — повторился он. — Но этого не может быть!

— Чего именно? — напрягся я.

— Или просто похож… Давненько это было… Ну да! — хлопнул себя по колену магистр. — Показалось. Иначе, как бы ты оказался среди эльфов… Показалось. Как, говоришь, тебя зовут?

— Бор.

Карл задумался. Он украдкой бросил косой взгляд на меня, потом на Бернара.

— Говорите, что разыскиваете меня? — спросил он. — Или… или кто-то… кому вы служите, ищет меня?

Бернар поднял глаза на своего соплеменника.

— Вас разыскивает Фредерик ди Грандер — судебный пристав с Тенебры, — сообщил я.

— Это верно? — спрашивал магистр у Бернара.

— Верно, — кивнул тот головой.

Не скажу, что на лице Карла проявилось некое облегчение, но к этому было близко. Эльф долго смотрел на меня.

— Ты что-то говорил про саркофаг, — сказал он мне. — Значит ты… ты должен знать Негуса Хатхара.

— Хатхара? Даже не знаю, кто это такой.

Вот тут эльф удивился:

— Не знаешь? Или скрываешь?

— Я не знаю никакого Хатхара.

— Как же ты очутился у эльфов?

— Что? Почему, у эльфов? — не понимал я, ища взглядом поддержки у Бернара. Но и тот, похоже, мало что понимал.

— Ты меня специально дразнишь? — нахмурился Карл.

— Дразню? Господин магистр, вы меня неверно истолковываете. Те мои слова, про саркофаг, про то, что мы заочно с вами знакомы, в некотором роде мой «финт»…

— Ты соврал?

— Это лишь отрывки каких-то старых воспоминаний. Они, как сон, марево…

— Ты что память потерял?

Бернар густо покраснел и сердито глянул на меня. А я, меж тем, решился на рисковый шаг, и чуть открылся магистру. В конце концов, дело касалось моей прошлой жизни, и надо было постараться хоть что-то выудить из ди Дусера.

— Так вышло, что судьба забросила меня на аллод Клемента ди Дазирэ. В его башне на меня обвалился потолок и… и, как следствие, действительно потеря памяти.

Карл явно сомневался в моих словах.

— Просто не верится! Так гладко… И чтобы Негус Хатхар за просто так выпустил из своих рук такое… такое… тебя…

— Кто этот ваш Негус Хатхар? Тот Восставший, к которому вы приходили за распоряжениями?

После последних слов Карл побледнел. Он отставил в сторону полупустой бокал.

— А это, значит, ты помнишь? — со скептицизмом спросил эльф.

— Говорю же, что отрывками… Всё туманно, обще… никакой определённости.

Магистр сощурился.

— Потеря памяти, — пробурчал он, уставившись отчего-то на Бернара.

— Так и есть, — кивнул тот.

Тут же вдруг у меня мелькнула мысль, что может, я зря ему сознался в своём беспамятстве.

— А ты ничем не хочешь с нами поделиться? — вдруг спросил Бернар, обращаясь к магистру. — Что общего у тебя с Восставшими?

Магистр уклонился от ответа. Он пробурчал что-то о том, как славно, что судебные приставы добрались до его укрытия.

— Думаю, что это своего рода знак… Уверен — это знак! — глаза магистра возбуждённо блеснули. — Возвращайся в лагерь и сообщи, что я сдамся… Но не им. Не хочу, чтобы ди Грандерам зачлась поимка одного из «злобных Дусеров». Я сам отправлюсь на Тенебру. Пусть Анклав решает мою судьбу.

Сказано всё это было с такой горячностью, что можно было и поверить. Но я по-прежнему сомневался.

— Что такое? — приподнял брови в вопросе Карл.

— Где гарантии? — прямо спросил я у него. — Что если вслед за нашим уходом, вы или сбежите отсюда, или устроите очередную свою пакость?

— Послушай, Бор, ты же говорил, что тебе лично начхать на наши свары… Или тебе посулили награду? — Карл явно принимал меня за наёмника.

— Вообще-то нет. Просто в последние месяцы мне… да, в прочем, всем тут в Сиверии приходится расхлёбывать вашу «кашу».

Эльф смотрел на мои руки, опустившиеся на эфесы клинков. Края его губ тронула лёгкая ухмылка. Его не пугал ни я, ни моё оружие.

— «Кашу»? Ты в сотый раз мне на это намекаешь… А-а, я, кажется, смутно начинаю понимать, о чём ты говоришь… Догадываюсь… И поверьте мне, что именно тут, в Сиверии, я ни к чему не причастен. Вижу сомнения в ваших глазах.

— Это обычное дело, отнекиваться от своих тёмных делишек, — сообщил Бернар. — Давайте мы просто пройдёмся к лагерю. Там встретишься с приставом и…

— Нет уж, дорогой мой Бернар. Я не настолько глуп. Да и не хочу, чтобы мне приписывали лишнее… События в Сиверии напрямую связаны с Проклятым Храмом. Там и ищите все ответы.

Мы с Бернаром переглянулись.

Неужели все теории касательно Карла ди Дусера и той нежити, заполонившей этот аллод, были ошибочны? Нет, этого не может быть! Слишком просто.

Но магистр говорил так уверенно… Да ещё прятался в Синих горах, а не в Проклятом Храме.

— Поясни, — потребовал Бернар.

— Чего мне пояснять. Сходите в Мен-Хаттон и сами проверьте. Неужели вам это в голову даже не взбрело?

— А вы пробовали к Храму подойти? — возмутился я. — Там целая армия нежити. Шага не сделаешь…

— Ещё бы! Это же одна из Пирамид Тэпа! В ней, судя по всему, Искр хватит, чтобы пробудить к жизни всех Восставших, покоящихся в могильниках Сиверии.

— И кто там хозяйничает?

— Тэп его знает, — сострил Карл.

Бернар отставил свой бокал, наклонился вперёд и негромко начал:

— Не смотря ни на что, Карл, я уважительно отношусь к тебе. Думаю, что ты это итак знаешь.

Магистр кивнул.

— То, что ты сам отправишься на Тенебру, лишь делает честь…

— Бернар, перестань! А то я сильно возгоржусь.

— Я серьёзно. Доведись мне находиться на твоём месте… В общем, мы с Бором не станем тебе препятствовать. Я сам поговорю с Фредериком ди Грандером о том, чтобы он отступил. Не надо ни лишней крови. Этот пристав не блещет ни магическим таланом, ни каким иным, потому, мне думается, он согласиться на твои условия.

Карл снова кивнул, принимая слова Бернара.

— Если Фредерика это потешит, передай ему мой жезл. Как люди там говорят: «С козла хоть клок шерсти»?

Магистр засмеялся и протянул Бернару какую-то клюку.

А мне подумалось, что последний всё же торопится. Может это из-за своих родственных воспоминаний. Может ему Карл и видится несколько в ином свете, но я бы не стал так безоговорочно доверять этому магистру.

— А ты сильно изменился, — сказал Бернар. — Я тебя помню совсем иным.

— Да, учителя были суровые. Ты тоже, гляжу изменился. Перешёл на иную стезю? Или… нет? Не хочешь поговорить?

— Зачем тебе это?

— Я должен знать…

— Судьба нашего Дома, не смотря ни на что, меня очень волнует. Знал бы ты, что мне пришлось пережить с того момента, как ди Дусеров объявили вне закона.

— Каждому из нас есть о чём порассказать, — отвечал магистр.

— Ты, говорят, связался с Восставшими Зэм. Зачем?

— Так вышло… Большей частью мне приходилось быть своеобразным передаточным звеном. Поручителем… А вот про тебя, кузен, рассказывают не менее забавные истории. Ты вообще ходил в любимчиках Клемента ди Дазирэ.

— Любимчиках? — вспыхнул Бернар, но покосившись в мою сторону, успокоился. — Какой бы Клемент ни был, но он великая личность! И если ты будешь о нём говорить непочтительно…

— Да брось ты! Давай говорить спокойней… Я погорячился, ты кипятишься…

Карл раскинул руки, словно собирался обнимать Бернара.

— Хорошо, давай успокоимся, — сказал тот.

— Я слышал, что случилось с Клементом. Мне очень жаль, что он погиб. Я согласен — он был не только Великим Магом, но и примечательной личностью. К нему тянулись не только эльфы, но и люди, и гибберлинги. Что там произошло?

— А ты не знаешь? — сердито спросил Бернар.

— Кузен, мы же договорились!

— Извини…

Бернар вздохнул и кратко рассказал о события на том аллоде.

— Тень? — переспросил ди Дусер. — Я не ослышался?

— Подобную Тень мы с Бором встретили в пещерах на… на одном острове.

Я вспомнил и о третьей Тени в башне Айденуса, но решил промолчать.

— Да, — бросил Карл, сжимая челюсти. — Я о Тенях вам мог бы поведать кое-что интересное…

— За чем же дело стало? — поинтересовался я.

Магистр вопрошающе посмотрел на своего кузена. Бернар кивком подтвердил заинтересованность, и Карл начал:

— То, что я сейчас расскажу, мне самому видеть не приходилось, но то, кто это говорил, заслуживает доверия. Дело было в землях, принадлежащих Империи. Один охотник из числа орков отправился в степь. Всё, что мне известно, он там погиб. Случайно ли, намеренно — не в этом суть. Другому охотнику, его другу, стали снится сны, в которых его товарищ, погибший орк, приходил с одной и той же целью — с просьбой, чтобы его спасли и освободили.

Я напрягся. Сказанное Карлом стало в чём-то напоминать ситуацию со Стояной.

— Товарищ отправился на поиски и нашёл тело орка-охотника. По идее, Искра должна была бы вернуться в тело погибшего, благо, что оно не особо пострадало. Но этого отчего-то не происходило.

— И в чём причина? — спросил Бернар.

— Над этой загадкой поработало немало народу… Опущу утомительные подробности. Жрецы Триединой Церкви отметили, что поток искр иссяк. Практически никто не возвращается назад.

— Эка, удивил! — бросил я. — На аллодах Лиги такое отмечено почти повсеместно.

— А знает ли кто-то на «аллодах Лиги», отчего это происходит?

Я промолчал, Бернар тоже.

— Сначала, — рассказывал Карл, — думали, что всему виной Тени!

— И что это? — не выдержал я.

— Их природа мне не известна, — отрицательно замотал головой магистр.

— Допустим. А что же такое они делали, что теперь никто не воскресал?

— Всё дело в камне Тэпа. Мне приходилось его видеть: огромный абсолютно чёрный обелиск. Стоишь рядом с ним и ощущаешь прямо-таки, как бежит мороз по коже… От него так и веяло магией… магией Смерти. И ещё: вокруг кружило много-много чёрных Теней…

Лицо Карла вытянулось. Кажется, он действительно был впечатлён увиденным тогда.

— Что это за камень такой? — задал вопрос Бернар. — Никогда о таком не слышал.

— Я тоже, — улыбнулся магистр. — Но кое-кто из людей Зэм мне рассказал, что ещё где-то лет пятьдесят их учёные занимались блуждающими огоньками. Они утверждают, что это — проклятые Искры, которые не смогли найти своего тела. Но если раньше в качестве причины появления блуждающих огоньков принимался тот факт, что тело утрачено, то теперь…

— Теперь, вроде, и тела есть, — добавил я.

— Верно, — Карл как-то странно посмотрел на меня. — Верно… Камень Тэпа — общее название тех черных обелисков, которые частенько находят в местах обитания древних Зэм. Они каким-то образом ослабляют магию Света, а именно влияют на Дар Тенсеса… Там, на острове Клемента, кто-то (не думаю, что именно обезглавленный Бором Арсен ди Дусер, ведь я его помню — не очень сильный маг) очевидно использовал камень Тэпа, вызвал могучую Тень, может и самого…

Тут Карл осёкся и сжал губы.

— Чего ты замолчал? — спросил Бернар.

Взгляды эльфов встретились. Я почувствовал, как они заискрились, словно боевые клинки. Секунда-другая и Карл должен был назвать чьё-то имя. Бернар ждал, наклонившись вперёд.

— Гм! Я не думаю, что целью нападавших была гибель аллода, — сухо проговорил магистр. — Что-то пошло не так… да ты и сам говорил о том, что Арсену пришлось бежать с командой на корабле… да ещё та нежить… Ну, конечно! Вы все ошибаетесь, приписывая нападение лишь мятежным Дусерам и Северским. За ними есть куда более могучие силы…

Бернар, так и не дождавшись прямого ответа, сердито сжал челюсти.

Он в последнее время уж часто нервничал. Неужто дело только в том, что он так болезненно реагирует на обвинения в сторону семьи ди Дусер?

— Империя? — спросил я.

Карл не ответил. Он лишь усмехнулся и едва качнул головой, отрицая моё предположение. Тут магистр встал, собрал бокалы и вновь наполнил их вином. Чуть позже раздав их нам, он продолжил:

— Ты был прав, Бернар, утверждая, что моя сущность — излишняя исполнительность. Меня так воспитали. Верность Дому, служение ему, беспрекословное подчинение… Я — это не ты. Совсем не такой…

Капеллан побледнел и стиснул зубы.

— Я полный дурак, что поверил… Прошло время, меня стали посещать странные мысли… вопросы роились в голове, как лесные пчёлы. Но было поздно. Я понял, что влип, как… как какая-то букашка в сосновой смоле. Этот Арманд ди Дусер… и Негус Хатхар…

— Кто он? — спросил я.

— Первосвященник Тэпа.

Карл отпил из бокала. Его взгляд чуть затуманился, он вспоминал.

— Думал, — продолжал магистр, — что он просто фанатик, верящий в то, что Тэп — живое воплощение бога смерти. Думал, пусть себе верит, это его право. Думал, лишь бы нашему Дому от того была выгода. Но выходило, что и меня использовали, и… Обидно ещё и то, что я помогал им с Армандом во многих делах. Особенно с нашим Домом…

— А что с вашим Домом? — не понял я.

Эльф махнул рукой, мол, пустое, но мне бросилась в глаза явная фальшь в его жестах.

— Вам известна судьба Восставших Зэм? — спросил он.

— Да, — ответил Бернар.

— Лишь в общих чертах, — добавил я.

Карл едва-едва улыбнулся, но как-то снисходительно, мол, он человек, ему разрешается не знать.

— Мы достоверно не знаем ни откуда они, ни кто, — сообщил мне магистр. — Древняя цивилизация Хикут… Зэм… Они были простыми смертными людьми. Говорят, что высокими, стройными. У них была смуглая кожа и глаза янтарного цвета. Сейчас же это… это… существа… да, существа (верное слово), части тел которых заменены механизмами. Свои лица они скрывают под масками.

За те триста с хвостиком лет с момента своего первого воскрешения, они прошли путь от безвольных рабов, которых использовали на хадаганских рудниках, до полноценных граждан Империи. И теперь они её мозг!

— Восставшие мне тем и нравились… Я видел в них некое отражение судьбы нашего Дома. Тоже хотел, чтобы мы поднялись…

Карл тяжело вздохнул. Не наигранно, а именно тяжело, как это делает тот, кому действительно сейчас плохо. Но вот магистр тут же взял себя в руки и продолжил:

— В основном подавляющее большинство Восставших это уже сформировавшиеся взрослые люди. Но их мёртвые тела не способны к размножению. Поэтому единственным способом прироста населения является воскрешение мёртвых Зэм. В основном оно происходит… спонтанно… по мере того, как Искры из древних Пирамид находят своих хозяев.

Казалось бы, стечение обстоятельств: болезнь, насланная Тэпом, Катаклизм — даровали народу Зэм возможность подняться над смертью. Но Восставшие считают, что необходимо разобраться с природой Искр, а также с теми событиями, связанные с Великим Магом Тенсесом и его Даром. Они полагают, что есть куда более могущественные силы, способные управлять всем этим.

Но были и такие из племени Зэм, кто думал несколько иначе. Их называли культистами Тэпа. Они считали последнего воплощением древнего бога смерти, прозываемого Них, который и даровал им бессмертие.

— Всё началось в той Пирамиде, — продолжал рассказ Карл. — Слуги Империи нашли единственную, как они полагали, уцелевшую Пирамиду Тэпа. Восставшие бросились на её изучение. Там был нетронутый запас Искр. Учёные Зэм думали, что совладают со всем этим добром, и в Сарнаут вернётся множество людей их племени…

Карл усмехнулся и посмотрел на свой пустой бокал. Он снова подошёл к столу и налил себе.

— Империя всегда мечтала, что она получит возможность путешествовать по астралу… свободно путешествовать. Понимаете, о чём я? Имперские учёные далеко пробрались в этом вопросе. Они нашли камень Тэпа… Дураки! Наивные дураки! Думали совладать с ним. Негус Хатхар прямо мне сказал, что это уловка.

— Чья? — спросил Бернар. Кажется, его тоже заинтересовал рассказ кузена.

— Тэпа.

Мы с Бернаром переглянулись.

— Да, сейчас это трудно себе представить, — глухо проговорил Карл. — Тем более, когда он превратился….

— Вы о чём, господин магистр?

— О Тэпе. Он жив, — ди Дусер сказал это таким тоном, будто оповещал нас с Бернаром о сегодняшней погоде. — Как там писали в святых книгах: «И поправ смерть, пришёл он в сей мир…» Правда, это о другом говорили, но, думаю, эта цитата сейчас как раз к месту.

Карл, казалось, был доволен произведенным эффектом. Чуть выждав, пока мы переварим его слова, он начал объяснять:

— Над Склепом в той Пирамиде, было ещё одно помещение… Запретная Камера. Туда никто не мог попасть. Она была защищена магическим полем. Во время очередных экспериментов в Пирамиду ворвались сторонники Тэпа с каким-то саркофагом…

Ноздри Карла расширились, лицо чуть побледнело. Я заметил, что хмель, судя по всему, всё же ударил ему в голову.

— Негус Хатхар всё это время занимался тем, что помогал Тэпу создать новое тело… Когда дело было сделано, культисты активировали Пирамиду, а именно древние порталы. Внутрь ворвались «лезвия»… Ох, и жуткие создания, поверьте мне. Будучи «в гостях» у первосвященника, я однажды видел одно из них. Говорили, что Тэпу когда-то удалось поместить Искру живого существа внутрь механизма. «Лезвие» — одна из таких тварей…

Магистр вздохнул.

— В Пирамиде стояла невообразимая паника. Погибло много народу… Тем временем, приспешники Тэпа пронесли саркофаг с его новым телом в Пирамиду и он… воскрес! В очередной раз! Проклятье!

Карл закусил губу, и я увидел, как выступила кровь.

Потом он мощным глотком допил вино в бокале и встал.

— Вот почему я здесь, — печально сказал он. — Испугался и бежал… бежал от культистов, от Хатхара… от Арманда… от всех. Думал скрыться далеко. Например, тут, в Сиверии…

— А куда делся Тэп? — спросил я.

— Тэп? Точно не знаю… Наверно, улетел сквозь астрал. Даже не знаю куда… Честно говорю, что не знаю.

От возникшей тишины стало как-то не по себе. Карл стоял в стороне, глядя куда-то в сторону. Бернар хмурился, углубившись в свои мысли.

— Послушайте, магистр, — решился я на очередной вопрос, — а ведь вы меня видели у первосвященника. Так?

— Видел, — кивнул головой Карл. — Потому так и удивился, когда выяснилось, что ты не от него.

— А что я там делал?

— Почём мне знать… Спроси у Негуса Хатхара.

— И всё же. Может, вам хоть что-то известно?

— Твоё тело принадлежало какому-то великому воину…

— Сверру?

— Возможно. Я точно не помню. Хатхар не стал мне рассказывать о своих планах насчёт тебя. Правда, один раз он упоминал о Великих Драконах.

— И всё?

Карл печально улыбнулся.

— Что-то мы засиделись, — поднялся Бернар. — Итак, кузен, мы договорились с тобой?

Карл кивнул.

16

Договориться же с Фредериком оказалось не так просто, как предполагал Бернар.

— Что? — судебный пристав вскочил на ноги, а с ним встал и Фрол.

По лицу последнего явно читалась досада: в Проклятый Храм за золотом он так и не пойдёт.

— Карл здесь? — Фредерик задер голову, глядя на горы.

— Здесь, — кивнул Бернар.

— Так-с! — судебный пристав засуетился.

— Не надо никуда спешить, — охладил его пыл Бернар. — Карл сам отправится на Тенебру и…

— Сам? Сам?! Это он сказал вам?

— Да.

Дальше эльфы уже заговорили на своём языке. Я ни слова не понимал, но глядя на багровеющее лицо Бернара, понял, что дела обстоят скверно. Вдруг он надвинулся на судебного пристава, и я понял, что пора вмешиваться, не то дело кончиться весьма плачевно.

— Э! А ну-ка остыньте! Разойдитесь-ка в стороны.

Фредерик ди Грандер глянул на меня так, словно я был его кровный враг.

— Пока это просьба, — проговорил я снова. — Если не выполните…

— То что? — сухо спросил Бернар, даже не глядя на меня.

Таким возбужденным, как сейчас, мне ещё не приходилось видеть своего друга. Некогда было гадать о причинах, надо было действовать.

— Бор, прошу тебя — уйди…

— Да, — усмехнулся судебный пристав, — вам всем лучше не вмешиваться, когда говорят более разумные…

Он не закончил, надменно глядя на Бернара. Я покосился на Фрола. Судя по его довольному лицу, его сильно забавляла сия картина, и вмешиваться он явно не собирался.

В минувшем разговоре я уловил только одно знакомое слово, которое повторилось раз пять. И слово было «ди Дусер».

Выводы было делать рано, но, если судить по реакции всегда сдержанного и спокойного Бернара, да ещё после упоминания опального Дома, у меня само собой складывалось более-менее чёткое представление о том, что происходит. Фредерику ди Грандеру не терпелось схватить магистра, чему, несомненно, сильно противился Бернар. Он верил кузену, больше опираясь на своё давнее с ним знакомство. Прибавь к этому данное эльфом обещание не препятствовать отбытию на Тенебру… Да, и кроме того, мой капеллан был ди Дусером, и его голову часто занимали мысли об очищении своей фамилии.

Судебный пристав снова заговорил, и опять на своём наречии. Я обернулся: люди вокруг смотрели на происходящее с не меньшим любопытством, чем Фрол. Первосвет даже рот открыл от волнения.

Бернар наклонил голову, не глядя на своего оппонента, и, неожиданно даже для себя (а скорее всего, просто следуя своему наитию), я снова рискнул вмешаться. Надо сказать вовремя: мне едва удалось сжать эльфа в своих объятиях, и молния, выпущенная им, ударила в паре шагов от Фредерика. Последний чуть дёрнулся и побледнел.

— Первуша! — крикнул я, и гигант подскочил к Бернару.

Он легко сгрёб эльфа в охапку и, не давая ему ни вырваться, ни опомниться, понёс его за скалу.

— Ах, ты ж..! — Фредерик поднял руки в каком-то странном жесте, но увидев перед своим носом тихо звенящее лезвие фальшиона, замер.

— Я бы вам не советовал отвечать.

— Ты… ты… гм-м!

Судебный пристав свирепо сверкнул глазами, и смело повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что сейчас сделал… сделал этот капеллан?

— Без сомнения. Мало того, я целиком на его стороне.

— На его стороне!? Он же поддерживает ди Дусеров! Ты слышишь?

Я молчал, продолжая держать в вытянутой руке меч. Вторая рука легла на рукоять сакса, готовясь выхватить его в случае какой-то угрозы.

— Ди Дусеров! — повторил Фредерик. — Ты сам говорил об «сиверийской каше». А кто, по-твоему, к этому причастен?

— У меня есть предположения, но вы не в том состоянии, чтобы внимать разумным словам.

— Что? Глупец!.. Ты, на чьей стороне, сопляк?

— А ну-ка тише. Я ведь могу и язык укоротить.

— Это… это бунт?

Фредерик задал вопрос и тут же окинул взглядом остальных ратников, словно ища поддержки, и остановился на Фроле.

— На меня не уповайте, — усмехнулся тот. — Я в ваши эльфийские дела влезать не буду. Кстати, по вашему же совету. Вы ведь «разумнее» нас? Не так ли?

Лузга оценил шутку хозяина и громко хохотнул.

— Да вы все тут… все…

В свете вечернего костра фигура судебного пристава выглядела сурово. Он швырнул в сторону жезл магистра, отданный ему Бернаром, и отошёл от огня.

— Надеюсь. Бор, ты действительно понимаешь, что делаешь, — шепнул мне чуть погодя Фрол. — Влазить в дела эльфов, особенно таких… Их Большая Игра — вещь каверзная. Можно и без головы остаться.

— Ничего. Где наша не пропадала… А тебе-то что от моего? Мог бы выступить на стороне закона. Али совесть жмёт?

— Н-да… Говоришь, что в лицо плюёшь. Мне, конечно, приходилось поступать не по совести, — огрызнулся Фрол, — но в этот раз чую, что ты прав.

— Или, может, всё о золотишке подумываешь? Надеешься меня затянуть в свои сети? — спрашиваю, и вижу, как задрожали руки экспедитора.

— Меня тоже… торговали… Использовали, кому как сподручнее. Я сильно доверчив был… даже к друзьям. Ох, смотри, Бор, пенять не на кого будет. Я, как я, а эльфы — народец злопамятный…

— Ладно, Фрол, я тебя прекрасно понял. Не надо лишней суеты.

Мы разошлись в стороны. Я пошёл за Первосветом и Бернаром, и нашёл их аж в соседнем овражке.

— Вы бы так далеко не забегали. Может, нежить, где бродит, — сказал я. Подойдя прямо к эльфу, добавил, но уже дав волю сердцу: — Это что сейчас было? Бернар?

Ответа не последовало. Эльф смотрел в землю, свирепо сжимая челюсти. Его крылья нервно трепетали со стороны в сторону.

— Тебе не понять… Бор…

Ударение эльф сделал отчего-то именно на моём имени. Я попытался найти подоплёку всему этому, но пока не находил.

— Может, разъяснишь? Или тоже считаешь себя большим разумником?

Бернар хмыкнул.

— Он, этот холёный пёс, только «крови» и жаждет, — сказал эльф. — Фредерику бы перед Анклавом отличиться, чтобы заметили. Что ему наш Дом?

— Поэтому ты хотел его убить? Обляпать ди Дусеров ещё одним несмываемым пятном, но в этот раз из крови? Где твоя выдержка? Где…

— Бор! — Бернар поднял голову. — Хватит… Я, конечно, благодарен тебе, что ты меня удержал от… неразумного шага, но не надо со мной, как с ребёнком малым. Ты, безусловно, человек уважаемый…

— Да хватит тебе мёд лить! Ты определись с кем ты, и кто ты!

— Ох, друг… Замело мои пути. Ох, замело!

Бернар говорил с такой болью в голосе, что я позволил себе приотпустить хватку. Дальше говорил уже помягче:

— Ты, главное, не ври хотя бы самому себе.

— Время сейчас такое…

— Брось! Глупости! Время тут не к чему. Оно всегда одно и то же. А вот какие мы — другой вопрос.

Первосвет стоял рядом, глядя на нас, не решаясь вообще что-либо сказать. Инстинктивно он чувствовал, что любое его слово тут лишнее. Не его уровня вопросы.

— Бор… плохо мне… плохо… Горю… прямо изнутри, — Бернар заговорил очень эмоционально. Каждое своё слово, будто гвоздь, забиваемый молотком. — И давно горю… Эта ряса, — тут эльф с какой-то ненавистью схватил сам себя за грудки, — так остобрыдела… сил нет! Сделал на свою голову «шажок»… к спасению. Потерял и Дом… и к Свету не дошёл… Эх, надо было выбирать… или белое… или чёрное! Уж тогда бы совесть не мучила.

Я похлопал эльфа по плечу и сказал, что надо возвращаться в лагерь.

— Споры спорами, но надо бы и отдохнуть.

Я с Первосветом направился вниз, а эльф попросил дать ему какое-то время, чтобы придти в себя.

Едва мы вышли к лагерю, как я понял, что тут продолжается какая-то котовасия. Понадобилось несколько минут, чтобы понять, что к чему.

Надо честно сказать, что Защитники Лиги в своём большинстве давно стремились вернуться назад в порт. И сегодняшняя перепалка между эльфами ещё больше раззадорила их.

Объясняли они своё желание двумя причинами. Во-первых, идти в тундру без разведки, было очень глупой затеей.

— Хватит! — жарко говорил десятник. — Мне и на Святой Земле хватило «полководцев»…

— Глеб! — остановил того кто-то из сподручных, кивая на экспедитора. Мол, будь посдержанней в выражениях.

Во-вторых, раз нежить направлялась к порту, то следовало предупредить своих, и совместно выработать план обороны. Самим же лазить в тундре без поддержки и припасов — подобно самоубийству.

На удивление, эти аргументы поддержала и подруга Бернара. Она тут же заявила, что на борьбу с нежитью следует позвать более подготовленных священников Света.

Против, выступал только Фрол. Фредерик держался в стороне, даже не пытаясь во что-то вмешаться.

— Почему это нам не следует, — говорил экспедитор, — идти к Проклятому Храму, как мы и планировали? Всё управление этой нежитью оттуда…

— И толку? — подал голос кое-кто из ратников. — Тут этих Восставших тьма тьмущая. Мы до вашего Храма даже не доберёмся.

— Вот что, Глеб… тебя же Глебом зовут? — встал Фрол.

Десятник сразу оробел, а ратники за его спиной затихли.

— Я говорю только один раз, и больше не повторяю, — продолжал экспедитор. — Наш отряд пойдет в Мен-Хаттон. Там он выполнит возложенную на него задачу, и…

— Э, нет, человек хороший! — не поддался на слова кое-кто из особо говорливых защитников, из числа тех, что подстрекали десятника к возвращению. — Мы пойдём назад, в порт.

— Что? — сощурился Фрол.

Лузга тут же вырос за его спиной.

— Глеб, я смотрю, твои псы не обучены. Разве кто-то давал им слово? Где дисциплина? Что это за торг?

— В таких делах… особенно таких… все имеют право на слово, — неуверенно сказал десятник. — Это негласное правило…

— Засунь это правило, знаешь куда? — Фрол сделал шаг вперёд.

Ратники потянулись к мечам, но благо, что никто из них их не обнажил.

— Так-с! — прохрипел Яроземный. — Как это понимать?

— Ты, мил человек, — снова заговорил вместо десятника один из его сподручных, — не кипятись. Ваш магистр сам сдался. Так что нам до Храма нет никакого дела. А погибать за просто так…

— Ах, вы ж гниды!.. По возвращении в порт все вы… все!.. отправитесь в Сыскной Приказ для разбирательства. А ты, десятник, будешь в числе первых.

Глеб несколько раз порывался что-то ответить, но, натыкаясь на тяжёлый взгляд Фрола, тут же закрывал рот. Такая нерешительность шла в разрез тем Глебом, с тем воинственным десятником, который так умело командовал в сражении с нечистью.

Испугался… да, он испугался. Спор явно зашёл в тупик. Десятник ни на что не решался. Он закрылся, словно улитка в своей раковине.

Как всякий по своему честный человек, он в минуты опасности проявлял не дюжую сноровку и храбрость, а вот пред начальством — пасовал. Если бы не солдаты за его спиной, то он, думаю, давно бы подчинился.

— Бор, а ты что скажешь? — отчего-то обратился ко мне Фрол.

О! Не хватало меня привязывать к сим делам!

Конечно, Глеб был во многом прав. Нам следовало отступить к порту. Никто… никто в здравом уме не начинает предприятия, тщательно не подготовившись. А мы действительно и разведчиков не посылали, и…

Я медленно оглядел всех собравшихся. Их мысли и желания настолько чётко отпечатались на их же лицах, что и к провидцам ходить не надо.

Пауза с момента вопроса сильно затянулась, надо было что-то говорить.

— Вот что, Глеб. Пяток ратников не спасут положение. Но нам могут быть весьма полезны.

Десятник закусил верхнюю губу, пытаясь подыскать достойный ответ.

— Я… я испрошу у своих ребят добровольцев… коли согласится кто…

Пришлось мне согласно кивнуть. Такой вариант меня устраивал, а вот Фрола, судя по всему, начинало трусить.

— Добровольцев? Пяток? — прошипел он.

Вот неугомонный парень.

— Эй, робята! — Глеб повернулся к своим воинам. — Кто пойдёт с… с… в Проклятый Храм?

— Я, — тут же вызвался Первосвет.

Он чуть улыбнулся и подмигнул мне.

— Всё? — испугано спросил Глеб. — Больше никто? Эй… кто ещё-то?

Потупленные взоры, переминание с ноги на ногу — храбрости ратникам не занимать. Как мы ещё на Святой Земле-то воюем?

— Трусы, — громко бросил Первосвет, направляясь ко мне.

Его гордо вздёрнутая голова и уверенная походка заставили перейти в ряды добровольцев ещё троих, но больше никто не вызвался.

Я вдруг вспомнил одно замечание, высказанное ещё Демьяном Молотовым, что, мол, Защитники Лиги только на словах храбрые. А носа из своих «убежищ» не высовывают.

Фредерик то же собрался в порт. Он поднялся и заявил, что его миссия тут закончена.

Подошедший Бернар, бросил на пристава косой взгляд, и сказал. что уходит вместе с остальными в порт.

— Ты что? — подошёл к нему я. — Не дури…

— Брось, Бор. Я не такой дурак, чтобы «трогать» Фредерика ди Грандера.

— Он будет тебя подзадоривать… Да и вообще.

— Вот именно «вообще». Не хочу, чтобы он на Тенебре выгородил себя в хорошем свете. За этой сволочью только глаз да глаз…

— Зря ты. Он, думается мне, относительно честный парень. Просто дело у него не простое…

— Бор! Оставим эту тему. Я решил — ухожу.

— Тогда Первосвет с тобой.

— Чего? — насупился последний.

Роль няньки ему играть не нравилась. Бернар тут же поймал настроение гиганта и безапелляционно сказал:

— Я сам.

— Твою мать! — ругался я. — Что-то вечер не задался…

Утром ратники, возглавляемые десятником, оставив нам кое-каких припасов, направились на северо-запад через замерзшие болота к порту Туманному. Фрол долго смотрел им вслед. Думается мне, что по возвращении он припомнит всем им по самое не балуй.

17

Долгое время я всё думал, что заставило меня согласиться. Мне-то зачем этот поход в Проклятый Храм? Ради золота? — Так нет… Странно. Отчего я согласился?

А события того вечера, все эти «истерики», думается мне, связаны с дольменом. Вернее с тем местом, где он находился, поганым местом…

А где в Сиверии нет таких мест? Куда не пойди, та могильник или пирамида… А тут у Синих гор и подавно.

— Из Свирьского озера воду никогда не пьют, — говаривал один выживших острожников. — Там и рыба не водится. Место гиблое… Мой дед когда-то мне рассказывал, что коль землю-матушку осквернить, она «запомнит» это, испоганится. Так они и появляются.

— Кто появляется? — спрашивал другой ратник.

— Не кто, а что. Места поганые…

Вот теперь и понятно, отчего вчера все взъелись друг на друга. У кого проснулись старые обиды, у кого затаённые страхи. А проснувшись — выплеснулись наружу.

Как дети малые, право дело! Кинулись друг другу что-то доказывать… кое-кто с кулаками.

Правду говорят в народе про такие места. Тут даже орки не хаживают…

И чем дальше мы шли, тем неуютнее становилось на душе. Я видел, как все напряглись, стали хмурыми и неразговорчивыми. Даже Первосвет захандрил.

Мы почти вышли к побережью и свернули на север, огибая озеро по краю. После обеда снова опустился туман. Да такой непроглядный, что через двадцать шагов ничего нельзя было увидеть. Пришлось разбить лагерь и остановиться на ночлег.

Я назначил часы дежурств, а сам сходил к озеру.

Оно действительно было незамёрзшим. Правда, сверху кое-где плавали грязно-серые льдинки. Вода попахивала тухлыми яйцами. У самой берега торчали грязно-жёлтые метёлки рогозы.

Тяжелый тут воздух. Нездоровый.

Зря мы всё же пошли к Мен-Хаттону. И я дурак, что согласился. Надо возвращаться к порту.

Конечно, жаль, что нам никак не удалось там никого предупредить о приближающейся опасности. Если они выстоят… Странно, что я применил слово «если». Почему это я так сказал? Неужели не верю в их победу?

Порт хорошо укреплён При разумном использовании своих сил, Зубов сможет удержать его… Конечно, сможет.

— …о-о-ор-р…

Я замер. Или меня кто-то звал, или показалось. И только сделал шаг, как снова, словно чей-то тяжёлый вздох: «Б-бо-о-ор-р…»

Звук донёсся откуда-то со стороны воды.

Туман густо стелился по земле, закрывая от моих глаз мир вокруг своим грязным полотном.

Плёх! Плёх!..

Я повернулся к берегу озера. Это оттуда.

— Бо-ор! — звук ближе, но уже слышится со спины.

И тут опять: плёх, да плёх. Я вытащил меч и замер, пытаясь хоть что-то определить в этой непроглядной туманной мгле.

— Вот ты где, — от звука голоса я аж подпрыгнул и резко обернулся.

Сзади стояла знакомая фигура Первосвета.

— Пойдём… пойдём…, - звал его голос.

— Куда? — не понял я, стряхивая оцепенение.

— Пойдём… Бор…

— Первосвет, это ты?

— Я… я… пойдём…

Стоп, стоп, стоп… Я попятился. Странный какой-то он, этот Первосвет. И туман стал каким-то странным… зеленоватым… Похолодало.

— Вот ты где…

Поворачиваюсь: справа стоит ещё одна тёмная высокая фигура.

— Пойдём… пойдём…

А сзади снова: плёх… плёх… плёх.

— Какого… тут происходит? — губы пересохли. В горле тоже.

— Это ты, брат? — спрашиваю я у второй фигуры.

Первая теряется в клубах тумана. Её уже почти не видно.

— Я… конечно, я…

— Почему ты не подходишь ближе?

Как не стараюсь, никак не могу различить лица Первосвета. Ни глаз, ни носа, ни скул… Сплошь какая-то размазня.

— А-а, вот ты где!.. — раздаётся сзади, из воды.

Плёх… плёх… шлёп… шлёп…

Некто вышел на берег. Стряхнулся, словно пёс и направляется прямо ко мне.

— Стоять! Всем стоять! — крикнул я…

Вернее, хотел крикнуть. Голос разом пропал.

Обернуться было страшно. Второй Первосвет медленно таял. Я какое-то время ещё видел его в серо-зелёных клубах… Всё это время позади слышалось шлёпанье. Оно, то приближалось, то удалялось.

И вот, когда мне показалось, что таинственный некто стоит практически за спиной, я резко развернулся, нанося удар фальшионом, но клинок лишь рассек воздух.

Тихий смешок слева… справа…. снова слева…

Мне показалось, что я стою посреди какого-то странного города. Высокие серые стены без окон, темные стелы, вздымающиеся в небо…

Город племени Зэм. В этом я был абсолютно уверен…. Это город мёртвых… Здесь не было ни одной живой души. Это знание было… было… было, что ли интуитивным.

Туман чуть-чуть развеялся, и я увидел, что был прав. У стен сидели, а ещё лежали в неестественных позах человеческие фигуры.

Они были покрыты странной темной слизью. Она медленно стекала к земле, словно вода…

А ещё, что поразило, так это тишина. Было абсолютно тихо. Так тихо, что я слышал нервное биение своего сердца.

Слизь стекала и люди пропадали. Первый исчез… второй…. седьмой… двадцатый… Затем потекли и здания… стелы… Весь мир…

— Вот ты где!

Я дёрнулся и резко обернулся, занося меч для удара.

— Э-э! Ты чего!

Человек отскочил назад, испугано закрываясь рукой.

— Первосвет? — осторожно спросил я.

— Я, твою мать! Ты чего, Бор?

— Я?.. Да так… померещилось…

Первосвет нахмурился и подошёл ближе.

— Пошли в лагерь. Уже и ужин готов… Долго же ты тут бродил. Ещё и сам.

— Долго?

— Да, часа полтора.

Мы вернулись к остальным.

— Ну, что там? — поинтересовался Фрол.

Я обернулся: темные клубы тумана отступили ближе к озеру, постепенно уходя на запад.

— Ничего особенного… Ладно, я спать.

— Не перекусив?

— Не хочу.

И я завалился под невысокое деревцо. Сон нахлынул практически моментально, унося уставшее сознание в далёкие дали…

18

Пирамида появилась практически вдруг.

Мы шли вдоль берега на север, когда из серой мглы тумана выступила тёмная громадина Проклятого Храма.

— Стоп! — вскомандовал Первосвет.

Он шёл впереди.

— Надо осмотреться, — сказал я. — Думаю, тут подле Мен-Хаттона должна быть нежить.

Мы разбились на группы и осторожно осмотрели прилегающие окрестности. Чуть позже, собравшись в условленном месте, обсудили увиденное.

— Нам никто не попался, — сказали одни.

— Мы нашли вход, — сообщил Фрол. — Он вон там… с западной стороны.

— Охраняется? — решил уточнить я.

— Стоят какие-то…

— Четверо, — вступил в разговор Лузга. — На опытных стражников не похожи. Странные какие-то… Вооружены чем-то вроде… вроде кос.

— Значит, четверо, — задумался я.

Другого хода никто не обнаружил, потому мы решили подкрасться к основному. Там действительно виднелись четыре длинные фигуры, укутанные в тёмные накидки с наголовниками до самого носа.

— Наше проникновение только первое время будет незаметным, — сказал Фрол.

— Это верно, — согласился я. — Неясно ещё и то, сколько народу нас поджидает внутри.

— Вы ещё кое-что не учитываете, — вмешался Лузга. — Эта пирамида, что лесной муравейник. Там запутанных ходов столько… за век не выберемся.

— Может, — подал голос кто-то из ратников, — нам не стоит туда лезть? Лучше с подкреплением…

— А где его взять, твоё подкрепление? — рассердился Фрол. — Сбежали, сволочи!

— Надо у входа оставить парочку человек, — сказал я. — Они будут своего рода гарантией, что отход хоть как-то будет обезопасен.

— Мы ещё внутрь не проникли, а ты уже думаешь…

— Попасть в Храм — дело не хитрое. Дайте мне минуту.

— Минуту? — присвистнул кто-то сзади.

— Вы Бора не знаете, — вступился Первосвет.

— Вот что, ребятки: не высовываться, пока я не подам сигнал. Ясно? Иначе испортите всё дело.

Я скинул лук, натянул на него тетиву и пошёл на поиски удачной позиции. Её нашёл шагах в двухстах северо-восточнее нашего места, среди двух холмов. Отсюда открывался прямой вид на вход в Пирамиду. И стражники были, как на ладони.

Пару раз примерившись, размяв и руку, и лук, я прицелился.

— Вспышка! — потянулся за второй стрелой. — Вспышка!.. — потом третья. — Вспышка!

Последний стражник понял, откуда опасность, и заскочил за колону.

Прятаться мне не было смысла. Я поднялся и скорым ходом направился к Пирамиде.

Как и думалось, стражник не стал бежать, решив, что нападавший был один. Мало того, он, судя по всему, полагал, что я не заметил его и теперь безбоязненно иду к Пирамиде. Этакий искатель сокровищ…

Теперь главное, чтобы остальные ратники не кинулись на выручку.

Иду, лук разбираю. Походка бодренькая. Этакая залихватская… Можно было бы и посвистеть от радости-то.

До колоны шагов двадцать. Даже не смотрю туда… А зачем? Ситуация и так ясна.

Вот сейчас я подойду к убитым. Наклонюсь проверить, сам повернусь спиной к входу… Конечно риск, глупость, но какой здравомыслящий не клюнет на такую приманку… Я бы точно клюнул.

Ещё шагов десять. Засвистел: «Ох, ты, сукин сын, умойрский мужик…»

Нет, свистеть мало. Подпою:

Ох, ты, сукин сын, умойрский мужик,

Задрал ножки та й на печке лежит.

Я спокоен. Сердце бьётся ровно, дыхание не сбито. Чувствую спиной острый взгляд стражника.

Лежит, лежит та й попорхивает,

Правой ножкою подёргивает…

Присаживаюсь, типа, оглядываю убитых. Вон как молнией разорвало, аж кишки повылазили.

— Сзади! Сзади! — от этого крика я аж дёрнулся. Итить твою мать!

Оборачиваюсь. Стражник лишь на мгновение замер шагах в пяти от меня, при этом глядя за холмы, где уже выскочили и бегут несколько ратников. И Первосвет с ними.

Итить твою мать! Спугнули!

А дальше, как во сне. Я вскакиваю и бросаю фальшион (такого проделывать ещё не удавалось). Клинок медленно-медленно завертелся в воздухе, догоняя спину улепётывающего врага.

Хлоп!

Удар получился плашмя, но и он, слава Сарну, помог: стражник свалился наземь. А дальше уже плевое дело…

Вытерев «кошкодёр» от липкой тёмной крови, я обернулся к подоспевшим ратникам.

— Я что вам сказал?

Наткнувшись на мой недобрый взгляд, все попятились назад. Даже Первосвет.

— Мы думали…

— Я вам сигнал подавал? Это ещё повезло, что он не успел никого предупредить.

Тут подошёл Лузга и Фрол.

— Всех? — спросил экспедитор, кивая на тела. — Ловок, шельмец!

Ему понравилось представление. Он присел подле одного из убитых и, чуть откинув одежду в сторону, стал разглядывать мертвеца.

— Что это? — он кивнул на странные, явно железные, штуки.

— Механизмы, — вспомнил я мудрёные слова. — Впервые видишь Восставшего?

— Впервые, — усмехнулся Фрол. А потом, кивнув на тело, добавил: — Баба.

— Угу, — согласился Лузга. — Сиськи ничего. Пойдут.

Экспедитор потянулся к лицу убитой и попытался стянуть маску. Сделал он это с большим трудом, а когда всё же смог, то нашим глазам открылась бледно-серая кожа иссохшего морщинистого женского лица. У неё были отталкивающие грубые черты вызывающие такое отвращение, что даже Лузга, глядевший на полуобнажённую грудь, скривился и отвернулся в сторону. Больше женская «красота» его не интересовала.

— Культисты, — буркнул Фрол, поднимаясь.

Ратники, толпившиеся вокруг, как-то хмуро глядели то на меня, то на убитых Восставших. Все их мысли читались, как в открытой книге: тут было и неприятие людей Зэм (уж очень разительно отличались от нас, настоящие уродцы), и неприятие такого хладнокровного убийства с моей стороны (им по душе открытая честная драка), да, кстати, добавь и то, что культисты оказались женщинами. А с бабами воевать — последнее дело.

Никто не сказал ни слова, все молча чухали головы, потирали бороды.

А я глянул на них всех и вслух заметил:

— Да, с вами каши не сваришь. Ну чего стоим, мечтаем?

Мы подошли к громадному высокому входу и заглянули в полумрак тоннеля. Тот поднимался кверху, а дальше, шагов через пятнадцать, уже нельзя было ничего разглядеть.

— Ну? — спросил Фрол. — Пошли, что ли?

— Не торопись, — отвечал я. — Голову завсегда сложить успеется.

Зачарованная стрела вспыхнула, и, используя её как факел, я двинулся первым. Тоннель вывел нас к громадной дыре в полу. Её дно терялось в зелёном полумраке.

— Ничего себе, — присвистнул Первосвет. — Что будем делать? Ни лестницы, ни верёвки… Летают они тут, что ли?

Я повернулся ко всем и задал вопрос:

— Кто останется здесь охранять вход?

Тишина. В лицах растерянность, у кого-то страх. Только Фрол да его сподручный выглядели бодрячками. Им бы до золота добраться, а там…

Я уже видел всю будущую картину. Находим мы это нихазово золото, тянем, как дураки в порт, типа с целью доставки в столицу, а дальше… Свою долю я, безусловно, получу, но нужна ли она мне?

Этот Фрол ещё тот… молодец! Не помогай я ему… Даже представлять не хотелось. Подлая тварь.

— Ещё раз спрошу: кто останется? Нет желающих?

— Да спустимся вместе, — начал кто-то. — Оно и легче отбиваться будет. А коли погибнем…

Погибнем?

Тихо-тихо горит пламя «факела». В его свете лица ратников кажутся тусклыми, неясными. Взгляд замер на Первосвете… Если погибнет, мне будет… будет… Надо бы его подле себя держать.

Фрол… Лузга… Этих сама судьба хранит. Видно богам они пришлись «по душе»… А такие, Бор, и живут долго. И хорошо живут. Совесть не мучает.

Экспедитор оторвался от созерцания черного зева, и упёрся взглядом в меня.

Да, придёт час, и мы схлестнёмся. А там, как Сарн положит, кому жить, кому в чистилище отбывать.

А Фрол сейчас вдруг снова подумал, что стоит не крутой развилке своей жизни. Ему и раньше не раз приходилось выбирать дорогу.

Спустимся вниз, и мир для меня изменится в который раз, — думалось ему. — Найдём мы это треклятое золото, или не найдём, а он изменится. И я изменюсь…

Перед внутренним взором снова встало лицо отца. Слышно было, как зубы заскрипели от ненависти.

— Я никогда не буду таким, как ты! — кричит маленький мальчик, глядя на раскрасневшееся от вина лицо своего отца. У последнего в руках кнут, который вот-вот опустится на спину, упавшей на пол, матери. — Не трогай её! Я убью тебя!

Оплеуха стороннему наблюдателю показалась бы слабой, но на самом деле у Фрола зашумело в голове. Пошла носом кровь и его чахлое тельце свалилось на деревянный пол.

— Я убью тебя! Слышишь?

Потом был пинок ногой. Удар пришёлся в живот и Фрол захрипел, теряя воздух. Ему никак не удавалось сделать вдох. Лицо раскраснелось, глаза стали застилать слёзы.

Да, отец сильнее. Во сто крат сильнее… Но придёт момент. Он пожалеет, ох, как пожалеет!

Тогда Фрол изменился. Резко изменился. Многим показалось, что мальчик даже стал выглядеть взрослее.

А он страдал от собственного бессилия. От того, что не в состоянии защитить ни себя, ни мать, от этого… этого ненавистного зверя…

Зверь, — Фрол снова глянул в зев ямы. — Сколько же таких зверей попадалось на моём пути? Вон очередной, — он кинул косой взгляд на Бора.

Страшный человек… Хотя, и не человек он вовсе. Такими люди не бывают. Ему всё одно, что убивать, что есть, что пить. Он зверь, подчинённый только своим инстинктам. И такого не приручишь. Это тебе не домашняя кошка, не собака. Он хищник… из тёмных чащ. Он родился таким и умрёт таким.

А я? — Фрол облизал пересохшие губы. — Я — человек… Да, я — человек. Слабый ли, сильный, умный ли, глупый — но человек! Я не жру себе подобных!

Болезненное чувство справедливости со временем переросло в какую-то фобию. Фрол этого практически не замечал, но желание бороться со «зверем» внутри «человека» с годами не проходило. И большей частью, именно поэтому Фрол стал экспедитором Сыскного Приказа. Чтобы охотиться на зло во всех его проявлениях, любыми способами, любыми средствами. Чтобы в этом мире восторжествовало слово добра… А ещё Свет…

Фрол, как ему показалось, лишь на секунду закрыл глаза. Марево прошлого снова укутало его в свои чёрные укрывала.

Отец в очередной раз был пьян. Он был настолько пьян, что не мог даже подняться. Его водянистые глаза остановились на сидевшем рядом сыне.

— Какой ты у меня… — заплетающимся языком, сказал он. — Я, как был… лет на пять старше, уже сражался… с Империей…

Фрол смотрел на отца не мигающим взглядом. Как смотрит змея на поющую птичку.

— Сражался, — браво продолжал отец, стукнув при этом своим волосатым кулаком по засаленному столу. — Чего не ешь?.. А, интересно?.. Ну, слушай…

Вино щедро полилось в деревянную кружку. На стол брызнули несколько тёмно-вишневых капель.

— Слыхал ли ты о сидении на Згорской заставе? — не смотря на хмель, отец ещё мог кое-как здраво и понятно изъяснятся. — Осталось нас тогда двадцать восемь человек… двадцать восемь… из двухсот. А я такой, как ты… нет, старше, лет на пять… или семь… Вспомнил, мне тогда девятнадцать годков стукнуло. Во, как! Девятнадцать.

Отец открыл свой громадный рот и одним махом влил туда половину содержимого итак немаленькой кружки.

— Сосунок ты ещё, спорить, — продолжил он, чуть погодя.

Фрол молчал. Он до сих пор не произнёс ни одного слова. Его глаза жадно глядели то на кувшин с вином, то на кружку, но в потемневшее обрюзгшее лицо отца. От последнего воняло, как от свиньи, но он, словно и не замечал этого.

— Загорская застава, ик!.. ик… Во, как!

Сидение на Згорской заставе — кто об этом не слышал? Один из ключевых эпизодов Тырской компании. Всех, кто устоял, кто выжил — почитали за великих героев. На них ровнялись, вспоминали в песнях. Но мало, кто знал, что пришлось пережить защитникам заставы. На какие «жертвы» пришлось идти…

Внизу — узкий отрог. Пройти на заставу, а за ней и к перевалу можно только по нему. Слева и справа глубокие лесистые ущелья.

Коли бы отряды орков завладели бы заставой, то им бы открывался беспрепятственный путь прямо в тыл войскам Лиги.

Атака вражеской пехоты началась одновременно с юга и запада — в наиболее проходимых местах горных кряжей. И уже к полудню, не смотря на упорное сопротивление канийских ратников, был захвачен сначала Лысый курган, а к вечеру и горка Зелёная. Защитники заставы оказались заперты с трёх сторон. На следующий день положение обороняющихся стало практически безнадёжным. Последние бои происходили в сумерках у самых стен.

За ночь, хорошо укрепившись, канийцы отбили несколько жестоких атак, а затем стремительным наступлением отбросили противника вниз и захватили горку Лесную. В отчаянной рукопашной схватке погиб командир заставы Дмитрий Лопата, и его место занял тогда ещё молодой сотник Борис Северский.

Орки, значительно усилив свой левый фланг, стали прорываться к горке. На протяжении всего следующего дня обороняющиеся защитники удерживали занятые позиции, но понеся серьёзные потери, были вынуждены отступить назад. И вот с этой минуты и начинается только оборона самой заставы, расположенной на самом верху горного кряжа, прозванная позже сидением на Згорской заставе.

Ждать подкрепления пришлось очень долго. Увязшие в боях силы Лиги никак не могли вовремя подоспеть на помощь, а позднее даже посчитали, что застава, скорее всего, уже пала, и потому не торопились.

Двадцать четыре дня имперские войска штурмовали стены небольшой горной крепости. То, с каким упорством бились ратники Лиги, поразило даже видавших виды орков. Несколько раз они слали парламентёров с предложением о сдаче. Даже обещали беспрепятственно выпустить всех, оставив оружие и стяг. Но обессиленные, умирающие от ран канийцы отказывались сдаться наотрез.

Подкрепление подошло аж к концу лета, только после того, как основные войска генерала Палицына прорвали фронт, и вышли к перевалу. Когда же они достигли Згорской заставы, там осталось лишь двадцать восемь человек.

Эту историю знали все. Но мало кто знал изнанку дела…

— Голод не тётка, — часто говаривал отец Фрола, странно улыбаясь.

Ну, сказал, и сказал себе. Что с того?

— А я такой был, как ты… Нет, вру… пожалуй, старше, лет на пять… или семь… Вспомнил, мне тогда было девятнадцать…

То, что это говорилось уже в третий раз, отец даже не замечал. Его пьяные мысли путались с воспоминаниями, пробуждая к жизни древних демонов души.

— Припасы кончились на седьмой день, — серьёзным тоном заявил он. — На седьмой… Как сейчас помню: завтракал последней горстью сухарей, запивал это всё водой…

Отец посмотрел на кружку. Его лицо осунулось, и сразу стало видно, как он постарел с того времени, как умерла мать. Стал пить ещё больше. А когда напивался, становился вовсе неуправляемый… бешенный…

— Ты сейчас так на неё похож, — криво, то ли улыбаясь, то ли ухмыляясь, сказал отец. — У тебя её глаза…

Фрол упорно смотрел на кувшин. А в его голове крутилась лишь одна мысль: «Никогда… никогда я не буду таким, как ты».

— Ратники умирали десятками, — несколько буднично произнёс отец. — Что там бой, что драка, когда из-за недоедания… из-за вечного гложущего изнутри голода готов… готов… Мы готовы были идти в атаку, лишь бы заглушить ту боль…

Глаза отца сделались колючими, жёсткими. Фролу даже показалось, что он протрезвел.

Этого ещё не хватало! — мелькнула мысль, и Фрол снова покосился на кувшин с вином. Слышал же, что хватит и одного глотка, а отец уже три кружки выпил. Когда же начнёт действовать?

— Ели сначала мертвых… Когда мне в первый раз предложили, — отец вдруг судорожно сглотнул, — то от одной мысли стало плохо. Но голод не тётка. А Борис… Северсикй и говорит, что нам надо держаться. Падём мы, падут и наши товарищи за перевалом. Исход всей компании решается сейчас тут, на Згорской заставе… Я поддался… поддался… Молодой, жрать хочется… Живот аж в узел скручивает от боли… Ели сначала мёртвых… потом слабых…

Отец поднял взгляд на сына. Фрол увидел холодные огоньки в их глубине. Такие бывают у… волка…. Голодного матерого волка.

— Я, чтобы выжить во всём этом кошмаре, — всё тем же будничным тоном, лишенным всякой хмельной нотки, продолжал отец, — даже стал придумывать для самого себя некие оправдания, за что и почему поедаю своих товарищей… истории… Или представлял, что это говядина… Тоже помогало. Иногда говорил себе, что коли выживу… коли выживу…

Широкая ладонь отца прижалось ко рту. На какую-то секунду Фролу показалось, что тот сейчас начнёт блевать.

— Нас охватило странное безумие… жесточайшее… И я поддался ему…

Слова отца выходили из его рта каким-то рывками, словно он и не говорил их вовсе, а «выплёвывал».

— Безумие… вспомнить страшно… Раз даже жребий бросали, кого сегодня съедим… так много было… мёртвых…

Фрол почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Отец ему сейчас показался каким-то чудовищем… зверем… Его начищенная бляха в виде головы волка тускло сверкнула, когда он попытался приподняться.

Зверь! Он просто зверь… похожий на человека. Убить… убить… его надо убить…

Фрол сжал кулаки. Он точно никогда не будет таким… Никогда!

Дальше, он уже не помнил точно, что произошло. Отец хотел подняться, но силы покинули его и он рухнул плашмя на пол. Его тело сковало судорогой, и меньше чем через минуту он захлебнулся в своей рвоте…

Так никто и никогда не узнал, что было в том вине. Фрол дождался, когда тело отца замрёт и, взяв в руки кувшин, одним движением вылил его содержимое в огонь.

Вот и готов первый зверь. В душе у Фрола ничего не дрогнуло. Он даже не испугался. Наклонившись над телом, он оторвал пряху, как трофей, и ушёл в свою комнату спать…

— Нет желающих? — послышался вопрос Бора.

Фрол открыл глаза. Он в Пирамиде Тэпа… рядом ни тела отца, ни того кувшина, ни… ничего, только тёмный зев.

— Давай начинать, — зло проговорил экспедитор. — Верёвка есть?

— Обойдёмся без неё.

Бор подошёл к краю, и через секунду его тело обволокло золотистым облачком. Оно легко оторвало фигуру человека и стало опускать вниз.

Фрол ошарашено посмотрел на всё это и решительно подошёл к краю…

19

Шаги, как я не старался, приглушенным эхом уносились по полутёмным коридорам, тускло освещаемых лишь ядовито-зелёным светом из странного вида светильников, мерно гудящих на серых стенах под самым потолком.

— Бор, — тихо окликнул меня Первосвет. И вдаль потянулся шелест его голоса: «ор-ор-ор…».

Я с оставшимися двумя ратниками приблизились к гиганту. Тот стоял у малозаметного бокового ответвления основного коридора. Тут было ещё темнее.

— Ну? — спрашивал Первосвет. — Что будем делать?

— Останьтесь тут, — прошептал я. — Быстро разведаю…

— Там же ничего не видно.

— Обойдусь…

Как мы не старались, а отряду пришлось разделиться. Первая стычка с культистами прошла весьма удачно. Едва мы все спустились по колодцу вниз, и едва прошли по коридору в громадную залу, потолок которой подпирали толстые колоны, как сразу же натолкнулись на нескольких Восставших.

Не знаю, чем они точно занимались, стоя у странного сооружения, из отверстий которого периодически отбликивало всё таким же зеленоватым свечением, но, пока культисты не успели среагировать, мы набросились на них.

— Никого не отпускать, — сказал я, когда мы покончили с ними. — Если хоть один сбежит и поднимет крик…

Но говори, не говори, а всё одно вышло так, как вышло. В следующей подобной зале трое культистов бежали.

— Твою мать! — выругался я.

— Да как их схватишь! — сетовал один из ратников. — Видал, у них руки в железе…

— Не в железе, — поправил Фрол. — А железные. Это не перчатки, а именно руки.

Люди переглянулись и подошли к одному из убитых Восставших. Руки у них действительно были не из плоти и крови. В зеленоватых отбликах они походили на змей.

— А у этого, гляньте, ноги железные! — воскликнул кто-то слева. — Вот же…

Закончить он не успел: из тоннеля, куда убежали Восставшие, послышался мощный топот.

— К бою! — успел крикнуть я, и через несколько секунд в залу ворвалась толпа укутанных в чёрные рясы культистов.

Вооружены они были странными кривыми клинками, напоминавшими больше громадный серп, чем меч.

Бой получился затяжным. Наш отряд «разорвало» напополам. Я увидел, как Фрол и Лузга, да ещё двое ратников, отступили вглубь какого-то бокового ответвления. И с того момента мы так ещё и не воссоединились, блуждая по Пирамиде битый час…

— Там же ничего не видно, — проговорил Первосвет.

— Обойдусь.

Здесь был тяжелый затхлый воздух. Его дух перемежался с запахами какой-то гнили. Чем дальше я шёл, тем нестерпимей становилось. Разумней было бы отвернуть и возвратиться к Первосвету, но упрямая часть моего сознания требовала продолжать идти по этому коридорчику.

Ответвление оказалось не таким уж и длинным, и закончилось высокой прямоугольной залой. Зеленый свет выбивался из круглых отверстий ряда колон, расположенных по всему периметру помещения. На стенах виднелись какие-то письмена выбитые древними людьми Зэм.

Н-да, не смотря ни на что, эта Пирамида будоражила моё воображение.

Сам Тэп её никак не мог соорудить. Значит, уже тогда у него были сторонники. Интересно, что с ними стало?

Скорее всего, их Искры тоже были отобраны и помещены в хранилища. А теперь вновь возвращены, чтобы Восставшие продолжили служить своему хозяину.

Я «высунул нос» из коридора и первое, что бросилось в глаза, так это длинные ряды саркофагов. Подле одного из них спиной ко мне стояла высокая женская фигура.

Ещё раз оглядевшись, я юркнул к колоне, и полусогнувшись подкрался к культистке.

Маска на её лице ничего не выражала. Передо мной стояла абсолютно безэмоциональная личность. От этого даже становилось чуть муторно.

Вытянуть беззвучно меч не получилось. Сталь всё одно заскрипела, выползая из ножен.

Культистка хоть и среагировала, но уже через несколько секунд упала на пол.

— Бо-ор! — послышался негромкий окрик Первосвета. — Что там?

Отвечать я не торопился. Всё принюхивался, приглядывался.

— Ух, ты! — это восклицание издал любопытный Первосвет.

Он вместе с ратниками пробрался ко мне и сейчас выглядывал из коридорчика.

Я подошёл к одному из саркофагов, где обнаружил голое тело какого-то мужчины. В зеленоватых отсветах оно казалось типичным засохшим трупом, только разве что не смердело.

— Это кто? — спросил подошедший ближе Первосвет.

— Человек, — нехотя ответил ему.

Я, очевидно, тоже некогда покоился в подобной штуке. Снова вспомнились туманные образы тех двух разговаривающих личностей: Карла и неизвестного Восставшего, которого эльф назвал Негусом Хатхаром.

Двое ратников не торопились входить в залу, оставаясь у входа и поглядывая с опаской по сторонам.

— Смотри! Стояна! — услышал я удивленный возглас Первосвета.

В саркофаге рядом была обнажённая женская фигура. Примерно с минуту я разглядывал лицо, ища знакомые черты.

— Вот ты где, — заметил я.

Первосвет удивленно обернулся. Коснувшись руки девушки, я ощутил холод её кожи.

— Мертва? — спросил мой друг.

— Нихаз его знает…

Я вытянул нож и приложил его к губам Стояны.

— Ты так странно сказал… знал, что она в Храме? — задал вопрос Первосвет.

— Предполагал.

Выждав минуту, я отнял нож. На лезвии блеснули влажные капли.

— Живая? — с надеждой спросил Первосвет.

— Кажется, да… Стояна! Стояна!

Я глядел на друидку, пытаясь сообразить, как её растормошить.

— А что она тут делает? — спросил Первосвет.

— Ты чего на неё так пялишься? Голых баб не видел?

— Да это… ничего… я не пялюсь…

— Стояна?

Рука у девушки была хоть и мягкой и гибкой, но холодной. Мы с Первосветом попытались вытянуть её тело из саркофага.

— Чего делать будем? — спросил гигант, облизывая губы. — Как в сказке со спящей красавицей?

— Смешно… очень… Стояна! — я пошлёпал друидку по щекам.

— Сюда идут! — послышался сдавленный вскрик одного из ратников.

Я жестом показал Первосвету, чтобы он остался у Стояны, а сам бросился ко входу. Мы заняли позиции по обеим сторонам.

В коридоре послышалось шуршание и тихий говор. Я чуть приподнял голову и мой взгляд упёрся в одну из надписей на стене. Вернее, среди надписей, виднелся схематичный рисунок, на котором был единорог поражающий то ли змея, то ли дракона. Со временем картинка истёрлась, оставив большей частью лишь свои контуры.

В залу вошли две человеческие фигуры.

— А-а! — заорал один из ратников, бросившись на них.

Отсутствие выдержки сыграло свою роль. Едва он достиг культистов, как тут же из тоннеля выскочило еще двое Восставших, вооружённых своими «серпами». Я только успел отметить, как они быстро и ловко расправились с канийцем. Сам же молнией прыгнул вперёд, завязывая бой с ближайшими культистами. Схватка длилась от силы минуту. Первосвет подоспел лишь к её окончанию.

— Куда нам идти? — спросил он. — Мы тут точно, как в муравейнике… заблудились, как… как…

Я склонился над растерзанным ратником.

— Возвращаться надо… Слышишь?

— Да тихо ты, не даёшь сосредоточиться, — бросил я.

Мысли в голове толкались, прыгали, суетились. Трудно было выстроить общий план. В основном думалось только одно: «И зачем мы сюда полезли? Дураки! Ей-ей, дураки! Мало того, что ничего толком даже не разведали, а так наобум, так ещё и малым числом пришли… Надо было возвращаться вместе с тем десятником да Бернаром… Всё, Бор, думал, разберёшься со своим прошлым? А на-ка, выкуси!»

Действительно, в тайне я лелеял одну мыслишку, что тут, в Пирамиде, найду тот ответ на вопрос, что было со Сверром с момента его гибели на Ингосе, до появления на аллоде Клемента. Мне даже самому себе было страшно признаться, что это и был тот основной мотив моих действий. Не золото, не помощь кому-либо… а ответы…

— Бор! — дёрнул меня кто-то за плечо.

Я поднял голову и несколько секунд смотрел на Первосвета отсутствующим взглядом.

— Бор! Кажется Стояна очнулась.

Мы почти подбежали к девушке, пытающейся открыть глаза и хаотично размахивающей руками.

— Твою мать! — вдруг выругался ратник за нашей спиной.

Среди саркофагов мелькнуло нечто похожее на тень… Вернее, то был светлый силуэт какого-то человека. Он достиг нас и остановился.

— Кто ты? — осторожно спросил я.

Силуэт колыхнулся, будто пламя свечи. Прошло несколько секунд, и до ушей донёсся шёпот:

— Ермолай… Ермолай…

— Сотников? — на всякий случай уточнил я, но меч при этом держа наготове.

— Да-а-а…

Словно вздох, словно тихое дуновение ветерка. Я смотрю, пытаясь выделить хоть что-то знакомое.

— Кто-о-о ты-ы-и… челове-е-ек?

— Бор.

Мне показалось, что я услышал грустный вздох, словно Ермолай ожидал встретить тут кого-то другого. Если это его Искра, то чего-то странно она выглядит… Хотя, откуда мне знать, как вообще выглядят Искры.

— Единорог-г-х… ха-а-а…

— Я не понимаю.

Силуэт человека снова заколыхался, будто вот-вот готов погаснуть, но через несколько секунд всё снова вернулось на свои места.

— Мы-ы-и… шли за едино-о-о… Он го-во-р… золо-о-то-о… гу-у-би-ит… ме-е-н… а-а-а…

— Кто говорил?

Первосвет коснулся моего плеча.

— Бор, ты чего? — испугано спросил он.

Я обернулся, с трудом понимая, что Первосвету, кроме светлого силуэта, отдалено напоминающего человека, ничего больше не видится и не слышится.

И тут донёсся слабый голос Стояны. Она сидела на холодном полу со странным безразличием на лице, и, повернувшись к нам, вдруг проговорила:

— Ермолай хочет сказать, что золото было проклято.

Силуэт Сотникова «заплясал» в согласии со словами друидки.

— Один старец предсказал ему, что свою смерть он найдёт от огнекрасного звонкого золота.

— Какой старец? — не понял я.

— Великий Схимник… Его зовут Зосима.

— Зо-о-о-си-м-м… — согласно вторила Искра Ермолая.

— А причём тут единорог?

— Идти-и-и… за ни-им-м…

— О чём он? — попросил я прояснить слова Сотникова у Стояны.

Первосвет подошёл к ней и протянул свой полушубок. Друидка благодарно улыбнулась и накинула его себе сверху на плечи.

— Говорит, что надо было идти за единорогом, — отвечала она. — А дальше, я и сама не понимаю… не понимаю…

— Зо-ло-о-т…

— Золото — это приманка, — продолжила друидка. Видно было, что говорить ей трудно, но она собралась силами и продолжила: — Приманка для глупцов, наивно полагающих, что смогут легко обогатиться. А Пирамида получает ещё Искры… Ермолай со своими людьми… да и остальные охочие… Их тут много приходило.

— А как же ты не попала в эту ловушку? — спросил я.

— Попала, — чуть улыбнулась Стояна. — Только я на золото не позарилась, как вот он, — друидка кивнула на Сотникова. — Или, как остальные…. Потому я Искру сберегла при себе…

— Ладно, расскажешь при случае, — сказал я.

Стояна устало улыбнулась.

— Хорошо, — кинула она головой. — Долго же я тебя ждала.

— Меня?

— Да, — Стояна попыталась встать.

Первосвет помог ей, поддерживая за руку.

— Пить, — прошептала друидка.

Я протянул эльфийскую флягу. Девушка сделала несколько жадных глотков, а потом проговорила уже чуть бодрее:

— Надо уходить… скорее уходить… Если Страж нас найдёт…

— Какой Страж? — спросил я.

— Проклятого золота… Его снова растревожили.

— А куда идти? — спросил ратник. — Ты знаешь, как отсюда выйти?

Стояна кивнула:

— Сюда-а, — прошептала она, кивая на тоннель — Быстрее…

— Первосвет, — повернулся я к гиганту. — Сними с того ратника сапоги да штаны. Отдашь Стояне. Понял?

Через несколько минут мы направились назад в тоннель. Искра Ермолая осталась на месте. Я видел, как тот с безразличием на лице провожает нас, и вдруг подумал, что коли Стража разбудили вновь, то сделал это только… Фрол.

20

Рёбра саднили так, что аж пекло. Нестерпимо пекло, Фрол даже застонал, но тут же взял себя в руки и засопел.

Лузга тяжело дышал, глядя в потолок. Он на какую-то секунду закрыл глаза и тут же провалился во тьму. Мысли в голове застыли, дыхание стало глубоким, ровным…

— Эй! — толкнул Фрол наёмника. — Заснул, что ли?

Лузга тут же открыл глаза.

«Где я? — растеряно подумалось ему. — А… Пирамида…»

— Трогаемся в путь? — сухо спросил наёмник, пытаясь встать на ноги.

Экспедитор кивнул и, тяжело опираясь на стену, поднялся.

Тот тяжёлый последний бой в длинной зале с колонами, выполненными в виде человеческих фигур, привёл к тому, что из пяти человек в живых остались лишь Лузга да Фрол. Ещё одна такая стычка… Эх, жаль, что Бора потеряли где-то в пылу драки. Надо было бы к ниму пробиться…

«А что сейчас жалеть! — Лузга поддержал экспедитора за руку и они вдвоём пошли по бесконечному полутёмному коридору. — Если ратники нас до сих пор не нашли, то, видно, все там и полегли… Твою мать! Как всё по-дурацки вышло!.. Ещё и заблудились к всему прочему!»

И наёмник сердито сплюнул на пол, следуя первым по длинному тоннелю.

А золото было так близко! Вон лежит, протяни руку да возьми, — Лузга усмехнулся. — А тут набежало… что муравьёв. А ещё то страшилище… Хорошо, еле-еле от него ноги унесли. Слава, Сарну, не догнал. Иначе не сносить нам головы…

Наёмник вспомнил, как в последнюю секунду бросился в один из боковых тоннелей. А за ним Фрол… А следом крики ратников… Да такие, что аж кровь в жилах стынет.

Экспедитору уже было ясно, отчего на «Валир» не вернулись отправленные за золотом в Проклятых Храм солдаты капитана Крюкова. Он и сам начинал жалеть, что пошёл сюда с таким малым числом людей.

Эх, если бы десятник не струсил. Если бы не увёл своих ребят в порт… Пропали наши головы, пропали!

Вины Фрол не чувствовал. Он, конечно, понимал, что из-за его «настойчивости», погибли люди. Да и сам он на грани того, чтобы отправиться в чистилище.

Глупо… Всё глупо… Не до конца просчитал свои действия. Понадеялся на пресловутый канийский «авось»… Дурак… И ничему-то тебя жизнь не учит! Сколько же давал себе зарок прежде сто раз подумать…

Фрол шёл следом за Лузгой. Тот по старой привычке, закусил нижнюю губу, и осторожно двигался по тоннелю, готовясь в любой момент принять бой. На экспедитора о сильно не рассчитывал, особенно учитывая то ранение, который тот получил в последней схватке. Через полчаса Фрол совсем ослабеет… он ещё этого не знает, но так и будет, уж в чём, а в этом Лузга был уверен. Ему и раньше приходилось сталкиваться с подобными ранами. Да и тёмный цвет крови указывал на многое…

Экспедитор через раз опирался рукой на стену. Стиснув зубы, он старался ничем не выдавать своей боли. Благо ещё, что наёмник шёл спереди и не мог видеть кривившегося лица Фрола.

Неужто тут и будет мой конец? — Яроземный окинул взглядом темный свод тоннеля. — Ну и местечко!.. Хотя, кто выбирает себе место для смерти?

Фрол тут же снова вспомнил отца. Перед внутренним взором встала всё та же давняя картина: сведённое судорогой тело, выкатившиеся из орбит глаза… А люди потом шушукались по углам, мол, какая нелепая и глупая смерть. А главное — некрасивая: захлебнулся в своей блевотине. Это же надо столько пить! Как свинья!..

Фрол грустно улыбнулся: а про него что расскажут? Мол, пытался малыми силами пробраться в Храм, чтобы поймать культистов?

Ещё и в герои запишут. Как пить дать!.. пить… пить…

Во рту сильно пересохло. Фрол облизал губы и на какое-о время остановился, пытаясь отдышаться. В голове чуть умело, ноги стали казаться чужими.

Лузга продолжал идти вперёд, а у экспедитора уже не было сил его окликнуть.

Хотя, чего его звать? — вдруг подумалось Фролу. — Я для него только обуза… Да пусть идёт… Помирать, так уж одному…

Фролу и раньше задумывался над подобным моментом. Что, интересно, происходит тогда, когда чувствуешь приближение смерти? Какие мысли должны быть?..

Чистыми, — отвечал Фрол сам себе. — Конечно, чистыми…

Он тут же представлял, что должен был думать в момент своей кончины его отец. Догадался ли, что вино было отравленным? Скорее всего, что нет.

Фрол помнил тот последний безумный взгляд его глаз. Они будто кричали: «Что такое? Что происходит?»

А я о чём подумаю? — Яроземный тяжело опустился у стены. — Конечно, буду о чём-то сожалеть… должен сожалеть… А о чём?

Фролу вдруг стало смешно. Какие же глупые мысли его сейчас донимают!

А потом вдруг пришло ясное понимание того, что там, в чистилище, его должна ждать мать.

Точно! Точно! — экспедитор даже обрадовался. — Она ведь там… Её Искра там…

На душе сразу стало теплее.

— А что я ей скажу? — Фрол не заметил, что произнёс эти слова вслух. — Поздороваюсь… Прежде, поздороваюсь… Потом обниму… И она меня обнимет. Спросит, как я тут жил. Женился ли?

— Да ты что, мам! — махнул рукой Фрол. — Где там женился! Занят больно много…

— Эх-эх-эх… Не быть мне бабушкой, видно. Сынок, сынок, ничего-то ты в жизни не понял…

Фрол потупил взор. Ему вдруг стало стыдно.

И, действительно, чего не женился? Были же варианты. Всё думал, успеется, а вон как выходит… Нихазово золото! Хотел на него купить себе будущее… убежать от прошлого… Держи карман шире! Богам только того, Фрол, и надо, чтобы ты жил-поживал, да добра наживал!

Громкий смешок эхом полетел по тоннелю.

— Дурак ты, Фрол!.. Матушка, прости неразумного…

А она и скажет:

— Эх, Воробышек ты мой. Вырос-то как?.. Что отец?

Тьфу ты! Про него точно не спросит. Они там и так встретятся…

Фрол нахмурился, представляя, как из темноты чистилища к нему подойдёт Искра отца.

— Ну, здорово, сынок! — грубый бас эхом отразился от стен. — Рассказали мне тут, как ты… своего отца… Но я не обижаюсь, не злюсь. Поделом… Тут, кстати, и не такие находятся. Историй много… А мамка, правда, сильно расстроилась… сильно…

Фрол посмотрел на мать и вдруг почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Стыд горячей волной накрыл всего его с ног до головы.

— А ты думал, никто не узнает? — хлопнул отец по плечу. — Да ладно… Помнишь. Я тебе про заставу рассказывал? Встретил тут своих старых товарищей, тех, которых…

Фрол закрыл руками уши.

— Молчи! — бросил он. Взгляд снова уткнулся в мать, в её грустное лицо.

— Молчи? — хохотнул отец. — Ишь какой! Совесть поди мучает?.. А мне ты время на раскаяние не дал… не дал… Вот это и обидно! А, кстати, говорил, что не будешь таким, как я. Ха-а!

Фрол замотал головой и повернулся к матери. Та грустно улыбнулась.

— Эх, Воробышек ты мой… глупый…

Разочаровалась! — Фролу стало страшно. Мать ведь желала ему иной жизни, а он… И теперь она разочаровалась в нём…

— Прости… прости…

Говорил Яроземный не отцу, а именно матери. Он бросился к ней и хотел обнять, но она непонятно как выскользнула и осталась в стороне. Фрол повторил попытку и снова безрезультатно.

— Прости меня… Слышишь?

Мгновение и мать была ещё дальше.

Один… остался один… Последний лучик и тот гаснет.

Вдруг Фрол чётко увидел себя со стороны совсем маленьким ребёнком. Он прятался под столом от… от кого-то… не видно лица… взрослый… сильный… от него пахнет неприятно…

Ребёнок прятался и меж тем понимал, что это не выход. Тому мужчине заглянуть под стол — дело плёвое. И он заглядывает… Запомнился только его колючий жёсткий взгляд, как у голодного хищного зверя… а ещё запах табака от его бороды…

— Мама… мамочка… мамочка…

Слёзы горохом побежали по лицу у ребёнка…

— Фрол, пошли, — сказал наклонившийся отец, вытаскивая сына из-под стола. Он снова хлопнул его по плечу. — Нам с тобой в другое место… Слышишь, Фрол? Пошли…

— Не хочу с тобой! — крикнул Яроземный прямо ему в лицо…

Лузга вытер слюни, брызнувшие ему в глаза, и поднялся.

Что-то Фрол совсем плох, — наёмник ещё раз огляделся, терзая себя мыслью, мол, зачем вернулся за экспедитором. Он уже и людей не узнаёт.

Лузга вытер подошву сапога, случайно вступившего в набежавшую лужу липкой крови. Потом ещё раз присел напротив Фрола и потормошил его за плечо:

— Эй… эй… дружище… Соберись!

Но взгляд экспедитора начал тухнуть, теряя осмысленность.

И тут послышалось тихое шуршание. Через пару секунд в проёме тоннеля появилась прихрамывающая фигура Восставшего. В нос тут же ударила удушающая вонь гниющего мяса. И ещё какой-то тухлятины.

— Твою мать! — тихо выругался Лузга. — Догнал-таки!.. Ладно, Фрол. Как-то свидимся… или там, или тут… Ну, в общем, где-то.

Наёмник снова закусил губу, направляясь прямо на встречу Стражу, резко отметая мысль о побеге.

«Всё одно все помрём, — подумалось тогда Лузге. — Не всем же жить вечно…»

21

Я зажёг заклинанием зачарованную стрелу (прошлую потерял в схватке) и, пользуясь ей как факелом, пошёл вперёд.

Новый тоннель. Сколько их тут?

Стояна шла чуть впереди, указывая путь, и вдруг на очередной развилке она замерла.

— Что там? — подошёл Первосвет.

Друидка кивнула в сторону. Я подсветил: две человеческие фигуры странно распластались прямо посреди прохода.

— Фрол! Лузга! — тихо позвал лежащих, но подспудно уже понимая, что они мертвы.

Теперь понятно, куда они забежали.

— Зарублены, — проговорил ратник, присевший подле тел.

— А ну, тихо! — прошипел я, замирая.

Все прислушались, но до ушей доносилось лишь мерное гудение.

— Стойте тут, — приказал я, направляясь вдоль стены.

Шаг… замер… огляделся… ещё шаг… опять замер… шаг…

Тут должна быть какая-то ловушка. Точно, должна быть.

Пламя горело ровно, освещая пространство на несколько саженей вокруг. Мне или казалось, или действительно откуда-то доносилось тихое шуршание.

— Б-о-о-ор! — послышался шёпот Первосвета. — Впереди…

И тут в нос ударил тошнотворный запах.

— Фу! — я зажал ноздри.

Из ниши в стене вышла громадная человеческая фигура…

Нежить!.. Страж… Вот мы и пришли до своего конца!

— Ну и вонище… Это от сей гнилушки? — послышался бодрый голос Первосвета. — Опять мертвец. Эта Сиверия набита ими, как девичий сундук приданным.

Первосвет подхватил свой скеггокс и занял место за моей спиной. Нежить же остановилась, уставившись на нас своими впалыми глазницами.

И вдруг, прямо из ниоткуда, нахлынула толпа культистов. Будучи в тёмных одеждах, они не сразу бросились нам в глаза.

Сколько же их тут? Десятка два, не меньше.

— Вот что, брат, — сказал я. — Будешь только на подхвате… Слышал? Не подходи ни на шаг, пока не прикажу. Лишь следи, чтобы никто не заскочил мне за спину.

— Нет… я могу…

— Заткнись! Шутки кончились…

Я вытянул фальшион и сакс. Было ясно, что культисты не бросятся вперёд, а будут дожидаться развязки дел со Стражем.

В голове медленно складывался рисунок предстоящего боя. Во всех случаях я проигрывал. Стрелять же нельзя (как вариант приходилось рассматривать и такое): от взрыва потолок мог похоронить всех тут.

Я стоял, ожидая действий Стража. Его гигантская фигура неспешно направилась ко мне. Огромный меч мог запросто разрубить даже доспехи, так что главным было не подпустить нежить для такого удара.

Схватка была очень короткой. Из-за своих опасений я пропустил прямой укол в живот, парируя его уже в самый последний момент. И тут же в ухо мне залепили такую оплеуху, что в себя я пришёл через минуту, валяясь в стороне. Над головой склонилась Стояна.

В накидке культистки (правда её пришлось чуть укоротить, иначе друидка постоянно спотыкалась да падала) девушку поначалу было не узнать.

— Что… что происходит? — спросил я у Стояны.

Ответить та не успела, но и так было всё ясно. В бой вступил Первосвет. Он умело оборонялся от могучих ударов нежити. Однако не надо быть семи пядей во лбу: Первосвету не выстоять… никак не выстоять.

Тот ратник, что остался в живых, не решался броситься на подмогу. Он сжимал в руках свой меч и нервно покусывал губы.

— Помоги… подняться, — прохрипел я.

Стояна подхватила меня за руку.

— Видишь этот тоннель? Вон то боковое ответвление? — спросил я. — Живо туда!

Сам снял лук и заорал во всю мощь своих лёгких:

— Первосвет! Беги назад! Без вопросов!

И тот послушался. Отбив очередную атаку, он мгновенно развернулся и побежал на меня.

Страж заревел и направился следом.

— Быстрее! Быстрее! — кричал я, натягивая тетиву. Когда Первосвет заскочил мне за спину, зачарованная стрела ушла к Стражу. — Взрыв!..

Потолок рухнул вниз, словно был из бумаги. Его разорвало на части. Что-то зашипело, затрещало… откуда-то полетели огненные искорки, будто скрестились невидимые мечи…

Остального я не видел: улепётывал со всех ног.

— Бежим! Живо! — успел крикнуть я, и нас накрыло облако пыли.

22

Я боялся одного: быть заживо похороненным в этих бесконечных коридорах. Мы петляли целый час, а, может, и два. Устали, как собаки.

И вот тоннель резко расширился, свернул вправо и вниз, и мы очутились у входа в огромнейшую залу, внутри которой стояли какие-то железные сооружения. Характерное зеленоватое свечение исходило из отверстий у потолка.

Пол чувствительно вибрировал. Скорее всего, мы были у источника того уже знакомого мерного гудения, исходившего… исходившего… прямо от этих самых странный сооружений.

— И где это мы? — спросил Первосвет.

Его голос унесся вдаль залы.

Мы вошли внутрь. Я сразу ощутил, что тут воздух свежее, нежели раньше. Неужто недалеко выход отсюда?

— Ай!.. Ай!..

Я резко обернулся, глядя, как на пол один за другим падают тела моих товарищей.

— Какого…

— Наконец-то! — громко воскликнул кто-то.

Это был странного вида Восставший. Маска на его лице была весьма вычурной и своеобразной. В руках незнакомец сжимал длинный блестящий посох, которым странно водил из стороны в сторону.

— Наконец-то! — Восставший, казалось, обрадовался. — Вижу, и компанию с собой привёл.

Я натянул тетиву, готовясь произвести выстрел зачарованной стрелой. Погибать тут, так уж и захватить с собой в чистилище кого-то из врагов.

— Не торопись… Бор.

То, что этот человек из племени Зэм знал моё имя, уже настораживало.

Я кинул взгляд на тела своих друзей, отмечая, что они, судя по всему, живы и находятся в бессознательном состоянии. Это тоже повлияло на то, что я не спустил тетиву. В случае чего, мне не ясно было, что с ними потом делать, как привести в чувство.

— Вы кто такой?

— Я? — Восставший рассмеялся своим странным кашляющим смехом. — Негус Хатхар, первосвященник Тэпа…

— Кто? — я просто не поверил своим ушам.

Вот это новость! Передо мной тот, кого я даже не помышлял найти, хотя и хотел этого страстно.

Но это всё становилось подозрительным. Как будто, некто вроде подыгрывает мне… А это очень странно… очень.

Ладно, если передо мной действительно Негус Хатхар, то встаёт ряд вопросов.

Начнём с того, что он делает тут, в Сиверии? Да ещё тогда, когда и я здесь… и Карл ди Дусер, так рьяно убеждающий и меня, и Бернара в том, что он скрывается от культистов в Сиверии.

Скрывается, да так, что культисты тут, как тут! да ещё и во главе с Негусом Хатхаром! Совпадение? Сомневаюсь…

— Честно скажу, что я рад, — вдруг сказал Восставший. — И раз ты добрался аж сюда, значит… значит… так тому и быть. В новом нашем деле отыграешь одну роль… важную…

Восставший неспешно двинулся ко мне.

— Ха! А я до последнего сомневался, что всё выгорит, — рассказывал он о чём-то своём. — А видишь — получилось. И прав был Хозяин: никто ведь не заподозрил. Ди Дусеры молодцы, свои роли хорошо сыграли.

— Ди Дусеры? Что за балаган тут происходит? О каких делах вы говорите? — мне вообще было не понятно, о чём речь. — И стойте, где стоите!

Хатхар замер.

— Ну, я имею в виду с Клементом, — несколько неуверенно сказал Восставший. — Ах, да! Ты ведь потерял память. Он так и сказал мне…

Тогда времени на обдумывания слов Негуса было слишком мало, поэтому я подумал, что первосвященник говорит о Карле ди Дусере. Но позже… что-то заставило меня усомниться.

— Какого… какого… тут происходит? Кто такой «он»? Магистр?

Восставший мне не ответил. Он лишь приподнял посох и что-то проворчал.

— Что с моими… друзьями? — сухо спросил я.

— Считай, что они спят. Так мы и поговорим без лишних свидетелей, — Негус рассмеялся.

— Итак, какие такие «дела»? — рассерженно спросил я, снова натягивая тетиву.

У меня родилось страстное желание просто убить этого человека. Уж тогда посмотрим, кто последний будет смеяться.

— Хочешь правды? — под маской трудно было понять эмоции Негуса. Но, думаю, он усмехался. — Кто ты такой, чтобы требовать от меня правды?

— Кто я такой? Вот это меня и интересует!

Первосвященник оглядел моих сотоварищей лежащих за спиной. Его взгляд задержался (нет, не на Стояне), а отчего-то на Первосвете.

— Странно, что ты ничего не помнишь, — говорил Негус. — Очень странно. Он говорил мне, но я поначалу не поверил… С тех пор, как они выправили тебе документы на имя Бора, — продолжал Негус, — прошло без малого… год… нет, полтора. Они тебя, дуралеи, подготавливали, натаскивали… А тут твоё беспамятство. То-то я думаю, почему Тень пришлось вызывать другому. Клемент, поди, несказанно удивился.

— Другому? Кому?.. Вот что, Хатхар, эти недомолвки могут вам боком выйти.

— Ого! Угрозы? — первосвященник подбоченился. — То, что ты прошёл Стража…

— Я не угрожаю, а сообщаю истинное положение дел.

— А кишка не тонка? Ты знаешь, сколько мне лет?

— А вы знаете сколько мне?

Хатхар удивлённо замолчал.

— Знайте, что ваши планы в Сиверии спутал я. Гоблины, водяники, орки… Последних вы успешно натравливали на остальных. А я пришёл и всё смешал.

— Н-да, — Хатхар вздохнул. — Ты всегда был той каплей хаоса, которую мы подливали в наши «блюда». Вкус выходил «острее»…

— Мы? Вы о ком говорите? Имперских ребятках? Или ренегатах из канийских краёв?

— Мы, это значит мы… Ты полагаешь, что тебе поможет твоя подготовка в Империи? Я — Негус Хатхар, первосвященник Великого Тэпа, которого…

— Смотри, прослезюсь!.. В твоих интересах (я намеренно перешёл на «ты». чтобы позлить Восставшего) ответить на мои вопросы. Быть может…

— Что значит «быть может»? — свирепо спросил Хатхар.

Не похоже, что Хатхар меня опасался. И это тоже настораживало. Но надо продолжать, не останавливаться.

— Кто такой Бор? Я думаю, ты это прекрасно знаешь… Почему его Искра в теле… Сверра? Почему в жилах кровь единорога? А сердце…

— Какой ты резвый, — осадил меня первосвященник. — Кто да почему… То, что ты ничего не помнишь, даже на руку.

— Кому? Вам?.. Отвечай, или… или…

— Ох, какой… грозный! Или что?

Вот теперь рассвирепел я. Меня охватил раж, секунда, и «шоры» готовы были накрыть разум.

— Клянусь Сарном, эта стрела разорвёт твои лёгкие!

— Сарном? Ха! Да ты, братец, ещё глупее, чем я думал…

— Что тебе надо в Сиверии? Что ты тут ищешь?

— Уже нашёл.

— Пирамиду? Искры Восставших?

Негус замолчал. Я увидел, как его пальцы с силой впились в посох. Моя дерзость его раздражала.

— Это наша земля… наш аллод, — первосвященник отчеканил каждое слово с такой эмоциональной окраской, словно он был судьёй, объявляющим приговор. — Весь Сарнаут должен принадлежать нам…

— Я думал Тэпу.

— Ты… ты… ты ничего не понимаешь. Тэп — это бог! Великий могучий бог! А кто ты? Подобие джунского голема?

— Ты знаешь, кто я!

— Игрушка… инструмент, который сломался!

— За что, как говорится, боролись…

Первосвященник снова рассмеялся.

— Послушай, — чуть мягче начал он, — всё ещё можно исправить. Надо только…

— А если некому будет исправлять? Что тогда?

— Это вряд ли, — сухо отвечал первосвященник, чуть принаклоняя посох.

— Да? А что если я скажу следующее: Бор… настоящий Бор на самом деле не терял памяти. Как тебе такое слышать?

Восставший напрягся. Глаза под его маской уткнулись в меня, что-то выискивая.

— Нет, ты врёшь, — сказал он. Послышался сдавленный смех. — Конечно, врёшь!

— Отчего же? Как ещё мне было найти… тебя.

— Меня? — не понимал первосвященник.

Мои слова его ставили в тупик. Я это видел.

— А зачем искать меня? — задал вопрос Хатхар.

— Чтобы… убить. А Искру отправить в чистилище. Её там ждут… с нетерпением.

— Кто ждёт? Тенсес? — голос первосвященника дрогнул. — Да кто ты такой?

— Моё имя — Бёрр, что значит «рожденный»… Я видел тех, кто устраивал небо, устраивал землю. Я видел Великих Драконов, падение цивилизации джунов…

— Что? — Хатхар чуть дёрнулся вперёд, словно хотел наброситься.

Я тут же вскинул лук и прицелился.

— Что за чушь ты несёшь? — вполне серьёзно спросил первосвященник. А я действительно, нёс какую-то околесицу, лишь бы сбить с толку Хатхара, заставить его говорить. В голосе Негуса послышались тревожные нотки. — Какой Бёрр? Ты… ты…

Я хоть и целился, но всё-таки ждал слов первосвященника. Но тот резко взмахнул своим посохом.

— Вспышка!

Молния отчего-то срикошетила, уходя в сторону и попадая в стену. От той оторвался здоровенный кусок.

Я тут же отскочил в сторону… кувыркнулся, вытянул следующую стрелу…

— Вспышка! — и в этот раз попал.

Хатхара откинуло назад. А когда я к нему подошёл, то увидел развороченное на куски тело, из которого выглядывали какие-т странные железки. Кровь густыми потоками потянулась к моим ногам. Запахло жареным мясом.

Негус несколько раз порывался что-то сказать. Его маска отлетела в сторону, обнажая уродливое лицо древнего старикашки.

Через пару секунд Хатхар замер, его взор затуманился.

— До встречи в чистилище, сволочь! — пнул я ногой мёртвое тело.

Хоть и неуважение, да Нихаз с ним! Туда и дорога!

23

Поторопился… Блин! Снова поторопился!

Я от досады стукнул себя по лбу. Ничего толком не узнал. Этого Хатхара надо было выжимать до последнего… Ладно, уже поздно жалеть.

Осмотрев залу, я нашёл выход в следующий коридор. Именно оттуда тянуло свежим морозным воздухом.

Вернувшись к своим товарищам, я увидел, что они уже начинают приходить в себя.

— Что это было? — спросил Первосвет.

— Усталость, — соврал я. — Вон там, скорее всего, выход.

— А это кто? — спросили меня, указывая на разорванное тело первосвященника.

— Старый знакомый. Давайте, живей отсюда. А то мало кто ещё нагрянет.

И мы поковыляли дальше. А я снова ругал себя, что поторопился с Хатхаром.

Дурак! Вот дурак! Так ничему не научился. Загадки так и остались загадками.

Вот что, Бор, давай лучше попробуем сложить все части головоломки.

Первое: выходило так, что ты всё же проходил подготовку в Империи. Вспомни слова Исаева в тот вечер, когда мы с ним познакомились.

Как же там было точно? — я напряг память…

— Есть ещё третье: это отчеты некоторых свидетелей, — лицо Жуги стало хитрым. Он чуть прищурил глаза. — По ним выходит, что ты весьма недурно владеешь мечом, метко стреляешь. И вот ещё выяснилось, что и в рукопашной неплох… Ловок, хитёр, в отличной форме, жесток к противнику. Неплохой тактик… Прямо диверсант какой-то.

— Так уж и диверсант? — усомнился тогда я.

— Уж поверь мне. Я на Святой Земле и не таких повидал. И кто же тебя подготавливал? Точно не мы. Стиль не тот.

— Имперский?

— Возможно…

Так, так, так… Эти слова подтверждал и сам Негус Хатхар. И, скорее всего, в порту Такалик, что на аллоде Эльжун, с помощью предателей Северских я был отправлен сначала на Ингос, а оттуда к Клементу ди Дазирэ. Мне сделали документы на имя Бора… Так, так, так…

А кто же я на самом деле? Бор? Или Сверр?

Сверр… Сверр… Свер… кровь единорога… сердце… А причём тут это всё?

Нет, что-то я сильно зациклился на этих деталях, и упускаю нечто важное… Блин, да кто такой Бор?..

— По донесениям, которые поступили до нападения на аллод, — говорил Жуга Исаев, всё в тот же вечер первого знакомства, — ты прибыл с Ингоса и был рекомендован для работы в отряде особых поручений. Да вот беда: нет уже ни одного живого человека, который рекомендовал тебя, хотя все письма подлинны. Мало того, нет ни одного известного нам человека с аллода Ингос, который бы мог тебя опознать. Все описания лишь косвенные: типа был когда-то, слышал кто-то и прочее…

Так, так, так… А что если Бор не выдуманная личность? Помнишь, как испугался Хатхар, когда ты сказал про Бёрра?.. Так, так, так… думай… думай… быстрее думай…

Предположим, что Бор — реальная личность. Выходит… выходит…

Слушай, а что если он был не после Сверра, а до? Что если его Искра выпущена из чистилища, чтобы… чтобы… Да твою-то мать! Ты мысль можешь сформулировать? «Чтобы» да «чтобы»!

Нихазов потолок! Свалился на мою башку, дери его раздери!..

Свалился? Точно ли? — я аж похолодел от внезапно возникшей мысли. — А если никакой потолок мне на голову не падал? Если кто-то… пытался меня убить… Предположим, он раскрыл меня, как лазутчика и… и…

Так, так, так… думай, соображай!

Да, я — лазутчик… Чей?.. Вот она, каверза какая!

Чей… чей… чей… Ни Империя, ни мятежники Лиги не знали истиной сути моего задания. И те, и другие, полагали, что я выполняю их поручения, а на самом деле… Негуса Хатхара…

Вот тебе и ларец в ларце!

Культисты то ли прямо, то ли опосредовано, но имели дела с обоими лагерями. Возможно, они и свели их вместе.

Да, весьма хитрая и тонкая игра. Она бы вышла… Хотя… хотя, на самом-то деле, ведь вышла. Просто Негус, а может его Хозяин — Тэп, кем-то подстраховались, словно предчувствуя моё беспамятство. Клемент погиб, секреты его работ по путешествию через Астрал, пропали… Правда, не все.

И ещё, думается мне, что история с Клементом связана не только с его исследованиями. Об этом и Карл ди Дусер говорил…

Кстати, а помнишь, Бор, в журнале капитана того корабля (эх, забыл его название), который разбился на острове Безымянного мага, было написано, что на аллод к Клементу были засланы лазутчики? Навряд ли это только обо мне говорили.

Нихаз бы это всё побрал! Ни чего не понятно!

Ясно же только одно: ко всем заварушкам причастны культисты Тэпа…

Но вот какие же цели они преследуют? Чего хотят?..

Стоп! — у меня в голове мелькнула одна мысль. — Ты, Бор, ещё один момент упускаешь: кто, собственно знал о том, что у тебя потеря памяти? Кому это говорил?.. Вот среди них и следует искать истинного предателя.

Кому… кому… А кому я сообщал?.. Многим… Но не все, конечно, были знакомы с Хатхаром.

И первым, кто приходит на ум — Карл ди Дусер.

Но смог бы он так быстро сообщить первосвященнику об этом? Все их магические штуки мне не известны… Возможно, Карл мог поведать обо всём Хатхару. Но зачем это ему? Магистр утверждал, что напротив — скрывается от культистов.

Вот почему я здесь, — проговорил Карл ди Дусер. — Испугался и бежал… бежал от культистов, от Хатхара… от Арманда… от всех. Думал скрыться далеко…

А если магистр врёт? Тогда спрашивается зачем?

Хорошо, с Карлом понятно, что ничего не понятно. Кто ещё причастен? Мне кажется, что первосвященник намекнул на того, кто мне близко знаком…

И кто это?.. Первосвет? Стояна?

Так… так… так… Давай пораскинем мозгами.

Я шёл последним, и на секунду остановился, глядя на своих товарищей.

Первосвет… простой паренёк… бесхитростный… Он, думаю, сразу отпадает. Не по его голове шапка.

Стояна… друидка… Подожди, а с какими людьми её сводили? Уж не с культистами?

Допустим, что с ними. А какие цели преследовала друидка? Неужто добровольно отправилась в Пирамиду, чтобы… чтобы… чтобы… Чтобы что?

Зачем меня звала? Что хотела? Или что хотели от неё?..

Одни вопросы! Аж зло берёт!.. Эх, Бор, совсем запутался!

Стоп! А кто сводил-то? — Бернар…

Бернар? Да ты, Бор, точно с дуба рухнул!

Но ведь очевидно же! И возьми во внимание его странное поведение, особенно в последнее время. Словно чего-то боится… Кстати, а помнишь, о чём тогда говорил Карл с Хатхаром? Что не все ди Дусеры предали дело. Кому-то пришлось и… «притвориться»…

— Кое-кто, я слышал, — прошипел Негус Хатхар, — бежал к врагам: к Дому ди Дазирэ. К Клементу…

— Не все, кто бежал, предали нас, — отрезал магистр.

Нет… нет… чушь! Это чушь! Бернар не мог и вашим, и нашим… Не верю! Просто не верю!

— Почему чушь? Так его точно никто не заподозрит. Да и какое ему дело до мятежников и им подобных? Они — расходный материал, разменная монета…

— Здесь слишком много «но». И возьми во внимание то, что Бернар — священник Церкви Света!

— Вот именно! Внедрился так, что и комар носа не подточит. Культистам того и надо…

— Не может он быть культистом Тэпа! Не может! Он ди Дусер и этим всё сказано… Ты вспомни, как он переживал, когда Фредерик ди Грандер хотел задержать Карла. Нет, Бернар не может быть предателем… Он и о Клементе отзывался только тёплыми словами.

— Врал. Маскировался… Ты сам вспомни, как он тогда в разговоре с Карлом испугался. Магистр должен был назвать чьё-то имя, но не сделал это. Почему? Скорее всего, догадался, но не выдал кузена… А Бернар может быть и не культист. Что мешало Негусу Хатхару использовать его в своих целях, поманив, скажем, благополучием ди Дусеров? Типа, ты нам, а мы вам…

Везде, куда не кинь — Бернар. Либо был, либо опосредовано участвовал… наверняка и сюда в порт напросился с церковниками. Услышал, о чём говорит Альфред ди Делис, понял, что надо вмешаться и вот он уже в Сиверии.

А почему не пошёл с нами в Проклятый Храм? Мог же… Странно как-то… странно…

— Выход! — крикнул ратник, идущий впереди. — Тут выход!

Через минуту мы очутились на узкой площадке. Впереди тихо светилось астральное море.

Побережье… Мы на побережье. Слава Сарну!

— Выбрались-таки! — обрадовано сказал Первосвет.

Он кинулся обниматься мне на шею.

— Выбрались, — кивнул я. — Вот только хорошо это, или плохо, пока не понятно.

— Ты чего? — удивился парень.

Первосвет со Стояной переглянулись.

А у меня в голове крутилась лишь одна мысль: кому доверять?..

Content

Александр Меньшов
Бледное солнце Сиверии

Часть 1. Дорога вдаль, в медвежий край…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть 2. Круги на воде

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть 3. Узлы на Нитях судеб

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 4. Цвет гнева

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть 5. Поправший смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23