Александр Меньшов

В краю молчаливого эха

Часть 1. Стоящие по праву

1

Утром затянул дождь. Мелкий, противный, Семён даже опечалился.

«Опять грязь месить, — бурчал он, кутаясь в дырявый плащ. — Хоть бы не подстыть».

Парнишка тут же высморкался и небрежно вытер прилипшие к пальцам склизкие сопли о штаны на колене, которые уже и без того в том месте блестели от лоска.

Его красивое юное лицо было слегка выпачкано сажей. На вид Семёну было не больше пятнадцати лет, но это только на вид. На самом деле ему уже было семнадцать с половиной. Ясные зеленоватые глаза паренька светились неподдельным любопытством и жаждой знаний. Уже прошло без малого три года, как родители отвезли его в столицу на обучение, выложив за оное немалую для себя сумму денег, собранных тяжким крестьянским трудом.

Не смотря на тщедушность и сухощавость фигуры, за которую он получил среди своих товарищей по учёбе прозвание Прутик, Семён был весьма крепок здоровьем. Вот, правда, чувство постоянного голода, присущее молодому растущему организму, почти никогда не покидало его. В первые полгода своей жизни в Новограде, паренёк всё никак не мог к этому приноровиться. А сейчас, благодаря всё тому же внешнему виду, торговки на рынках жалели Семёна (тут очевидно в них просыпался материнский инстинкт, да и своё «слово» говорила обманчивая внешность, указывающая на меньший возраст) и подкармливали вечно голодного отрока.

Правда, не все, что греха таить. Но Прутик уже знал к кому подходить, да помогать: поднести чего тяжёлого, либо переложить… За просто так он взял за правило никогда угощение не брать. Только за работу.

«Я же не попрошайка», — говорил гордо Семён.

И было в этой гордости что-то, заставлявшее с уважением относиться к худому невысокому парнишке со смышлёным взглядом ясных глаз. Марья Тихая, толстенькая коротконогая торговка, каждый раз после этой фразы ласково гладила Семёна по лохматым нестриженым волосам, бормоча под свой кривой крючковатый нос:

— Ох, дитятко, ты, дитятко!

Да и другие женщины, такие как Агапия Котова, Василина Нежданова и Анфиса Еремеева, улыбались в ответ да протягивали кто хлеба, кто кусочек домашней колбасы, сальца, картошки…

Но сегодня никого из них на рынке не будет — твёрдо знал Прутик. Так что придётся как-то выкручиваться самому. Парень вздохнул и прикрыл глаза.

Ночевал он как обычно в сарае у Овсова — уважаемого во всём Светолесье коневода. Его завод славился на многих аллодах. Иван Силантьевич разводил породистых ухановских рысаков — лошадей одинаково хороших и для боя, и для плуга. Как-то подвернулся случай, который и свёл меж собой Овсова да Семёна. Последний стал свидетелем кражи любимой породистой матки коневода по прозвищу Камея и вовремя поднял крик. Воров задержали, а Семёну в знак награды Иван Силантьевич разрешил жить в своём тёплом сарае под самой крышей. Здесь парнишка проводил уже свой второй год, зимой кутаясь в солому, а летом перебираясь поближе к оконному проёму.

Судя по всему, в этот ранний час в порт прибыл очередной корабль. К пристани потянулись телеги и полусонные ватаги грузчиков. Семёну было хорошо видна дорога, разбитая до нельзя. Столичные власти всё обещали вымостить её булыжником, да, видно, то ли руки не доходили, то ли в казне было пусто.

Прутик открыл глаза и увидел одинокую мужскую фигуру, уверенно шагающую к воротам города.

«Очередной искатель счастья, — почему-то подумал парень, зевая во весь рот. — Наверное, или охотник, или наёмник… Скорее, второе».

Человек вдруг остановился и повернулся в сторону сарая. Семён вздрогнул: не смотря на солидное расстояние, ему показалось, что незнакомец глядит прямо на него, сквозь оконный проём, будто точно ведает о тайном присутствии кого-то живого под крышей этого строения. В какое-то мгновение Семёну показалось, что в его сторону направились несколько зловещих туманных теней. Сначала они поднялись кверху, закружились над незнакомцем, а потом устремились к сараю.

«Как вороны», — мелькнуло в голове сравнение, но в следующую секунду марево развеялось.

Однако паренёк сжался в комок и нырнул в сено.

— Чего это я? — удивлённо забубнил Семён. — Чего испугался-то? Подумаешь, поглядел в мою сторону… Мало ли кто куда глядит!

Парень осторожно приподнялся и посмотрел: снаружи уже никого не было.

— Пропал? Или показалось?

Семён удовлетворёно выдохнул и потянулся. Пора было уже собираться в университет. В случае опоздания пареньку грозила какая-нибудь дерьмовая работёнка в одном из дерьмовых местечек школы. Да и такая, что до глубокой ночи делать придётся.

Прутик ловко слез вниз, накинул на себя плащ с небольшой прорехой на заднице, натянул на босу ногу разваливающиеся башмаки и двинулся в путь. Несколько минут, и он вышел на прямую, ведущую прямо к воротам. С соседних улочек плелись такие же бедняги, как и Семён, да разномастные работяги, для коих в Новограде было полным-полно всяких дел. Благо, в таком большом городе они никогда не кончались.

Караульщики у ворот лениво глядели на серую толпу. За много лет своего стояния на этом месте, они многих уже знали в лицо. С кем-то иногда заговаривали, кого-то ругали, а, в прочем, были весьма безразличны.

Семён прошмыгнул под аркой и вошёл внутрь города. Мелкий дождик чуть поутих, но когда Прутик достиг первого перекрёстка, припустился с утроенной силой.

Тихо ругаясь, парнишка пошёл по-над стенами домов. Тут ему показалось, что дождь потише.

Семён вжал голову в плечи, пытаясь уклониться от холодных капель, затекающих за шиворот, при этом уставившись себе под ноги, и тут же налетел на какого-то человека.

— Извините, — забормотал парень, пытаясь обойти путника.

Прутик чуть приподнял взгляд и обомлел: это был все тот же незнакомец, который полчаса назад проходил мимо сарая. Именно он глядел в окно, чем вызвал у Семёна приступ страха.

Вот и сейчас этот человек внимательно смотрел на паренька, который в него врезался. Его кинжальный взгляд привел Прутика в неописуемый ужас. Мало того, Семёну вдруг почудилось, что они тут не одни. Будто рядом с незнакомцем ещё кто-то стоит…

«О, Тенсес! — судорожно глотнул парень. — Вот попал!»

Он уже представлял, как этот наёмник вынимает один из своих мечей и сносит голову Прутика с плеч.

Но ничего подобного не произошло. Семён живо обошёл незнакомца и быстро ретировался с места.

«Фух! Пронесло, — облизал губы парнишка. — О, Тенсес, сколько же в столицу всякого отребья лезет! Как его стражники пропустили? Я бы на их месте сто раз подумал да поостерёгся».

Впереди замаячили шпили главного корпуса университета. Такие бедолаги, как Семён, тоже брели под дождём к серым зданиям школы. Те, что побогаче, приезжали в каретах, либо верхом.

Надо сказать, что после падения первой столицы Кании, в ту страшную ночь, когда открылись порталы и в Сарнаут хлынули полчища астральных демонов, в небытие кануло и всё, что когда-либо было создано человеческими руками в этом старом городе. Пропали древние здания, построенные ещё до Новой Эры; красивейшие сады с чудесными фонтанами; великолепные храмы; первый в мире общественный госпиталь; большая библиотека, хранившая сотни старинных рукописей с научными и магическими знаниями; школы разного толка и направления; императорский университет, основанный кем-то из Валиров… Всего сразу не перечислить.

Одним из тех, кому чудом удалось избежать ужасной гибели, был некий Иван Гусев. Это, пожалуй, был самый образованнейший человек старой столицы, декан кафедры алхимии и магии стихий, большой учёный и успешный организатор. Именно ему Новоград обязан созданием собственного университета. Заручившись поддержкой некоторых Великих магов, таких как Клемент ди Дазирэ, он добился от новых властей города того, что были заложены и построены первые корпуса этого научного учреждения.

В отличие от уже существующих университетов, таких как Ливеринский на Умойре, Ростокский на Фороксе, Эппенской высшей эльфийской школы на Тенебре — новое учебное заведение планировалось сделать общедоступным для любого жителя Лиги, будь ты хоть эльфом, хоть человеком, хоть гибберлингом. Сюда были приглашены многие известные учёные и маги, художники, скульпторы, писатели. Был создан так называемый Совет Трёх, которому было поручено управление делами университета, а именно заботой об учениках. Общее число преподавателей на тот момент доходило до двухсот, а студентов до нескольких тысяч.

Иван Гусев стал первым ректором университета. При нём была создана обсерватория, несколько лабораторий, музей и библиотека. Руку к последней приложил ближайший друг Ивана — Клемент ди Дазирэ. Именно он первым передал часть рукописей из собственной библиотеки, отчего здание книжного хранилища стало прозываться Клементиниумом.

Во время одной из своих экспедиций Иван Гусев пропал. До сих пор неведомо ни куда он направлялся, ни где был в последний раз.

Лигийский университет стали поочерёдно возглавлять разные личности. Большая часть из них имела своё видение будущего учебного заведения. Принцип Совета Трёх, в котором изначально присутствовали три «фракции» — эльфы, люди и остальные не титульные нации, такие как гибберлинги, свободные гоблины и даже орки, стал постоянно нарушаться, переходя в руки канийцев. Эльфы, преподававшие в этом университете, вскоре ушли. Кто вернулся в Ливерин, кто в Росток, а большинство в Эппен. А после того, как своё влияние на университет стала оказывать ещё и Церковь, добившаяся появления в нём собственной кафедры, многие весьма способные ученики перебрались в другие школы.

Единственное, что какое-то время ещё сохранило дух первого ректора Ивана Гусева — была библиотека. Таким количеством книг (в том числе и запрещённых), собранных со всех уголков Сарнаута не было нигде. Сюда съезжались с многих уголков Лиги. Изучали и древние, и новые работы, как учёных, так и магов, и алхимиков, и исследователей Астрала, путешественников, поэтов да писателей…

Но вот теперь, правда, попасть в Клементиниум стало весьма затруднительно. Часть секций закрыли для общественного пользования. А со временем ограничили даже и для некоторых преподавателей Лигийского университета.

Но эта школа пока ещё по-прежнему принимала в свои стены и разночинцев, и представителей иных рас. Конечно, количество и уж тем более качество обучение упало в разы, как, в прочем, сократилось и количество желающих учиться…

Внутри здания было не многолюдно. Семён живо поднялся по ступеням на третий этаж и тут же натолкнулся на процессию учителей, шествующих за ректором. Тот довольно нудным монотонным голосом что-то им всем рассказывал. Но ощущение было такое, словно никому из преподавателей это было не интересно. Хотя все они делали каменные лица, за которыми было невозможно проглядеть эмоции, одолевающие их сознание.

Ректор даже не глянул на Семёна, будто тот был пустым местом и продолжил свой спуск вниз.

— Замечание! — рявкнул кто-то над самым ухом.

Прутик тут же прижался к стене. Над ним нависала громадная грузная фигура декана с кафедры алхимии.

— За что? — пролепетал Семён.

— За что? Почему не приветствовал ректора?

— Я… я…

— Он приветствовал, — послышался тихий голос позади декана. — Вы просто не заметили.

Заступился за Семёна учитель истории — темноволосый уже немолодой человек по имени Роман Погорелов.

— Да? — декан удивлёно вскинул брови.

— Да-да, вы просто не услышали. А я заметил.

— Гм! — алхимик недовольно хмыкнул и пошёл вниз.

Погорелов слегка шлёпнул Семёна по лбу, мол, будь внимательней.

— Что у тебя сейчас? — сощурился он.

— Да так… грамматика…

— А! Ясно… После загляни ко мне. Голодный, небось?

Семён кивнул и поплёлся дальше.

Учёба в ординарных классах, вернее те предметы, которые там преподавали, ему были скучны и неинтересны. Все эти риторики, грамматики, синтаксимы… То ли дело история, или канийский да эльфийский языки… философия… Тут Семён показывал не дюжие способности. Хотя не все считали его перспективным учеником.

— Вздорный, ленивый… дисциплина отсутствует, — так характеризовал Прутика декану один из преподавателей. — А главное: он постоянно пытается спорить.

— Отправьте его в помощь к Богумилу. Надеюсь, тот живо ему отобьёт охоту пререкаться, — отмахнулся декан.

Так Семён волей-неволей оказался в библиотеке. Ему теперь частенько приходилось прибираться в пыльных залах и комнатах Клементиниума, помогая весьма ленивому борову Богумилу. Вернее, выполняя за оного всю работу.

Но нет худа без добра. По каким-то непонятным причинам, неприветливый грубый толстяк-сторож, с фигурой, что пивная бочка, отчего-то вдруг благоволил к худенькому мальчишке. Периодически он стал разрешать Прутику час от часу почитывать кое-какие книжки.

— Только же смотри, чтобы ни-ни! — хмурился сторож.

У него был распухший от постоянных пьянок красный нос, влажные жабьи глазки и громадные уши. Богумил некогда и сам был учеником Лигийского университета, но из-за своей лени и тупости, а также недалёкости, не закончил оный. Зато смог устроиться смотрителем в Клементиниум, и потому считал сию должность весьма важной.

Семён живо принимался за работу, а когда видел, что Богумил уже доходил до нужной кондиции, во время которой его опьяневший разум погружался в сон — он отправлялся в закрытые секции. Тут, при тусклом свете огарка свечи, парнишка рыскал среди толстых фолиантов, разыскивая любопытные по своему содержанию книги.

Читал он запоем. Иногда задерживаясь в Клементиниуме до самого утра. И вот едва только забрезжит солнечный свет, осторожно выбирался вон, чтобы не дать повода для подозрений ни сторожу, ни кому иному.

Любимым предметом Семёна была история. Наверное, поэтому Прутик быстро нашёл общий язык с преподавателем этой науки — Романом Погореловым. Тот был одним из первых выпускников Лигийского университета, и помнил Ивана Гусева. Когда Роман оставался с глазу на глаз с Семёном, он частенько начинал поругивать нынешнее руководство школы.

— Раньше в университет брали всех без оглядки на сословие, благосостояние и расовую принадлежность, — хмурился Погорелов. — Скажешь кому, что, мол, учился в Новограде у Гусева — так на тебя глядели, как на… на… на… Эх! Вот время-то было! А сейчас? Половина университета в запустении. Представляешь!

— Ну, теперь многие идут в Астральную академию, — попытался сказать слово Семён.

— Куда? При чём тут академия? Сравнил тоже золото с грязью! Слава Лигийского университета гремела во всём Сарнауте! Было честью преподавать на его кафедрах.

Потом разговор скатывался к самой истории. Погорелов с жаром рассказывал Семёну о древних временах и народах: о могучей империи Джун; о людях племени Зэм; о том как появились хадаганцы; об эльфах и Битве за Красоту; об Исахейме, Древе и гибберлингах; о могучей Орде орков… Рассказы были столь удивительны, полны кипучих эмоций. Слушая их, Семён окунался в море великих событий и не менее великих открытий. Перед внутренним взором паренька вставали империи, они росли и приходили в упадок, порою гибли. На их месте возникали новые империи, новые державы. Целые народы и расы сражались друг с другом, боролись за свою свободу, за само право на жизнь.

Погорелов немало рассказывал о том, что случилось после Катаклизма. О непрекращающейся войне между Канией и Хадаганом. О том они превратились в могучие государства.

— Я знаю, что ты ходишь в Клементиниум, — вдруг сказал Роман. — В его закрытые секции.

— К-к-как… это…

Семён побледнел и отпрянул назад.

— Ты не бойся, об этом никто не узнает. Но мой совет — будь осторожен. Богумил много пьёт и может сдуру сболтнуть лишнего. Если о том прознают в Совете Трёх… думаю, ты сам понимаешь, что тебя ждёт.

— Но я… я…

— Ты стал сам себя во многом выдавать. На днях спорил с преподавателям по зуреньскому языку, так?

— Он не верно трактовал…

— Верно, или неверно, но ты своими замечаниями уже привёл к тому, что преподаватель вновь пожаловался декану. Я сам это слышал. Пришлось вступиться, поясняя, что сие моя вина. Мол, это я тебе как-то рассказывал. Мне сделали предупреждение…

— Извините, — покраснел Семён. — И что мне делать?

— Эх! Коли бы я знал!

— Если выгонят, то… то… мои родители…

— Ладно, не кисни!

Семья Семена по крестьянским меркам была небольшая. Сам же Прутик стал третьим ребёнком, а ещё единственным мальчиком… среди шести сестёр.

Вдруг защемило сердце, стоило только вновь подумать о родителях, о сёстрах, о друзьях и приятелях, оставшихся в родной деревушке.

«А как там сейчас, наверное, славно! — мелькнула в голове добрая мыслишка. — Не то, что тут…»

Новоград, даже не смотря на относительную близость к родной стороне, казался совершенно чужим местом. К примеру, приход весны здесь никто не праздновал.

«А вот у нас, наверное, уже приготовились к посевной… Вспахали землю… или ещё пашут», — Семён закрыл глаза. Тут же сразу запахло сырой землёй. И при чём запах этот был такой сладкий… родной… Даже сердце защемило.

Издалека послышался томный женский голос. За ним второй… третий….

При-и-иди к нам, весна-а,

Со-а-а ра-адостью!

Со-а-а велико-ай к нам

Со-а-а милостью-ю-ю!

И всё это с такой мощью, с такой силой, словно… словно слова вырывались, без преувеличения, из самого сердца.

Пашня… смех… вон мать… отец в посконной рубахе… в старых латаных портках… Семён точно помнил его сильные высушенные руки… сожжённое солнцем лицо… А какой у него громкий бас… заведёт песню, что аж до печёнок пробирает… Стоит зной… жара… а все вокруг трудятся, валят густые стены ржи… видны почерневшие спины… и шеи, блестящие от пота… Много людей… бойких девчушек… озорных парней… все косят… слышится весёлый свист, прибаутки…

«Интересно, — думалось Прутику, — мне хоть когда-нибудь… удастся вернуться?»

От подобной мысли стало страшно. С одной стороны, его сильно тянуло на малую родину. А с другой… с другой — хотелось поглядеть на мир. Выучиться и отправиться путешествовать.

Семён за свою недолгую жизнь побывал пока лишь в двух местах. Первым из них была его родная деревушка на северо-западе Светолесья. На картах и документах она значилась, как Заячье. Тридцать с лишком дворов — вот и вся её бытность.

А вторым местом стала столица. Прутик до сих пор помнил, как поразили его подымающиеся к небу каменные стены с острыми зубцами, бойницы громадных пузатых башен, позолоченные купала церквей, белоснежность их высоких стен, мощённая брусчаткой мостовая… Они ехали с отцом в старенькой телеге, заднее колесо которой постоянно скрипело, хоть смазывай его, хоть не смазывай.

Будучи ещё несмышлёным любопытным мальчишкой, ковыряющимся в носу, Семён сидел с открытым ртом, глядя на всю эту мощную красоту, на огромное скопление людей… Да что там людей! Эльфов, гибберлингов, гоблинов… На всадников и их скакунов в богатых сбруях, на богатырей-стражников сурово взирающих на гостей и жителей Новограда, на торговцев диковинным товаром. Все деловито суетились, некоторые брезгливо морщились, глядя на еле ползущую телегу.

Здания на центральной площади впечатляли своей монументальностью. Казалось, что подобное ни люди, ни эльфы, ни кто-либо иной из живущих в Сарнауте не был способен создать. Что всё это имеет божественное происхождение.

Потом глазам предстала башня Великого Мага. Семён задрал голову, пытаясь увидеть её купол.

— Тятя, она до самого неба, что ли? — дёрнул Прутик отца за рукав.

Тот неопределённо пожал плечами и вздохнул.

И, наверное, вот именно тогда, Семён вдруг для себя понял, насколько интересен мир вокруг. Сколько ещё мест есть на свете, где он не бывал. Сколько диковинок, чудес. Почему-то казалось, что весь Сарнаут вот именно такой, как Новоград. Потом Прутик не раз бегал на пристань, слушал рассказы матросов, солдат, торговцев. В его голове рисовались дивные далёкие аллоды с их необычной природой и жителями. А древние строения, вроде джунских развалин, пирамид людей Зэм — в сознании Семёна вообще казались чем-то из ряда вон выходящим.

И сейчас, открывая книги, особенно эльфийские, он в первую очередь разглядывал иллюстрации, жадно впитывая каждую их деталь. Потемневшие от времени страницы, исписанные ровными идеальными буковками, томно «дышали» такой необычной силой и некоторой «магией», притягивающей пытливый разум паренька, словно муху на мёд…

— Не спать! — резкий подзатыльник вывел Семёна из заоблачного состояния.

Преподаватель грамматики сердито сверкал глазами. От его баса дрогнула штукатурка стен:

— Ты слышал, что я сейчас сказал?

— Извините, нет…

— Выйди вон! Вон! Я сегодня же доложу декану.

Семён послушно кивнул и направился к дверям, сопровождаемый шутками своих товарищей…

2

В самой столице было до жуткого грязно. На мостовой валялись клоки потемневшего сена, «яблоки» конского навоза, какие-то помои, кожура, ботва. Такое ощущение, что находишься на городской свалке. А ещё добавь слякоть, грязь, кое-где не растаявший лёд и снег, сырые каменные стены, поросшие тёмным мхом, угрюмые лица прохожих — всё смешалось в одну картину, приобрело один скучный серый оттенок.

Три дня Первосвет добирался из Сиверии до столичного порта. Корабль слегка потрепало, он попал в небольшую астральную бурю, но всё обошлось.

Гигант полчаса назад миновал ворота и сейчас стоял у фонарного столба, разглядывая разношёрстную толпу. Весеннее солнце слепило глаза и те болезненно слезились. После Сиверии, такая картина была весьма непривычна. Первосвет никого не искал, просто не знал, чем заняться. Дело в том, что его вызвали к самому Избору Иверскому по какому-то тайному «секретному делу», да такому, что командор зачитал эти последние слова из послания с торжественным шёпотом. Также там говорилось, что надо явиться в башню Айденуса к вечеру сегодняшнего числа. Корабль же прибыл в полуденный час. Так что времени до аудиенции было хоть отбавляй.

И всё же гиганта волновал этот странный неожиданный вызов, и не просто в столицу, а к самому Избору Иверскому… Почему? Зачем? Неужто переводят? Тогда отчего вызывает сам глава Защитников Лиги? Зачем секретность?

В животе жалобно заурчало.

— Да-да, надо бы подкрепиться, — пробормотал сам себе под нос Первосвет.

В его котомке было уже пусто. Денег в кошельке тоже не ахти как много. А добрыми знакомыми наш гигант толком тут и не обзавёлся.

Можно было бы прошвырнуться по рынку. И это было неплохой идеей.

Через полчаса блуждания по унылым новоградским улочкам, Первосвет добрался до лоточников и купил у одной молодухи несколько пирожков. Пока ел, слушал речь в немногочисленной толпе сутулого длинноногого глашатая, который совершенно бесцветным голосом рассказывал о новостях в Кватохе, о состоявшемся суде над каким-то Сенькой Путником. А в конце объявил об утерянных вещах, которые хранились в Городском приказе. Закончив свою речь, этот шустрый малый живо отправился к ближайшей таверне, где стал зазывать посетителей. Сразу было видно, что сие дело ему ближе, нежели монотонное зачитывание наизусть указов или распоряжений.

Городские власти сквозь пальцы смотрели на подобные подработки глашатаев. Мало того, они даже не пытались им воспрепятствовать. Поэтому эти ребятки больше занимались набиванием собственного кармана такими делами, как объявление о продаже в кабаке или таверне вина по определённой цене, другие бегали на публичные аукционы и там кричали о торгах с молотка. Некоторые зазывали посетить купеческие лавки, где продавались ткани, пряности, украшения, да мало ли чего ещё. Понятно, что всё это делалось не по доброте душевной, а за неплохое вознаграждение.

А с другой стороны, те же городские власти запрещали торговцам самим выкрикивать о товарах, которые они собирались продавать, грозя им немалыми штрафами. Аргументировалось это тем, что горожане, мол, жаловались на создаваемый теми шум. Выходило, что власти как бы подталкивали торговцев к использованию в подобных целях глашатаев. (Будто они своими выкриками создавали меньше шума.)

Сие противоречие Первосвет сам для себя оправдывал только тем, что официальным «крикунам» Городской приказ платил скудно. А чтобы глашатаи не разбежались, тот давал им своего рода привилегии в виде «подработки» зазывалами.

Набежавшие было тучи, развеялись и, снова, выглянуло весеннее солнце. А вместе с ним потеплело и на душе.

Первосвет приговорил пирожки и довольно погладил себя по брюху.

— Работёнку ищешь? — послышался хриплый гнусавый голос сзади.

Наш гигант обернулся и несколько удивлённо поглядел на щуплого доходягу, опирающегося на длинный костыль. Одна его нога — левая — была замотана у ступни грязнющими кусками ткани. И вообще, от этого давно не мывшегося человека, несло как от прокисших щей.

— Есть что предложить? — просто так спросил Первосвет, вытирая жирные ладони о свою куртку.

— Могу свести с кем надо, — оскалился незнакомец. — Ге-э…

Его рот был полон гнилых зубов. Меж ними сильным контрастом проглядывался красный язык, очень смахивающий на кусок свежего мяса.

Первосвет сощурился и ещё раз окинул взглядом человека перед собой. Ну, жулик жуликом, а костыль это лишь подтверждает. С таким пойдёшь и в тихой улочке схлопочешь дубиной по башке. Оберут, ограбят и кинут под стену.

— Я подумаю, — недовольно бросил Первосвет.

— Так я не понял: работа нужна? Али как? — нагловато просипел незнакомец.

Тут из-за угла показались несколько стражников. Они весело болтали друг с другом, а заметив калеку, тут же сменили направление своего пути.

— Ба! Какие всё лица! — загоготал один из них, который, судя по пластине висящей на шее, был старшим в этой компании караульных.

Остальные стражи подступились к Первосвету и с вызовом уставились на него.

— А ты что за гусь? — судя по всему, они посчитали гиганта сподручным этого столичного жулика.

— Я? Прохожий, — насупился Первосвет.

— Из Темноводья?

— А что-то не так?

Стражи переглянулись меж собой и стали поближе. Первосвет увидел, как ловко улепётывает калека. Он воспользовался ситуацией и решил уносить отсюда ноги, пока городская охрана «обрабатывает» столичного гостя-лопушка.

— Чего делаешь, прохожий, в Новограде? — спросил старший.

— Гуляю.

Стражники вновь загоготали. Судя по всему, их смешил говор гиганта.

— В чём дело, ребятки? — послышался грубый оклик слева.

Все обернулись на него. Первосвет тут же узнал говорившего. Это был Бор.

За тот год, пока они не виделись, лицо северянина стало «острее». Хотя он по-прежнему брил виски, носил всё те же одежды грубого пошива. На ногах были торбазы, на поясе фальшион, «кошкодёр» и сакс…

Да, это всё тот же Бор, — внутренне заулыбался Первосвет. Он был очень рад видеть старого товарища.

На удивление спесь со стражников мигом слетела. Старший заблеял что-то невразумительное, а едва Бор приблизился, и вовсе замолчал. Все уставились на блестящий жетон, который нагло выглядывал из-под незапахнутой куртки. То была небольшая бронзовая пластина овальной формы, висевшая на тонкой цепи вокруг шеи, и на которой был выдавлен орёл, взирающий вниз в поисках добычи. Его крылья были чуть приподняты, будто он уже увидел врага, и готовился кинуться на него.

Сыскной приказ. Да, это был их жетон. Тут ни с чем не спутаешь.

Всем показалось, что от северянина тут же потянуло чем-то… чем-то… властным, и от того страшным… ужасным… Первосвет даже и сам чуток трухнул.

Бор буквально вонзил свой взгляд в стражника. И будь он физически ощутимым, вроде меча, то прошил бы солдата насквозь.

— Нам сказали… приглядываться к тем… к тем, кто из Темноводья… вы же знаете…

Голос стражника дрогнул. Остальные его товарищи потупили взоры и смотрели в землю.

— Я надеюсь, что всё в порядке? — от голос Бора по спине побежали «мурашки».

— Да… да… в порядке…

Городская охрана тут же постаралась быстро смотаться с этого места.

— Знаю таких, — ухмыльнулся Бор. — Они храбры, пока чувствуют собственную силу. Стоит посеять в их душах сомнения… то этих «храбрецов» будто ветром сдувает. Уж больно собственной шкурой дорожат. А что до чужой…

Едва солдаты удалились на солидное расстояние, Бор и Первосвет обнялись.

— Давно же мы не виделись! — заулыбался гигант. — Не знал, что ты здесь, в Новограде. Давно?

— Да уж неделю. Кстати, я тоже не думал, что ты уже вернулся.

— Да вот… вызвали к самому Избору Иверскому, главе Защитников Лиги.

Бор заулыбался:

— Быстро же они… Ясненько… Уже сходил к нему?

— Мне на вечер назначили. А что?

— Ты где остановился?

— Да пока нигде.

— А я у эльфов. Выделили приличную комнатушку… Думаю, на двоих как раз сойдёт.

Бор хлопнул товарища по плечу.

— Айда прогуляемся! — бодро предложил он. — Мне тут к гибберлингам надо заглянуть. Ну что, со мной?

Первосвет кивнул головой.

У входа в гибберлингский квартал было много стражников. Они праздно стояли друг подле друга, о чём-то переговаривались, но едва заметили две приближающиеся вооружённые фигуры, тут же выступили вперёд.

— Стой! — рявкнул десятник, вскидывая руку вверх. — Кто такие? Куда с оружием?

Бор и Первосвет переглянулись. Жетон Сыскного приказа, судя по всему, на стражу не действовал также магически, как на их предыдущих товарищей.

— Вы что же не слышали объявление Городского приказа? — продолжал десятник. — В этот квартал теперь не войдёт ни один человек… или эльф, или гибберлинг у которого будет оружие. Метка есть?

— Какая? — не понял Бор.

— Разрешительная… Значит нет. Тогда снимайте свои цацки.

— Почему? — спросил Первосвет.

— Во избежание столкновений между гибберлингами и иными расами…

— Мы не так давно приехали в столицу. Давно ли такие нововведения? — проговорил Бор. — Что, собственно, случилось?

— Дней десять назад какие-то молодчики ворвались на местный рынок и побили немало торговцев да покупателей. Слава Тенсесу, никто из них не погиб, но всё же есть тяжко пострадавшие. Кое-кому выбили глаз, другому сломали руки… Ну, и прочее в том же духе.

— И кто же те молодчики?

— Кто? Да знамо кто! — воскликнул один из стражей.

Но увидев недовольный взгляд десятника, он тут же умолк.

— Хотите пройти — сдавайте свои цацки! — строго повторил глава стражников.

Бор напрягся, а Первосвет тут же скинул свой скеггокс, а затем снял с пояса и меч. Северянин некоторое время мешкал, о чём-то раздумывая, а потом тоже аккуратно снял клинки.

Стражники живо приняли оружие и унесли его вглубь небольшой комнатушки, находящейся в надвратной башне.

— Можете проходить, — хмуро бросил десятник, протягивая бирки и отступая в сторону.

В квартале было многолюдно. Местная обстановка весьма разительно отличалась от остальной части города. Складывалось ощущение, что ты и не в Новограде, а в каком-то гибберлингском поселении. Конечно, здесь тоже не всё было, так сказать, в «классическом» стиле этого народца, однако колорит ощущался.

Первосвета тут всё удивляло. Честно признаться, не смотря на то, что гигант прожил какое-то время в столице, в этом квартале он был всего лишь во второй раз. Правда, и первый можно тоже не особо считать за «ознакомление». Ведь, Первосвет тогда был изрядно пьян, и если бы не вмешательство Бора, то… Ну. В общем, все могло кончится скандалом. Н-да-а!

Северянин довольно ловко двигался между снующих мохнатых фигурок. С некоторыми из гибберлингов он даже заговаривал на их языке. Те ему дружественно отвечали.

Первосвет прямо-таки не узнавал своего товарища. Что-то в нём было иным. Даже походка и та казалась странной… Он двигался очень быстро, какими-то рывками, и Первосвет при всём старании никак не мог догнать Бора.

Через пару десятков минут показался дом послов Сивых.

— Нам туда, — кивнул Бор и чуть улыбнулся.

— Зачем?

— Ну… скажу так: для моего будущего дельца надо бы во всём разобраться самому. Не стоит полагаться только на мнение других. Кватохскую кашу не расхлебать, если не понять сути происходящего.

Первосвет ничего не понял, но вопросов задавать более не стал.

Послы Сивые — Асгерд, Торвар и Стейн — радостно встретили гостей и тут же проводили их в свой дом.

— Нам приходило письмо от Старейшины, — говорил старший из «ростка». — Если вам необходима какая-либо помощь, можете смело…

— Пакка пфер, пакклат… Спасибо, благодарен! — улыбнулся Бор лишь уголками губ. — Я здесь с визитом вежливости. Кстати, мы слышали, что у вас в квартале произошло какое-то кровавое столкновение, верно?

Сивые недовольно хмыкнули и переглянулись.

— Столкновение! Можно и так сказать, — Асгерд дал знак своим братьям, и те стали живо накрывать на стол. — Всё дело в том, что недавно Городской приказ разрешил увеличить нам число ремесленников.

Бор нахмурился и попросил пояснить.

— Примерно лет, эдак, десять назад Цеховой совет Новограда принял вынужденное решение о регулировании количества ремесленников для каждой, так сказать, расы. Они тогда говорили, что это благостно повлияет на конкуренцию, качество продукции… Что таким образом все буду уравнены в возможностях. В общем, мы, гибберлинги, согласились и спокойно выкупили свои места, то есть получили право на работы от Городского приказа. Сейчас у нас в квартале есть с десяток кузниц, сколько-то там кожевенных мастерских, оружейных… портняжных… Здесь же обитают главы горняков, варят свои зелья травники, знахари… Тут много ещё кого помельче и попроще. Всех перечислять — язык устанет.

— И что случилось?

— Население растёт, а с ним и спрос! — продолжил Асгерд. — Сначала мы добились разрешения на увеличение числа подмастерий, но… но этого уже сейчас оказывается недостаточно. Вот сам посуди: большая часть заказов приходит к нам. А почему? Цена, качество… сроки… Да и не всё можно получить в иных кварталах. И вот на последнем собрании нам удалось повлиять на Городской совет, и мы договорились о разрешении на увеличение количества самих ремесленных мастерских. Объясняли всем, что сейчас наша столица строится, растёт благосостояние её жителей. Им всем требуется качественный товар… А где его взять? Закупать на иных аллодах?

— Я так понял, что вы всех убедили?

— Ну, да! А тут ещё нашим умельцам удалось выхватить заказы на снабжение гарнизона. Тут и провиант, и оружие… Жирный заказ. Да ещё договариваемся о снабжении солдат на Святой Земле. Надеемся, что дело выгорит…

— Ясно… Кому-то это не сильно понравилось, верно?

— Да… верно… В наш квартал в самый разгар дня ворвались какие-то вооружённые люди. Они прятали свои лица. Пытались устроить пожар… Пока кинулись их прогонять, многие пострадали.

— Но дело даже не в этом, — вставил своё слово Торвар. — Ты, брат, скажи, как к нам, к гибберлингам, что живут в столице, стали относиться местные жители.

Асгерд поднял руку кверху в знак тишины.

— При чём тут местные жители? Не путайте грешное со святым!

— Не путайте? — насупились братья.

— Новоград — это своего рода зеркало, — спокойно продолжал посол. — В нём отражается всё, что происходит в Кватохе… А вообще, горожанам… большей их части, нравится и наш рынок, и то, как справляются с заказами наши ремесленные мастерские. И дело в другом! Конкуренция… если честно, то «стычки», так сказать, были всегда, — стал как бы оправдываться Асгерд. — Просто сейчас их число стало больше. А…

— Побольше! — фыркнули и Торвар, и Стейн. — Ежжа пфу сагзир! (Ну, ты и сказал!)

— Не слушай их, Бор, — отмахнулся Асгерд. — Они сами не понимают о чём говорят. Я не позволю подогревать в нашем сообществе эти… эти… гнусные настроения. Люди, гибберлинги, эльфы — суть одна сила. И нечего противопоставлять одну расу другой, мол…

— Противопоставлять? — недовольно забурчали братья. — Это не мы бегаем с призывами гнать из столицы «зверьё». А ночные марши с именем этого на устах… как его?.. Белого Витязя! Ты вспомни, как…

— Всё это зло имеет свои корни, — отвечал им старший брат. — Оно ползёт, как паук, из Темноводья, из самого сердца земель Валиров.

Первосвет тут же напрягся. Его лицо покрылось красными пятнами. Оно и понятно: кому приятно слушать гадости про свой родной край.

— Я бы попросил быть… — начал он сердито.

Но тут голос подал Бор:

— А кому это всё выгодно? Вы знаете?

Сивые умолкли. Послы некоторое время о чём-то думали.

— Возможно, это какой-то сговор, — сказал Асгерд. — Мы обращались к Жуге Исаеву, но пока безрезультатно. Понимаешь, Бор, сейчас никому не легко. К примеру, даже торговцы из числа канийцев, и те боятся отправляться караваны в Темноводье.

— Да, сколько уже было нападений на их караваны на Битом тракте! — вторили братья Сивые. — Эх!

Наконец, стол был накрыт и все расселись вокруг него. Гибберлинги открыли бочку с пивом и протянули Бору с Первосветом по громадной кружке пенного напитка.

— Вы ведь, мой друг, тоже желаете отправиться в Темноводье? — вдруг спросил Асгерд. — Старейшина о том писал.

— Фара. Ог хваз? (Собираюсь. А что?) — Бор скинул брови.

— Будете в Старой слободке, той что недалеко от Замка Валиров, найдите там семейку Ушлых. Они уж давно обосновались в тех местах. Торговлей промышляют… да и вообще… Я отошлю им письмо совиной почтой, предупрежу. Попрошу помочь.

— Буду благодарен, — и Бор, подняв кружку, сделал несколько мощных глотков. — Хорошая штука… душистая. Попробуй, брат. И не дуйся на хозяев. Они правду говорят.

— А вы из тех краёв? — удивлёно спрашивали Сивые. — Простите, коли обидели.

— Да, ничего, — гигант насупился и махнул рукой.

Он тоже взял свою кружку и тут же осушил её до самого дна.

— Да-а-а, — хмыкнул Первосвет. — Согласен, хорошее пиво…

— Что вы решили предпринять после того нападения? — перебил Бор, вдруг деловито интересуясь у послов.

— А что тут предпринимать? Городской приказ наконец-то решился на кое-какие меры… Сами видите, что обстановка в столице напряжённая. Тут ещё сказываются дела на Новой Земле, — тут Асгерд подмигнул Бору, мол, ты понимаешь о чём я. — В общем, как мы поняли сам Айденус взялся наладить в Новограде мир.

Посол резко замолчал и нахмурился.

— И как это сделать? — решился на вопрос Первосвет.

— Как? Через несколько дней будет повод: День Основания нашей славной столицы. На Совете приняли решение о народных гуляньях аж целую неделю!

— Неделю! — гигант присвистнул.

— Да… Сначала отбудем День Основания. А потом, Айденус предлагает отметить и Час Пробуждения… Это эльфийский праздник. По преданиям, 11 дня месячника Святого Рокоита, дух которого твёрд, аки…

Бор тут же скорчил недовольную мину.

— А поближе к существу можно?

— В этот день первый изменённый эльф открыл свои глаза и увидел красоту этого мира. Как-то так, — пожал плечами посол. — Великий Маг полагает, что подобные всеобщие празднества помогут объединить народы, проживающие в столице.

— Ну, дай-то Сарн! — улыбнулся Первосвет.

А Бор только нахмурился.

Дальнейший обед прошёл в полупустой болтовне о том, да о сём. Окончив его, Первосвет и Бор откланялись, и пошли назад.

На выходе из квартала им вернули оружие и только после этого северянин позволил себе чуть улыбнуться.

— Пойдём, я покажу тебе, где остановился, — сказал он товарищу. — А ты, как закончишь с Иверским, приходи ко мне ночевать.

— Это если отпустят, а то мало ли чего…

— Отпустят, — усмехнулся Бор. — Вот сам увидишь.

Смысл этих слов Первосвет понял лишь после аудиенции. Но она, правда, прошла не с Избором, а с одним из его заместителей.

— Так это ты! — «негодовал» Гигант, вернувшись вечером в эльфийский квартал и войдя в комнату Бора. — Значит, это ты приложил руку к моему возвращению в столицу?

— Конечно, — улыбнулся товарищ. — Я снова служу в Сыскном приказе. Как ты понял, меня отправляют в Темноводье, твой родной край. Вот мне и подумалось, что неплохо бы взять туда помощника.

— Меня?

— Ежжа йя! (Ну да!) Я настоял и Исаев каким-то образом добился твоего перевода.

— А что нам делать в Темноводье?

— Разгребать «кватохскую кашу». Кажется, я тебе об этом уже говорил.

— Когда же мы отправляемся?

— У меня ещё тут несколько дел, — сообщил Бор. — Закончим с ними и в путь.

Он подмигнул и показал Первосвету на его кровать…

3

Раз… два… три… Семён перескакивал через ступени, стремительно поднимаясь по лестнице.

Вот нужный коридор, шагов пятьдесят и та самая дверь. Внутри комнаты сидел Погорелов. Он с некоторой долей недоумения глядел на запыхавшегося ученика.

— Вас выгоняют? — тяжело дыша, Прутик подскочил прямо к историку. — Почему же?

— Говорю много лишнего, — ухмыльнулся тот.

Семён закусил губу и хмуро потупил взор. Погорелов отложил книгу и неспешно поднялся. Ему не очень хотелось рассказывать о вчерашних «посиделках» с ректором. «Раны» были слишком глубокими. Досадно, что университет начинал стремительно скатываться к… к… чему-то невразумительному, пугающему…

— Чего вы добиваетесь? — не выдержал Погорелов монотонного тона ректора, рассказывающего о грядущих «нововведениях». — Хотите превратить школу в какое-то посмешище?

— Что-о?

Встрепенулись и остальные преподаватели.

— В кого превращаете учеников? — разошёлся Погорелов, не обращая внимания на пыхтящего от злобы ректора. — В собственное подобие?

— Я… мы… э-э…

— Да вы белены объелись, господин учитель истории! — вступился за ректора один из деканов.

Погорелов смело вышел вперёд.

— Я объелся? — прохрипел он. — Да вы жульничаете! Перевираете… Неугодных, имеющих своё мнение, гоните прочь. Видно боитесь, что в старости вдруг обнаружите себя в окружении инакомыслящих воспитанников. А, следовательно, вы боитесь, что…

Ректор резко поднялся и громогласно заявил:

— Любая школа призвана формировать нацию!

— Согласен. Но вот вопрос: какую? Кого вы видите под этим понятием?

— Кого? — вместо ректора вновь заговорили деканы. — Всех, кто…

Но закончить им не дал сам ректор:

— Знаете что… мы… да, именно мы — преподаватели — должны нести своим ученикам представления о добре и о зле, рассказывать о том, что твориться в мире…

— Конечно! — ехидно бросил Погорелов. — Нести представление… своё представление… навязанное… Вы «прижимаете» всех, кто пытается вступить в дискуссию. Взамен порождаете себе подобных…

— Мы — учителя! — ректор неожиданно взвизгнул.

— Позволю себе сейчас привести слова великого Тенсеса, о том, что только умные любят учиться, а вот дураки — учить…

— Вон! Пошёл вон!..

Этот крик до сих пор звучал в ушах Погорелова.

— Это хорошо, что ты пришёл, — он приблизился к Семёну. — Я, конечно, сам хотел тебя разыскать, а ты, вот прибежал… Это хорошо.

— Почему?

— Вот что, братец: я имею кое-какие связи в Посольском приказе. Тебя туда возьмут.

— Что? Куда? Зачем?

Погорелов по-доброму рассмеялся.

— Говорю, что договорился о твоём будущем…

— Посольский приказ… А как же учёба? Я ведь не закончил…

— В общем, тут такое дело… через несколько дней многих учеников отчислят из университета.

— Отчислят? Почему? Они плохо занимаются?

— Они, скажем так, не из благополучных семей… Университет становится более… закрытым, что ли. Наш новый ректор считает, что надо его «облагородить».

— Но моя семья же заплатила деньги…

— Деньги! Чудак ты человек! Для них твои деньги — пыль. А повод для отчисления всегда найдётся. Так что отправляйся завтра в Посольский приказ. Там найдёшь старика Остапа. Скажешь ему, кто ты такой. Он всё устроит.

Семён по-прежнему не мог понять, что происходит. Сначала его огорошили новостью о том, что из университета выгоняют Погорелова, а теперь тот сам говорит, будто на очереди и Прутик.

— Это… это… А, может, подождать? Может, обойдётся? — клипал глазами Семён.

— Не обойдётся. Я видел списки. Там значишься и ты.

Семён вмиг погрустнел и осунулся.

— Ну! — дёрнул за нос паренька Погорелов. — Знаешь поговорку: «Всё что не делается…»

— Знаю, — вздохнул Прутик. — Просто… просто…

— Всё наладится. Я точно в том уверен.

— А вы куда?

— На Святую Землю. Нашёл там, у Храма Тенсеса, себе местечко. Коли что, может, и тебя туда вызову. Ещё, братец, увидимся! Ты верь в лучшее.

Погорелов вытянул несколько серебряных монет и протянул их своему ученику.

— Это тебе, — твёрдо сказал он, всовывая деньги в маленькую дохлую ладошку Прутика. — И не спорь, и не возражай.

На глазах Семёна выступили слезинки. В этот самый миг ему казалось, что рушится весь мир. Таких «страшных событий» он даже себе вообразить не мог.

Подавленный, сильно огорчённый парнишка вышел в коридор и медленно поплёлся куда глаза глядят.

— О, Сарн! Да за что же ты меня так? — от горечи Прутик был готов завыть. — Это не справедливо!

И словно в насмешку из памяти всплыли слова из святых писаний: «Пути богов выше путей людских, и мысли их выше мыслей тварных…»

Взглянув на монеты в своём кулаке, он тихо шмыгнул носом, и потопал дальше.

На занятиях Семён сегодня так и не появился. Всё отсиживался в сарае Овсова. С наступлением ночи на душе мальчишки стало ещё тоскливее. Сон как назло не шёл. Мысли будто заведённые крутились лишь вокруг слов Погорелова об исключении.

А ещё подумалось о родителях, о родной деревушке, самой красивой, самой весёлой в округе.

Сердце больно защемило и на глаза сами собой выступили слёзы.

«Вот ты, Семён, хотел же вернуться домой? — злорадствовала вредная частичка сознания Прутика. — Скоро и вернёшься… Потешишь своих родных».

Стало вновь обидно от подобного замечания… Всё от бессилия… несправедливости… Ведь сколько сил отдали отец и мать, чтобы отправить своего сына на обучение, да и не куда-нибудь в мастерскую, а в Лигийский университет. А он, такой-сякой, не оправдал…

К горлу подступил ком. Семён тяжело засопел и крепко стиснул зубы. Он чувствовал собственную слабость. Но главное, что ничего… абсолютно ничего не мог поделать. Тут вот такого человека, как Погорелов, выгнали, что уж говорить о каком-то засранце из Заячьего!

С этими недобрыми мыслями пришёл и сон. А утром, спустившись вниз, Прутик неторопливо натянул нехитрую обувку, и, не смотря на урчащий от голода живот, направился в университет. В его душе ещё теплилась надежда, что всё обойдётся…

То, что сегодня произойдёт нечто важное, стало ясно, едва Семён вышел к зданию Клементиниума. Кругом стояло множество разновозрастных учеников, которые что-то живо обсуждали. Из обрывков фраз стало ясно, что все ожидают всеобщее собрание.

— Прутик, здоров! — крикнул кто-то из однокашников. — Не слыхал, что сегодня будет?

Семён отмахнулся и скорчил кислую мину.

— Ты чего? Не выспался? — хохотнул приятель.

«Вот его точно оставят, — вздохнул Прутик. — Его родители — люди знатные да богатые».

Через полчаса перед учениками появился ректор. Некоторое время он гневно всех без исключения обличал в нерадивости, строптивости, лени и прочих грехах, присущих слушателям университета.

— Вчера мы специально прошлись, чтобы самим убедиться в верности жалоб учителей, — продолжал ректор. — И что же мы увидели? Меньше половины послушно ходят и занимаются, а остальные… Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! В общем, собрав совет, мы приняли следующее решение: преподаватели подадут списки тех, кто не проявляет рвения к учебе. Их вызовут и проэкзаменуют. И вот по результатам сего мы и сделаем заключение о том, достоин ли ученик находиться в этих стенах. И уж не взыщите, коли что будет не так, — ученики тут же загудели, словно пчелиный рой. Декану пришлось повысить голос до крика: — Сами виноваты. Нечего пенять!

Уже после обеда начались вызовы. Не надо было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, кто попал под разнос. Тех, кто сильно возмущался, университетская стража буквально выкидывала на порог университета.

Прутику сегодня повезло — не тронули. Но уже утром следующего дня, паренька забрали прямо с урока грамматики.

За столом огромного дубового стола сидело четыре человека: ректор и три преподавателя. Семёна подтянули в середину комнаты и толкнули в спину.

— Так, это кто у нас? — спросил один из сидевших учителей. — Назовись.

— Се-е… Семён…

— А! — злорадно усмехнулся ректор. — Вспомнил тебя! Это ты как-то поучал преподавателя языков? Эй, ребятки! — обратился он к стражникам. — А ну-ка приведите Богумила!

И вот тут сердце Семёна ушло в пятки. Он закусил губу и попытался взять себя в руки. Чтобы хоть как-то успокоиться, Прутик уставился на витраж за спиной ректора, изображавший ехавшего на белом коне Святого Тенсеса. Ему уже не раз приходилось выслушивать нотации от преподавателей, и лучшей защиты, нежели молчаливое согласие, он не находил. Так удавалось избегать куда более серьёзного наказания.

И вот стоишь, стараясь не особо вникать в сказанное учителем, а для сего отводишь взгляд в попытке заинтересовать его чем-то более приятным. Сам мыслями уносишься далеко-далеко…

Дверь противно скрипнула и внутрь грузно ввалился Богумил. Судя по запаху, сегодняшнюю ночь он опять провёл как обычно в пьянке.

— Так-с! — затянул ректор. — Скажи-ка, братец, этот ученик лазил в запретных секциях?

— Угу, — испугано закивал толстяк.

— Поведай-ка нам, как это было, — приказал один из совета учителей.

— Ну, значит… было это так… значит… Прихожу я… значит… и вижу, мол, нету Прутика…

— Кого?

— Ну, его, — Богумил ткнул кривым пальцем в сторону Семёна.

Тот как не старался отвлечься и ничего не слушать, всё не получалось. Каждое слово отдавало в мозгу, будто удар молотом по наковальне.

— Вот… гляжу, значит, а он, Прутик-то… значит… шастает среди запрещённых книжек… Я ему как крикну… значит, что, мол, тут шастаешь… чего не работаешь… вот… так…

Несколько минут Богумил пытался донести до совета свои мысли, в которых одновременно и оправдывался, мол, не виноват, ибо отлучился, а во-вторых, стал говорить всякие гадости и на Семёна, что тот, вишь, нерадив да ленив, что толку от него нет, а также поносил и Погорелова.

— Я-то поведал ему… учителю истории… значит…

— И что тот? — насупился ректор.

— Ну… значит… говорил, что разберётся… вот…

— Так-с! — ректор резко встал и подошёл к Семёну. — И что ты делал в тех запрещённых секциях?

Прутик уставился в пол и по-прежнему молчал.

— Угу… Итак, рассказ Богумила в купе с жалобами учителей, — менторским тоном заговорил ректор, уже обращаясь к совету, — показывает нам истинную сущность этого… этого… Прутика. Гм! Непослушание и прочие «прелести»… Да и преподаватели оценивают его, как бесперспективного ученика.

— На исключение! — безапелляционно заявил секретарь, сидевшие слева от совета.

— Да, верно. Таким в Лигийском университете не место!

Семёну показалось, что после этих слов пол ушёл у него из-под ног. Он даже не помнил, как очутился на улице.

— Попёрли? — гаркнул над самым ухом всё тот же «перспективный» однокашник. — Н-да, брат! Что ж ты так?

Семён резко развернулся и неожиданно даже для самого себя врезал костлявым кулаком в ухмыляющуюся рожу товарища. Удар не был сильным, но достаточно точным. Кровь брызнула во все стороны и однокашник жалобно заскулил, закрывая ладонями лицо.

В следующий момент, подскочившие на крик стражники, наваляли Прутику по-полной. Он свалился на мостовую. Без вопля, стона, лежал, закрывая руками голову. Глухие удары длились пару минут.

— Хватит, думаю, с него, — тяжело дыша, прорычал один из стражников.

— Вали отсюда! — гаркнул второй. — А то ноги переломаем!

Семён, тяжело шатаясь, поднялся на ноги и медленно захромал в сторону ворот…

4

Дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался порыв свежего воздуха. А следом стремительно вошёл Пьер ди Ардер — эльфийский посол в Новограде.

Выглядел он как-то удрученно. Хмуро глядел только вперёд, и лишь когда достиг своего стола, чуть полуобернулся и кивком поприветствовал нас с Первосветом. Полы его смешного халата (вот же нелепая одежда) разлетелись в стороны, словно были крыльями встревоженной птицы.

Пьер жестом пригласил нас присесть на подушки, а сам стал что-то искать на столе. Несколько секунд и он вытянул из кипы бумаг небольшой свёрток. Бегло оглядев его, убедившись, что это искомое им, посол приблизился к нам и сел напротив.

Через мгновение в комнату влетела вся воздушная из себя девчушка. Она приблизилась к столику у стены и стала разливать в принесённые с собой бокалы вино из пузатого изумрудного графина. Напиток был темно-вишневого оттенка и имел яркий неповторимый аромат, который долетал до моего носа, даже не смотря на приличное расстояние.

— Хм! — Пьер хмуро глядел в пол, покусывая свои тонкие губы. — Недобрые донесения… недобрые…

— От кого? — поинтересовался я.

— Флот Лиги говорит о странной активности вражеских кораблей недалеко от метрополии… Вот, правда, при сближении эти суда стремительно удаляются, а потом их замечают в иных местах.

— Разведка? Или контрабанда?

— Возможно…

Пьер потёр переносицу и устало вздохнул.

— Вот что, друзья мои, звал я вас по иным соображениям. Хочу посвятить в обстоятельства одного дела… одного оч-ч-чень важного дела.

Эльфийка раздала нам бокалы и стала позади Пьера ди Ардера. Тот слегка пригубил вино и нетерпеливо что-то бросил чрез плечо. Служанка, молча, кивнула и удалилась.

Я поглядел на Первосвета. Тот недоверчиво понюхал своё вино и сделал пробный глоток.

— Великий Бал, — пространно проговорил посол. — Думаю, что нет необходимости пояснять это выражение.

Первосвет быстро закивал головой, будто тем самым говоря, мол, знаем, слышали.

— Слова не способны передать вам величие и всё великолепие Бала восьми… Извините! Теперь уж семи эльфийских Домов. Ди Дусеры нарушили условия Большой Игры и тем самым…

— Можно ли без лишнего… словоблудия? — приподнял я брови.

Пьер осёкся и вновь стал покусывать губы.

— Можно, — сухо ответил посол, делая громадный глоток.

Ну, и кислятину они тут пьют. Я, пересиливая себя, едва-едва проглотил третью часть содержимого бокала.

— Обстоятельства преступления всё ещё находятся в разряде до конца невыясненных, — продолжил Пьер недовольно. — Как вы понимаете, мы не можем каждого из ди Дусеров хватать и заключать в тюрьму, или того хуже — рубить голову. Подозревать — это другое дело… К чему я это всё говорю?

Пьер резко встал. Его крылья нервно завибрировали и в относительной тишине комнаты послышалось тонкое жужжание.

— В общем, скажу без обиняков: тень подозрения пала на ещё одного ди Дусера. На Калистра… Знакомы с ним? Или, может, слышали?

— Нет, — в один голос отвечали мы с Первосветом.

От подобного «созвучия» нам обоим стало немного смешно. Благо эльф стоял спиной и не заметил ухмылок.

— Калистр — потрясающий скульптор. Его работы просто восхитительны. Поистине, великий мастер! Однако же, как не крути, а следствие даёт основание к подозрению, что Калистр замешан в преступлении Дома ди Дусер. Более того, — посол обернулся и уставился прямо на меня, — мы предполагаем, что он занимается… запрещённой магией.

— Чем?

— Ну… запрещённой… Более сказать не могу. Пока…

Губы Пьера сжались в «комок». Его красивое лицо приобрело сероватый оттенок. Мне вообще стало казаться, что посол болен.

— Не люблю давить на людей, — пробормотал ди Ардер. — Не мой метод. Я считаю, что со всеми всегда можно договориться.

— Пфу вильт гефа мэр…

— Гм! По-канийски, пожалуйста, — насупился эльф.

— Вы хотите мне дать какое-то поручение? — предположил я, допивая кислятину.

— Угу! Хочу… да, я хочу дать тебе поручение. Не буду напоминать про твоё обещание служить… Дому ди Дазирэ.

— Вы уже это сделали.

— Да? — театрально удивился Пьер. — Не хотел…

— Я же просил без лишнего словоблудия. Давайте прямо: что нужно?

Посол сделал кислую мину, словно ел клюкву.

— Ты отправляешься в Темноводье. Верно? Так вот, сейчас там находится Калистр ди Дазирэ. Его туда пригласил один местный дворянин… Иван Стефанович из старого царского рода Бобровских…

— Какого рода? Ца-а… что? — не понял я.

— Царского, — отчего-то ответил Первосвет.

Ах, да! — мелькнуло в моей голове. — Первосвет-то, сам из Темноводья, потому ему должны быть ведомы всякие местные словечки.

— Царского, — повторил Пьер. — Ты никогда не слышал этого термина?

— Не приходилось.

— Царь — это часть императорского титула, появившееся в обиходе после стояния на реке Беше против Орды…

— Хеэтту! Энгин пфёрт а аз халда афрам. (Стоп! Не надо продолжать.) Я уже понял…

Честно говоря, меня просто покоробил менторский тон Пьера. В принципе, можно было бы и послушать сию историю, но не в такой манере преподавания. Так что в следующий раз.

— Хорошо! В общем, мы бы хотели, чтобы ты, не вызывая подозрений, попытался выяснить, что удумали Калистр и Иван… царевич.

Ди Ардер вдруг улыбнулся.

— Предложи им свои услуги, — посоветовал он.

— Какие?

— Например, наёмника.

— Да уж… вот этим точно не вызову подозрений.

— Не надо ёрничать, Бор. Не нравится моё, предложи им свой вариант. Заслужи их доверие. Уверен, ты сможешь. А твой товарищ, — тут посол кивнул на Первосвета, — в том поможет. Верно? Вот и славно! И теперь, друзья мои, извините. У меня дела.

Пьер взял серебряный колокольчик и позвонил. Через минуту в комнату вошёл знакомый мне эльф. Помнится, его звали Марк.

— Друг мой, — обратился к нему посол, — окажи всяческую помощь нашим гостям.

Помощь оказалась весьма весомой: мне протянули увесистый кошелёк, полный серебряных и золотых монет. Вот что-что, а на награду эльфы не скупились.

Потом нас проводили к выходу.

На улице было пасмурно, лёгкий туман окутывал здания и деревья вокруг. Всё блестело от обилия влаги, и от того казалось ещё более сказочным.

Мы с Первосветом быстро миновали квадратную площадь и свернули на одну из широких просторных улиц. Уже вторую неделю я отсиживаюсь в этой части города, всё никак не решаясь на путешествие в Темноводье.

Если честно, то торопиться не особо и хотелось.

— Куда нам сейчас? — спросил гигант.

Я не отвечал. Задумался, продолжая идти.

Эльфийский квартал, его богатые улицы, идеальные площади, мраморные фонтаны — всё блистало роскошью и монументальностью. Мы шли по гранитным плитам, ровным, как строганная доска. Кругом наблюдалось множество клумб с едва проклюнувшимися зелёными побегами каких-то цветов, громадных бронзовых статуй изображающих каких-то невероятных мифических животных. На ажурных золотистых подставках, установленных вдоль стен зданий, да и на самих стенах, мягким янтарных светом блистали гигантские шары магических ламп. Не смотря на промозглую морось, тут всё одно было уютней, нежели в иных местах Новограда.

— Куда мы сейчас? — снова спрашивал меня Первосвет.

— В Посольский приказ, — сухо отвечал я. — Жуга прислал утром вестового. Сказал, чтобы мы незамедлительно отправились туда.

— А зачем?

Я пожал плечами: откуда мне знать-то.

— Но сейчас прежде сходим, поедим в «Янтарном гроте». А потом уж и по делам…

Первосвет радостно потёр руки. Ему сильно нравилось в этом винном погребке. В особенности эльфийки-музыканты. Гигант почти там и не ел, а всё разглядывал веселых девушек с голубоватыми эфирными крыльями.

Главным символом данного квартала, пожалуй, следовало бы считать эльфийский бук. А именно его никогда не осыпающиеся тёмно-бордовые листья. Величественные колоннады, которые местами образовывали эти раскидистые деревья, погружали сию часть столицы в состояние непрекращающейся вечной осени. Кое-кто из моих немногочисленных знакомых из среды эльфов, которых доводилось встречать во время нечастых прогулок по светлым улицам квартала, частенько говорил мне, что если я хочу действительно понять и верно оценить саму суть Красоты, то должен был бы посетить Тенебру.

Вот и «Янтарный грот». Мы спустились по узенькой лестнице и вошли в уютное помещение погребка. Заказали еды да питья.

Я молча стал поглощать пищу. Первосвет же бесцеремонно заглядывался на эльфиек. Одна из них всё время ему подмигивала. И суровый воин вмиг превращался в глупого щеночка, радостно виляющего хвостом любому, кто решит его погладить.

А вот у меня настроение вдруг стало портиться. Кстати, заметил, что эти «перемены» происходили всё чаще. И при чём довольно резко. Это настораживало.

— Ты чего какой-то сердитый? — заметил Первосвет, улыбаясь во весь рот.

Я пожал плечами. Не хотелось вступать в какие-либо дискуссии, но изнутри попёрло само собой:

— Да всё думаю, кто создаёт нас, людей, такими, какими мы есть на самом деле? Почему в одних больше добра, трудолюбия… а у других, вроде меня, столько… столько…

Первосвет тут же напрягся. Он с осторожностью глянул на мой кулак, который реально захрустел от того, что я неожиданно даже для себя, сжал его в какой-то бессильной злобе. Сжал так, что костяшки побелели.

— Пфар сем виз хёфум… э-э… Откуда в нас столько зла? — полезло из меня. — Неужто виноват Нихаз? Или мы его сами назначили… придумали… чтобы списывать собственную убогость, а? И скажи, вот куда вообще катится наш мир? К чему идет?

— То есть? — мой приятель съёжился. В его глазах явно проглядывалась мысль: «Эка Бора потянуло!»

— Растение… дерево, тянется к солнцу, к свету. Оно питается соками земли. Пьёт дождевую воду. А мы? Люди? К какому «солнцу» тянемся мы?

— К Сарну? — неуверенно сказал Первосвет.

— К Сарну? А где он этот Сарн? Отчего не спешит нам на помощь? Наверное, от того, что нет никакого бога Света! Или… что хуже… ему вообще насрать на нас. Подумаешь, бегают себе «мурахи» на остатках Сарнаута. Ну и хрен с ними!

Первосвет, как мне показалось, вдруг сжался в комок и вообще умолк. Испугался.

Покончив с едой, да ещё «выплеснув» из себя накипевшее, я стал чувствовать себя чуть лучше. Ей-ей!

Вышли вон из уютного погребка. Туман на улице чуть развеялся. Мы чуток постояли, перекинулись парочкой фраз.

— Ну? — вскинул брови нетерпеливый Первосвет. — Пойдём?

— Давай… в приказ, так в приказ.

Вскоре покинули эльфийский квартал и вступили на грязные столичные улочки. Вот и Малая Рыночная площадь осталась позади. Суета, толока, а с ними шум и гам разом стихли. Паутина узких улочек и переулков затягивала нас с Первосветом всё дальше.

— Ну, тут и туман! — ворчал гигант. — Как молоко. Везде развеялся, а здесь…

— Это ничего, — отговаривался я.

Мне сейчас было не до погодных перипетий. Уткнувшись взглядом в серые скользкие от влаги камни, я вновь обдумывал свои дальнейшие действия.

Скоро нам ехать в Темноводье. А там, судя по всему, придётся не сладко. Что мы имеем? Так называемую «кватохскую кашу»? Н-да, её просто так не осилишь.

Я попытался вновь разобраться в происходящих событиях.

Всем известно, что главный аллод Лиги состоял из трёх частей: Светолесья, Сиверии и Темноводья. Меж собой все эти территории разделялись громадной горной цепью. А именно — Зуреньским Серпом, острый конец которого начинался далеко на западе за Гадючьем плато. Его «лезвие» проходило как раз между Светолесьем и Темноводьем, и заканчивалось за Озёрным урочищем, отделяя от столичного аллода древнюю Сиверию.

Попасть в бывшие земли Валиров можно было двумя способами. Первый, весьма проблематичный, особенно в зимнее время — это трудно проходимые горные тропы, чреватые камнепадами, провалами, буйными ветрами и прочими не очень приятными штуками. Второй же — несколько длинный, но широкий и удобный природный тоннель, пролегающий сквозь горы. Начинался он в Светолесье сразу за Смоляным бором и оканчивался у Чистецкого Выпаса — большой болотистой низины на противоположном склоне. Сразу на выходе на пологих лесистых склонах расположилась Погостовая Яма. Сначала, как застава, а теперь, как крупный торговый центр, к которому сходились дороги и Светолесья, и Темноводья.

Население Погостовой Ямы, как в прочем и прилегающих немногочисленных хуторков восточного склона Зуреньского Серпа (или, как его прозывали меж собой местные жители — Гурянськэй терен), говорили на весьма забавном языке. Будучи искони потомками и канийцев, и зуреньцев, они с годами создали собственное наречие.

Это всё мне рассказывал Первосвет. О своём родном аллоде он знал очень много. Поэтому я не жалел, что решился взять его с собой. Как помощник, да и знаток того края, он был просто незаменим.

Итак, — продолжал рассуждать я, — население Темноводья было неоднородным. В восточном районе жили «гурянэ», у Поморья на юге стояли рыбацкие деревушки зуреньцев, а в северо-восточном крае, за рекой Малиновкой, находилось самая многочисленная народность — «жодинцы». Первосвет был типичным их представителем. Меж собой они общались на канийском, но с характерным говором, в котором особое ударение делалось на звук «о».

Местная природа то же была разнородна. Восточные части Зуреньского Серпа, его тыл, так сказать, представляли собой пологие слегка лесистые склоны. В основном, конечно, здесь раскинулись высокогорные луга, среди которых попадались небольшие группки могучих дубов, грабов и ясеней. Но чем дальше сия часть Кватоха спускалась к юго-западу, а в особенности за глубоководную реку Малиновку с её тьмой тьмущей притоков (по местному — «усов»), тем болотистее и дремучей становился край. Тут вовсю уже царствовали сероольшаники, черничные ельники, осоковые березняки. На границе же с Сиверией, размежевывающейся отдельной горной грядой — Медвежьим Когтем, произрастали вересковые сосняки.

О том, что эта земля некогда принадлежала зуреньцам, говорили и некоторые местные названия — Речица, Ружская пуща, Жодино, Натопа и прочее. В самом центре аллода было древнее наследие эпохи Валиров — их замок.

Многие годы все три народности пытались научиться сосуществовать на этом куске суши. Сие происходило с различной степенью «миролюбивости». Бывали и жестокие стычки, правда, в далёком прошлом. Но всё же людская память до сих пор хранила их отголоски. Отсюда и родилось понятие «кватохская каша». Первосвету, надо заметить, всё же передалась негативная оценка по отношению к соседям: гурянцам и поморским зуреньцам. На удивление, сам он себя не считал жодинцем, а частенько приговаривал: «Вот мы, канийцы…»

Я слушал его болтовню с некоторой долей иронии. Сам поглядывал на карту, выданную Жугой Исаевым, и планировал нашу миссию…

Мостовая Кошачьей улочки змейкой тянулась книзу, виляя своим «хвостом» среди невысоких каменных стен домов и оград. В этом райончике жили несколько зажиточных горожан да купцов, а также здесь расположились керамические и витражные мастерские. Узенькие арки над головами визуально делали эту улочку ещё уже, чем она была на самом деле. В некоторых нишах наблюдались деревянные скамьи, установленных по приказу городских властей для уставших прохожих. В других местах вдоль стен заборов, закрывающих дворики от любопытных глаз, были сделаны черепичные навесы. А в местах сильного уклона мостовой — железные поручни (зимой, говорят, тут из-за льда, многие калечатся, падая на каменную мостовую).

Тут не было многолюдно, а, скорее, даже тихо. Верхом здесь тоже никто не ездил, а уж тем более в каретах.

— Бор?

— Зая? — я только теперь понял, что за женщина идёт нам на встречу.

Мы стали, как вкопанные. К лицу прилила кровь. Сердце гулко застучало в груди. Ноги, словно отекли, не хотели слушаться.

Я так старался избежать этой встречи, и вот…

— Ты тут? В столице? — глаза Корчаковой стали размером с медный пятак. Видно, она тоже не ожидала меня увидеть.

Первосвет испугано глядел на нас обоих, не зная, что ему предпринимать. Несколько секунд он раздумывал, а потом, скорчив странную мину на лице, поспешно отошёл в сторону. Мы с Заей остались один на один.

Я растерялся, не в силах найти ни одного слова для разговора. Просто глядел на Корчакову, а в это время в душе пробуждались старые воспоминания.

Зая немного изменилась, но по-прежнему была хороша собой. Я вдруг поймал себя на мысли, что тайно любуюсь своей бывшей подругой.

— Хверниг ет пфу? — задал вопрос ей, а сам спохватился и попытался взять себя в руки. — Э-э… Как дела?

— Неплохо, — односложно отвечала Зая. — А ты как?

— Да вот… ничего… пока…

Зая глядела так, словно хотела прожечь во мне дыру.

— Что тут делаешь? — спросил я, облизывая вмиг пересохшие губы.

— Пришла… хочу заказать витраж в большую комнату… Это привлечёт больше посетителей… да и красиво будет… А ты? Мне говорили, что видели тебя в Сиверии.

— Было дело… И где я только не был…

Мне не хотелось ничего рассказывать, потому я решился опередить Корчакову с вопросами.

— Как дела в трактире?

— Получается… справляюсь…

Глаза Заи опустились книзу. Она хотела ещё что-то сказать, но, кажется, передумала.

— Могу зайти к тебе в гости? — осторожно поинтересовался я.

— Как пожелаешь… заходи…

Голос Корчаковой стал глуше. Она упрямо глядела в сторону, нервно играя пальцами.

— Думаю… думаю, нам стоит объясниться друг с другом, — сказал я. — Как ты считаешь? Мы ведь когда-то были чуть ли не мужем и женой…

— Не сейчас, — быстро проговорила Зая. — Позже…

Было ощущение, что последняя моя фраза её сильно взволновала.

Ну да, будь тогда ночью в столичной церкви хоть один священник, а не смотритель-сторож, когда я предложил Зае стать моей женой, то слово «почти» сейчас бы было неуместным. Это же надо, как порой «играет» судьба!

— Ладно, — негромко проговорил я. — На днях загляну в твой трактир, хорошо?

Зая кивнула и вдруг резко пошла прочь. Мне показалось, что на её лице блеснули слёзы.

Я чувствовал себя прескверно. Как будто с головой нырнул в отстойную яму, и теперь весь в дерьме…

Я подошёл к Первосвету, делающему вид, что его интересуют узоры на стенах. Он кинул на меня взгляд и тут же отвёл его в сторону.

— Пойдём, что ли? — откашлявшись, спросил он.

— Угу…

Разговаривать не хотелось. Мы миновали очередной переулок и вышли на перекрёсток. Слева, в нескольких десятках шагов, виднелось высокое здание Посольского приказа. На входе полудремала местная стража. Старший из солдат лениво глянул на протянутое приглашение и сообщил куда идти.

— Обожди меня здесь, — бросил я, едва мы зашли внутрь здания.

Первосвет сделал вид, что ему безразлично и плюхнулся на скамью у громадного окна. Я поднялся на второй ярус, тут снова встретил очередного стражника и тот указал куда мне идти дальше.

В дверь не стучал. Резко распахнул их и вошёл внутрь комнаты.

За одним из столов, стоящим у окна, сидел какой-то человек. Он резко поднялся и, злобно сверкая глазами, повернулся ко мне:

— Кого там… А! Это вы!

Вот кого я тут не ожидал увидеть — так это Головнина. В памяти ещё остался свежим тот разговор с ним на Корабельном Столбе. Неприятная личность, тут нечего добавить… Надо же, вновь его повстречать.

Он язвительно заулыбался, приглашая присесть. Глазки подленькие, блестят. Весь вид его так и говорит: «Ну, что? Попался?»

— Давненько не виделись, — вкрадчиво проговорил повытчик Посольского приказа. — Вижу, вам разрешили вернуться в столицу.

— Разрешили… А вот чего это вы то там… то тут… Отовсюду гонят?

— Нет… просто работа такая… бывать и там… и тут… и ещё кое-где… А вот вы, господин Бор, гляжу тоже на месте не сидите. Опять в Сыскной приказ устроились?

— Державные дела, — натянуто заулыбался я.

Эти словесные игры мне были не по нутру. Но по-другому с такими «пауками» нельзя.

— Да… державные… Я вот тоже не гадал, не думал, что судьба сведёт нас в общем деле. А оно видите как выходит! — говорит, а сам довольно улыбается.

Ханн виси экки! Хёр ер пфаз сем яйап! Ворас… хун-хун ворас! И Жуга гати адвара… (Не знал он! Вот же трепло какое! Паук… ей-ей, паук! Жуга мог бы и предупредить…)

— Алт ы лаги. (Ладно.) Вижу, как вы не думали да не гадали, — процедил я сквозь зубы. — Может, перейдём к сути?

— Извольте.

Повытчик резко поднялся и подошёл к соседнему столу, на котором валялась тьма каких-то бумаг.

— Для начала, мне надобно кое-что поведать об обстановке в Темноводье. Это поможет понять, как вы говорите, суть «державного дела»…

— Для начала, могли бы пояснить, какого рожна вам надо от Сыскного приказа. И от меня лично!

— Ну-ну, Бор. Не надо нападок… Мы с вами делаем одно общее… «державное» дело. Помните?

— Учтите, что я не ваш тайный соглядатай. Мне…

— Спокойнее, — поднял руку Головнин. — Может, будем уже взрослее и выслушаем, так сказать, своего оппонента?

— Кого?

Повытчик снова мерзко заулыбался.

— Итак… Я бы хотел пояснить ситуацию… нелёгкую ситуацию, которая сейчас сложилась в этой части Кватоха, — Головнин раскрыл карту и жестом пригласил подойти. — Не желаете ли всё же ознакомиться?

— Валяйте. Авось осилю ваши басни.

— Итак…

5

Небольшая комната. Здесь не было ни одного окошечка, пахло сыростью. На голых каменных стенах кое-где просматривался тонкий слой зелёной плесени.

Семён тоскливо огляделся и вновь склонился над бумагой. Пальцы мёрзли, застывали и чернила. Тонкая свечка сильно коптила и давала мала света.

Прутик макнул перо в чернильницу и стал выводить буквы. Послышался характерный тихий скрип.

— …оным сообщаю… — бормотал про себя парень, переписывая чей-то доклад.

Н-да, не о таком ему мечталось. Неужто Сарн, во всей своей благости, приготовил ему такую незавидную судьбу — обычного переписчика чьих-то приказов, докладов, рапортов? Неужто его жизнь так и пройдёт? В этих мрачных стенах… таких вот подобных тёмных кельях Посольского приказа…

Секундная задумчивость привела к тому, что на бумагу капнула жирная клякса.

— Нихаз тебя дери! — прошипел Семён. — Почти ж закончил…

Отворилась дверь и вниз по ступеням важно прошествовал старший переписчик.

— Готово? — сухо спросил он.

— Э-э… почти…

Переписчик наклонился, заглядывая через плечо Семёна, и тут же отвесил здоровенную оплеуху.

— Буду вычитать из твоего жалования! — сердито бросил он. — И чего тебя сюда направили? Ничего не умеешь! Раззява!

Семён сжался, глотая подкативший у к горлу комок.

— Живо иди к господину Головнину! — хмуро приказал старший переписчик.

— За-а-ачем?

— Не твоего ума дело! Раз зовут, значит надо! — и Семён получил вторую оплеуху.

Надо было подниматься по ступеням аж на второй ярус. Семён ещё здесь не был. Он растеряно огляделся и тут же натолкнулся на стражника.

— Чего тут бродишь? — сердито проворчал тот.

— А-а-а… меня к Головнину послали…

— Да? — стражник надвинулся и хмуро оглядел Прутика.

Делал он это лишь из вредности характера, а не по службе. Да и от скуки то же.

— Вот что, сопляк, — деловито проговорил стражник, покручивая усы. — Вижу, врёшь ты мне!

— Нет, — резко замотал головой Семён. — Мне честно… мне сказали… я….

— Угу… сказали?

— Да-да… конечно… старший переписчик…

— Ладно, пока поверю. Но смотри мне, не балуй!

— Ага… хорошо… а не подскажите, где комната Головнина?

Стражник улыбнулся и показал пальцем.

— И совет, — бросил он напоследок: — стучи, прежде чем входить. Господин Головнин не терпит наглости и неучтивости.

Прутик забормотал слова благодарности, а сам живо бросился к указанной двери. Он осторожно постучал. Послышались шаги и через несколько секунд дверь резко распахнулась.

— Чего тебе? — рассерженно бросил человек.

Это был Головнин. Семён его узнал, хотя раньше и видел лишь мельком. Паренька хватил ступор и он с трудом выдавил из себя:

— А-а-а… вы-ы… вы звали… п-приказали…

— Что? — нахмурился чем-то недовольный повытчик.

Но потом, кажется, сообразил, и, схватив Прутика за ворот, силой затянул внутрь. В комнате присутствовал ещё один человек. Он раскинулся на деревянном кресле и бесстрастно взирал на Семёна. Парнишке показалось, что он где-то видел эту личность… В особенности его взгляд, прошивающий насквозь.

— Этот? — глухо спросил он у Головнина.

— Да… А вы, господин Бор, кого ожидали увидеть? Наверное, громилу? Косая сажень в плечах, весь в броне… каргаллаский клинок на поясе…

— И зачем мне этот… этот… этот…

— Затем, что будет помогать вам с местными… перевести чего… объясниться… А также докладывать в приказ о…

— А, соглядатай! — собеседник Головнина, которого он назвал Бором, резко встал и подошёл к Семёну.

— Парень этот вполне сообразительный, — спокойно продолжал повытчик, присаживаясь на своё место. — Мне его Остап расхваливал… грамоте учён… языкам всяким… историю ведает…

Тут Семён вспомнил, где видел Бора: это был тот самый человек, которого он принял за наёмника, прибывшего в столицу искать счастья. Именно он испугал Прутика подобным жутким взглядом, каким сейчас изучает паренька.

На какое-то мгновение Семёну вдруг показалось, что позади «наёмника» стоят три туманные фигуры. Они что-то шептали Бору, хищно рассматривая Прутика, словно собирались… собирались… собирались сделать с ним нечто жуткое… кровавое… Фигуры взмахнули крыльями и… видение пропало.

Тут Семён увидел жетон Сыскного приказа на груди у Бора.

— Хфаз ерту гамал? — грубо прорычал незнакомец. Казалось, будто гавкнул.

— Что? — тихо переспросил парнишка.

— Значит, говорите, языкам учён? — хмыкнул Бор недовольно. — Я спрашиваю: «Сколько тебе лет?»

— Восемнадцатый… пошёл…

— Да? А зовут как?

— Се… Семён…

— Мы договорились? — послышался голос Головнина.

Бор сплюнул сквозь зубы и резко мотнул головой.

— Завтра утром пусть приходит на Малую Рыночную площадь, — продолжал он. И уже у дверей добавил: — Жду тебя у лавки Белоусова. Найдёшь?

Семён согласно кивнул.

Едва Бор вышел, к Прутику подошёл Головнин.

— Будем знакомы, — начал он. — Я…

— Я знаю, кто вы, — пробормотал Семён, уставившись в пол.

— Вот и отлично. Остап Всеволодович за тебя лично попросил… Не бывалое дело, скажу тебе. Итак, ты ведь переписчик?

— Да…

— Учился в университете, так? За что выгнали?

Семён пожал плечами.

— А если быть откровенным? — настойчиво продолжал повытчик.

— Не благородного происхождения…

— Гм! Интересно… Ну, да ладно. У тебя сейчас будет иная работёнка. Как ты, надеюсь, понял, поедешь с этим вот… с грубияном Бором… в Темноводье… От тебя требуется докладывать мне обо всём, что будет происходить в дороге.

— Как?

— Что «как»?

— А как это делать?

— Писать умеешь? Вот и будешь… Сейчас пойдешь и найдешь моего секретаря. Передашь ему вот эту записочку. Он выдаст тебе кое-каких денег… на дорогу, а также перьев, чернил и бумаги… Ещё голубей. Постарайся писать разборчиво… и толково… Да… и ставь даты… Ясно?

— Угу…

Головнин нахмурился.

— Послушай-ка меня, парень. Дело важное, уясни это раз и навсегда!

— Уясню…

— Не приведи Сарн обосрёшься… закончишь свою карьеру в таком месте, каком и вообразить не сможешь…

— А-а-а… разрешите вопрос?

— Давай.

— Если дело такое важное, почему еду я? Может, стоило бы…

— Может… не может… почему… почему… Надо так!

Головнин недовольно фыркнул и всунул в руку Семёна кусок бумажки.

— Свободен! Можешь идти.

Прутик вышел прочь на негнущихся ногах. Его сердце трусливо забилось. Во рту пересохло, в голове царил кавардак.

Он так и не мог понять, что произошло. На первом ярусе Семён вновь столкнулся с Бором, стоявшим рядом с каким-то светловолосым гигантом.

— О! Вот он! — довольным тоном сообщил Бор. — Поди сюда.

Прутик послушно приблизился.

— На вид ты парень безобидный… Что там тебе Головнин наговорил? Смотреть за нами в оба?

Гигант, стоявший рядом, вдруг громко рассмеялся.

— Не бойся, — дружелюбно проговорил он. Его говор выдавал в нём жителя Темноводья. — Меня зовут Первосветом. Будем знакомы.

— Семён… Прутик, для друзей, — тихо проговорил парень.

Гигант крепко пожал его дохлую ладошку.

— Для друзей? Это хорошо… значит, будем друзьями, — Первосвет вновь засмеялся.

Бор подал ему знак, мол, пора уходить и они вдвоём направились к выходу. Семён проводил их взглядом, а потом медленно побрёл искать секретаря…

Следующие два дня прошли в ужасной суете, в подготовке к поездке. Бор с Первосветом почистили оружие, смазали его, заточили, закупили кой-какого провианта, снаряжения, а также побывали у Овсова, где приобрели жеребцов да сбрую к ним.

— А чего двух? — шмыгнул носом Первосвет. — Или мы того мальчишку всё же с собой не берём?

— Берём, — несколько недовольно отвечал Бор.

Он вообще в последнее время стал каким-то «колючим», сердитым, недовольным. Особенно после встречи с Корчаковой. Так, по крайней мере, казалось Первосвету. Ему уже начиналось думаться, что он совершенно перестал понимать своего друга.

Даже вот был такой случай, когда Первосвет застал Бора за странным занятием. Тот сидел, прищурив левый глаз и пытался правой рукой «поймать» яркое утреннее солнце.

— Оно далеко, — в шутку заметил гигант, присаживаясь рядом.

— Ты думаешь? — Бор замер и чуть улыбнулся.

Золотая ткань лучей ярко слепила ему в лицо. Он хитровато щурился, продолжая свои странные манипуляции. Первосвету удалось разглядеть ряд бурых пятнышек на грубоватой коже лица северянина. Наверное следы обморожения.

— А почему ты считаешь, что солнце далеко? Где оно? — Бор перестал играться ладонью и повернулся к приятелю. И снова этот страшный «драконий взгляд».

«Сверр. Ну, прямо сверр», — поёжился Первосвет и стал смотреть вниз.

— Ну… там… — залепетал гигант, собираясь духом и уже жалея, что завёл этот бессмысленный разговор.

— Там? Гм! Интересно… Наверху? Над нами? А ведь там тоже море, верно? Астральное…

Первосвет согласно кивнул. А потом растерявшись вдруг пожал плечами.

— Значит, солнце в астральном море, — сделал вывод Бор.

— Возможно, — нехотя согласился гигант, чувствуя какой-то подвох.

— Но и ты, и я там были. И ничего, кроме Астрала не увидели. Странно, верно? Так что такое солнце? Звезды? Луна, наконец?

Более Бор тогда ничего не добавил. А Первосвет решил для себя быть поосторожнее. Мало ли чего в голове у этого «сверра». Друг-то он друг, но после Новой Земли, после жизни среди гибберлингов, Бор явно стал другим.

— На лошадях поедите вы с Семёном, — услышал Первосвет пояснения северянина. Он похлопал одного из жеребцов по крупу и довольно хмыкнул. — У меня своя ездовая скотинка.

Сказано это было с каким-то подвохом, с подковыркой.

— Да? — гигант снова шмыгнул носом, но переспрашивать не стал. Учёный уже.

— Отведи этих коней к Марку, — приказал Бор. — Пусть накормит, напоит… Завтра в путь.

Из сарая появился Семён. Он как-то грустно глянул на своих новых товарищей и приблизился.

— Собрался? — громко спросил Прутика Бор.

— Да… у меня особо ничего и нет…

— Н-да… плоховато дело. Держи вот, — с этими словами северянин протянул Семёну несколько медяков. — Найди себе что-то потеплее. Дорога дальняя, ночи ещё пока холодные, сырые… Не охота возиться с больным.

Прутик взял деньги, несколько удивлёно поглядел на них, а потом торопливо поблагодарил.

— Завтра, — продолжал Бор, — чтобы с первыми петухами стоял у ворот в эльфийский квартал. Ждать не будем… Иначе побежишь сам. Ясно?

— Да, господин…

— Ты чего мямлишь? Не ел, что ли? — Бор вдруг повернулся к Первосвету и недовольно глянул на своего друга. — Ты чего тут стоишь? Я же сказал, отвести к Марку.

Потом Бор вновь вернулся к Семёну и безапелляционно сказал:

— Пошли чего-то перекусим.

Через полчаса они вдвоём зашли в известный трактир Корчаковой.

— Не робей! — шлёпнул Бор Прутика по плечу. — Я угощаю.

Откуда-то выскочили две румяные девицы. Кажется, они знали северянина. Провели его к окну и кинулись за снедью.

— Дохлый ты какой-то, парень, — хмуро пробормотал Бор. — И кислый… Случилось что?

Семёну не хотелось ничего рассказывать. Кто ему этот грубый вояка? Брат? Сват?

— Ты сам откуда будешь? Из каких краёв? — поинтересовался Бор, оглядываясь по сторонам, словно кого-то ища взглядом.

— Из Светолесья… я местный…

— А, ясно. А как в Посольский приказ-то попал?

— Знакомец подсобил.

— Это хорошо, — пространно заметил северянин.

Кажется, он кого-то увидел. Его лицо стало каменным, напряжённым.

Через минуту к столу приблизилась сама Зая Корчакова — хозяйка трактира. Она молча поздоровалась кивком и стала напротив гостей. Бор тут же поднялся и, полуобернувшись, кинул Семёну:

— Ты давай… поешь… попей… А мне надо вопросы решить… объясниться…

И он ушёл вслед за хмурой Корчаковой. Откуда-то вынырнула одна из румяных девиц. Она живо накрыла на стол, игриво поглядывая на Семёна. Тот тут же покраснел под натиском женских чар и сжался в комок. Девчушка тихо рассмеялась и отошла прочь.

Есть в одиночку да ещё не на свои деньги было неудобно. Семён, хоть и испытывал голод, старался знать меру в блюдах.

Прутик ел аккуратно, косясь по сторонам, словно опасаясь нападения со спины. Тут в его голове мелькнула мысль о том, а кто, собственно, будет рассчитываться за еду. Его мгновенно хватил ступор. Недоеденный кусок хлеба стал поперёк горла.

Прошло, наверное, минут десять, как в светлицу влетел какой-то здоровяк. Он живо окинул взглядом сидящих за столами и подскочил к одной из девиц.

— Где? — услышал Семён утробный голос вошедшего. — Где он?

— Там… внизу…

Человек злобно зарычал и помчался туда, куда ушли Бор и Зая. Кажется, это был бортник с Белого озера. Семён забыл как его точно звали.

С минуту было относительно тихо. А потом послышался яростный грохот и звон посуды.

Все посетители вмиг застыли, обслуга сгрудилась у лестницы, перешёптываясь, переглядываясь друг с другом. Снизу раздались глухие шаги и вот из подклети появился мрачный, как туча, Бор.

Девчушки рассыпались в стороны, словно стая воробьёв. Северянин, не замечая никого, приблизился к Семёну и грозно навис над ним. Простояв так несколько секунд и глядя при этом в никуда, Бор тяжело вздохнул и подозвал жестом прислугу.

— Сколько с нас? — нетерпеливым тоном прохрипел он и не дожидаясь ответа протянул девчушке новёхонькую золотую монету.

Тут из подклети появилась фигура Корчаковой. Она быстро поднялась, огляделась и приблизилась к Бору.

— Ты извини, — тихо проговорила она. — Сам понимаешь… он надумал себе… извини… что так вышло… некрасиво…

— Я понимаю, — не оборачиваясь бросил Бор. — Когда он придёт в себя, постарайся пояснить… зачем я заходил…

И тут же развернувшись на месте, северянин схватил Семёна за шиворот, и потянул за собой.

Прутик не слыл любопытным в таких делах, и не стал расспрашивать, что приключилось. Да, собственно, и зачем ему это?

Спустившись во двор, Бор отпустил паренька, и очень сердито бросил:

— Завтра не опаздывай! Ясно? Ждать не буду! — северянин высморкался наземь и отправился в столицу.

Семён вдруг понял, кого именно напоминал ему Бор. Однажды в Клементиниуме пареньку попался пухленький томик каких-то сказаний… или воспоминаний… или размышлений… В общем, это не важно. На одной из страниц этой книги был тусклый, но весьма примечательный рисунок. Там был изображён так называемый «заморочник». По крайней мере, именно так покойная бабушка и называла таких людей.

Автор нарисовал человека, плывшего по реке, и при этом сидевшего вместо лодки или плота на собственном кожухе. В руках «заморочника» был какой-то неясный музыкальный инструмент, с виду похожий на сопилку. У ног стояла глиняная кружка и пухлая зеленоватая бутыль, очевидно, с каким-то хмельным напитком. Человек самозабвенно играл на инструменте, а птицы, звери и даже растения вокруг (а именно цветы) заворожено глядели на него, слушая волшебные трели… На «заморочнике» была грубая одежда из звериных шкур, слева на поясе виднелся длинный меч, за спиной лук и колчан… А внизу полустёртая надпись, гласившая примерно так: «Се Ипатий-помогай, но зря его не трогай».

Бабушка множество раз рассказывала маленькому Семёну старые байки про «заморочников», которых с её слов «в оные времена была тьма тьмущая». Об их знатных приключениях да путешествиях в дивных странах и мирах, о том, как они могут перевоплощаться в зверей да птиц, заговаривать раны, ворожить, ловко уворачиваться от вражеских стрел, храбро биться с целым войском…

Вот и Бор сейчас вдруг показался Семёну таким сказочным… легендарным героем. В нём было что-то… что-то необычное, не характерное для простого вояки.

На лестнице появилась всё та же улыбающаяся девчушка, обслуживавшей Прутика.

— Убёг твой хозяин? — кивнула она. — Делов натворил и убёг…

— Он мне не хозяин, — насупился Прутик.

— Да? Ну и ладно! А тебя как звать-то?

— А зачем тебе?

— Так… для интересу…

— Семён.

Девчушка вновь улыбнулась. Семён волей-неволей залюбовался ей. Высокая… тонколицая… худощавая… белокожая… с лукавыми глазками, прикрытыми длинными ресницами… с изящным тонким девичьим станом… А эта выпуклость в районе груди?

— А я — Маша.

— Что? — тут же «оглох» Прутик.

Он в растерянности даже открыл рот. Глаза добрались до босых ног девчушки… скользнули по тонким щиколоткам… в животе странно защемило… заиграло…

— Ты это… заходи, если что, — по-прежнему улыбалась Маша. Кажется, ей доставляло удовольствие то, что Семён «так» на неё смотрит. — Угощу с хозяйского стола…

— Угу, — кивнул краснеющий Прутик.

Ему вдруг захотелось что-то сделать… что-то непонятное… удивительное… А ещё эта странная щекотка в животе…

Парень потупил взор и засеменил в свой сарайчик.

Честно говоря, Семёна стали пугать эти непонятные, ранее не испытываемые чувства. В глубине его души, что-то зашевелилось… что-то лукавое… приятное…

Сон долго не шёл. В голове крутились обрывки сегодняшних воспоминаний, разговоров, мыслей… Но всё в конечном итоге скатывалось к улыбающемуся личику Маши. Даже начиная подрёмывать, Прутик «видел» её тонкую шейку, упругую косу, стелющуюся книзу, будто змея… и ещё голые возбуждающие щиколотки…

Поднялся Прутик очень рано. Живенько собрался, схватил клетку с голубями, и заспешил в город. А уже меньше чем через час дежурил у ворот в эльфийский квартал.

Погода обещала быть хорошей. Поднимающееся солнце окрасило небо нежными красками. Прутик присел на замшелую скамью у стены, рядом положил котомку, поставил клетку с полусонными птицами и долго любовался красотами природы.

— Ты глянь, ждёт! А я думал ещё дрыхнет! — послышался знакомый голос почти над самым ухом.

Семён вздрогнул и вскочил. Рядом стояли Бор с Первосветом. Они добро улыбались, перекидываясь друг с другом каким-то шутками.

— Голоден? — деловито поинтересовался северянин. — Айда завтракать в «Янтарный грот». А уж после и тронемся в путь.

Прутик схватил свои пожитки и побрёл за новыми товарищами.

Честно говоря, ему не приходилось бывать в эльфийском квартале. Университетские однокашники про эту часть Новограда рассказывали немало баек. И ещё всяких пошлостей, коих здесь, типа, на каждом шагу видимо-невидимо.

Но квартал поразил Семёна больше своей абсолютной непохожестью на иные части столицы. Здания, янтарные светильники, чистые ровные улочки, множество деревьев, кустов, стриженых в виде шаров и пирамид, бронзовые статуи…

— Рот прикрой! — загоготал Первосвет. — А то прохожие на тебя оглядываются.

Семён тут же сник и опустил голову.

— Неужто не был тут ни разу?

Прутик мотнул головой.

— Э-э, брат, — гигант вновь рассмеялся. — Многое потерял. Кстати, вот мы и пришли. «Янтарный грот» — лучше места для…

— Не смущай нашего товарища, — бросил Бор, спускаясь первым. — Молод он ещё по злачным местам ходить.

Завтрак занял где-то полчаса. Едва насытились, Первосвет вдруг снова стал приставать к Семёну.

— Послушай, брат, ты раньше-то хоть раз был где-то дальше столицы? Знаешь, куда сначала едем?

— В Погостовую Яму, — приподнял брови Семён. — А что?

— И почему её так назвали? — тут задал вопрос уже Бор.

Он чуть прищурился, улыбаясь только уголками губ. Вокруг его глаз появилась тоненькая сеточка морщинок, выдававшая в нём хорошо скрываемую добродушность. Семён вдруг поймал себя на мысли, что начинает симпатизировать этому северянину… да-да, северянину… многое в нём выдавало жителя Ингоса… Судя по всему, даже несмотря на его крутой нрав и внешнюю неприступность, в глубине своей натуры Бор, скорее всего, был хорошим человеком. В любом понимании этого слова.

— Зуреньцы «ямами» называли пещеры, — пояснил Семён, откидывая в сторону густую сальную чёлку, постоянно ниспадающую ему на глаза.

— А ты, я гляжу, уж очень хорошо выучил их быт, — заметил Первосвет. — Говорят, что ты неплохо знаешься на истории…

— О! Сия наука одна из моих наилюбимейших, — довольно заулыбался Прутик. — Вот только порядка в ней нет…

— Наведёшь, коли вырастишь, — хохотнул Первосвет.

Бор подозвал обслугу, рассчитался и все дружно вышли вон. Ещё час на сборы и вот, наконец, всё было готово к поездке.

— И где же твоя «лошадь»? — улыбаясь поинтересовался Первосвет, вскидывая на плечо котомку.

— Идите за своими. За мою не переживайте.

— Хорошо, — кивнул гигант и потянул за собой Семёна.

В эльфийских конюшнях было уютно. Тут даже нечего и сравнивать с овсовским заводом. Чистенько, аккуратненько, ухожено. Конюхи вывели уже осёдланных жеребцов и Первосвет с Прутиком неспешно тронулись в путь.

Ехать на лошади было не привычно. Семён уже и забыл, как это делал в Заячьем. Кажется, жеребец под ним чувствовал неуверенность седока и всё порывался показать своё превосходство.

За следующим поворотом их ждал Бор. Он сидел на… на…

— Огневолк! — Первосвет аж присвистнул. — Вот так… дела…

— Чего застыли? — оскалился северянин. — Поехали.

И он двинулся первым. Первосвет переглянулся с Семёном и хмыкнул.

— Видал, брат! Н-да-а-а…

Минут через двадцать всадники достигли ворот разделяющих кварталы и въехали на главную площадь Новограда. Тут уже было достаточно многолюдно.

Некоторые прохожие с удивлением останавливались. Даже им, жителям столицы, не приходилось видеть огневолка. Эта угрюмая зверюга уверенно двигалась по каменной мостовой. И один её вид вызывал ступор.

Оставив справа башню Айденуса, отряд свернул и углубился на одну из самых богатых улиц столицы — Малую Кирпичную. Здесь обитали ростовщики, в основном гоблины. Здесь же были и их конторы. Эта неширокая и относительно коротенькая улица шла аж до пересечения с Сенным проездом. Оттуда уже было рукой подать до Ворот Славы.

Через каких-то полчаса отрядик покинул столицу. И едва выехали за ворота, как Первосвет пришпорил коня и долго испытывал его мощь.

— Здорово! Вот, здорово! — улыбался он. — Ловкий жеребец…

И снова пускал его то галопом, то рысью, то заставлял перескакивать через одинокие оградки, стоящие вдоль тракта. А потом, отъехав на солидное расстояние, мчался во весь опор назад. Вёл себя, будто ребёнок, получивший забавную игрушку.

Бор никак не реагировал на проделки своего товарища. Его огневолк, припустив голову к земле, бежал размеренным шагом, громко выдыхая и разбрасывая в стороны снопы искр.

Лошади старались сторониться этого монстра. Косились, однако, что говорится, держали себя в узде.

Попасть в Темноводье можно было по хорошо известному в землях Лиги Янтарному тракту — старой дороге, по которой издревле доставляли в Светолесье поморский янтарь. Сию драгоценность весьма ценили и ювелиры, и алхимики, и даже медики. Во многих дорогих лавках можно было найти кучу поделок: браслетов, бус, кулонов, серег, шкатулок, ларцов, механических часов… В общем — много чего. И уже поговаривали, что в паре вёрст юго-западней Новограда предприимчивые купцы из зуреньской диаспоры собираются построить, а, может, и уже строят, так называемую «мануфактуру», куда планировали приглашать работать неплохих мастеров-ювелиров.

Начинался Янтарный тракт с опушки Смолянки — обширного лесного массива раскинувшегося южнее стен Новограда. Широкое полотно дороги пролегало прямо на восток к условному центру Зуреньского Серпа, а там, двигаясь сквозь длинный тоннель, протяжённостью (если не врут бывалые люди) около двадцати вёрст, тракт выходил к Погостовой Яме.

Вскоре отряд достиг первых деревьев и стал углубляться в лес. Снега здесь уже почти не было. Во всю сладко тёхкали птички. Их трели разносились по округе, услаждая слух своими переливами. Чувствовалось, что самой природе надоела эта долгая зимняя спячка. Деревья встрепенулись, потянулись к тёплому озорному солнцу. Поползла из земли всякая трава-мурава.

Семён уже освоился с жеребцом. Правда, натёр пятую точку с непривычки, но не жаловался.

После столь относительно долгой жизни в столице, Прутик отвык от всех этих красот родного края. Ему уже начинал нравиться и поход, и компания. Настроение к вечеру улучшилось. А неприятности с университетом казались далёкими, даже нереальными.

Лагерь решили разбить у небольшого ручейка., выбрав участочек с сухой землёй. После ужина, Бор и Первосвет сразу же легли спать. А Семён долго ворочался, возбуждённый дневными впечатлениями.

Костерок, разведённый северянином каким-то немыслимым образом, тихо потрескивал. Никто не подбрасывал в него хвороста. И вообще казалось, будто тот действительно «живой», как до этого утверждал Бор.

— Смотри, как горит костёр, — северянин наклонился вперёд, поправляя в нём свои странные древки стрел, которые каким-то удивительным образом он использовал в розжиге оного.

Семён мимо воли поглядел на пламя. Оценил красоту его языков: ну да, красиво… завораживающе. Сразу же вспомнился родной дом в Заячьем… белая печка… внутри её пылает оранжевый огонь… тянет теплом… пахнет свежим хлебом… мать возится у широкого стола… что-то тихо напевает…

— Он живой, как думаешь? — вдруг спросил северянин. — Костёр-то, а?

Семён раскрыл глаза и вдруг поймал себя на мысли, что Бор по своему странный человек. Может, даже ненормальный.

— Навряд ли, — пожал плечами паренёк. — Это же… это же…

— Вот и ты не знаешь… наверняка… А он живой. Я уверен. Мы его «кормим»… даём хворост, поленья… А тепло его пламени нас греет… и помогает готовить еду… и ещё шепчет… в ночи… Да, в ночи. Шепчет.

Бор тоже перешёл на шёпот.

— Ты что, испугался? — вдруг спросил он. — Думаешь, я сошёл с ума? Вот смотри…

Тут Бор вытянул свой нож и сделал небольшой надрез на ладони. Капли выступившей своей крови он стряхнул в огонь. Языки пламени тут же «притихли».

— И что? — не понял Семён.

Бор вздохнул и посмотрел на паренька, как на дурачка. Пламя вдруг «ожило», стало больше, ярче.

Магия, — решил Прутик. — Это какая-то магия… Как пить дать!.. Этот Бор точно «заморочник»!

Бор тихо рассмеялся и вернулся к своему месту. Огневолк свернулся полукольцом и, прикрыв свои горящие глаза, казалось, заснул. А вскоре задремали и северянин с гигантом. А Прутик кутался в плащ и размышлял. Его удивило, что его товарищи, при всём своём опыте, не стали дежурить по очереди, как это было бы положено делать. Мало ли какие лихие люди бродят в чаще! Вот сейчас выскочат разбойники и поминай, как звали.

На руке северянина в свете чуть притухшего костра тускло блеснуло что-то, весьма схожее на браслет. Семён почувствовал непреодолимое желание приблизиться и рассмотреть переплетающуюся на кисти металлическую штуку.

Это была змейка. Она так ловко обвилась вокруг руки Бора, так что, казалась живой. Прутику захотелось даже погладить эту странную милую рептилию. Но едва он потянулся, как у змеи резко расхлопнулись веки, и она, сердито шипя, уставилась немигающим взглядом своих красных рубинчиков.

— О, Святой Тенсес! — Семён испугано отдёрнул руку и попятился назад.

Он перевёл взгляд на лицо Бора. Тот всё ещё лежал, опираясь спиной на круп дремлющего огневолка. Однако его глаза были раскрыты и горели звериным огнём. Он глядел на паренька так, как смотрит сытый хищник на впавшую в ступор добычу. Стало очень страшно. И ещё не понятно, то ли так северянин спит — с открытыми глазами, то ли действительно бодрствует.

Семёна прошиб холодный пот. Он продолжал пятиться, глядя, как в огромных расширенных до неимоверных размеров зрачках Бора поблёскивает зеленоватый огонёк. А позади вновь показались три тёмные тени, видимые Семёном ранее, ещё в комнате у Головнина.

— Я… я… я…

Это всё, что мог выдавить из себя Семён. Он сжался в комок и присел на колени. Секунда-другая, и всё развеялось, будто марево. Бор спал… с закрытыми глазами, змейка-браслет на его руке была также неподвижна.

— Показалось? Ей-ей, показалось… Тьфу, ты! Чего только ночью не померещится.

Семён осторожно осенил себя святым знамением и прилёг у пня. Несколько раз он приподнимал голову, глядя на северянина.

— Точно показалось, — прошептал сам себе Прутик, проваливаясь в глубокий сон.

6

Путь к подножию гор занял без малого шесть дней. Благо погода стояла пригожая, тёплая. Отряд проехал несколько больших посёлков, жители которых в основном были лесорубами, пару хуторов, и вот очутился у местечка Деревянцы. Это был последний населённый пункт Светолесья. Стоило проехать тоннель, и отряд уже оказался бы в древних землях Валиров.

На въезде в посёлок стояла будка сборщиков подорожных податей. Один из солдат лениво поглядел на грамоту, протянутую Бором, и дал знак к поднятию стойки, препятствующей проезду. Лица служак были скучны, очевидно, как следствие их нудной работы.

— Проезжай! — обыденно бросил старший заставы, зевая во весь рот.

Остановиться на ночлег было решено у старосты, крепкого жилистого мужичка средних лет. Он довольно радушно принял гостей в своём доме.

— Тут завсегда полно прохожих да путешественников, — весело тараторил он. — А оно по-иному быть и не может, ведь Янтарный тракт — единая дорога, проходящая через горы.

Семён глянул на отвесную стену темных неприступных скал, тянущуюся едва заметной дугой с юга на север. Ему казалось, что эта стена вздымалась до самого неба.

— А ну поди одолей! — усмехался староста, махнув рукой в сторону хребта. — Живо себе шею свернёшь.

— А вы ходили? — поинтересовался Бор.

— Ну, бывало, пробовал… по юности лет… Однако скажу, что тут даже горные козлы не рискуют лазить. Только через тоннель!

— Кто же его делал? — снова спросил северянин.

Прутик вдруг хмыкнул, но увидев недовольное лицо Бора, тут же затих. Конечно, тот не учился во всяких там университетах, не читал умных книжек, поэтому, имел право чего-то не знать.

— Да он сам собой образовался, — говорил староста.

Гости вошли в дом, там хорошо перекусили и легли отдыхать. А поутру расплатившись с хозяином, стали вновь собираться в дорогу.

— Вы вот что, — затараторил староста, — сами тем тоннелем не ходите… Заблудиться, конечно, не заблудитесь, но мало ли чего. Лучше идти группой… большим отрядом…

— Это же кого-то поджидать придётся, — возразил Первосвет. — Эдак мы неделю тут проторчим.

— Чего неделю! — всплеснул руками староста. — Я вам точно говорю, что коли поспешите, то нагоните караван. Он, наверное, уже внутри… Кстати, как доберётесь до Погостовой Ямы, попадёте на зарец.

— Куда? — напрягся Бор.

— Зарец — это праздник такой, — рассмеялся Первосвет. Он выглядел очень довольным. — Ух ты! А ведь точно… ведь какой сегодня день… как я забыл про это…

Северянин сощурился, при этом не обратив внимания, что перешёл на гибберлингский язык (кстати, Семён заметил, что подобное у Бора раз от разу проскакивает):

— Хфаз ер пфас?

— Чего? — не понял Первосвет.

— Что это такое? Вы вообще о чём говорите? — хмуро вопрошал северянин, видно всё ещё подозревающий какие-то неприятности.

— Ну… не знаю, как у зуреньцев, а у нас это праздник — зарождающегося весеннего солнца. Принято в это время вырезать деревянных коньков, красить их красным цветом… Да, и коньки эти — двухголовые. Одна башка смотрит назад, другая — вперёд… Фигурки смешные такие… забавные… Да и сам этот праздник очень веселый. А вечером мы разводили костры…

— Ладно, разберёмся! — оборвал рассказ товарища Бор.

Через полчаса тронулись дальше. Огневолк ехал впереди, следом на жеребце Первосвет, а потом уж и Семён.

К полудню подобрались к тоннелю. Возле входа в него были следы чьего-то недавнего лагеря.

— Нагоним? — спросил Первосвет.

Бор пожал плечами, а потом заявил:

— Бояться нам нечего… Это я точно знаю. Потому поедем сами. А уж коли кого догоним… и то будет хорошо.

Факелы зажигать не понадобилось. Вдоль всего пути следования были выложены огромные светящиеся глыбы, внешне напоминающие куски янтаря. Семёну вдруг вспомнилось как кто-то говорил, что это магия эльфов. Это они, мол, предложили создать подобные «светильники».

Отряд неспешно въехал в тоннель. Кони боязливо ступили внутрь, но, на удивление, довольно быстро пришли в себя. Гулкий цокот копыт уносился по широкому освещённому коридору, многократно отражаясь от гладких стен. Было такое ощущение, что всё тут было рукотворным.

Здесь было достаточно просторно, и телеги меж собой могли запросто разъехаться. А места даже ещё бы на одну хватило.

— Мне моя бабка рассказывала, — подал голос Первосвет, — что этот проход создал громадный червь, живший до Катаклизма. Мол, он прогрыз дыру в горах, пытаясь выбраться на другую сторону.

— Сказки! — махнул рукой Бор.

И словно вторя ему, рыкнул его огневолк.

— Наверное, — пожал плечами гигант. — Однако же сколько чудес в Сарнауте! Не перестаю удивляться.

— То ли нас ещё ждёт впереди, — ухмыльнулся северянин. — Про твой родной край столько страшных баек ходит…

— В основном врут, — улыбнулся Первосвет. И они чуток посмеялись.

Семён же, ехавший позади, выглядел испуганной мышкой.

В тоннеле было прохладно. Не смотря на то, что все ехали верхом, дорога сквозь горы заняла несколько часов. И уже даже стало казаться, будто отряд едет целый день. А конца-края и не видно.

Сначала все хоть немного да переговаривались друг с другом. Но чем дольше ехали, тем молчаливее становились.

На очередном повороте, Семён ощутил, как в лицо дохнуло свежим воздухом.

— Скоро выход, — обрадовано проговорил Первосвет.

Ему тоже уже надоела угнетающая обстановка подземелья. Один лишь Бор выглядел бесстрастным.

Пару десятков минут и отряд очутился у выхода из тоннеля. Впереди, в какой-то версте книзу, раскинулся уютный городок. Это и была Погостовая Яма. Дорога широкой лентой вилась между пригорками, упираясь в высокие распахнутые настежь ворота.

Солнце медленно шло на отдых, окрашивая небо в малиновый оттенок.

— Вот мы и в Темноводье, — широко заулыбался Первосвет.

Он с силой втянул носом воздух родного края и пришпорил коня.

Ласковый ветерок игрался многочисленными знамёнами ультрамаринового цвета, развевающимися на стенах и на шпилях башенок. Подъехав поближе, всадники разглядели изображённое на стягах золотое солнце, хмурый лик которого сурово глядел на гостей.

У ворот отряд остановил караул. Скорее, это произошло из-за «лошади» северянина. Ратники были весьма напряжены, но не напуганы. Впрочем, надо не забывать, что огневолк произвёл фурор даже в Новограде.

Бор живо показал подорожную и свой жетон. Ратники бегло оглядели гостей и расступились.

— Ребятки, — обратился к ним северянин, пытаясь улыбнуться, — а не подскажите, где найти вашего полковника Дюжева?

Высокий темноволосый стражник, одетый в длинную чешуйчатую кольчугу, довольно доходчиво разъяснил дорогу. Пока он рассказывал, Бор пристально разглядывал солдат. Первосвет тут же насторожился и, едва отряд отъехал, спросил:

— Что-то не так?

— Они тут хорошо снаряжены. Ты заметил? Добротные шлемы, каргаллаские клинки… все стражники крепкие… рослые… Даже в столице не все так выглядят. Видно, богатый городок.

— Богатый, — согласился Первосвет, кидая взгляд на отстающего Семёна.

Тот чуток замешкался у ворот. И теперь пытался догнать своих товарищей.

Поначалу Погостовая Яма Прутика не поразила. В старых летописях она была совсем не такой. Почему-то представлялось, что дороги этого городка должны были сплошь умощены брусчаткой, а вдоль них высятся огромные дома. А местные жители рисовались крупными и толстыми, да ещё с чёрными, как ночь глазами. У всех мужчин должны были быть длинные усы, как у лесных тараканов, а у женщин не менее длинные косы…

Но реальность, как выяснилось, была верна лишь отчасти.

Прутик частенько остановился, внимательно осматриваясь.

В своём большинстве дома здесь были каменными, но не высокими, а весьма широкими. Наверху — покатые черепичные крыши, местами поросшие зеленоватым мхом. Везде торчат, будто обрубки, кирпичные трубы, из которых тянулись белые клубы дыма. Возле стен заборов, либо домов обязательно уложены поленницы. Всё чисто, аккуратно, деловито.

Главные улицы Погостовой Ямы были сложены крупными тесаными брусьями. Да такими ровными и гладкими, что Семён даже соскочил с коня и присел пощупать. В слободках Новограда дороги делали куда хуже. Постоянно у телег колёса ломались, а тут, прям, идеальные.

В каждом дворе Прутик заметил по несколько дубовых бочек, скорее всего пустых… Это и не удивительно, ведь местные жители были весьма славными виноделами. Да и многое к тому способствовало: тут и климат, и земля, и солнце в достатке. Весь восточный склон лесистых гор был засажен ровными рядами винограда. Семён вдруг вспомнил, что в книжках упоминался особый его сорт, выращиваемый только тут — «лазурный».

Население Погостовой Ямы по внешнему виду было весьма схоже с зуреньцами. Но это и закономерно, поскольку они являлись их ветвью. Местные жители были достаточно плотного и крепкого телосложения. Носили густые черные, как смоль, волосы. Основной их одеждой являлись долгие суконные куртки, перевязанные в талии яркими цветастыми поясами: красными, синими, желтыми.

Некоторое время попетляв по чистым улочкам Погостовой Ямы, отряд, наконец, добрался к дому Дормидонта Дюжева — главе местных Защитников Лиги.

Во дворе толпилось с десяток ратников. Они с каким-то напряжением уставились на гостей.

— Полковник здесь? — проговорил северянин, сходя с огневолка.

— Здесь, — ответил кто-то из воинов. — А кто его спрашивает?

Бор вновь продемонстрировал свой нагрудный жетон:

— Сыскной приказ.

— Ясно… сейчас кликнем, — недовольно сказал всё тот же воин и направился в дом.

Ждать пришлось недолго. Через несколько минут вышел и сам хозяин дома.

Несмотря на то, что Дормидонт внешне был весьма хорош собой, было в нём что-то отталкивающее. Семён по привычке избегал глядеть собеседнику в глаза, но тайком уже «облапал» Дюжева.

Высокий, крепко сбитый, глаза с ясным пронзительным взглядом… Казалось бы вот истинный портрет мужественного воина. Но… но вот нервозность его губ, которые порой складывались в язвительную ухмылку, да дёргающееся веко, резкая походка и движения — всё это перечеркивало «благость» внешнего вида. А ещё та фраза, сказанная в контексте: «Мы — стоящие тут по праву»… Кажется, именно из-за неё Бор на Дормидонта и взъелся.

«Что тот имел в виду? — напрягся Прутик. — Стоящие по праву… На что намекает?»

Лицо северянина вмиг напряглось, едва Дюжев сказал ту фразу. Но то было чуть позднее, а сейчас Бор протянул ему какие-то бумаги. Дормидонт бегло пробежался по строчкам и самодовольно оскалился. А потом вдруг сообщил, что он занят, что у него вечерний обход постов.

— Так что, если есть о чём поговорить, то прошу следовать за мной. Я человек занятой…

И вот тут он сказал что-то про тех, кто «стоит тут по праву». А потом двинулся вон за ворота, сопровождаемый кучей солдат.

«Н-да… скользкий тип, не смотря на всю «праведную» показушность», — напрягся Семён.

Бор же нахмурился и отдал поводья огневолка Первосвету. Несколько секунд северянин о чём-то раздумывал, а потом весьма вежливо попросил товарища обождать тут. Прутик испугано посмотрел на Бора: подобная вежливость пугала куда больше, чем крик.

— Валяй! — бросил Первосвет. — Присмотрю за твоим барахлом.

Бор кинул косой взгляд на Семёна и молча двинулся вслед за Дюжевым и его ратниками. Прутик заискивающе заулыбался и засеменил за северянином.

Он невольно стал сравнивать обоих: и Бора, и Дормидонта. Если первый был воплощением эдакой первобытной силы, присущей древним воинам, о которых так любят рассказывать детям, то Дюжев являлся его цивилизованной противоположностью. Он явно выделялся и статью, и стилем разговора, и своим поведением, одеждой, доспехами… Всем!

Кстати, на амуниции Семён задержался отдельно. Его очень впечатлила ладность доспехов.

Кольчуга — колечко к колечку, блестящая сталь, ни ржавчины, ни черноты. Нагрудник в виде золотого солнца. Всё, как литое, как по Дормидонту делано. Хотя… хотя, почему «как»? Наверное, Дюжев немало деньжат выложил за амуницию.

На голове красовался весьма интересный шлем, доходящий сзади аж до плеч. Сверху торчал конский хвост. Всё это визуально увеличивало и не без того рослого Дормидонта. Бор рядом с ним выглядел гораздо ниже и мельче.

Но самым интересным был двуручный меч. Удивительно, как Дюжев умудрялся его таскать на поясе. Да эта вещица уже по внешнему виду весила пуд-полтора.

На Бора, казалось, вид главы Защитников не произвёл никакого впечатления. Его даже не впечатлили доспехи. Северянин мельком прошёлся по ним и уставился своим гнетущим «драконьим взглядом» в фигуру Дюжева. Не прошло и минуты, как тот заметно напрягся, явно не выдерживая подобного наскока.

Семён вдруг поймал себя на том, что доволен произведённым эффектом. Пусть этот красавчик покрутится-повертится, аки угорь на сковороде. А то, ишь как, нос задрал.

— Здесь у нас верст на десять — тишь да благодать, — поведал Дюжев Бору. — А что там дальше, в Клыкастом лесу — мне посрать. Не наша земля, не наша задача.

— На десять вёрст? Не густо! — буркнул северянин. — Вы, гляжу, отсюда и носа боитесь показать…

— Да ты… да…

Глава Защитников Лиги запетушился, надулся, затопал на месте. Бор цыкнул сквозь зубы.

Дорога привела в северо-восточную часть городка, к длинной, явно рукотворной, возвышенности, у подножия которой вздымалась крепкая стена. Тут и остановились. Дюжев показал знаком ратникам, сопровождающих его, отойти в сторону. Он явно намеревался что-то сказать, но присутствие Семёна его немного смущало.

Бор сделал вид, что не заметил его потуг. Он пристально стал глядеть за ограду, где раскинулся болотистый лужок. С одной стороны тот ограничивали отвесные скалы, с другой — тёмный старый лес.

Семён смутился и сам принял решение отойти. Он тоже стал глядеть вдаль, делая вид, будто ему интересен пейзаж за стеной.

Висел весьма тяжёлый тусклый густой воздух… Наверху растянулось малиновое небо… плыли хмурые лиловые облака… Впереди, на болотистом лужке, торчали обрубки старых кривых древесных стволов… Справа выглядывал лес, полный мрачных елей, с их мохнатыми «когтистыми» лапами…

Нет, природа Темноводья Семёну не понравилась. Уж слишком там, за оградой, мрачно и гнетуще. Недобрый край этот удел Валиров… весьма недобрый… То ли дело в Светолесье: весёлые берёзки, а не этот гнилой сосняк; цветущие полянки, а не болотца с корягами; и ещё солнце… птички порхают, щебечут. Летом полно бабочек, разных жучков…

Прутик прикрыл глаза. И вновь понеслись, и вновь проявились мутнеющие со временем воспоминания детства: и летний жар, и духота… и аромат луговых трав, вперемешку с запахом пекущегося хлеба… жаворонки в небе… лопухи вдоль канав… бархатные шмели, густым басом жужжащие над полной, тяжёлой шапкой клевера… далёкие поросшие орешником буераки… а за околицей колосится рожь… и вон — сердитый жучок, пробирающийся сквозь заросли жёсткой травы… а где-то там слышатся веселые песенки овсянки… вспомнился и старый покосившийся амбар с потемневшей соломенной крышей… сизые брёвна избы… и тихий голос бабушки, прядущей у окна: «За тридевять земель…»

«Н-да! Вот я и за «тридевять земель». И что?» — Семён вздохнул.

Не было уже того детского восторженного желания отправится в далёкие края… Хотелось вернуться назад, в Заячье…

— Валирский тракт? — послышался голос Бора. Он кивал головой на извилистую грязную ленту дороги, выходящую из грузных ворот.

— Битый тракт, — поправил Дормидонт, всё ещё недовольно хрустя зубами. — Вон то (он указал на густой ельник) — уже Клыкастый лес. Он по всему западному берегу Малиновки тянется… аж до Поморья.

— И это всё не ваша земля?

— Мы храним склоны этих гор и путь через тоннель. Лихих людей не пускаем в Светолесье.

— А чьи дальше владения?

— Сразу за Вороньим Камнем, — принялся вновь пояснять Дормидонт, — начинается так званый — Удел Валиров. Чистецкий Выпас — вот этот луг, что за оградой, это ещё наши… владения. А дальше…

— Дальше я уже понял — тебе посрать.

Дормидонт вновь вспыхнул, но тут Бор опять повернулся к нему и воткнул свой «драконий взгляд». Дюжев потупил взор, хотя всё ещё возмущался.

— Что говорят купцы? — поинтересовался северянин.

— В каком смысле?

— Безопасен ли Битый тракт?

— Гм! — Дюжев снял шлем и поправил волосы. — Было тихо… раньше… Да вот, как-то, столичный обоз ехал… Я предлагал своих людей дать. А они, мол, у нас своя охрана добрая, а ваших людишек нам кормить без надобности.

— И что?

— Вышел за околицу — поминай, как звали! — с какой-то радостью в голосе проговорил Дормидонт. — Добрыня Никитов из Старой слободки — командир тамошнего гарнизона, тоже в чине полковника — отписался, что напали в дороге на обозников разбойники. Много товара унесли. Кого-то и прибили… кажется… Как-то так.

— Замечательно, — процедил сквозь зубы Бор. — А едет ли кто сейчас в Старую слободку?

— Ну… собирался кто-то… не помню… Теперь же как дела обстоят: обозы из Светолесья только сюда, в Погостовую Яму, заходят. Дальше — ни-ни.

— Боятся?

— Не хотят рисковать. Ждут здесь…

— Что ждут?

— К нам в городок приходят обозы с Поморья… или от жодинцев. Тут друг с другом мену и делают. Торгуют…

— Тут? В Погостовой Яме? — оскалился Бор. — Теперь ясно, чего разбойников не гоняете? Резона нет. Ведь большая часть денег у местных остаётся. Верно? Уж нет ли в том сговора с разбойниками, что шалят на Битом тракте?

— Ну, ты знай… ты…

Дормидонт вновь затоптался на месте. Его глаза недобро вспыхнули.

— А мне чего-то именно так и кажется! — хмыкнул Бор.

Семен кожей ощутил, насколько стала напряжённая обстановка, как «накалился» сам воздух вокруг. Ему даже подумалось, будто Дормидонт, лицо которого покрылось пунцовыми пятнами, сейчас кинется на Бора в драку.

— Так собирается ли кто ехать в Старую слободку? — будто ничего не замечая спрашивал северянин.

Дюжев кинул косой взгляд на своих солдат и сквозь зубы процедил:

— Если вам так туда надо, то пойдите, найдите мастера Бузу. Он вроде ехать собирался. Вести свою посуду…

— Хорошо… А подскажи-ка нам ещё, приятель, где тут отдохнуть да перекусить можно?

— За кузней трактирчик есть, — пробурчал Дормидонт. — Там найдёте себе и комнату…

Он посчитал разговор оконченным, потому развернулся и пошёл прочь. Бор строго глянул на Семёна и отчего-то вздохнул.

— Вишь, как оно, — пробормотал он не ясно о чём. — Ладно, пойдём за Первосветом.

7

«Винарську избу» — так по-местному прозывали трактирчик, искали долго. Отряд блуждал по тёмным вечерним улочкам Погостовой Ямы. Случайные прохожие шарахались в сторону, едва видели пышущую жаром тварь, на которой восседал Бор. И северянину, судя по всему, подобная ситуация доставляла удовольствие. Наверное, он, поэтому, и решился ехать не на лошади, чтобы с помощью огневолка выявлять слабых духом. Взять того же Дормидонта Дюжева. Распомаженный, разодетый, весь такой бравурный, а и тот «сдулся», словно проколотый пузырь.

Дзынь-да-да! Дзынь-да-да! — донеслось слева.

Это была кузня. Через распахнутые настежь ворота просматривалась раскалённая печь. Рядом с ней у наковальни трудились несколько крепких мужчин. В свете огня их полуголые тела блестели, словно были чем-то намазаны.

— Где-то тут должен быть и трактир, — проговорил уставший Семён, вспоминая указания Дюжева.

— Угу, — отвечал Бор.

Он чуть задержался у ворот, глядя на кузнецов, а потом пришпорил огневолка и двинулся вслед за Первосветом.

— Какие тёмные тут вечера, — заметил северянин.

— И ночи, — согласился его товарищ. — Самые тёмные…

Он по-доброму захихикал.

— Сейчас бы выпить, — вдруг заявил Первосвет. — Очень хочется… Прутик, ты как на это смотришь?

— Я? — встрепенулся Семён.

В вине по младости свои лет он не особо разбирался. Но ему вдруг тоже захотелось попробовать. Отчего бы и нет!

И вот вошли в «винарську избу». Здесь пахло жильём, пахло дымом, и ещё хлебом да какими-то пряными травами. Сели ужинать. Первосвет, безо всякого стеснения и оглядки на возраст, наполнил одну из больших глиняных кружек тёмной пахучей жидкостью, бутыль которой приволок хозяин трактира, и протянул Прутику.

— Это «Червин мелнишка», — проговорил гигант, делая сильное ударение во втором слове на звук «и». — У него особый вкус… Такого вина даже у эльфов не найдёшь. Пусть сами пьют свою кислятину…

— «Красный мельник»? — деловито перевёл с зуреньского Семён.

Он сделал осторожный глоток. Напиток имел ярко выраженный бархатный, но терпковатый вкус с примесью… с примесью… с примесью чего-то жгучего…

Семён проглотил вино и тут же сильно закашлялся. Первосвет громко расхохотался и хлопнул парня по плечу:

— Э-ка ты даёшь!

Бор лишь слегка улыбнулся. Маска какой-то непонятной напряжённости не сходила с его лица.

Принесли жареное мясо, обильно приправленное местными специями, молодой сыр и какой-то острый соус. Все с жадностью накинулись на еду.

Когда чуть насытились, снова Первосвет разлил вина и проговорил:

— Ну, будем?

Семён опять поперхнулся и закашлялся. От вина его тут же кинуло в жар. В голове слегка помутилось, язык стал тяжелее.

— Стоящие по праву! — не понятно о чём пробормотал Бор, отпивая из своей кружки. Теперь только Семён обратил внимание, что северянин выглядел весьма задумчивым. И даже, кажется, чем-то недовольным. — Этот засранец даже не понимает, о чём говорит…

— Ты про кого? — глупо заулыбался охмелевший Первосвет.

Гиганта, конечно, сейчас больше интересовала еда и питьё, нежели болтовня товарища. Но он сделал участливый вид.

— Про Дюжева, Нихаз его подери! — отвечал Бор, после того, как слегка прочистил горло.

— А-а… мне тоже этот хлыщ не понравился. Слишком надменный… и слащавый…

— С таким ухо надо держать востро! — северянин нахмурился и вновь пригубил вино.

Семёну вдруг в этот момент подумалось, что Бор пошёл на конфликт с Дюжевым не просто так. Скорее, намеренно. А вот зачем?

— А ты что скажешь, соглядатай? — резким тоном спрашивал северянин, словно «прочитавший» мысли паренька.

— Про что? — испуганно пробормотал Прутик.

Бор медленно прошёлся по его лицу, и задал несколько неожиданный вопрос:

— Играл когда-нибудь в девью-бата? Это эльфийская выдумка…

— Я знаком с этой игрой, — сообщил начинающий пьянеть Семён. Но тут же спохватился, ощущая на подсознательном уровне какой-то подвох.

Опять, наверное, сейчас Бора «понесёт», — мелькнула мысль в голове парнишки. — Точно, точно. Странный он вообще… очень странный…

И от понимания этого Семёну стало вновь страшно.

— Хорошо, хорошо, — вкрадчиво прошептал северянин. — А вот я не знаком со всеми правилами сей игры, но суть… суть уловил, — Бор сейчас походил на готовящегося к прыжку хищника. Глаза горят, сосредоточен, собран. Секунда, вот-вот должен быть бросок. — У каждой фигуры есть цель, — чуть откашлявшись продолжил северянин, глядя немигающим взглядом прямо перед собой куда-то вдаль, сквозь Семёна, сквозь Первосвета. — Обычно, она, фигура, полагает, что эта цель — её же желания. И куда бы ни заносила, куда бы ни бросала нас жизнь…

— Нас? — не расслышал Прутик.

— Да, нас… фигуры… Вся наша жизнь подчинена лишь некой цели, заданной тем, кто передвигает фигуры по доске… Вот мы: приехали в сие место, а значит именно тут должна быть водворена воля игрока, на стороне которого мы и выступаем.

— То есть мы здесь, потому что так кому-то надо? Кому? Сыскному приказу? — Семён перестал понимать суть разговора.

Бор не ответил. Казалось, что вообще не услышал реплик Прутика.

— Стоящие по праву, — северянин вновь повторил эту странную фразу, очевидно, так сильно запавшую ему в душу. — Н-да! А ведь, друзья мои, может статься так, что мы и не заметим, как наш очередной «ход» окажется тем самым моментом, после которого приходиться уходить… в небытие… Уходить навсегда…

— Или до следующей партии? — чуток улыбнулся Прутик, пытаясь смягчить, «умилостивить» северянина.

Тот замер и перевёл свой взгляд на паренька.

— Все мы разные. Хотя… хотя одни в чём-то схожи меж собой, а в основном — мы разные. Порой играем на противоположных сторонах… Но меж тем — все стоим на игровой доске по праву. Все мы стоим по праву! Нет таких, которые пришли в сей мир просто так…

— Что? — Прутик принаклонился вперёд, вдруг явно ощущая, что вот-вот схватит какую-то важную мысль, мелькнувшую в разговоре.

— Когда фигура перестаёт приносить пользу своему хозяину, то вывод один: она дошла до своей цели и больше не нужна.

— Почему? Неужто мы не свободны в своих действиях? — возмутился Прутик. — А если… а если мы понимаем, что «не дошли»? Что если стоим у порога, или того хуже — далеко от неё, от этой вашей «хозяйской» цели? А нас берут и убирают. Как быть тогда?

Семён повысил голос. Он не заметил, как перестал себя контролировать. Откуда-то изнутри полезло такое… что и в словах не описать.

— Нельзя прыгнуть выше головы, — не понятно про что сказал Бор.

— То есть… то есть вы хотите сказать… хотите сказать…

— Я хотел сказать только одно, — выпрямился Бор: — что в таком случае наступает конец.

— Конец? А как же те фигуры… Тьфу ты!.. Люди, да-да — люди! Как же быть с теми, кто толком и не пожил? Какую такую «пользу» они принесли своему «хозяину»?

— Все мы находимся тут по праву! — резко отчеканил Бор. — В Сарнауте нет никого… повторяю — никого, кто очутился здесь просто так! Нет и таких, кто «ушёл», не закончив своей маленькой… или большой задачи.

Первосвет, молча попивающий вино и просто от скуки наблюдавший за непонятной (да что там греха таить — неинтересной) тематикой беседы, тут же напрягся, заметив, как сверкнули глаза его старшего товарища. Гигант осторожно пнул Прутика.

— Ты, говорят, учился в университете? — спросил он, пытаясь увести разговор в иное русло.

Первосвет осушил очередную кружку и стал наливать себе по новой.

— Ну, да… учился…

— Я так понял, ты не закончил? Чего?

— Так вышло…

Прутик яростно закусил губу. Разговаривать про это ему не захотелось. Тем более понимая на что пошла семья, чтобы «запихнуть» Семёна в столичный университет.

В поветской школе Прутика считали способным и прилежным учеником, заметно выделяя среди иных. Очевидно, это и повлияло на решение отца. Да и в конце концов, Семён ведь был единственным его сыном…

«Остался единственным», — поправил сам себя Прутик. И эта «поправка» больно резанула по душе.

Отец желал Семёну совершенно иной судьбы, отличной от своей, отличной от судьбы его родственников, проживающих не только в Заячьем, но и в близлежащих деревнях. Ему хотелось видеть сына не просто образованным (для того достаточно было и обычного посещения поветской школы). Замечая у того завидное старание да сильную тягу к знаниям, он и решился на этот шаг, и, весьма удачно продав урожай да часть своего земельного надела, отвёз Прутика в Новоград…

— Поздно уже! — разорвал ткань воспоминаний голос Бора.

Он громко хлопнул своей кружкой и резко поднялся.

— Я спать! — бросил северянин своим товарищам и тут же пошёл прочь.

— Чего-то он сегодня опять не в духе, — пробормотал полупьяный Первосвет.

— А вы с ним давно знакомы?

— Да так… пару лет… А ты чего с ним так сцепился? Он болтает, а ты знай себе, молчи да слушай! Доиграешься, что получишь…

— Разве я не имею права на свои мысли? Всего лишь высказал собственное виденье…

— Вот именно! Наверное, тебя за подобные выходки из университета и турнули!

Семён молча проглотил «укол» гиганта и, после того, как допил свою порцию вина, тоже решил идти отдыхать. Первосвет проводил его взглядом, а потом подал знак хозяину трактира принести ещё выпивки…

Поутру опустился густой туман. Он медленно двигался с гор, поглощая городок.

Семён проснулся первым. Он глянул в слюдяное окошечко и потянулся. Потом осмотрелся и вышел наружу.

Прутик настороженно прислушался к царившему безмолвию. Казалось, что всё вокруг вымерло… Паренёк неуверенно ущипнул себя за кисть, вдруг решив, что всё ещё спит.

И тут вдруг: «Бом-м-м! Бом-м-м!»

Это колокол… Да, колокол… В таком немаленьком городе ведь должна быть церковь, и, значит, этот густой медный «голосок» идёт с её башни.

В тумане тут же образовались прорехи. Он словно испугался громкого звука и стал трусливо рассеиваться.

Прутик тряхнул головой, сбрасывая сонную муть вчерашнего хмеля, и пошёл по тихим уютным улочкам. Во дворах ожила скотина, закудахтали куры, проснулись собаки. Полчаса, и вот Семён увидел высокий шпиль местной церкви.

Колокол тут же замолчал. Но в ушах до сих пор стоял его густой бас.

Парнишка обошёл колодец и приблизился к ажурной арке железных ворот, за которыми и начиналась территория местной церквушки. Её здание было по-своему интересно, необычно. Оно полностью было сложено из местного «розоватого» камня. В центре вздымалась восьмигранная башенка. На самом её верху, под медной остроконечной крышей, сквозь узенькие просветы крутобоких ниш, и проглядывался тот самый колокол.

Семён с интересом разглядывал резные барельефы на гладких полированных стенах церкви. Это ж какой умелец такое мог сотворить! Суровые образы Тенсеса перемежевывались с картинами из святых писаний. Всё это облачалось в чудный растительный орнамент с элементами виноградной лозы.

Прутик так увлёкся просмотром, что ничего вокруг не замечал. Он не увидел, как отворились резные двери, как на порог вышла высокая эльфийка, облачённая в ярко-красный шёлковый подризник, отороченный снизу золотым кантом. На плечах служительницы Света развевался характерный для ранга протодьякона бледно-сиреневый орарь, с вышитыми на нём символами церкви.

— Го-о-о… з-з-з… у-у… — щурясь, пытался прочитать Семён одну из надписей под очередным барельефом.

— Там написано, — мягко проговорила эльфийка, приближаясь к вздрогнувшему Прутику: «Познающий самого себе, познаёт весь мир».

Семён втянул голову в плечи, и потупил взор.

— Кто ты? Не местный ведь? — поинтересовалась служительница Света.

— Пу-у… путешественник, — пробормотал Прутик.

— Пришёл на утреню?

— Я? Ну-у… гулял… я…

Эльфийка тихо рассмеялась.

— Умеешь читать? — в её голосе послышались странные колокольчики.

— Умею… умею, — Семён рискнул поднять взгляд и быстро посмотрел на женщину.

«Красивая… безусловно, красивая», — промелькнуло в голове.

В воздухе разлилось тихое жужжание воздушных стрекозиных крыльев. Эльфийка чуть оторвалась от земли и приблизилась к Прутику почти вплотную.

— Меня зовут Амели ди Дазирэ, — чуть улыбнулась эльфийка, и на её щеках появились милые ямочки. — А тебя?

— Семён… — в горле Прутика тут же пересохло.

— Знаешь, что это за надпись?

— Кх… конечно. Это слова принадлежат Незебу.

Лицо Амели стало удивлённым.

— О-о… откуда ты это знаешь?

— Читал, — Семён тут же испугался сказанного. А потом спохватился и успокоил себя той мыслью, что за знакомство с текстами запрещённых книг, его уже ниоткуда не выгонят. — Как-то Великий Маг Скракан, одно время будучи учителем Тенсеса и Незеба, спросил у них, что по их мнению лучше для людей.

— И ты согласен с ответом Незеба?

— Я? Не знаю… пока не знаю… Но хочется одного: не быть орудием в руках слепого… рока… судьбы…

— Раз так, то воспользуйся советом Великого Незеба, — хитровато улыбалась Амели ди Дазирэ.

— Вы предлагаете мне… воспользоваться его советом, а меж тем, ваша церковь считает его за еретика.

— Ваша? — нахмурилась эльфийка. — Я поняла: ты полагаешь себя из тех, кто не особо верит в Дар Тенсеса.

— Можете считать меня агностиком, — смело сообщил Семён.

В этот момент через ворота потянулись полусонные прихожане. Они приветливо заулыбались эльфийке, продолжая при этом следовать к церкви.

— Вера — это сложная штука, — грустно сказала Амели. — Не все её могут обрести. Многие искренне заблуждаются, полагая, что обладают ей… А вот в тебе она есть.

— Во мне?

— Да. Познай же себя, — кивнула служительница Света и тут же процитировала что-то из писаний: «Будь тверд, будь мужествен, и не страшись ничего».

Из дверей церкви появились служки, которые подали едва уловимый знак Амели, что всё готово к заутрене. Эьфийка развернулась и направилась к ним. А Семён растерянно поглядел ей вслед, а затем пошёл прочь с подворья.

«Верю ли я действительно в Дар Тенсеса?» — задался вопросом Прутик.

О том, что все мы конечны, все смертны, говорят нам ещё с раннего детства. Правда, обязательно добавляют, что благодаря великому Дару Тенсеса, у нас есть возможность воскреснуть, вернуться из чистилища в собственное тело… Но Семён ещё ни разу не встретил ни одного живого существа, будь он человеком, эльфом, гибберлингом, и даже гоблином, который бы смело сказал, что именно он пережил смерть, и мало того — вернулся в Сарнаут.

А с самой смертью ему уже приходилось сталкиваться. Впервые это произошло лет семь назад… может, восемь… Бабушка, которую он помнил вечно сидящей у окна, и почти постоянно что-то прядущей или вышивающей, заболела в начале зимы. И заболела жестоко.

Местный лекарь (весьма посредственный алхимик, как выяснил позже Семён) сделал несколько попыток в виде каких-то горьких настоек, заговоров и прочих им подобных штучек. Но всё оказалось тщетно…

Прутик помнил, как стоял у изголовья больной бабушки. Как ему было удивительно видеть её столь быстро и стремительно увянувшей, и ссохшейся. Словно та живительная сила, которой наполнено каждое существо, «вытекла», будто вода из дырявого кувшина. Одни лишь глаза блестели и как-то странно глядели на внука. А, может быть, и сквозь него.

А потом старушка вдруг как-то по-особенному вздохнула и… наступила мёртвая тишина. За окном тихо-тихо стелил снег. Семён замер, не понимая, что происходит. Блестящие глаза бабушки резко потускнели… взгляд отправился в никуда… веки осторожно приспустились книзу…

Прутик огляделся. Подошла мать, за ней отец, сестры.

— Всё, — прошептал кто-то.

И остальные согласно понурили головы.

Вот такая тихая смерть.

А потом, примерно через год, настал черёд младшего брата. Но в этот раз всё было как-то не так.

Семён вновь ощутил тот тошнотворный ком, стоящий поперёк горла… За что? Почему Сарн (если в том его воля) забрал жизнь у того, кто и не пожил? И где же этот пресловутый Дар Тенсеса? Почему Искра младшего братишки так и не возвратилась в сей мир? Неужто количество его грехов равно количеству грехов каких-то… разбойников?.. воров?.. убийц?..

Или в чистилище ошиблись? Да-да, верно ошиблись! Ведь какие же, Нихаз их всех подери, могут быть грехи у двухлетнего ребёнка! Кто ответит?

Все эти вопросы, конечно, появились позже. А тогда… тогда Прутик стоял посреди избы, не в силах не пошевелиться, ни что-либо сказать, и глядел в напряженные лица своих родных. И главное: не мог даже понять смысл слова «кончился»…

Как так? Ведь какие-то три-четыре дня назад брат весело топотал вот здесь… прямо здесь… Был румян, здоров… весел… И вот кто-то говорит: «Кончился».

Это что? Всё? — Прутик поглядел в желтоватое лицо брата.

Казалось, что вот-вот… вот прямо сейчас его Искра вернётся в тело и… и… и… Ну же!

Но ничего не менялось. Вера, если она и была, таяла, как масло от жары.

— Кончился! — повторил отец, глядя в пол. И повторил не своим, чужим голосом… каким-то скрипучим…

Семён чётко помнил, как в тот момент мать тихо-тихо ойкнула и схватилась за сердце. А потом плотно прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания. Отец тяжело опустился на лавку и так поглядел на Семёна… на своего последнего сына… так поглядел… В его глазах тогда мелькнуло что-то новое, ранее Прутиком не замечаемое… Это была боль… такая боль… непередаваемая… Боль человека, вдруг осознавшего свою беззащитность перед этим миром. Казалось бы, что он, взрослый здоровый мужик, немало видавший на своём веку, сейчас… именно сейчас столкнулся с самой неизбежностью… и не может ничего поделать… не может никого защитить…

Отец не плакал, не рыдал, как женщины — мать, сестры, соседки. Пересилил… удержался…

От этих воспоминаний к горлу подкатывал ком.

«Так и со мной может приключиться… однажды, — мелькнуло в голове Семёна. — Сейчас хожу, дышу… говорю… ем… а послезавтра…»

Глаза запекли… сердце защемило… Стало страшно.

С тех пор смерть для Семёна стала чем-то ужасным… и одновременно непонятным…

Ведь одни уходили, как бы отбыв «свой срок» (если таковой и был), прожив долгую жизнь. Другие умирали чуть раньше… а кто-то едва родившись…

И где в этом всём какой-то смысл? Кто тот судья, решающий кому сколько отмерять?

Уже будучи постарше, Семён столкнулся со смертью в третий раз. И здесь «судьёй» вдруг оказались… сами люди.

Прутик чётко помнил, как в тот момент стоял в каком-то ступоре, открыв рот. Как выступили слёзы… дыхание стало резким, прерывистым… А глаза… его глаза, казалось, жили своей жизнью. Они не хотели ни закрываться, ни глядеть в сторону, а упрямо уставились на то, как однокашники били палками ворону… Как та безуспешно закрывалась крыльями, пытаясь защититься, спасти свою скоротечную жизнь… А потом пыталась кидаться на своих обидчиков, громко и хрипло каркая… Но вот раздался смачный удар… прямо в голову… Он вмиг остановил птицу. Она бездыханно растянулась на мостовой и больше не двигалась.

— На! Ещё! — весело горланили однокашники, пиная дохлую птицу. — Так ей, гадине!

Подло! Как же это подло! — подумалось тогда Семёну. — А ведь ты и сам ничего не сделал для её спасения! Никого не остановил… А ведь мог… Мог! Просто испугался…

И от этого было ещё больнее.

Вся дикость того, что некто за просто так отнимает жизнь у другого, повергала в неописуемый ужас.

«О, Лучезарный Сарн! Что же это? — Прутик приблизился к окровавленному тельцу, едва ушли мальчишки. — За что они… за что мы, люди, отобрали жизнь у… у..? Почему так? О, Тенсес! Зачем нам твой Дар? Чтобы убивать и при этом не бояться возмездия, а?.. Нет, нам такой подарок не нужен… совсем не нужен… Уж лучше смерть… за ней темнота… безвременье…»

Что сегодня за день такой? — Семён на секунду остановился. — Воспоминания… к чему они? Отчего вдруг полезли из далёких пыльных сундуков памяти?

— А-а, вот ты где! — окрик разорвался чуть ли не над самим ухом.

Прутик испугано сжался и повернул голову. У низких дверей «винарськой избы» стоял Первосвет. Лицо его носило весьма явные следы вчерашней попойки.

— Ты где бродил? — скривившись, проворчал гигант.

— А что?

Первосвет недовольно заворчал. Потом смачно сплюнул на землю и позвал завтракать.

В трактире с утра было пусто. Хозяин, румяный усатый толстяк, крутился у полок. Откуда-то появилась его жена с целой кипой цветных лент, которые она стала зачем-то развешивать у двери.

— Эй! — нетерпеливо окликнул хозяина Первосвет. — Горяченького бы…

Через несколько минут на столе появились миски с вкусно пахнущей похлёбкой.

— Готов? — вдруг спросил Бор у Прутика, разламывая хлеб.

— К чему?

— К дальнейшему походу?

— А мы сегодня уже выезжаем?

— Нет ещё! — ответил за северянина Первосвет. — У нас тут пару дел…

Судя по всему, у гиганта было скверное самочувствие. А как следствие и настроение.

— Посетим кое-кого, — продолжил Бор, — а уж потом и тронемся в Старую слободку. А ты куда бегал? С утра пораньше, так сказать…

Тут Семён сообразил, что северянин его в чём-то подозревает. Наверное, полагает, будто Прутик встречался с кем-то из окружения Головнина. Или с каким-нибудь местным соглядатаем.

— В церковь ходил, — пробормотал парнишка.

Бор и Первосвет переглянулись и хмыкнули.

— Значит так, — продолжил чуть погодя северянин. — Первым делом съездим с Рожинову.

— Это кто такой? — спросил Первосвет, яростно поедая копчёности.

— Нужный человек… Потом найдём гончара… Как его там?

— Буза, — подсказал Прутик.

— Вот-вот… его самого…

Неожиданно вся троица разом замолчала, прислушиваясь и переглядываясь меж собой. Издалека повторно донёсся низкий протяжный гул.

— Что это? — пробормотал Бор.

Семён поднял глаза и заметил за спиной северянина уже знакомые ему тёмные тени. Они нервно засуетились, закрутились и тут же куда-то умчались.

— Что, спрашиваешь, это? — ухмыльнулся голодный Первосвет. — Зарец!

Бор тут же поднялся и направился к выходу. Семён заспешил следом. Очутившись во дворе, мужчины попытались определить источник звука. Но, казалось, что тот доносился со всех сторон сразу. И лишь когда вышли на улицу, стало всё ясно: по дороге двигалась странная процессия, возглавляемая наряженным в какие-то лохмотья, человеком. Он усиленно дул в кривую трубу, которая и издавала этот дивный низкий гул.

Почти со всех дворов высыпал народ, и что говорится — от мала, до велика. Все мужчины держали длинные палки необычных факелов, женщины вязали к воротам разноцветные ленты. По мере продвижения процессии, люди постепенно вливались в неё. И вот эта огромная толпа прошла мимо «винарськой избы», неспешно двинулась к центру города.

В это время вышел Первосвет. Он лениво потянулся и довольно заулыбался. Видно, завтрак сделал своё дело и приподнял гиганту настроение.

— Пойдём, поглядим? — бросил Бор.

Первосвет неохотно пожал плечами и тут же сказал, что останется кормить лошадей.

— Ну, как знаешь, — отрезал северянин и кинул взгляд на Прутика.

Тот согласно закивал головой, мол, а я пойду, гляну.

— Кстати, — кинул вдогонку гигант, — а где подевался твой огневолк? Я его сегодня в конюшне не видал.

— Когда надо будет, я его призову, — как-то двусмысленно оскалился Бор.

Процессия вышла на соседнюю улицу и остановилась. Оказалось, что слева движется ещё одна точно такая же группа, тоже возглавляемая ряженым человеком, который дул во всю мочь в свою трубу.

Когда обе процессии, так сказать, воссоединились, все двинулись дальше. Кажется, люди что-то запели.

Солнце уже вовсю светило. Не было и следа утреннего тумана и сырости. В высоком синем небе где-нигде виднелись несчастные клочки белых облачков. Казалось, что и природа торжественно преобразилась в ожидании сегодняшнего празднования.

Колонны сошлись в самом центре Погостовой Ямы у Обштинськой Купы — большущего квадратного дома, в котором местные «гурянэ» собирались на сходки с целью обсуждения общих дел, на суды и прочее. Это здание не было чем-то примечательным (разве что в отличие от иных имело сразу четыре входа со всех своих сторон), а вот площадь перед ним сегодня играла немаловажную роль. Именно здесь и Бор, и Семён увидели громадную деревянную фигуру, прозываемую «зарец».

Внешним видом она напоминала лошадь, у которой и спереди, и сзади было по голове со смешными торчащими кверху ушами. Выкрашенная в ярко красный цвет, сия фигура высилась на высоком каменном помосте, со всех сторон обложенным снопами прошлогоднего сена.

В наступившей тишине раздались сильные женские голоса, протяжно затянувшие какой-то напев.

Бор продвинулся как можно ближе, напрягая слух и пытаясь разобрать хоть слово.

Хайде, хайде ярны рде-е-э-ча.

Причепурча са родна храй-й.

Прийнесь ярны до-о на-а-ас

Радошче-ев.

Хлябца са велыко дай-й-й…

Пение затянулось на минут на двадцать. А потом кое-кто из мужчин, державших факелы, подожгли «зарец» и солому вокруг помоста.

Смех, весёлые окрики, довольный детский писк, визг — всё слилось в один мощный поток. Двухголовую фигуру охватило пламя, которое рвануло к небу высоким столбом. Грянула музыка, все стали вдруг брататься и что-то выкрикивать.

«Досталось» и Бору с Семёном. Люди радостно обнимали их, похлопывали по плечу.

Из здания Обштинськой Купы выкатили бочки с вином. Кое-где, словно по волшебству, появились столы с какими-то угощениями.

— Что они говорят друг другу? — наклонился над ухом Прутика северянин.

— Ну… мол, пора праздновать… праздновать победу весны над зимой. Ещё что-то про хлеб… вино… типа, желают достатка.

Семён чуть помолчал, а потом добавил:

— У нас, в Заячьем, тоже весну, наверное, встречают…

8

У Прутика был глуповатый вид. Он всем своим естеством, всем сознанием влился в местный праздник. Глаза его горели, словно маленькие лампадки.

Я помимо воли улыбнулся: ну, ребёнок он ещё… совсем ребёнок. И какой из него соглядатай? Головнин меня совсем за дурака держит.

Было ясно, что роль Прутика была лишь в замыливании моих глаз, отвлечении внимания. Очевидно, повытчик таким образом рассчитывал на зарождение у меня ложного чувства абсолютной уверенности в том, будто я держу всё под контролем. Что этот парнишка, периодически строчащий письма в Новоград, ни хрена не понимает. А сие могло привести к тому, что я бы уже и не таился в собственных делах.

Настоящие соглядатаи, так сказать, были в тени. Мне не довелось ещё ни одного из них засечь, хотя Вороны и сообщали о страной тревоге, терзающей их железные «души». И либо эти самые соглядатаи были профессионалами своего дела, либо… либо тут были иные нюансы. Однако действовали те очень осторожно, стараясь не вызвать ни малейшего подозрения.

Думаю, легче всего было таким людям затеряться среди… людей же. Во-первых, можно было беспрепятственно вести наблюдение, притворившись или местным, или заезжим торговцем. Во-вторых…

Стоп! Тут мне сразу вспомнились следы странного лагеря у въезда в тоннель.

Почему «странного»? Наверное, от того, что тот торговый караван (так он «преподносился» обывателю), заночевавший у подножья гор, отчего-то побрезговал остановиться в Деревянцах. А логичнее было бы поступить именно так… если ты… если ты не контрабандист, или… или… Или?

Итак, караван не заночевал в Деревянцах. Значит, люди, ехавшие там, не желали «светиться». Хотели, так сказать, остаться инкогнито. Это во-первых.

А во-вторых, они… Тут я намерено не стал заканчивать свою мысль и огляделся. Среди этой разновозрастной и разношёрстной толпы было легко затеряться. И мой противник это знал, понимал и наверняка применял. А вот мне, в отличие от него, сие было бы трудно сделать. Слишком колоритная фигура.

Н-да! Тут я ничего не поделаю. Надо уезжать из Погостовой Ямы. И поскорее… Дождусь вот только огневолка… Я ведь его отослал разведать обстановку в округе. Ведь все эти недомолвки Дюжева, да и он сам — вызывали тревогу… подозрения…

Итак, каков дальнейший план?

Прежде всего, надо было бы найти некого Рожинова. О нём говорили мне и Фродди Непоседа, и Жуга Исаев. Подразумевалось, что этот человек окажет мне содействие. И мало того: просветит о тёмных делишках сего края.

Ехать в Старую слободку втроём было опасно. И я это понимал, и Первосвет, и, надеюсь, Семён. Дорога длинная (это тебе не по Светолесью шастать), и что скрывать — полная всяких неожиданностей. Полагаться только лишь на свою удачу — дело негожее. Хорошо бы действительно примкнуть к торговому обозу. Толпой оно и батьку бить не страшно! — так, кажется, говаривал Первосвет.

Так что мне вторым шагом следовало договориться о том, чтобы «прилепиться» к каравану.

Народные гулянья разгорались, как и костёр. Шум, гам, смех… Местные жители явно сговорились «разбудить» весну.

В одном месте устроили пляски да хороводы, в другом — мужчины боролись, в третьем — детишки гонялись друг за другом… Из-за всего этого пошла кругом голова и я выпустил из виду Прутика. Оказалось, что он, как говорится, пристроился с краю в какой-то молодёжной игре — сорви платочек. Парни пытались с разбега достать до разноцветных кусочков ткани, прикреплённых на высокой перекладине. Тех кому удавалось их сорвать, толпа приветствовала радостными вскриками, а неудачников — «пристыжали» забавными местными шутками, суть которых я понимал лишь по жестам. Некоторые из парней дарили сорванные платки понравившимся им девицам.

Семён стоял с открытым ртом и глупо улыбался, глядя на эту забаву Пока я пробирался к нему, его вытолкнули в круг и стали подзадоривать. Прутик стеснительно потупил взор, хотя было видно, что он, в общем-то, и не против поучаствовать в праздничной забаве.

Но от меня не утаилось то, что Семён всё-таки отчего-то грустил. Я отнёс это к тому, что он, очевидно, никогда не путешествовал в чужих далёких краях, и от того скучает по родным местам.

Прутик приготовился и быстро рванул с места. Его лицо сосредоточилось, выдавая внутреннее волнение, и через несколько секунд парнишка достиг заветного места и подпрыгнул, что ест мочи.

До платка он не достал. Толпа разразилась добрым смехом и на «сцену» вышел следующий претендент.

Да, высоковато. Думаю, я и сам бы не достал. А местные парни — длинные, как жерди. Им в самый раз.

Прутик, густо краснея, постарался куда-то ретироваться. Потупив взор, он стремительно «сбежал» с места позора, так что я настиг его аж у стены Обштинськой Купы.

— Эй! Ты куда?

Прутик резко остановился.

— А я… а я… думал, что вы уже ушли… что вы в трактире…

— Как тебе тут? Нравится?

— Не плохо, — уклончиво ответил Семён.

— Ясно… Пошли, пройдёмся по рядам торговцев. Отведаем местных блюд.

И мы вернулись назад на площадь. Где-то час бродили среди празднующей толпы, пробуя на вкус всякую диковинку.

Стало ясно, что от Семёна, как от толмача, есть толк. Он довольно сносно (так мне казалось) разговаривает с местными. Парень быстро свыкся с отведённой ему ролью и, очевидно, это ему нравилось.

— Ладно, — улыбаясь, сказал я. — Пора назад, к Первосвету…

— Постойте, — одёрнул меня Семён. — Тут… тут…

Он явно напрягся, подслушивая разговор двух мужчин.

— Что случилось? — озабочено спросил я.

Говорившие заметили наше любопытство и недовольно нахмурились.

— Мы просим прощения, — залепетал Семён. — Просто… просто… просто собираемся отправиться на днях в Старую слободку, а вы, как я случайно услышал, говорите…

— А вы откуда? — густо пробасил один из потревоженных мужчин.

Это был крупный толстый человек с длинной чёрной бородкой, доходящей до пояса.

— Из столицы, — отвечал Семён.

Я не вмешивался в разговор, стоял рядом.

— А что вам нужно в Старой слободке?

— Ну…

— Нас позвали… предложили работёнку, — ответил за Прутика я, демонстративно кладя руку на эфес фальшиона.

— А-а… ясым си то… понятно…

— А вы… говорили друг с другом про каких-то разбойников на Битом тракте, верно? — спросил Семён, кидая взгляд на меня.

— Саморавно… конечно, — отвечал второй собеседник — высокий худой старик с острым длинным носом. Он говорил с характерным для местных акцентом. — В тутошних лясках… лесах и раньше водились разбойники.

— Мы с ними свыклись, — подхватил разговор толстяк. — Честно говоря, большого лиха от них не было… никогда не было. Ну, пограбят. А иной раз и мы им наваляем…

— А что сейчас случилось? — теперь уж спрашивал я.

Мужчины переглянулись, будто испрашивали друг у друга разрешения. Заговорил старик:

— Бялы Витяць.

— Чего?

— Белый Витязь… его люди шайку побили… кого-то повесили… А сейчас на дороге другие разбойники.

— Пришлые, — добавил толстяк. — Никому спуску не дают, обозы торговые грабят… На днях, — тут он перешёл на громкий шёпот, — обнаружили купцов на дереве (толстяк огляделся)… вздёрнутых… У некоторых глаза выколоты и носы отрезаны.

— В лясках знетворяне телца… трупы… изуродованные находят, — добавил старик, качая головой. — Главарь этих душегубов — некий Посвист. Лютый человек…

— И что ваши ратники? Что ваш Дюжев? — удивлённо спрашивал я.

Мужички дружно махнули рукой и заругали Дормидонта. Поминали ему какие-то старые прегрешения, и вообще отозвались весьма нелестными словами.

— В столицу не писали? — снова спросил я. — Если ваши слова — правда, то это же…

— Так, так, саморавно… писали. Много писали, — кивал головой старик.

— А что за Белый Витязь такой?

— Защитничек, — хмыкнул толстяк, тряся бородой. — Чтоб и ему пусто было!

— Вы его знаете?

— Нет, его никто не знает. В глаза не видывали, только слухи ходят. А кто он, где он — не ясно. То ведают в Старой слободке… так, так… там должны знать.

На сём наш разговор окончился. Мы с Семёном поблагодарили собеседников, и пошли прочь с площади.

— Что скажете? — тихо спросил Прутик.

— Ты о чем?

— О дороге в Старую слободку.

— Не бойся, авось что-то да выгорит.

Семён тяжело вздохнул и хмуро поплёлся сзади. А я вновь вспомнил про огневолка. Какие вести принесёт? Чего доброго «расскажет»?

Мы вышли на узкую улочку и поплелись к трактиру. На одной из развилок нам встретилась небольшая группка парней. Вороны уже несколько минут пытались мне что-то сообщить, но углублённый в свои проблемы, я их проигнорировал. И вот теперь спохватился, но, да видно поздно.

То, что это люди Дюжева, было ясно и без подсказок. Не ясны были лишь мотивы, побудившие их стать на нашем пути. Возможно, у Дормидонта, хоть и с опозданием, но не на шутку разыгралось обиженное самолюбие. Как-никак я слишком откровенно прижал ему хвост, да ещё при его служаках. И потому ему захотелось показать, кто в доме хозяин (то бишь в Погостовой Яме). Либо он преследовал иные цели, суть которых мне была пока не понятна… Особенно в свете рассказов о лихом разбойнике Посвисте и «подвигах» Белого Витязя.

Незнакомцев было четверо. Крепкие, подтянутые, нагловатые, уверенные в себе… Что ещё добавить? Вооружены мечами, ножами… Доспехов нет, хотя под верхней одеждой могла быть кольчужка. И даже, неверное, есть!

Сейчас, как полагается, поищут повод для драки. (А я уверен, что её не избежать.) Для этого сойдёт любое слово, выражение или неподобающий тон.

Настроение у меня было… на грани доброго… благостного… Потому, за мечи я хвататься не стал, руки-ноги противнику ломать не собирался. Заводиться не хотелось, а вот подразнить — это можно.

Как и ожидалось, дорогу нам резко преградили, но что удивительно: все происходило, так сказать, без какого-либо словесного сопровождения. Незнакомцы решительно ринулись в бой. Оружие они не выхватывали, а лишь пока демонстрировали его наличие. Очевидно, они сюда пришли с конкретной целью… И, надеюсь, что она заключалась лишь в том, чтобы просто намять мне бока.

Семёна лихо оттолкнули, и он кубарем полетел в кусты.

Мне стало как-то удивительно от того, что я настолько безразличен к происходящим событиям. Сердце не трепещется, как птичка в клетке. Дыхание не участилось. Такое ощущение, что ничего не происходит.

Противник действовал по старой проверенной схеме. Один из них принялся отвлекать на себя внимание. Второй стал прямо за ним, словно на подхвате. Остальные же собирались незаметно обойти с флангов.

Лица никто не прятал. Значит… значит… А хрен его знает, что это значит! Они что же, не местные? Не боятся, что я их опознаю?

Атака явно захлёбывалась. У противника никак не выходило сократить дистанцию. Один из нападавших попытался вступить в кулачный бой, но у него ничего не вышло. Я соблюдал достаточно безопасную дистанцию.

Но так долго продолжаться это не могло. Меня собирались взять в «клещи». Надо было на что-то решаться…

В какое-то мгновение картинка перед глазами стала «плоской», сменился тон… Было забавно видеть испуганно-удивлённые лица ратников, когда человек перед ними (то бишь я), просто-напросто пропал из их поля зрения.

Нет, это не исчезновение. Моё тело «перетянулось» дальше по улице, саженей где-то на пять вперёд. Получилось даже лучше, чем в пещерах на Нордхейме, когда я столкнулся с големом. Один из нападавших, тот, что стоял на подхвате, первым ощутил, что за его спиной кто-то есть. Он вдруг съёжился и осторожно обернулся.

— А-а-а, — более ничего ему выдавить из себя не удалось.

Его лицо мигом побелело от страха. Чувствуется, что азарт и у остальных его трёх товарищей тоже пошёл на спад. Лёгкая паника заставил противника отойти от первоначальной задумки, и один из нападавших решился вытянуть меч. Стальной клинок издал характерный звон, но вылез он из ножен лишь до половины. Парень замер в явной нерешительности.

Итак, — подвёл я итог: «разговор по душам» перетекает в иное русло. С оружием в руках это… это… это уже не «беседа». Это драка не на жизнь.

Я глянул на Семёна, всё ещё валяющегося на земле. Он растерянно глядел то на ратников, то на меня.

Терять инициативу мне не стоило. Я живо извлёк из ножен довольных Воронов, и занял боевую стойку. Ратникам не оставалось ничего иного, как последовать моему примеру. Хотя по их лицам стало ясно, что подобное развитие ситуации их не очень устраивало. Но они по-прежнему надеялись на свой численный перевес.

Атаковали меня почти без подготовки. Парни передо мной отлично фехтовали. Все без исключения. Я с удивлением даже для себя понял, что имею дело с представителями так называемой школы Цветка, с её характерным «скручиванием», и также использованием практически любой части меча, хоть «яблока», хоть кончика меча. На этот стиль указывало и частое применение приёма «полуклинок».

Да, передо мной явно были профессионалы, и неплохие. Этот факт также меня удивил.

Сражаться с несколькими противниками безусловно трудно. Мне надо было выиграть время, чтобы занять выгодную позицию, которую я наметил в сторонке у небольшого кустарника. Тут и улица была уже, и присутствовало немало помех, препятствующих ратникам наступать единым фронтом. А также в случае чего напасть сзади.

Пришлось прибегнуть к широким маховым приёмам. Я обрушил на нападавших шквал ударов с обоих рук. Они было попытались укоротить разделявшую нас дистанцию путём сложных движений по кругу, что снова подтвердило моё предположение о юго-западном стиле фехтования, но напоровшись на яростную северную защиту, чуть отступили.

Было видно, что нападавшие немного испугались. Ещё бы: мощная простецкая рубка, которую я попытался им навязать, да ещё с таким хорошим темпом, заставляла ратников отступить назад. Град ударов сбил их напор. В обычном бою, где нет цели щадить врага, схватка бы закончилась очень быстро. Не спас бы ни шлем, ни щит, ни даже доспехи, будь те на них одеты. А про кольчужку и говорить не приходилось. Любой мало-мальски тычковый удар — и контузия, а с ним, наверняка, внутреннее кровоизлияние врагу было бы обеспечено.

Противник был хорош, но недостаточно. Да и ещё надо учесть, что этим парням, скорее всего, не ставили самоцелью моё убийство. Они полагали просто намять мне бока, а вышло иначе. Ратники торопились, ведь в любой момент на улице могли показаться люди и тогда дело приняло бы неприятный для них оборот.

Такой темп, выбранный мной, конечно, долго продолжаться не мог, и я рисковал реально быстро выдохнуться.

А, может, Бор, плюнуть на всё и зарубить этих красавцев? — спросил сам себя, всё одно уже зная ответ. — Нет… конечно же нет. Надо выяснить: кто послал, зачем и прочее. У мёртвых сие не узнаешь. Так что, Борушка, напрягись и постарайся уцелеть.

Противник уже достаточно отодвинулся назад, опасаясь получить ранение. И я решился воспользоваться случаем, живо «перетекая» в нужное место у кустарников.

Вот были лица у парней! Таких «фокусов» им ещё видеть не приходилось, чтобы человек ни с того, ни с сего запросто «пропадал» с глаз долой, а потом неожиданно оказывался в ином месте. Если бы не вся серьёзность ситуации, я бы расхохотался до коликов в животе.

И всё же даже сейчас они рискнули вновь напасть. Обманный финт, будто наношу удар в голову, а сам тут же подскочил под клинок ближайшего из ратников, и нанёс ему резкий удар «яблоком» в лицо. Послышался смачный чавкающий звук и вот повержен первый противник. Он некрасиво завалился навзничь, выплёвывая сгустки темной крови вперемешку с выбитыми зубами.

Крайний справа замешкался и тут же лишился двух пальцев на левой руке. Он по-девичьи всхлипнул и присел, сжимая раненную кисть.

Последние двое замерли в нерешительности. Но надо отдать им должное, что ни бежать прочь, ни сдаваться они не собирались.

Я озорно фыркнул и пошёл в атаку. Прямой колющий фальшионом в грудь левому ратнику. Такой удар тяжело отбить. Но парень сумел… Вернее, мне так хотелось, чтобы он сумел.

Тут же следом «выскочил» сакс, который жадно впился в бедро. Где и остался торчать, «наслаждаясь» своей добычей.

С четвертым покончил не менее быстро. Он вяло и как мне показалось неохотно атаковал. Я живо парировал фальшионом, при этом продолжая движение вперёд. Секунда, и моё тело оказалось у врага за спиной. Тот попытался повернуться, но снова вяло. Короче, для него было поздно реагировать: я с силой схватил его за волосы свободной рукой и сделал подсечку. Ратник гулко свалился на землю и тут же получим плашмя фальшионом по лбу. Кровь брызнула в стороны, а воздух сотрясся от дикого вскрика.

— Вот и всё, — довольно выдавил я из себя.

Правда, это ещё был не конец. Надо было ковать железо, пока горячо.

Кто же из них слабее духом? — мелькнула мысль. — Ну же! Ищи!

Остановился я на последнем ратнике, который схватился руками за лицо. В пылу битвы ему было не понятно, что разбитый лоб — это самое «лёгкое», чем он мог вообще отделаться. Но парня явно смущало обилие крови, заливавшей глаза. И он запаниковал.

— Кто вас послал? — гаркнул я ему в лицо, одновременно нанося удар коленом.

Парень свалился и ответил что-то невразумительное. Я навалился на него всем телом, вынимая гибберлингский нож.

— Конец тебе, сучёныш! — лезвие небрежно скользнуло по его щеке и остановилось у правого глаза.

— Пусти… а-а-а…

Я схватил одну из его рук и ловко придавил её коленом.

— Кто тебе приказал меня убить? — чуть ли не плюясь, проорал мой рот.

— Н-икто-о… нет… а-а-а…

Легкий нажим кончиком ножа. Парень напрягся и перестал трепыхаться, опасаясь нечаянно остаться одноглазым.

— Отвечать! Живо! Кто? Дюжев?

— А-а-а… стой… не надо…

— Кто? Конец тебе, — вновь прохрипел я, делая вид, что собираюсь вогнать нож. Даже для усиления эффекта, наложил вторую ладонь на рукоять.

— Стой! Я скажу… скажу…

— Кто?

— Дор… дор… мидонт…

— Дюжев? Полковник?

— Он… да… нам надо было лишь… а-а-а…

И парень громко зарыдал.

— Вот сука! — я резко поднялся. — Что он приказал?

— Ничего… ничего не приказывал, — послышался голос за спиной.

Я обернулся. Говорившим оказался парень с отрубленными пальцами. Он всё ещё стоял на коленях, кривясь от боли.

— Мы перепутали… мы просто перепутали, — продолжил этот ратник. — Искали одного… одного человека… Он тоже приехал из столицы… дел тут натворил… хотели его арестовать… сами наказать…

— Врёшь!

— Мы перепутали… это случайность, — упрямо повторил ратник.

— А вот я сейчас возьму и отрежу тебе уши… или нос… Что ты тогда скажешь?

— Твоя воля, — потупил взор парень.

— Я сейчас пойду к Дюжеву. Вот мы и посмотрим, говорите ли вы правду, или нет.

— Это случайность…

Ясное дело, что в случае неудачного исхода дела у парней Дюжева должна была быть отговорка. Однако спускать это всё нельзя. Никак нельзя!

Я забрал свой сакс, вытер клинки и, схватив Семёна за шиворот, поволок за собой. Оказывать помощь раненым не стал. Просто не хотел.

И вот где-то через полчаса мы были у Дормидонта.

Надо было видеть его лицо. Глазки забегали, уши покраснели, но Дюжев быстро совладал с собой.

— Я разберусь, — сухо начал он. — Обязательно разберусь… Эти дубоголовые балбесы свою получат…

— У меня подозрение, что они вовсе не ошиблись.

— Да? Почему?

— Нюх… собачий…

Дормидонт выдержал мой пристальный взгляд.

— Я разберусь… что да к чему, — повторился он, нервно облизывая губы.

— Хорошо же у вас в Погостовой Яме с гостями обращаются. Я напишу в столицу.

— Ваше право, — отчеканил Дюжев, кивая головой.

Нам с Семёном тут больше нечего было делать. И мы пошли назад в «винарську избу».

9

Искать встречи с Рожиновым я решил на следующий день. Во-первых, не стоило заниматься делами в праздник, тем более испорченный дракой, а во-вторых… а во-вторых… Наверное, просто лень. Такое ведь тоже бывает.

Первосвет, узнав о нападении погостовских Защитников Лиги, долго ругался. Я предупредил его, чтобы он сам не шатался по улицам городка.

— Это и тебя, Прутик, касается. Все эти местные «игры» слишком темны… и не так уж просты, как на первый взгляд может показаться. Вам ясно?

Оба закивали головами…

Нам подсказали, что Рожинова сегодня следует искать в его виноградниках, а именно в давильне, что находилась на Червнегурке — Красном холме. Это было где-то в версте от городка, как идти на запад.

Наш путь пролегал по утоптанной каменистой дороге. С обоих сторон от неё растянулись начавшие неспешно просыпаться от зимней спячки яблоневые и грушевые сады, а дальше уже пошли старые, но весьма ухоженные виноградники, на покрученных лозах которых уже разбухли жирные почки и потекли первые «слёзы».

Вообще, надо отметить, что природа юго-западных склонов кардинально отличалась от той, что я наблюдал с площадки Погостовой Ямы в вечер приезда в городок, когда мы с Дюжевым мерились, так сказать, силами.

Вот что можно назвать настоящим «Гурянським тереном»!

У подножия высоких гор, раскинулись пологие холмы. Чем дальше мы шли, тем сильнее окрестности напоминали лоскутное одеяло, сотканное из раскидистых виноградников, побеги которых только-только пустили соки.

— А красиво тут! — вздохнул Семён, шедший как всегда в конце.

Он втянул полную грудь воздуха и заулыбался. Очевидно, Прутику раньше никогда не приходилось видеть ничего подобного. Но, если быть честным, то и я наблюдал подобную картину впервые.

Здесь действительно было по-своему красиво. Умиротворяющий пейзаж: синие пики гор, зелёные волны холмов, голубое безоблачное небо, яркое весеннее солнце… Каждый мало-мальски пригодный участок земли представлял собой сплошные сады или виноградники. Чувствовалось, что за ними глядели с большой любовью. А в тех местах, где холмы были с весьма крутыми склонами, их умело разбивали на ярусы, подпирая каждый каменными кладками, от времени уже поросших тёмным лишайником.

Не смотря на то, что вчера почти все жители Погостовой Ямы гуляли до поздней ночи, сегодня многие из них вышли трудиться: кто-то выравнивал покосившиеся за зиму столбы, правил жерди; кто-то оглядывал побеги — не пропали ли те, не перемёрзли ли; другие подвязывали лозу, прокапывали канавки, размечали места под новые кусты.

Надо сказать, что на виноградниках в основном работали мужчины. Для них это было своего рода предмет гордости, эдакого негласного соревнования. Они не раз хвастали друг перед другом собственными достижениями.

Червнегурка была одним из самых высоких и крутобоких холмов. Для того, чтобы подняться к давильне (надо отметить — весьма крупному зданию), нашей компании предстояло преодолеть не меньше трёх сотен крутых каменных ступеней, вздымающихся до самой вершины. Подъём был труден. Пришлось даже на середине пути останавливаться, чтобы отдышаться.

Непонятно, зачем ставить это здание в столь неприступном месте. Как же потом спускают отсюда бочки с вином?

В давильне оказалось около полутора десятка человек разного возраста. Некоторые из них зачем-то чистили каменные чаны (это как-то странно, ведь сейчас не период сбора урожая, и вино давить рано), другие (очевидно недавно вернувшиеся с работ на винограднике) дружно обедали.

— Кто из вас господин Рожинов? — зычно обратился я ко всем.

Люди замерли и с удивлением глянули на нас. Для пользы дело, надо отметить, что я припрятал знак Сыскного приказа и теперь особо им не размахивал. Это не из-за страха за свою жизнь. Осторожность не помешает.

Откуда-то сверху по деревянной приставной лестнице спустился чуть полноватый человек, одетый в весьма простую одежду.

— А кто его ищет? — сердито спросил он.

— А вы и есть…

— Да, это я.

Я приблизился вплотную и незаметно для остальных показал знак Сыскного приказа. Следом протянул сложенное вчетверо письмо.

Рожинов бегло прошёлся по ровным каллиграфическим строчкам, потом смерил меня взглядом и жестом показал следовать за ним.

— Ваши друзья пусть обождут тут, — резко сообщил он.

Я молча согласился и указал Первосвету с Семёном выйти наружу. Сам же поднялся за стариком вверх по поскрипывающей лестнице. Там оказалась небольшая светлая комнатка, заставленная корзинами и пустыми бочонками. Из круглого слюдяного окошка пробивались веселые лучики весеннего солнца.

— Мне как-то написал о тебе Непоседа, — проговорил Рожинов.

Он приблизился к дальнему углу и присел на видавшую виды скамью.

— Подходи, не бойся. Тут нас никто не потревожит.

Бор огляделся, пошептался с Воронами, а затем сел на другой конец скамьи. Рожинов же вытянул длинную форокскую трубку, конец которой был оббит медью, достал огниво и трут, аккуратно уложил их рядом с собой.

— Ты сам откуда? — чуть откашлявшись, спрашивал он, развязывая своими старческими узловатыми пальцами тесёмки богато украшенного кисета.

Я сразу ощутил приятный щекочущий запах. Латукский тёмный… ей-ей, он. Узнаю его «копчёный» аромат… Крепкая зараза.

— Так ты откуда? — повторил вопрос Рожинов.

— С Ингоса.

— Э-э, бывал я там… А откуда именно?

— Местечко Грёнефьел-фьорд. Это в Вимурском повете.

— Н-да, далековато…

Рожинов раскурил трубку и выпустил первую густую струю. Не смотря на ядрёный «привкус», запах дыма показался мне необыкновенно приятным.

— Я, как видишь, тоже забрался, Нихаз его знает куда, — тихо рассмеялся старик. — А сам-то вырос… в другом месте.

— Почему же не вернётесь?

— Не к кому… Да и тут мне нравится. А тебе?

— Я только приехал в Темноводье. Ещё много не знаю… Может, вот вы поведаете, что тут да как?

— Может, — кивнул головой Рожинов. — Спрашивай.

Легко сказать: «Спрашивай»! А если не знаешь с чего начать? Как быть тогда?

— Не поведаете ли вы мне о Белом Витязе? — я решил выбрать за отправную точку сей момент.

— Неплохое начало, — отчего-то заулыбался Рожинов. — Интересуешься, кто стоит за новоявленным Белым Витязем… или Всадником? Если отвечать быстро, то все. Да, все, кто проживает в Темноводье. И не только.

— Неужели? Я думал «Держава».

Старик заулыбался:

— Она растаяла, как снег по весне… И этот процесс ускорило знание того, что списки из Орешка были якобы уничтожены. Все причастные облегчено вздохнули и дали дёру. Ха-ха…

Я потупил взор.

— Белый Витязь, — вздохнул Рожинов. — Кем бы он ни был… ему пришло самое время тут появиться.

— Вы говорите, совсем как эльф: путано, туманно… не понятно…

— Туманно, говоришь…

Старик почесал переносицу, глядя при этом, что говорится, в себя. Он некоторое время собирался мыслями и начал, на моё удивление, издалека:

— Когда миновала Великая эпоха Джун, их земли да и место заняли иные расы. Основные из них — это люди и орки. Изначально считается, что родиной человеческих племён был некий… весьма большой остров, который в эльфийских рукописях называют Таллон. Он находился «за туманами».

— То есть?

— Не могу пояснить… но так пишут в древних манускриптах, — чуть приулыбнулся Рожинов. — Люди прибыли на большую землю «на крылатых белых лошадях». Наверное, это были первые единороги. И прошу не делай такую кислую физиономию! Я лишь цитирую древних авторов.

Мне оставалось лишь кивнуть головой, мол, ладно, продолжайте.

— Первое время людская раса стремительно начала распространятся, так сказать, на освободившихся землях, при этом практически не встречая препятствий.

— А как же племя людей Зэм?

— О, это… это иное, — Рожинов тихо рассмеялся, но так и не пояснил этих своих слов. — Мы с тобой говорим о народности аро, ставших основой нынешних цивилизаций… давших жизнь и Кании, и Хадагану. В те времена, конечно, никто и не полагал, что люди в конечном итоге, станут воевать сами с собой. Разбежавшись «аки морская волна» по землях джунов, племена аро столкнулись с мощным противником, тоже ещё молодым народом — орками. За несколько сотен лет и одна противоборствующая сторона, и вторая претерпели немаловажные изменения в своей организации. Племена то распадались, то объединялись в военные или политические союзы. Одни подвергались большим нападкам врага, другие — меньшим, из-за этого менялось благосостояние…

— Вы собираетесь мне рассказать всю людскую историю Сарнаута?

— Ты хотел знать о Белом Витязе, так? — сощурился Рожинов.

— Ну да…

— Тогда не перебивай. Договорились? Продолжим… Ну так вот: больше всех остальных людских племён страдали зуры. Однако постоянные стычки с орками привели к пересмотру приоритетов. Да и к самому укладу жизни. Надо сказать, что не в правилах зуреньцев жаловаться на жизнь. Они даже гордились отведённой им ролью эдакого… эдакого «щита» для человеческой расы. Был такой период, когда они даже пренебрежительно относились к остальным канийцам, прозывая их «лаптями».

Я переспросил про последнее слово, но оказалось, что оно мне вовсе не послышалось.

— Да-да, ты верно понял. Такое пренебрежение было связано с тем, что большая часть людей не имела такой военной подготовки, как зуры. Канийцы жили земледелием…

— А сейчас? По-моему более воинственного народа и не встретишь.

— Да, время меняется. Хотя, как по другому? Имея такого соседа, как Хадаган… Ладно, мы отвлеклись. Первые легенды о неком Белом Всаднике появились у зуреньцев…

— Всаднике?

— Да… если хочешь, зови его Витязем. Древние языческие оракулы предсказывали приход некого могучего воина, который окажется способным объединить разрозненные племена людей в один народ. И тогда наступит: «…тысячелетний мир, полный благоденствия и процветания». Этот Всадник представлялся верхом на белом единороге… или лошади… И обязательно из зуреньцев…

— Вы так говорите… странно говорите… будто намекаете об Империи Валиров.

— В том то и суть, что долгое время так и полагали. Однако родовой герб Валиров — черный волк. И их Империю нельзя назвать эпохой процветания.

— И что?

— А то, что до сих пор люди верят, что время Всадника вот-вот наступит. Они ждут, надеются… Особенно здесь, в Темноводье. Вот такая каша, да без масла.

— В Темноводье, значит? Тут и канийцы, и зуреньцы, и жодинцы… Я, конечно, могу показаться туповатым, но не намекаете ли вы, что слухи о неком Белом Витязе — это своего рода чья-то «игра»? И «игра» на чувствах людей…

Рожинов тихо рассмеялся:

— Это я и хочу сказать.

— Признаюсь, что о Белом Витязе услышал ещё в позапрошлом году, когда… когда был в Сиверии. Некие силы… э-э… из числа тех, кто восстал против Лиги, упоминали о нём.

Я намеренно не говорил всего. Не стоило распространяться о том, как мне попались бумаги Крюкова, капитана мятежного «Валира», найденные в его ларце, и на которых была обнаружена подпись «БВ».

— Кто же он такой? — спросил я прямо.

Рожинов развёл руками.

— Каковы его цели? — настойчиво продолжал я. — Неужто создание этого вашего «Тысячелетия благоденствия»?

— Эка ты хватил лишку! Думаю, что человек сей стремится к власти, пользуясь чаяниями людей. Тех же зуреньцев, канийцев… и прочих. И наверняка он действует не один. Уж слишком «тонкая игра». Да и одному такое не под силу… Чувствуется эльфийская рука «помощи».

— Чья? Эльфы-то тут причем?

— Ты плохо их знаешь, — нахмурился Рожинов.

Он сердито заходил желваками. Я заметил, как сильно заострился его нос.

— А разве можно говорить, что некто знает всё? И обо всех? — сыронизировал я, но Рожинов пропустил эту колкость.

Он тяжко вздохнул и вполне серьёзно продолжил:

— Люди видят в них — в эльфах — своё, близкое по духу. Гибберлинги — иное, орки — третье, люди племени Зэм — четвёртое… гоблины… ну, в общем, и так далее. Но все мы подгоняем образ эльфа под собственную картину… э-э-э… Ну, как бы пояснить? Меряем, так сказать, под себя…

Я с трудом сдержался, чтобы не съязвить. Как порой люди, бывает, часто принимают себя за эдаких мудрецов. И Рожинов, судя по всему, не исключение…

10

Внизу слышались весёлые бодрые разговоры отдыхающих виноградарей. Они подшучивали друг над другом, а то вдруг начинали обсуждать предстоящие работы.

Рожинов на секунду-другую прислушался к их мирным голосам, а потом вернулся к разговору с пришлым северянином.

— А разве можно говорить, что некто знает всё? И обо всех? — надменно улыбаясь, сказал тот.

— Люди видят в них — в эльфах — своё, близкое по духу, — попытался объясниться Рожинов. — Гибберлинги — иное, орки — третье, люди племени Зэм — четвёртое…

— И кто же из нас всех прав? Орки? Гоблины? Люди?

Северянину, судя по всему, была не интересна подобная тематика беседы. Спрашивал он больше из вежливости, чем действительно интересовался.

Рожинов сощурился, пытливо вглядываясь в лицо Бора. Через пару секунд раздумий, он всё же решил, как говориться, излить свою душу, то что «накипело» за все эти годы нелёгкой жизни.

«Может, — мелькнуло в голове старика, — это будет не зря…»

— Все и никто, — громко отчеканил Рожинов. — Надо понимать, что эльфы смотрят на мир вовсе не так… Тебе приходилось слышать выражение: «Загадочная эльфийская душа»?

— Мне приходилось слышать иное выражение: «Эльфийское коварство»!

Пришла очередь усмехаться Рожинову. Он оценил ум Бора. Северянин начинал ему нравиться.

Старик выпустил несколько клубов дыма и пустился в воспоминания:

— Я в молодости много лет провёл на Тенебре. И понял одно: эльфийское мировоззрение отлично от всего того, что нам известно… вообще от всего… от всех представлений…

— Оно особенное? — опять в голосе Бора послышалась ирония.

— Хм! Эльфы, без спору, самая древняя раса Сарнаута, — начал было пояснять Рожинов.

— А как же цивилизация Джуны?

— Её уже нет, ты же сам знаешь.

Старик чуток помолчал, видно, собираясь мыслями.

— Для эльфов в нашем мире есть только эльфы… и варвары, к коим относятся все остальные, рано или поздно, тем или иным способом «вольются» в их картину. Или «не вольются», исчезнув навсегда. Мы — их вассалы…

— Ну да! — приподнял в удивлении брови Бор. — Скажите ещё, что весь мир принадлежит им.

— И скажу. А ты знаешь, что раньше, ещё в Старую Эру, у эльфов даже не было такого понятия, как «Посольский приказ»? Он им просто был не нужен! Зачем их расе границы держав и послы?

— Зачем? — не понял Бор.

Речь Рожинова слишком пестрела эльфинизмами и прочими заумными словами, потому северянину было несколько трудновато понять смысл сказанного.

— А незачем! Весь Сарнаут — это их дом, их земли! И мы, варварские народы, населяющие отдельные его части, лишь гости, которым позволено обитать на этих территориях.

— Что? — подобные откровения Рожинова ставили Бора в тупик.

— Эльфы почитают себя детьми Лучезарного Сарна. А значит, как следствие, они подобны ему.

— А мы? Все мы? Где, по вашему, тогда наш дом-то?

— А мы — варвары! Стадо… Своего рода — стадо… и эльфы — наши пастухи. У них даже есть поговорка для таких случаев: «Пить из ведра». Мол, цивилизованное существо, в отличие от животного так делать не станет…

— Что? Да вы смеётесь! Не могут эльфы так говорить!

— Отнюдь.

— Плохо верится. А как же Лига?

— Хочешь знать в чём её действительная цель? — Рожинов заулыбался, очевидно, довольный произведённым эффектом.

— Расскажите, — сухо проговорил Бор.

— Ну, изволь! Лига — это лишь средство эльфов к управлению «стадом».

— Снова повторюсь, что мне в это всё плохо верится.

— Цивилизация эльфов существует тысячи лет. Нас — людей, орков, Восставших — в общем всех, просто не было. Надеюсь, это ты понимаешь? Весь Сарнаут был эльфийский. Много-много лет…

— А всё те же джуны? А драконы?

— Ты говоришь о категориях, которые все равны меж собой. А вот все остальные расы — лишь…

— Помню: лишь стадо, — недовольно буркнул северянин. — Н-да, ну вы и наворотили!

— Наворотили?

— Стадо, варвары, пастухи… равные меж собой…

— Да ты… — Рожинов хотел сказать что-то резкое, но остановился. — Вот что, друг мой, коли хочешь что-то понять, будь… будь посговорчивей. Я могу и обидеться… очень…

— Просто… просто всё сказанное весьма… В общем, ваш рассказ отдаёт, мягко говоря, неправдоподобием. Предвзятостью. Странно как-то…

— Что тебе странно?

— Да хотя бы то, что вы… уж извините за откровенность… что вы одно время состояли в Верховном Совете. Неужели вы и там такое утверждали?

— Когда я был в Совете, то мыслил иными мерками. Думаю, ты понимаешь, что значит выражение: «Делать общее дело»? Так вот, можешь считать, что я тогда поддерживал и эльфов… и прочих…

— И что поменялось?

— Долгая история… Долгая и печальная. В общем, поменялось моё видение.

— Поэтому вас и убрали?

— Я ушёл сам, — с каким-то вызовом ответил Рожинов, вновь пуская вверх клубы дыма.

— Не захотели бороться?

— В этом мире у меня уже не осталось ничего, за что следовало бы бороться. Я одинокий старый человек… которого сейчас больше волнует урожай винограда…

— А жена? А дети?

Рожинов сердито сверкнул глазами, но ничего не ответил.

— Почему вы это всё рассказываете именно мне?

— Не знаю, — пожал плечами старик. — Действительно, не знаю. Может, хочется напоследок выговориться?

— Жуга Исаев как-то говорил мне, что вы склоны к… мягко говоря… к «необычным»…. мыслям… Вроде даже почитываете хадаганские книги…

— Почитываю. Ибо, как говорится: «У каждого своя правда, а вот истина — одна».

— И вы её ищите?

— Может быть… Я понимаю тебя, Бор. И думаю, что тоже бы на твоём месте засомневался… да хотя бы и в здравости моего ума. Вот смотришь, небось, на старика перед собой, и полагаешь его за умалишённого человека? А?

Рожинов улыбнулся.

— Ты слышал о Ноте ди Силле? — вдруг спросил он. — Хотя… хотя куда тебе… Это великий реформатор и мыслитель эльфийского народа. Он жил тогда, когда Великие маги были… А! Что там маги! Тогда всё было не так…

— Я так понял, он жил давно? Нереально давно?

— Не то слово! В общем, я что хотел рассказать-то: ему, этому самому Ноту ди Силле, принадлежит идея Большой Игры. Он разработал её правила. И произошло это после того, как ему удалось одержать сокрушительную победу в многовековой Войне Домов. То, скажу тебе, была кровавая эпоха… И вот началась так называемая Эра Весны… Ну да ладно, не станем углубляться в такие подробности. Они не станут тебе интересны.

Бор нахмурился, но возражать не стал.

— Из сто двадцати Домов, — продолжил Рожинов, — к семисотому году Старой Эры осталось не больше полусотни. Тех, кто противился самой сути Большой Игры, жестоко уничтожали, вплоть до третьего поколения… Но надо отдать должное, что Нот ди Силле оставил после себя развитое государство. В своём трактате «Десять вопросов» он изложил суть Большой Игры, а также объяснил и цель существования расы эльфов. Эта книга — их наиглавнейшая доктрина, по которой строилась вся будущая цивилизация. Поначалу Нот ди Силле думал отгородиться от всего остального мира стеной, и даже приказал начать её строить. Но позже, осознав тот факт, что тем самым эльфы обрекают сами себя на изоляцию и жизнь в ограниченной части Сарнаута, он во всеуслышание заявил: «Нам принадлежит весь мир!»

Рожинов резко замолчал, глядя на Бора. Очевидно, он ожидал какой-то реакции от северянина, но, не дождавшись её, продолжил:

— Ты понял? Весь Сарнаут! И надо же было потом такому произойти (видно стечение обстоятельств), что после гибели Джун и Драконов, так и произошло. В нашем мире воцарились эльфы.

— Да ну! — недоверчиво нахмурился Бор. Он ещё не сталкивался с подобной интерпретацией истории. — Мне кажется, это всё притянуто за уши…

— Тьфу ты! Ну, как знаешь!

— Постойте! Не обижайтесь… Я просто хочу понять… и не могу… никак не могу.

— Ещё раз повторю: для эльфов есть только они. Их раса оказалась сильнее расы джунов, расы драконов. Они познали Красоту, познали замыслы богов…

— Да? Так уж и замыслы!

— Да, что тут смешного? Когда подняли головы другие расы, эльфы посчитали тех чем-то вроде домашнего скота: коровы… козы… Понимаешь?

— Животными? Они считают нас животными?

— Я говорю об уровнях хотя бы того же интеллекта! Вот возьми к примеру человека и кота… или собаку… или овцу. Кто выше по уму? Конечно, человек. Так ведь мы сами думаем?

— А разве не так?

— Смотря как глядеть! — хитровато заулыбался Рожинов. — А вот корова, коза или гусь считают нас чем-то вроде себе подобных, только каких-то «странных». Так и у нас с эльфами…

— Н-да… Вы, конечно, умеете объяснить.

— Уметь то я умею, а вот добиться от тебя веры в сказанное не могу.

— Да как в такое поверить! Я всегда считал эльфов… старшими братьями, что ли! А вы говорите… пастухи!

— Говорю. И буду говорить… Они принимали основное участие во всех главных событиях нашей истории. Управляли ей по своему усмотрению и желанию.

— Так уж и во всех?

— Да… Когда вот, к примеру, вдруг оказалось, что Тенсес достиг такого уровня, что может переплюнуть самих эльфов, те столкнули его лбами с Незебом. Но, не смотря на то, что соперник проиграл, эльфы, хоть и опосредовано, но помогли тому снова. Это они подготовили «благодатную почву» среди южных племён, представив Незеба своего рода богом и спасителем нации. Затем война, раскол в лагере Тенсеса. Он соглашается на мир, тут же появляются Валиры… тысячелетняя империя…

— Не пойму, а зачем эльфам это надо?

— Разделяй и властвуй! Вот один из главных тезисов трактата «Десять вопросов» Нота ди Силле. Как ещё бы эльфам удалось управлять таким разношёрстным «стадом»? Только стравливая меж собой расы…

— То есть… то есть…

— То есть, везде мы увидим руку эльфов. Их мировой заговор окончился тем, что мы чуть не лишились Сарнаута.

— Вы полагает, что Катаклизм — это их рук дело?

— А почему бы и нет! Это вообще тёмная история…

— Ну… ну…

Бор развёл руками, явно недовольный услышанным.

— Я считаю, — чётко выговаривая каждое слово, сказал он, — что вы неверно судите об эльфах. У меня есть друзья… и знакомые среди них…

— Я говорю не обо всех эльфах, — вдруг возразил Рожинов. Его слова прозвучали немного фальшиво. — В нынешнем мире не все семьи являются поклонниками доктрины Нота ди Силле.

— Не все?

— Ди Дусеры… слышал о таких?

— Приходилось, — как-то сдержанно ответил Бор.

— Ну так вот эта семейка никогда и не скрывала своих намерений относительно «гранд-ди-политик»… Возьми те же события в замке Валиров.

Северянин нахмурился и с каким-то странным блеском в глазах поглядел на Рожинова.

— Ну, допустим… допустим… Тогда, что до Темноводья?

— Ты о чём? — не понял старик.

— Вы полагаете, что и тайный орден… как его там?.. а-а, «Держава», да ещё захват крепости Орешек — тоже дело рук эльфов?

— Опосредовано — да.

— Но… но в Орешке погибло немало магов из их расы. Я тому свидетель.

— Цель оправдывает средства. Кстати, этот постулат тоже принадлежит Ноту ди Силле, — довольно заулыбался Рожинов. — Наша Лига — это очередной шаг эльфов на пути к мировому господству.

— А Империя Хадаган? В современном её виде?

— Не удивлюсь, если эльфы и там приложили руку. Дом ди Дусеров, как я слышал, был замечен даже в Хадагане. Они неуклонно следует древним принципам Нота ди Силле.

— И всё же я вновь сомневаюсь. Слишком громоздко… а от того и шатко это ваше «сооружение». Вы из этих эльфов делаете прямо каких-то… каких-то…

— Громоздко? Шатко? Слышал историю о Родогоре, аллоде Грох и Великом Маге Клоде ди Вевре?

— Что-то припоминаю… Кажется, этот эльф хотел приблизить орков к высшей магии. Но ему не удалось это сделать.

— Да-да, почти верно… А как по твоему объясняется столь странное желание Клода ди Вевра создать из Родогора Великого Мага? Не знаешь? Я тебе отвечу: пастухи и овцы. И сторожевые собаки…

— Эти то к чему тут?

— Весь мир у эльфов строится по принципу пирамиды: наверху — они, ниже — «сторожевые псы», ещё ниже — «стадо».

— Насколько я помню, та история с аллодом Грох кончилась для Клода ди Вевра, да и для всех эльфов, живущих там, весьма плачевно.

— Поэтому эльфы и пошли на создание союза с канийцами, так называемой Лиги. Нашли себе новых «собак». Как там? Враг моего врага… — Рожинов довольно улыбнулся. — Н-да! Я вот всё время думаю: «Какой же удар пережили эльфы после Катаклизма?»

— То есть?

— Мир был почти у их ног. А тут такое… Видно богам хотелось сыграть по-иному. И в результате теперь вышла такая ситуация, что к хозяину приходит корова или та же овца, и диктует, как он будет теперь жить с ней в хлеву. Какие ему придётся соблюдать правила…

— Вы про нас говорите, когда упоминаете корову?

— Ну ты и сообразительный! — рассмеялся Рожинов. — Ещё есть какие вопросы?..

11

Семёна угостили козьим сыром. Виноградарь широко заулыбался и протянул следом ещё и кусок свежего хлеба.

— Бери, не бойся, — проговорил он совершенно без акцента. — Очень вкусно.

Прутик поблагодарил за щедрость и присел у стены. Тут сверху стал спускаться Бор.

Выглядел северянин каким-то недовольным. Даже сердитым. Он скользнул взглядом по работникам, ни на ком конкретно не задержавшись.

— Пойдём, — буркнул Бор рассевшемуся Семёну.

Тот вскочил и засеменил за северянином следом. При это быстро пытаясь доесть сыр и хлеб.

Снаружи их ждал Первосвет. Он лениво развалился на деревянной лавке, заложив руки за голову и глядел на горы.

— Уже? — вскочил он, заметив вышедших из дома товарищей. — Ну и как?

Бор отмахнулся, мол, и не спрашивай. Но пройдя каких-то пять-шесть шагов остановился и довольно резко бросил:

— Такого бреда в жизни не слыхал! Неужели, это последствие старости? Или он всегда такой был?

— Что приключилось? — приблизился Первосвет.

— Что приключилось? — Бор лишь на секунду задумался, а затем выдал: — Неудивительно, что этого Рожинова из Совета убрали. Такое намолотил, аж волосы дыбом! Всё что полезного от него можно было взять, так это то, где искать друида… как там его?.. тьфу!.. из головы вылетело… Заморочил мне этот дед башку.

Бор рыкнул по-гибберлингски. А потом вдруг сердито заругался на их непонятном языке. Семён с Первосветом переглянулись, но никто из них не решился на ещё какой-либо вопрос. Бор прямо-таки «кипел» от обилия эмоций.

Прутик сразу же вспомнил вчерашнюю стычку с ребятами Дюжева. Тогда северянин был куда спокойней, нежели сейчас. Правда своими вчерашними «манипуляциями» северянин напугал Семёна чуть ли не до нервного тика. Да оно и понятно. Не всякий поверит своим глазам, когда человек перед тобой вдруг начинает двигаться с такой неимоверной скоростью, будто он муха какая-то. Доля секунды — он тут, ещё чуток — он уже где-то слева.

— Куда мы сейчас? — поинтересовался Первосвет.

— В город. Найдём Бузу, а там… там, в слободку двинемся. Тут, в Погостовой Яме, ловить нечего.

Бор отчаянно махнул рукой и стремительно пошёл вниз к дороге. Следом потопал Первосвет. Честно говоря, последнему уже давно хотелось переехать Малиновку, да побывать в родном краю. Может на хуторок к родителям заглянуть и не удастся, однако чем Нихаз не шутит. Всякое может статься.

В Погостовую Яму вошли спустя где-то полчаса. Всю дорогу Бор молчал, что-то обдумывал, кидая косые взгляды на своих товарищей.

Последним плёлся Семён. Он с живым интересом в глазах разглядывал округу, тайно сравнивая сей край со своей деревушкой.

«А у нас… — сам себе рассказывал Прутик, вспоминая Заячье и его обитателей. Темы касались любых вещей. Вот к примеру: — Нет, наши яблоньки повыше будут! — или: — Земля у нас жирная. Кинешь горсть семян и сразу как попрёт… что бешеное…»

Так незаметно пришли ко двору Бузы. В невысоком каменном заборе виднелась аккуратная дверь, выкрашенная зелёной краской. Бор осторожно потянул за железное кольцо, тут же скрипнули петли.

— Эй, хозяева дома есть! — зычно прокричал северянин, входя в подворье.

Здесь мирно бродили куры. Откуда-то вылез лохматый старый пёс. Он лениво потянулся и затем побежал обнюхивать гостей, а именно Семёна, поскольку тот оказался ближе всех к собаке. Прутик, было, попятился, но тут же себя остановил, мол, негоже человеку какой-то твари блохастой бояться. Пёс сделал несколько шагов, радостно виляя хвостом, но тут он заметил Бора.

Собака застыла в лёгком ступоре, а потом понурив голову, засеменила назад в свой закуток.

«Даже животные его опасаются, — заметил про себя Прутик. — Вот уж действительно, странность какая».

Возле одного здания, судя по всему являющегося мастерской, лежала целая гора глины, уже очищенной от корешков, веточек, камней и прочего мусора. Вход внутрь помещения был невысокий, дверь хлипенькая. Первосвет, обогнавший всех своих товарищей, резко остановился и с каким-то удивлением стал глядеть на проём, словно оценивая, протолкнётся он тут или нет.

Из трубы над крышей стелился густой чёрный дым. Ветер подхватывал его и уносил в сторону домашнего виноградника.

— Для обжига посуды здесь применяют граб, — сказал Семён, кивая на целую стену пиленых поленьев. Они были аккуратно сложены недалеко от колодца. — Отсюда и название керамики.

Бор остановился, поглядел на дрова, потом на Прутика, и вдруг потянул носом воздух.

Тут скрипнула дверь и из темного нутра немаленькой гончарной мастерской выглянула крупная голова.

— Добрый день! — поторопился поздороваться Первосвет. Он стоял ближе всех.

Дверь раскрылась полностью и гости увидели хозяина. Это был полненький коротконогий человек с длинными черными усами, доходящими до груди, одетый в широкий кожаный фартук. У него было сморщенная потемневшая со временем кожа, сухие жилистые ладони. Семёну вдруг подумалось, будто это своего рода отпечаток ремесла, приведший к тому, что человек перед ними стал сам чем-то напоминать кусок высохшей глины. Позади него Прутик увидел раскаленный зев приземистой кирпичной печи, а ещё чуть в стороне полки, которые до самого потолка были заставлены знаменитой грабовской посудой.

— Вы ко мне? — с сильным акцентом спрашивал хозяин.

— А вы и есть Буза? — выступил вперёд Бор.

Гончар неспешно вышел из мастерской, а следом за ним показалось ещё трое человек разного возраста. Очевидно, помощники.

— Да… то аз эсте! Цова бы требля? — он почему-то перешёл на своё наречие.

Северянин нервно закусил верхнюю губу и повернулся к Семёну. Тот сразу сообразил, что от него требуется:

— Он спрашивает, мол, чего нам надобно?

Бор сощурился, и несколько по-иному (как показалось Семёну), глянул на него. Может, даже с каким-то уважением. Лёгкий кивок головы, как бы говорящий: «Ну, Прутик, давай, смелей». И тот зачирикал:

— Да рэцимо, вы хочатсе вьязыть ижделки у прэдграду? (Говорят, вы хотите отвезти свои изделия в слободку?) Пут той неварна. (Дорога опасная). Намо рэкли, надто жи вас ёсци потрэба за зашчитом. (Нам рассказали, что у вас есть необходимость в охране.)

Буза широко улыбнулся. Было не понятно, что его так развеселило: то ли акцент Семёна, то ли «подготовленность» гостей.

— Да, — закивал головой хозяин, переходя на канийский, — мы собирались отвезти в слободку у замка Валиров кое-что из своих ижделков.

— Слышал, вы отличный мастер, — заметил Бор. — Это же ваше клеймо: виноградная гроздь?

— Моё! — подбоченился Буза. — А что?

— Я видел вашу посуду в дорогих лавках Новограда.

— И что? Берут?

— Конечно, — улыбнулся Бор. Мягко улыбнулся, примиряюще.

Грабская посуда. Это была особая разновидность керамики. По-простому её называли задымленной, «седой», закуренной. А всё от того, что она была чёрного цвета. И дело не только в глине, вернее, смеси разных глин, а в технике изготовления, секрет которых был известен только гончарам из Погостовой Ямы.

— Вот что… посуду я продал.

— Уже? И кому?

— Ярославе, дочке покойного Спиридона Глебова. Она купила у меня достаточно всяких штучек… А вообще Ярослава давно собирается отправиться в Удел Валиров.

Бор чуток улыбнулся и поблагодарил мастера за информацию.

Едва он вышел на улицу, как не преминул заметить своим товарищам:

— Смотрю, наша поездка в Старую слободку начинает напоминать игру: «Пойди, найди».

Первосвет громко захохотал.

Через полчаса удалось найти дом Глебовой. Ярослава оказалась относительно молодой женщиной. Она как раз стояла у себя на пороге и отдавал какие-то приказы работникам.

Завидев вошедших гостей, она тут же замолчала и пристально стала вглядываться, в особенности в Бора. Тот учтиво поздоровался, представился и приблизился к ней.

Несколько минут он пояснял кто такой и зачем пожаловал. Всё это время Глебова несколько напряжённо покусывала губы, но, наконец, уловив суть разговора, позволила себе немного расслабиться.

— Я подумала, что вы от Лыкова, — откашлявшись, проговорила она.

Первосвет перехватил взгляд Ярославы. Она хоть и продолжала вести разговор с Бором, но периодически как-то по особенному поглядывала на гиганта.

Так ему сейчас казалось… или хотелось… Первосвет не мог пока понять, что происходит, но знал точно — Глебова ему импонировала.

Он любовался её густыми каштановыми локонами, ниспадающих на плечи. Они изящно «волновались», едва Ярослава только чуток поворачивала тонкую белоснежную шейку.

Глебова была одета в голубой кафтан, полы которого были расшиты золотыми лилиями. Такое платье явно дело рук эльфийских мастеров. И даже не смотря на принадлежность оного к мужскому и стилю, да и покрою, кафтан как никогда подходил и к её фигуре… да и вообще…

— Ваш друг во мне сейчас дыру сделает! — улыбнулась Глебова, указывая Бору на Первосвета.

Северянин запнулся на полуслове и обернулся к своему товарищу.

— Что? — не понял тот, клипая глазами.

От проницательного Бора ничего не укрылась. Он едва сдержал ухмылочку и вновь вернулся к разговору с Глебовой.

— Ехать в Старую слободку я, конечно, планирую, — деловито защебетала Ярослава. — Но не раньше, чем дня через три, а то и четыре… пять… Не всё готово.

— Что-то не так?

— А что тут может быть так? — сказала девушка с каким-то вызовом.

Она гордо вздёрнула голову и насупилась.

Надо сказать, что в ней было много мужского. Даже чрезмерно много. Вот так глядишь — симпатичная молодая женщина, а пообщаешься…

«Однако, — усмехнулся про себя Бор, — Первосвет, кажется, ничего подобного в ней не замечает. Кровь-то, гляжу, кипит!»

Судя по всему, Глебова была из «жодинцев». На то указывало всё: от имени и фамилии, до внешних признаков. Ярослава словно прочитала мысли северянина:

— Я канийка! — сказано это было с таким вызовом, что тот невольно сжался в комок.

— Кто говорит другое? — осторожно парировал Бор. — Итак, мы остановились на сроках поездки…

— Да-да, на сроках. Вот что, не станем болтать на улице.

Глебова живо развернулась и пошла в дом. Бор повернулся к своим товарищам и сделал знак идти за ним.

Ярослава ожидала всех у длинного тесового стола.

— Присаживайтесь, — деловито проговорила она…

Сама же подошла к дальнему сундуку и вытянула оттуда какой-то свиток. То оказалась старая потрёпанная карта Темноводья. Такие, кстати, делали в Новограде.

— Организовать отправку торгового обоза в нынешнее время не такая лёгкая задача, — сообщила Ярослава. — И дело не в количестве товара…

— Разбойники?

— Не только. Они — косвенная причина… Всё начиналось с того, что в целях безопасности купцы стали нанимать ратных людей. Но те не всегда давали достойный отпор. Караваны грабили, людей убивали…

— Мы слышали, — кивнул головой Бор. — Не так давно каких-то купцов из столицы….

— А! То старая байка! Её вам, не Дюжев, рассказал? Он многих гостей ей пугает.

— Мы слышали от местных.

— Ясно.

Глебова развернула на столе карту.

— Самый богатый человек Погостовой Ямы — Твердополк Лыков. Он где-то нашёл отличных наёмников. Говорят, некоторые из них раньше воевали на Святой Земле. Ребята, я вам скажу, бравые. И вот результат: до сих пор ни один обоз Лыкова не пострадал. Не знаю, то ли дело в его удаче, то ли в тех самых наёмниках… В общем, теперь Лыков занимается организацией караванов в Старую слободку. Многие купцы стали обращаться к нему за помощью… Вот так!

— То есть мы ждём когда Твердополк соберёт достаточное количество…

— Нет, я никого не жду. Этот Лыков уж слишком вожжи закусил!

— То есть? Я не пойму ваших иносказаний.

— Лично я под его дудку плясать не собираюсь. Кое-кто из купцов и простых торговцев не в состоянии платить такие сумасшедшие деньги за сопровождение груза. Лыков задрал такую цену, что уму непостижимо. А от иных требует отдать их товар чуть ли не задаром. Мы с Гордеем Булатовым (это мой, так сказать, компаньон в кое-каких делах) решили опереться на собственные силы. Сначала отправимся сами. Если удастся наладить дело, то я уже поговорила с кое-кем из торговцев и они согласны в следующий раз поучаствовать в доле.

— Сами? То есть вы тоже обратились к наёмникам?

— Почти… Сейчас найти человека знакомого с ратным делом — не сложно. Вон сколько и ветеранов, и…

— А, может, попросили бы Дюжева? Дали бы ему деньжат…

— Кого? — Ярослава захохотала. — Да этот… петух раскрашенный только кукарекать может. Его всё устраивает!

— Слушайте, а вы не пробовали писать в Новоград? В конце концов, они могли бы помочь решить вопрос с этими разбойниками… Или Дюжева приструнили бы?

— Ха! Не пробовали! Да уже не раз слали рапорты, писали письма… и даже в Совет! Денег давали… Всё бестолку!

— А Белый Витязь?

— Что Белый Витязь?

— Говорят, он как-то с предыдущими разбойниками разобрался. Может, к нему стоит обратиться?

— Как-то… как-то…

Глебова нахмурилась.

— А его хоть кто-то видел? — недовольно спросила она. — Приходят всякие… говорят, что они его «глашатаи»…

— И что?

Ярослава промолчала. Её лицо стало серее мыши.

Тут распахнулась дверь и в комнату вошёл высокий сутуловатый мужчина средних лет со впалыми ясными глазами. Он внимательно оглядел, но именно гостей: Бора, Первосвета да Семёна. А затем поздоровался кивком головы.

— Вот, кстати, и Гордей, — представила вошедшего Ярослава, явно радуясь возможности сменить тему и не поминать Белого Витязя.

Первосвет тут же подбоченился, очевидно, расценивая купца, как соперника на руку Глебовой.

— Это ребята из Сыскного приказа, — пояснила Ярослава своему компаньону.

— Да? Неужто наши мольбы услышаны? — улыбнулся Булатов.

— Навряд ли, — отвечал Бор. — Мы едем по иным делам.

— Едите? Куда?

— Хотят с нами отправиться в Старую слободку, — объяснила Ярослава.

— Мы можем оплатить своё место, — выпрямился северянин.

Гордей приблизился к карте и стал бесцельно водить по ней пальцем.

— Мы тут встречались с Рожиновым, — продолжил прерванную беседу Бор, — так вот он…

— Рожинов? Это сумасшедший старик! — хмыкнул Булатов.

Он погладил рукой свою коротенькую бородку и пристально уставился на северянина.

— С тех пор, как погибли его сыновья, он вовсе спятил, — пояснил свою мысль Гордей. — Ладно… ладно… Я чего пришёл-то, — спохватился купец: — сказать, что уговорил Платона Бочарова ехать с нами. Он везёт какой-то груз из Новограда для семейки Ушлых. Согласен заплатить свою долю. Ты как на это смотришь?

Глебова довольно улыбнулась.

— Ушлых? — переспросил Бор. — Это гибберлинги?

— Да. Вы с ними знакомы?

— Просто слышал… А они сейчас в Старой слободке?

— Вроде того.

Северянин потёр нос и кинул взгляд на карту Глебовой.

— Вот Битый тракт, — показала та пальцем на тонкую полоску дороги. — Вот здесь, у Вороньего камня, перекрестье с Кошкиной тропой. То дорога в Поморье к зуреньцам. А именно в местечко Натопа. Нам же надо ехать по тракту на восток до Бранного моста… Вот он!

— А другого пути через реку нет?

— Можно спуститься вниз к переправе, — пояснил Гордей. — Но, во-первых, это далеко. Придётся делать большой крюк: сначала идти через Клыкастый лес по Кошкиной тропе. Потом сворачивать на развилке… Во-вторых, переправа тоже дело не быстрое. Да и дороговатое. В общем, и быстрее всего, и относительно безопасней — только Битым трактом до моста. За ним уже земли «жодинцев». Там легче…

— Ясно. Ну, так что: берёте ли вы нас?

Глебова вскинула брови и отчего-то вопросительно глянула на Гордея. Тот перехватил взгляд Ярославы и слегка утвердительно кивнул.

— Возьмём. Лишний меч в пути не помеха, — проговорила девушка.

— Тогда как нам узнать о времени отправления?

— Где вы остановились?

— В трактире у кузницы.

— Мы пришлём гонца.

— И всё же? Хотя бы дайте примерный ориентир?

— Через пять дней! — заявил Гордей. — Не раньше.

Бор поднялся, считая, что разговор окончен и пошёл к выходу. Следом двинулись и его товарищи.

Уже на улице гигант остановил северянина и спросил:

— А ты чего вдруг вспомнил про Белого Витязя?

— А что? Тебе что-то известно?

Первосвет подошёл ближе и не очень громко сказал:

— Белый Витязь — это никакой не миф, ни сказка. Он настоящий.

— Что? — не понял Бор.

Гигант нервно закусил верхнюю губу и огляделся. Дальше он уже говорил не так громко:

— Мне ещё дед рассказывал… Уже лет, эдак, двести… или триста, как у Малиновки иногда видят одинокого ратника, медленно едущего вдоль реки. Это бывает в те ночи, когда на небе полная луна.

— Звучит зловеще, — усмехнулся Бор.

— Обычно это бывает поздно вечером, — продолжил Первосвет. — Белый конь, на нём восседает громадный всадник… в белом же одеянии… доспехах…

— Ух! Прямо оторопь берёт! — сострил Бор. — И что этот… твой всадник?

— А что? Едет… судьбу свою ищет… зовёт…

— Откуда зовёт?

— Люди говорят, она в Малиновке спрятана.

— В реке?

— Малиновка — это душа Темноводья, — Первосвет сказал это с такой нежностью в голосе, что и Бор, и Семён, тоже слышавший рассказа своего товарища, одновременно испытали позабытое чувство странной неловкости, сравнимое с тем, как будто ты стал случайным свидетелем сцены, в которой объясняются в любви. — Красивее реки нет во всём Сарнауте. Эх, помню, бывало на ночной рыбалке…

— А зачем ищет? — осторожно спросил Прутик.

— Что? А-а… свободы хочет, — грустно пробормотал Первосвет. — А её нет… ибо судьба Витязя — судьба Темноводья. И он это понимает. Однако найти её никак не может…

— Почему?

— Она и сама несвободна… судьбинушка-то… доля… Ярмо носит.

— Какое-такое ярмо?

Первосвет сжал губы и не ответил. Кажется, он посчитал, что его всерьёз не восприняли, а раз так, то и говорить более не о чем.

Бор переглянулся с Семёном. Было видно, что северянин что-то задумал.

— Ладно… ладно… разберёмся, — пробормотал он, давая знак следовать в трактир…

12

…Ужинал я в полном одиночестве. В трактире было тихо, да так, что слышно было как потрескивают свечи. Хозяин сидел со скучающим видом, его жена суетливо прибиралась в дальней кладовке.

Я приговорил курочку, сыр оставил недоеденным (слишком острый, как на мой вкус) и сейчас неспешно попивал вино. По телу медленно разливалось тепло.

Честно говоря, не смотря на всю эту умиротворенность, я кипел, как вода в котле. Прошло ещё два дня, а мы всё ещё в Погостовой Яме. И мало того: ни конца, ни края этой тягомотине не видно!

Честно сказать, у меня уже зародилась мысль плюнуть на всё, и поехать в Старую слободку втроём. В конце концов, не думаю, что разбойники решат напасть на столь малое число путешественников. Во-первых, им нет от того никакого резона. Ведь что с нас взять? Разве коней… или что-то из амуниции…

Кстати, где мой огневолк задевался? Ему бы уже давно пора вернуться… А то придётся мне идти пешком в Старую слободку.

Так… на чём я, собственно, остановился? — задумался.

Голова в последнее время стала туговато соображать. Нужно какое-то дело.

Ага! Вспомнил! Значит, во-первых, уже было… а вот, во-вторых… во-вторых, не могли же бандиты постоянно дежурить на дороге. Ну, есть там пара лазутчиков. Сидят они в засаде, смотрят что да как… Думаю, я бы легко их обнаружил. Тем более пользуясь помощью Воронов.

Ладно, это всё, конечно, в некотором роде результат скуки. Ну, не та я натура, чтобы сидеть сиднем! А приходится… итить его мать!

На улице быстро смеркалось. Поднялся ветер. Я видел, как за окном его резкие порывы шатают одинокую грушу. Ветки жалобно постулировали по ставням, словно просились внутрь дома.

Глядя на это всё, мне ещё стало тоскливей…

Припомнилась очередная утренняя встреча с Ярославой, которая ещё больше меня обозлила. Глебова не могла сказать точно, когда планировалась отправка обоза. Судя по всему, она со своим компаньоном всё ещё вела переговоры с купцами, предлагая им войти в долю.

Я оглядел ратников, которых она наняла для сопровождения каравана, но, честно говоря, не особо остался доволен. Они, безусловно, были неплохими ребятами, но отпечаток предыдущего образа жизни уж слишком явно прослеживался во всех их действиях. Особенно — неспособность к принятию самостоятельных решений. Им нужны были приказы, а без них они мне напоминали стадо глупых баранов.

«Интересно, — подумалось мне тогда, — а какие ратники у Твердополка Лыкова? Жаль, что его обозы ушли до нашего прибытия в Погостовую Яму».

Этот купец, судя по рассказам местных, был весьма ловким парнем. Сумел-таки воспользоваться моментом и вовремя «подмять» под себя организацию и сопровождение торговых обозов Темноводья. Оттого потуги Глебовой и Гордея Булатова наталкивались на разбросанные им «камни преткновения», как то: вера в удачливость купца и прочие подобные нюансы…

Тьфу ты! Я уже стал разговаривать, как эльф! Все эти беседы с самим собой до добра не доведут… ей-ей не доведут!

Входная дверь резко скрипнула и внутрь вошёл Первосвет. Он с порога огляделся, а затем бодро приблизился ко мне.

— Пошли на охоту! — заявил я, едва гигант приблизился.

— На охоту? — глаза Первосвета округлились.

— Это на пару деньков. Не больше. Развеемся, кровь погоняем. А то в ожидании обоза в Старую слободку мы просто тут закиснем, как…

— Нет, я посижу в городе, — замотал головой гигант.

— Да? Не хочешь? Ну, ладно…

Честно говоря, мне было понятно нежелание Первосвета. Уж слишком увлёкся Ярославой. Всё думает, что у него что-то выгорит…

Я допил вино и отправился спать, уже полный решительности завтра выбраться вон из Погостовой Ямы. И пошло оно всё к Нихазу!

Брать с собой в лес Семёна тоже не было смысла. С него такой охотник, как из меня эльф. Да и Прутик навряд ли сам тоже пойдёт. Он что-то зачастил в церковь. Видно, священники его уже охмуряют. Так глядишь, я всех «соратников» растеряю.

Встал рано. Живо подкрепился, взял кое-каких припасов у полусонного хозяина трактира и вышел наружу. Солнце ещё не встало, но небо уже окрасилось в лазуревые цвета. На уютных погостовских улочках было тихо. Относительно тихо: всё же таки где-нигде слышалось негромкое мычание коров в яслях, ленивое погавкивание дворовых собак, а на заборах изредка кукарекали лохматые местные петухи.

Я быстро прошёл улочками и вышел через ворота в сторону Чистецкого выпаса. Стражники с каким-то удивлением, то ли недовольством поглядели мне в спину, еле слышно отпуская едкие замечания.

До опушки леса было пару верст. Я сошёл с тракта и двинулся едва приметной тропой на юго-восток.

Трава была укрыта обильной росой. Судя по всему денёк сегодня обещал быть жарким.

Весна уже полностью пришла в эту часть Кватоха, а именно в Гурянський терен. Жизненные соки разбудили дремлющую природу, и она радостно на это откликнулась. Зазеленела густая трава, появились первые цветы, зашумели трудолюбивые пчелки… Ощущение было такое, будто все соскучились по «работе»… а, может, по самой жизни.

И наблюдая за всем этим, вдруг и самому становилось радостно на душе.

Тут в небе промчалась небольшая тёмная тень. Я даже остановился… Летучая мышь? При свете дня? Ничего себе!

Это животное стремительно умчалось к уже недалёкому лесу.

Стрекотание кузнечиков стало тише, трава впереди — гуще. На небе, до этого все дни практически безоблачном, появились грязные сероватые тучки. Ветер нёс их прямо к горам за спиной. Не прошло и получаса, как сверху заморосил мелкий-мелкий дождик. Тут же запахло сырой землёй и какой-то гнилью… Наверное, это из леса потянуло.

Вот я уже вступил на опушку. Тут же замер и стал прислушиваться.

Лес заставлял напрягаться. Дело, скорее всего, было в его мрачности. Про такие местности говорят — нелюдимые. Хотя… хотя что тут особенного растёт? Сосны… приземистые ели… поросшие мхом осины… заросли орешника… осока кое-где… попадались и мшистые болотистые участки, но их было совсем немного… Так что же здесь не так?

Я на всякий случай пошептался с Воронами, но те заверили меня в том, что в округе безопасно. Это, конечно, хорошо. Хотя от небольшой «встряски» я бы не отказывался… Надеюсь, охота будет удачной.

К обеду мне удалось пройти солидное расстояние. Благо, что в Клыкастом лесу не было таких буреломов, как, скажем, в Сиверии. Это облегчало передвижение, да и обзор.

За всё это время, кроме летучих мышей, периодически гоняющих среди ветвей, да стайки ворон в одном неуютном месте, мне не попалось ни одной иной животинки. Здесь пахло грибницей… Я тут же вспомнил рассказы Первосвета про то, как он с отцом частенько ходил за опятами, свинушками, серушками… мокрухами… волнушками… моховиками… В общем, за кучей каких-то непонятных грибов. А потом с блаженной улыбкой на устах вспоминал, как славно их готовила матушка.

В Клыкастом лесу было сыро. И скорее всего, тут так было всегда, а не только весной. На то указывало обилие самого разнообразного мха, который густо покрывал всё вокруг: и землю, и стволы деревьев могучих сосен, осин, елей, и громадные валуны, пни… В общем всё.

На очередной поляне я решил остановиться на отдых. Было обеденное время, можно уже и подкрепиться.

Дождь закончился ещё час назад, но небо всё ещё было пасмурным. Я разложился на плоском валуне и принялся за еду.

И всё же здесь не так уж и плохо, — подумалось мне. — Бывали места и помрачней… На той же Новой Земле.

Клыкастый лес… огромнейший лесной массив, который и за неделю не исходишь… Отчего он такой «нелюдимый»?.. пустой?..

Ближайшие поселения — хуторки, деревушки — находились, если я правильно помнил, аж у морского побережья. Жуга рассказывал, что местные жители — зуреньцы — в основном занимались рыбалкой. А вот охотились очень редко. Кроме того, они добывали янтарь, причём в большом количестве. Что ещё? Кажется, Исаев упоминал о смолокурнях. А вот про лесопилки ни полслова, что, конечно же, весьма странно.

В общем, выходило так, что будто бы Клыкастый лес хоть фактически и принадлежал зуреньской общине, и вроде бы делай с ним чего душа пожелает, а на самом деле здесь человека и на сто вёрст не встретишь.

Гуряне тоже не рвались в эти края. А заняли лишь склоны Зуреньского Серпа…

И стоит ли теперь удивляться, что Клыкастый лес полон разбойников! Свято место, как говорится, пусто не бывает.

Мысли сошлись к последней встрече с Глебовой. В разговоре мы вновь коснулись ситуации с торговыми обозами. Беседовали каких-то полчаса, но «тумана» стало ещё больше.

Итак, — задумался я, дожёвывая домашнюю колбасу, — что же выходит? А выходит весьма странное дело… Кто-то надумал взять под контроль все основные торговые пути этого края. Как по мне, так по всему получается, что этот некто — Белый Витязь, загадочная личность, которую никто в глаза не видывал. За то его пособников — хоть пруд пруди.

Так! А почему ты, Бор, решил, что это он? И действительно, почему?

Сейчас все говорят о пришлых разбойниках, которые не на шутку распоясались на главных дорогах юго-запада: и на Битом тракте, что ведёт в Удел Валиров, на Кошкиной тропе, тянущейся до Поморья. А там, безусловно, и на куче иных путей, которые помельче.

Но меня смущает тот факт, что эти самые «пришлые», появились после того, как люди Белого Витязя решили навести порядок в Темноводье и порубили (как утверждают местные) не малое число «старых» разбойников…

Смешная ситуация… такая смешная, что аж грустная… Теперь все говорят, мол, как раньше хорошо было. Нападут, бывало, лихие люди. Дашь им откупного, да и езжай себе дальше. А теперь?..

А теперь, во-первых, спрашивается, кто эти «пришлые»? А во-вторых, почему Белый Витязь (коли он так радеет за народы Темноводья) опять не возьмётся за оружие? Прогнал бы либо порубил новоявленных бандитов. А этого не происходит!

Интересно… примечательно…

А теперь вернёмся к людям Дюжева, да и к самому Дормидонту. И не только к нему. А и к Добрыне Никитову, командиру Защитников Лиги из Старой слободки. Уж как-то подозрительно, что никто из них даже не пытается навести порядок на дорогах Темноводья. Не состоят ли они в доле с бандитами?

Кстати… кстати, Бор… кстати, тут и на купцов тень падает. Если раньше обозы шастали туда-сюда без проблем, то теперь всем приходиться объединятся и…

Стоп! Почему объединяться? Теперь все ходят к Твердополку Лыкову и подстраиваются под него. А он деньжат с этого сбивает. И немаленьких деньжат.

Помнишь, Бор, как Ярослава сказала, что этот купец — парень удачливый? Его обозы ни разу не были подвергнуты нападению. А что это значит, думаю, ты, Бор, и сам понимаешь…

Не ясно ещё одно: почему (если слова Глебовой про письма и рапорты, конечно, верны) из столицы никого не шлют? Да хоть бы для проверок! Я уже не говорю о военной помощи.

Выходит так, что кому-то необходимо уменьшить значение Погостовой Ямы, и возвеличить, так сказать, Старую слободку. Если раньше грузы возили обозами по Кошкиной тропе через Клыкастый лес, то теперь даже добытый поморскими зуреньцами янтарь сначала перевозят насадами и ладьями вдоль берега моря до устья реки, и дальше по Малиновке до Глубокой пристани, а там по Поморскому тракту в Старую слободку. И уж потом такие как Твердополк чуть ли не единолично везут его в Погостовую Яму, а оттуда дальше в Светолесье.

Вот какие сложности, а меж тем Новоград молчит и не рыпается!

Сколько же в этом крае загадок! А вот кто ответы-то знает?

Я поднялся и стал складываться. Хорошо на свежем воздухе думается… в городе не так… Засрут мозги, так что не удивительно, что становишься каким-то бестолковым.

Правда — она в ногах. Ходишь — думаешь. Сядешь — тупеешь. Н-да… хоть человеком стал себя чувствовать.

Наконец, собравшись я пошёл дальше. Заблудиться не боялся — ориентировался неплохо. Такое у меня не отнимешь.

Через час мне удалось набрести на явные следы пребывания тут диких кабанов. Сразу подумалось про Стояну: будь она сейчас со мной, то легко разобралась что да как. Но её со мной нет, придётся самому постараться…

Интересно, как она сейчас там? Как дети? Может, зря я рванул сюда? Остался бы с ними… А?

Я сильно затряс головой, пытаясь отогнать назойливую тоску. Не хватало ещё тут раскиснуть!

Итак, следы кабанов. Боги явно меня любят! И погодка кстати: шагов по сырой траве не будет слышно.

Н-да, такой подарок… такой зверь… опасный… умный… Ну, поборемся с ним… поборемся…

Определившись с направлением дальнейшего своего движения, я осторожно двинулся вперёд. Ветерок дул в лицо, так что запах меня не выдавал. Да ещё густой кустарник — это тоже мне во благо.

Стадо я нашёл где-то через версту. На небольшой полянке было около десятка животных.

Главное, не спугнуть. А то рванут и поминай как звали. Или того хуже: на меня попрут… А вон и секач! Матёрый, зараза! Клыки, что мечи. Живот вспорет и не заметит. Интересно, а что он в стаде делает? Обычно такие в одиночку бродят.

Спокойней, Бор! Соберись… не трусь…

Это я болтал просто так. На самом деле страха не было. Лишь азарт. Кровь заиграла, сердце забилось в предвкушении неплохой охоты. Лишь бы рука не дрогнула, а там… там справляюсь.

Я облизал пересохшие губы и достал лук. Очень-очень аккуратно и тихо натянул тетиву, накрутил на стрелы наконечники, и вот занял место у громадной высоченной ели.

Дикие свиньи по-прежнему занимались своими делами, никого и ничего не замечая. Чавкали, крутили хвостами, что-то перекапывали, жевали… В общем, все были заняты.

Это хорошо. Это замечательно…

Я выбрал секача. Что мне матки? А вот этот зверюга — знатный противник. Такого добыть — уважение себе оказать.

Стрелять надо было под лопатку. А для этого мне необходимо забраться чуть выше… вон на тот пригорок… там, и обзор лучше и удобней… правда, конечно, кустов нет… однако, свиньи острым зрением не отличаются… а вот нюхом да слухом…

Тут главное не спугнуть. Ты, Бор, уж постарайся.

Подкрался без проблем. Также преспокойно взобрался на пригорок и встал на колено.

Секач был в каких-то тридцати шагах. Он хмуро стоял в сторонке, изредка что-то подкапывая своим мощным «пятачком». Остальное стадо медленно двигалось на северо-восток, не особо оглядываясь на отстающего кабана.

Я приготовился, достал стрелу, наложил её на тетиву и стал упрямо поджидать удачного момента. Понадобилось несколько минут, прежде чем кабан повернулся левым боком и замер, смешно шевеля лохматыми ушами.

Тетива тихо скрипнула, секач тут же насторожился, но с места не сдвинулся. Он приподнял свою громадную башку и поглядел куда-то вдаль.

Раз… два… вдох… спокойно… целься… вы-ыдох… три…

Тын-н-нь! Затем шуршание… тихий свист рассекаемого воздуха… быстрый полёт и… глухой звук попадания.

Кабан дёрнулся и рванул со всех ног. Почти мгновенно с ним среагировали и остальные животные, кинувшиеся в ближайшие кусты. Послышался громкий треск ломающихся веток, визг, хрюканье… Секач смог осилить не более пару десятков шагов, а затем смешно кувыркнулся через себя.

Я выхватил сакс и в два счета оказался в близости от зверя. Тот резво развернулся и глухо рыкнул. Стало ясно, он сейчас броситься на меня… и тут уж не зевай.

Кабан с трудом попытался начать атаку, но силы его стремительно иссякали. Я живо подпрыгнул и перемахнул через него. А потом ловко вогнал сакс в мохнатое тело.

Свинья завизжала да так, что у меня заложило уши. Я изловчился и резким движеньем нанёс второй удар. Да так удачно, что попал прямо в подреберье слева. Животное яростно захрипело, усиленно перебирая ногами, пытаясь броситься бежать. Однако его задние лапы словно отнялись, и туша тяжело присела наземь. Силы покидали тело.

Не прошло и минуты, как свинья затихла, лишь изредка подёргивая задними копытцами.

Только теперь я позволил себе чуток расслабиться. От напряжения, чувствовал себя словно пьяным. И это было приятно…

Кабан весил пудов семь-восемь. В холке достигал чуть больше аршина. Но меня больше «радовали» его клыки… До чего же здоровенные!

Эх! Зря со мной Первосвет не пошёл. Зря!

Со временем и разум, и тело «остыли», успокоились. Цельного кабана я, конечно, до города не дотащу. Уж очень тяжёл. Возьму окорока и… и… и, пожалуй, всё.

Дело в том, что у мяса самца имелся неприятный запах и без вымачивания в молочной сыворотке тут не обойтись. Однако я всё же решил устроить себе, так сказать, праздничный ужин и зажарить несколько кусков, срезанных со спины.

Провозился я с разделкой до самого вечера. Но не скажу, что это дело было мне в тягость. Даже наоборот.

Потом сложил из близлежащих камней небольшую открытую печь. Утрамбовал землёй. Внутри развёл костёр, нажёг углей и когда было всё подготовлено, выложил на жердинах мясо. Подкинул можжевельника… В воздух поднялся такой запах, что я чуть слюной не изошёл.

Потемнело быстро. Воздух стал прохладным, липким… Я подготовил «постель» и присел у печи.

Хорошо отдохнул. И голова развеялась… а то точно бы с ума сошёл.

Вот что, Бор, наверное не стоит дожидаться этого самого обоза, а собраться да ехать самим.

«Хозяин! — заголосили одновременно Поющий и Лютая. — Опасность, хозяин!»

Я вскочил и огляделся. И тут…

— Вот, сука! — во рту мигом пересохло. Сердце сжалось в комок, мышцы напряглись. — Спокойно… Только не дёргаться… и не бежать! Не бежать… Я не добыча…

На меня глядело два огромных глаза. Таких огромных… размером с кулак…

Это был волк… лютоволк. Его гигантское тёмное тело медленно выходило из-за невысокого куста. Шаги мягкие, неслышные. Пасть открыта… а в ней в слабых бликах костра блеснули клыки.

Я вытянул фальшион, достал сакс, занял стойку.

Так, так, так… неплохое окончание дня… Наверное, этого монстра привлёк запах мяса…

Вот, сука! Надо же такому случиться! Чего Вороны так поздно «проснулись»?

Лютоволк вышел из кустов и стал ко мне правым боком. Он не сводил с меня взгляда своих горящих глаз. А я глядел на него, собираясь духом и силами. Драка, чувствую, будет ещё та! Это тебе не на кабана охотиться!

Зверь недобро оскалился и стал постепенно приближаться. В висках застучало. Поток времени стало тягучим, словно кисель.

Лютоволк остановился. Было видно, как напряглись его мышцы. Он готовился к прыжку.

А я чуть согнул ноги в коленях и уже стал просчитывать свои дальнейшие шаги. Надо бы успеть увернуться, не дать сбить с ног. Иначе… иначе мне просто конец…

Что-то большое свалилось прямо между нами. Я чуть не ойкнул, думая, что это второй лютоволк, а нет… то был мой Хфитнир.

Он наклонил голову, поочередно косясь то на меня, то на серого монстра. Так мы стояли с минуту. Наконец, противник отвёл взгляд и сделал один шаг назад.

Неужто обделался? Да не может быть! Лютоволк крупнее Хфитнира будет, да и крепче…

Огневолк повернулся ко мне и так глянул, словно хотел что-то сказать.

Мой соперник некоторое время стоял, опустив голову к земле. Стоял, словно раздумывал, как поступить. Его жёсткий взгляд стал несколько мягче. Но лишь чуть-чуть.

Лютоволк медленно развернулся и как бы нехотя ушёл в чащу. Ушёл не оборачиваясь.

И тут, не смотря на сумерки, я заметил на земле какой-то продолговатый предмет. Мой огневолк чуть расслабился и подошёл к нему. Понюхал, затем сел на задние лапы и кинул косой взгляд на меня.

— Что там? — пересохшим ртом спросил я, делая осторожный шаг вперёд.

Тело от напряжения стало плохо слушаться. Ноги были словно деревянные — не сгибались. Всё ещё опасаясь, что лютоволк вернётся, я неспешно приблизился к продолговатому предмету и осторожно присел подле него.

Рожок… деревянный… неприглядный… такой бывает у пастушков. Слева заметил вырезанную корявую надпись: «Де… де… дер-ржи-ись… Све-э-та… Держись Света».

Так… что это значит? — я кинул взгляд на огневолка, словно тот знал ответы.

Но он уже встал и засеменил к разделанной туше кабана. Даже не спрашивая разрешения, зверь жадно набросился на мясо.

Я приподнялся, огляделся, а затем только спрятал клинки.

«Неужто этот рожок оставил лютоволк? — мелькнуло в голове. — Зачем?»

Вывод напрашивался только один — чтобы призвать зверя. Но на кой он мне?

Я спрятал рожок, а сам вернулся к самодельной печи, где смачно скворчало кабанье мясо…

13

…Ярослава настороженно поглядела на Бора.

— Говорят, вы ездили на охоту?

— Ну да…

— В Клыкастый лес? Сами?

Северянин сощурился и не стал торопиться с ответом. Кажется, он и сам догадался, что вызвало настороженность Глебовой.

— Уж поверьте мне, я в одиночку и не в такие места хаживал, — уверенным тоном проговорил Бор.

— Верю… даже очень…

Девушка всё же о чём-то задумалась. Бор досадно выругался на себя. В конце концов, он и сам бы стал подозревать незнакомца в каких-то тёмных делишках, уж коли тот отправился в одиночку в «логово разбойников». Вдруг он один из них? И сейчас поехал рассказать о готовящемся караване?

«Тьфу ты, неладная! — рассерженно думал Бор, меж тем выдерживая пристальный взгляд Ярославы. — Вот голова садовая!»

Едва он въехал на огневолке в Погостовую Яму, которым переполошил сонных караульщиков ворот, едва добрался до трактира и протянул его хозяину два здоровенных окорока, как сюда же тот час примчалась Глебова. Её глаза горели яростным огнём, ноздри сердито раздувались. Она быстро поздоровалась, кидая косой взгляд на огневолка (та ещё диковинка) и тут же набросилась спрашивать про охоту.

— Что не так? — насупился Бор.

— Что? — рот Ярославы скривился. Она явно хотела сказать какую-то колкость или грубость, но сдержалась.

Её взгляд упал на Первосвета, стоявшего у дверей и недоумевающе глядящего на Глебову и Бора. Мол, что происходит-то?

— Послезавтра выезжаем, — сухо сообщила девушка.

Она тут же развернулась и пошла прочь.

— Не в духе, — улыбнулся Первосвет, приближаясь к своему товарищу. — Ну как охота? Удалась?

— Ещё бы!

— Гляжу, и твой «ездовой конь» вернулся.

Бор что-то буркнул и подошёл к хозяину трактира.

— Как окорока? — спросил северянин.

— Хорошее мясо… Сколько за него хотите?

— Это подарок.

— Да? Щедро… Тогда и я вам кое-что дам, — хозяин взял подмышки мясо, и направился в дом.

Через несколько минут он вернулся с большой сулеей.

— Это старое вино. Очень хорошее, — улыбаясь, проговорил хозяин.

Бор поблагодарил, взял бутыль и протянул его Первосвету.

Следующий день прошёл в сборах. Выяснилось, что сама Ярослава не ехала. Её компаньон тоже.

— Мы отбываем в столицу… по делам, — поясняла Глебова.

Бор пожал плечами: ему было всё равно. Главное, добраться до Старой слободки.

Обозы тронулись рано утром. Ярослава дала какие-то указания своим людям, при этом кидая косые взгляды на Бора. Потом прошлась по Первосвету.

— Я ей нравлюсь, — тихо проговорил гигант северянину. — Точно говорю.

— Угу, — отвечал Бор.

— А этот Булатов… я с ним ещё разберусь…

— Дров только не наломай, — усмехнулся северянин.

Он поехал в конце каравана. Первосвет и Прутик заняли место в середине.

Через несколько часов дорога зашла в Клыкастый лес. Погода была отличная. Светило солнце, дул лёгкий свежий ветерок. Телеги поскрипывали, лошади похрапывали, а люди тихо о чём-то переговаривались.

Чуть особняком ехал Платон Бочаров — тот самый человек, который вёз товар семейки Ушлых из столицы, и с которым договаривался Гордей Булатов. На вид он был средних лет. Его густые каштановые волосы, шапкой спадающие на плечи, тронула едва приметная седина. Одет он был неплохо: не броско, но весьма изящно. Носил острую короткую бородку. Было видно, что это человек дела, а не пустой болтовни.

Семён, ехавший в некотором одиночестве, с любопытством глядел по сторонам.

Лес был сырой. Меж высокими стволами деревьев ютились громадные папоротники. С веток капало, иногда за шиворот. Где-то вдалеке постукивал дятел, иногда щебетала какая-то лесная птица. Но чаще всего тут кружили здоровенные черные вороны. Порой были такие места, где они плотно облепляли верхние ветки деревьев, росших вдоль Битого тракта. Эти птицы молча глядели на проезжающих. И такая картина наводила на робкую душу Прутика страх, заползающий змеёй в самое нутро паренька.

Дорога была широкой, большей частью прямой. Под копытами лошадей и колёсами телег чавкала жирная коричневая грязь.

Уже час, как все ехали молча. От этого было ещё тоскливей. Никто не давал команду на привал. Очевидно, ехать решили до самого вечера.

Семён не выдержал и завёл негромкий разговор с возницей. Тот добродушно усмехнулся в жиденькие усы и негромко проговорил:

— Битый тракт… он такой… Как вот только до Бранного моста доберёмся, то на той стороне Малиновки дорога получше будет. Да леса там чуть поспокойнее…

— А что говорят, будто разбойников тут много развелось?

— Ха! Когда их тут убывало! Места такие… схорониться есть где…

Семён зачем-то закивал головой. Его лошадь вдруг чуть захромала и на какое-то время остановилась.

Подъехал Первосвет с Бором.

— Что там? — поинтересовался гигант.

— Не знаю…

Северянин же шлёпнул коня по ляжке. Тот чуть брыкнулся и пошёл дальше.

— Мне снился сон, — негромко сказал Первосвет, после чего он вдруг покраснел.

Бор котел сказать какую-то колкость, но вдруг понял внутреннее состояние своего товарища. Он отчего-то был взволнован.

— Что-то неприятное? — попытался прояснить ситуацию северянин.

— Ну… ну… — Первосвет откашлялся и покосился на Бора. — Мне снился Ратный приказ. Что я там с кем-то бился…

Гигант замолчал. Судя по его виду, он пытался понять суть своего сна.

— Победил? — спросил Бор.

— А? Наверное… по крайней мере был среди тех восьми человек, которых позвали дальше.

— Восьми? — уточнил товарищ.

— Ну да. Нас осталось восемь тех, кто прошёл испытания.

— А потом что?

— Помню, как нас привели к какому-то каменному дому и стали проводить мимо кучи дверей. Стали приказывать оставаться подле них по одному из нас. Мне достались последние, — речь Первосвета стала чуть быстрее и импульсивнее.

Он нервно облизал губы и продолжил свой рассказ:

— Я видел, что когда распахивались двери, то из них выбегали какие-то… непонятные существа… чудовища… Парни начинали с ними драться.

— А ты?

— Я ждал. Достал оружие и ждал. Когда распахнулись мои двери, мне навстречу выполз…

Тут Первосвет резко замолчал. Вышло как-то неестественно. Если гигант хотел этим, так сказать, приукрасить сон, чтобы произвести эффект эдакой интриги, то у него сие вышло плохо.

— Ну и? — поддержал «игру» Бор.

— Оттуда выполз ребёнок… маленький, смешной такой, — Первосвет глупо заулыбался. Так улыбаются люди, умиляющиеся представшей их глазам кошечке, ласковой собачке, или иной подобной картинке. — Я сразу подумал, что это какой-то обман… Что ребёнок не настоящий.

— И что ты сделал?

— Замахнулся и… и… — Первосвет сделал странный непонятный жест. А потом сказал следующее: — Я взял его на руки и вошёл внутрь. Там была небольшая уютная комнатка. У печи хлопотала женщина… молодуха… её лица я не видел… но точно знал, что это моя жена. Представляешь?

— Угу, — согласно кивнул Бор, хотя так ничего и не представил.

— Я сел за стол и стал кормить ребёнка… Это был мальчик.

Первосвет снова глупо улыбнулся.

— Вот к чему такой сон? А? — тихо спросил гигант.

— Не знаю, — честно признался Бор, вдруг вспоминая свою Стояну и детишек. — Наверное, боги хотели тебе что-то сказать.

— Что?

— Не знаю, — повторился северянин. — Может, что ты… не рождён для военного ремесла?

— Не понял, — нахмурился Первосвет.

— Ну ведь остальным твоим товарищам предстали кто? Чудовища. Верно? А тебе? Ребёнок… и жена… и дом…

— Но… но…

— Да что ты пристал! Я ж тебе не гадалка с рынка. Разберись в себе сам!

Гигант нахмурился и вдруг замолчал. Казалось он уже не слышал северянина. А лишь тихо-тихо про себя повторил сказанную фразу про «не рождённых для военного дела» и о чём-то надолго задумался.

Задумался и Прутик. Но о своём.

«Странно, — рассуждал он, — коли мы все рождены для каких-то дел… разных по своей сути… кто пахарь, кто ратник…. кто маг… в общем, уж коли дело так, то кто тот определяющий кому и кем быть? Сарн? Нихаз? Неужели мы лишены права на выбор? Как там говорил Бор? — Стоящие по праву… Кто же определил это «право»?»

Семён не заметил, как оказался рядом с Бочаровым. Тот, изучающе, осмотрел паренька и отчего-то вздохнул. Поймав удивлённый взгляд Семёна, Платон решил пояснить:

— У меня сын такого же возраста, как ты, — сказал, но тут же Бочаров сам себя поправил: — Должен был быть такого же.

— А что случилось?

— Погиб… давно…

— Не вернулся? — задал глупый вопрос Прутик.

Он и сам знал, что Искры уже давно не возвращаются в Сарнаут.

— Нет, — вздохнул Бочаров и тут же пришпорил коня, желая отъехать от Семёна.

Было видно, что Платон уже пожалел, начав разговор на эту тему. А Прутик так и не понял, что своим наивным, даже детским, вопросом сделал тому ещё больнее.

Кстати, Семён уже не раз задумывался о Даре Воскрешения… По логике Церкви: тот даровался всем, но при одном условии — цельности тела («сосуда не осквернённого»)…

А если ты ратник, и тебя, скажем, зарубили в бою? — рассуждал с умным видом Прутик. — Значит и Искре некуда возвратиться. Логично? В таких случаях получалось, что ратником становиться никто не хочет. Лучше быть пахарем, или рыбаком, или бортником. Работа такая, что голова всегда на плечах… Хотя… хотя тут палка о двух концах: коли уж какой враг нападёт, то тебя зарубит и уж ничего не поможет. Вот и конец твоему существованию.

Или вот другой случай — старик. Зачем возвращаться Искре в дряхлое тело? В чём смысл? То ли дело молодой…

Вопросы, конечно, правильные, но по-своему. В схоластику Прутик не вникал. Во-первых, не мог разобраться во всех тонкостях церковной полемики. А во-вторых, не считал это нужным.

Было ясно, что подобные темы рождаются не только в столь пытливых умах таких вот, как Прутик, людей. Но и иные стали задаваться вопросами воскрешения. Тогда, наверное, в Церкви и стали говорить о том, что слуги Тенсеса могут даровать новое тело. Надо только пройти очищение.

Всё сразу же вернулось на свои места. Однако, так сказать, желание навредить телу врага сохранилось.

Но всё-таки, надо быть честным: сейчас был такой период, когда искры перестали возвращаться в Сарнаут. И Прутик, как и тысячи других людей (да и эльфов, гоблинов, орков), вдруг стали спрашивать себя: «А возвращались ли они вообще? Может, это такая уловка, чтобы заставить людей верить Церкви? Пообещать им вечную жизнь и… и…»

Послышался долгий неприятный скрип, переходящий в треск. Прутик удивлённо закрутил головой и в последний момент вдруг сообразил, что это звук падающего дерева.

Поперёк дороги свалилась толстенная ель. И сразу со всех сторон будто из-под земли вынырнуло множество вооружённых людей: лучники, мечники… Тенсес его знает кто ещё.

Охрана обоза тут же заняла оборону, но уже глядя на соотношение сил становилось ясно, что выстоять не удастся. На стороне нападавших было не только превосходство в числе, но и удачное расположение: этот участок тракта проходил меж двух крутобоких холмов и от того обоз с людьми был как на открытой ладони.

— О, Тенсес! — испугано зашептал кто-то справа. — Засада!

14

Прутик затравлено крутил головой, не зная что ему делать. Внизу живота что-то сжалось в неприятный комок, стало жарко.

Страшнее всего выглядели люди с боевыми молотами в руках. А их было немало. Эдакие крепкие парни весьма сурового вида, — так, по крайней мере, показалось Семёну. Он уставился на их оружие немигающим взглядом. Такие штуки ему ранее приходилось видеть только на картинках. А тут самые что ни на есть настоящие, угрожающе страшные.

На длинном древке расположился громадный набалдашник, представляющий собой с одной стороны молоток, а вот с противоположной, так называемый, «вороний клюв» — длинный гранёный шип. Внизу рукояти был намотан кожаный ремешок, умело завязанный в петлю. Боец продевал в неё руку и это позволяло удерживать оружие в случае непредвиденного выскальзывания из ладони.

Семён вдруг примерял на себя результат «работы» этого оружия, в особенности представил, как в грудь врывается «вороний клюв», и Прутику тут же стало не по себе. Аж в голове закружилось.

— Кто тут главный? — послышался громкий озорной крик одного из нападавших.

Смелость на себя взял Платон Бочаров.

— А что надо? — подбоченясь, спросил он.

— Есть предложение, — разбойник захохотал, куда-то оглядываясь. — Вы оставляете свой товар, а мы вас отпускаем… живыми и здоровыми…

— А если нет?

Тут уже рассмеялось большинство бандитов. Семён вжал голову в плечи и стал взглядом искать Бора.

Северянин был в голове каравана. Он стоял подле своего огневолка, деловито натягивая тетиву. Рядом с ним виднелся и Первосвет.

— А уж коли скажите нам нет, — ещё громче стал возвещать разбойник, — то…

Тут он сделал характерный жест, означающий обезглавливание. Рядом с бандитом виднелась ещё одна фигура. Тот человек сильно отличался от остальных и осанкой, и амуницией, да и поведением.

«Наверное, это главарь, — так отчего-то подумалось Семёну. — Вот же мы попали!»

— Вы что же — не канийцы? — крикнул в ответ Бочаров. — Зачем губите своих соплеменников? Перед вами люди, такие же, как и вы. Одной с вами веры, крови… духа… Неужто у вас нет ничего святого? Или вы оркские ордынцы?

Надо было видеть лица разбойников. На них явно отразилось… смущение.

— А ты смелый человек! — отвечал уже тот человек, которого Семён принял за главаря.

— Возможно… мне в жизни всякое попадалось…

— Неужели ты… вы все хотите подохнуть тут за какие-то безделушки… которые и не ваши-то вовсе? А?

— Подохнуть? — нахмурился Платон. — А неужели вы ради этих безделушек готовы пролить кровь канийцев? Это не правильно. В корне не правильно!

— Ты воевал? — вдруг спросил главарь.

— Было дело.

— Тебя как звать?

— Платон. Платон Бочаров. А тебя?

— Меня? — главарь улыбнулся и повернулся к своим товарищам. — Эй, парни, как меня зовут? Кто скажет?

— Посвист Лютый! — загоготали на холмах.

— Во как! — поднял вверх указательный палец главарь. — А что это значит?

Тут стали кричать что-то сальное, при это похохатывать, но Семён не разобрал ни слова. В его голове стоял такой гул, такой гомон, аж уши заложило. Посвист поднял, руку требуя тишины.

— Ну, коли ты воевал, — задорно начал он, едва чуть поутихло, — то должен понимать, что у вас шансов победить нет. Лучше подобру-поздорову…

— Ну-у, брат, тут дело такое! Говоришь: нет сил победить? А это не означает, что мы должны сдаваться. Драться можно и стоя на коленях…

— Ого! Кажется наши новые друзья чего-то не поняли. Эй, Григорий! — Посвист повернулся куда-то вправо. — Давай, родной!

Разбойник к которому он обращался, поднял лук и выпустил стрелу в одного из возниц. Та попала прямо в шею.

Семён ойкнул от неожиданности, а лошадь под ним, почувствовав слабость седока, недовольно загарцевала.

— Ну? Видал? — недобро заулыбался Посвист.

И тут откуда-то вылетело нечто похожее на огненную молнию. Она воткнулась в грудь Григорию и тот вспыхнул, словно стог сухой соломы. Огонь живо растёкся по всему телу. Бандит дико заорал и бросился куда-то бежать.

Все замерли в каком-то шоке. Семён проследил направление полёта стрелы и это его привело прямо к Бору.

Северянин преспокойно натягивал лук. Ещё выстрел. Снова горящий человеческий факел. В это раз попался более сдержанный бандит. Он свалился на землю, и стал кататься, пытаясь сбить пламя.

И вот тут уж всем стало не до болтовни. Прутик даже не понял, что произошло. Его сшибли с лошади. Удар был такой силы, что из лёгких вылетел весь воздух. Парнишка попытался сделать хоть какой-то вдох, но не мог… совсем не мог… Ему показалось, что он резко взлетел вверх. Перед глазами промелькнуло лицо Первосвета. Его губы открывались, но ни единого звука до Семёна не доходило. Потом, наконец, удалось вдохнуть, и тут, казалось, в безвольное тело вернулась жизнь…

Кто-то вскрикнул… Секунда, и Прутик понял, что лежит под телегой, куда его, судя по всему, забросил Первосвет. Голова гудела, словно колокол.

Семён тряхнул ей несколько раз, пытаясь придти в чувство. Он сидел раскорячившись под телегой и глядел на происходящее, словно на какой-то диковинный сон.

В глаза бросился один здоровяк с молотом в руках. Он быстро к кому-то приближался, делая при этом широкие шаги. Прутик поглядел куда он идёт и увидел пятящегося ратника. Здоровяк сделал последний шаг и играючи замахнулся молотом. Ратник тут же взвизгнул, отчего-то пытаясь защититься лишь руками.

Доспехи его не спасли. Оружие тихо свистнуло и послышался глухой протяжный шлепок. Нагрудник смялся, будто он и не был железным. Ратник застонал, а из его рта вылетел густой буро-красный комок крови. Потом он тяжело рухнул на колени и в этот момент в его незащищённую голову впился «вороний клюв»…

Прутик почувствовал, как от его лица отхлынула кровь. Он никогда не был в сражении, и представлял их лишь из старых рукописей. Но в них было совсем не так.

Откуда-то выскочил Первосвет. В своих ручищах этот гигант сжимал скеггокс. Стычка с молотобойником была короткой. Первосвет легко отбил выпад последнего и плавным движением, словно даже нехотя, подрубил противнику ноги.

Тот грузно свалился наземь и зарычал. А Первосвет уже бросился дальше.

Прутик испугано таращился на бандита. Тот лежал на спине и глядел отчего-то прямо на Семёна. При этом он быстро-быстро бормотал: «О, Святой Тенсес! О, святой Тенсес! Спаси… спаси… спаси…»

Казалось, что глаза разбойника вот-вот выскочат из орбит. Одной рукой он схватил обрубок ноги, который вдруг дёрнулся, словно живой. А потом стал неуклюже прикладывать его к месту сочленения. Кровь била тонкими сильными струями. За какую-то минуту набежала целая лужа…

Прутик подполз, даже не понимая зачем это делает. Раненый резко схватил парнишку за руку и забормотал что-то невразумительное. Потом вдруг откинулся назад, его лицо побледнело, а губы меж тем снова зашептали какие-то обрывки молитв. Несколько секунд и хватка разбойника стала ослабевать. Глаза закатились и он затих.

Семён осторожно освободил свою кисть и попытался подняться. И тут бабахнуло. Прутик мгновенно оглох. Было такое ощущение, что ему плашмя заехали доской по уху.

Семён с удивлением понял, что лежит на боку. Перед глазами стояла какая-то странная муть, в горле запекло. Стало душно, до не возможного.

Земля опять вздрогнула. Наверное, очередной взрыв. Лицо осыпало землёй.

Прутик заставил себя присесть. Время застыло, а с ним застыл и весь мир. Но третий, или четвёртый (Семён уже потерял счет) взрыв привёл всё в движение.

— Что за ерунда? Гроза, что ли? — мелькнуло в голове парнишки.

Он с удивлением поглядел в небо. Тут воздух разрезал истошный визг. Всё ещё с трудом соображая, Прутик повернулся на него и увидел, как невдалеке лёжа на земле сучит руками какой-то непонятный обрубок.

— Мама! Мама… А-а-а-а… мамочка! — заорало это нечто, брызгаясь кровью и пытаясь всунуть назад грязно-жёлтые кишки и остальные свои внутренности.

«А где его ноги? — удивленно спросил сам у себя Прутик. Вопрос был глупый, он и сам это понимал. Но отупевший мозг не мог родить ничего толкового. — Что вообще происходит?»

Дзынь-дзынь-дзынь… Вскрик. Тут же кто-то командным голосом вскрикнул: «Ко мне! Стали плотно!»

Опять звон метала, визг, стоны, крики…

«Что же это?» — мелькала в голове одна и та же мысль. Она колесом крутилась в мозгу, не давая сосредоточиться ни на чём ином.

Первое, кого увидел Прутик, едва пришёл в себя, был Бор. Северянин бился жестоко. Рядом с ним стояла немногочисленная группа ратников… и ещё Первосвет… кто-то из обычных обозников…

Все они бились с отчаянной смелостью. Понимая, что другого выхода просто нет. Впереди либо смерть, либо…

Прутик смотрел во все глаза. Неожиданно ему на ум пришло сравнение сражающихся во главе с Бором людей со стаей волков, противостоящих громадной своре псов… шавок, громко лающих из подворотен, и знающих, что их сила лишь в числе… да в подлости… Ну, конечно: напасть исподтишка, стаей… на одного… укусить и отскочить, спрятаться, а потом снова укусить…

А волки упрямо дрались… Страшнее всех их был Бор, окружённый жуткими черными тенями с вороньими крыльями… Он уже был без лука и теперь носился среди разбойников, размахивая своими клинками. Рядом поспевал огневолк. Зверь яростно бросался на раненных бандитов, загрызая их насмерть. Люди так кричали, что Семён невольно заткнул уши.

И враг дрогнул. Испугался… поджал хвост… бежал…

— Стой! — послышался чей-то окрик. — Стой! Это же Посвист… Давай его сюда!

Прутик обернулся: бой закончился. Кругом лежало, стонало, кричало куча людей. И своих, и чужих.

Откуда-то появился Первосвет, который бесцеремонно волок за руку главаря. Рядом шёл Бор.

Было видно, что колено правой ноги у Посвиста вывернуто наизнанку. Это выглядело так жутко, что Семён не удержался. К горлу подкатил тошнотворный ком и через секунду его вырвало.

Сквозь муть в голове, до слуха Прутика донеслись причитания Посвиста:

— Как… как… как…

Главаря словно заклинило. Он никак… ну никак не мог понять, как так случилось, что его шайку разбили наголову! Конечно, кое-кто сумел сбежать, но остальные… они либо были мертвы, либо ранены… а кто-то с испугу сдался.

— Как… как… как…

— А вот так! — хмыкнул Бор.

— Колдовство… вы… ты… не могли… никак…

— Тому, кто искренне верит, боги преподносят чудо.

Прутика вновь вырвало и он тут же потерял чувство времени. Уши опять заложило, картинка перед глазами поплыла.

Когда Семёну удалось придти в себя, он увидел группу обозников, стоявших вокруг раненного главаря. Над ним склонился Бор. Северянин сверлил взглядом бандита.

О чём шла речь, отсюда не было слышно. Прутик собрался духом и шатаясь, словно пьяный, приблизился к толпе.

— Ты меня просто… просто удивляешь, — донёсся до слуха Семёна голос Посвиста. Говорил он резко, чуть ли не выплёвывая слова.

Нервное лицо главаря сделало ряд мимических «упражнений»: оно то ухмылялось, то хмурилось, то чему-то удивлялось… Это произошло в считанные секунды. И вот, наконец, на нём застыл какой-то яростный оскал. Словно Посвист чему-то по-особенному обрадовался.

— Сильные и смелые погибали первыми! — злорадно сказал он. Прутик сообразил, что разговор шёл о прошлом главаря. Судя по всему, тот когда-то состоял в войске Лиги и где-то сражался. — А остальные… Неужели, ты так наивен? И полагаешь, что в боях не бывает пленных? Думаешь всех убивают или…

— Я ничего не думаю! — оборвал речь Посвиста Бор.

В отличие от разбойника, лицо северянина было похоже на вырезанную в камне маску. Ни единого мускула на нём не дрогнуло.

Семён ошарашено смотрел на обоих, в душе уже понимая, что произойдёт дальше. Бор, с этим его холодным безразличным взглядом уверенного сытого хищника, а с другой стороны озлобленный жалкий Посвист.

— Это… это… это там… в столице… или ещё где, — неопределённо махнул рукой последний, глядя на северянина исподлобья, — могут болтать об обмене пленными. А-а-а… а-а-а… а на самом-то деле… ха-ха… на самом деле всё не так! Ха-ха-ха! — смех у этого человека больше походил на блеяние раздраженного козла.

— И где тебя… поймали? — сухо спросил Бор. — Хотя, можешь не говорить: на Святой Земле. Верно?

— Ха-ха… конечно… ха-ха… там… на Паучьем склоне… Слыхал, небось?

— Слыхал.

— Да? — взвизгнул Посвист, явно сомневаясь в словах северянина.

А Семён вдруг вспомнил, как ему в столице говорили, что Бор участвовал в штурме Орешка. Это значило многое… очень многое…

— Многих, говорят… это… обменяли, — продолжал нервно тарахтеть Посвист. — На пленных орков… хадаганцев… А вот меня… ха-ха… и ещё около сотни мне подобных… забыли… Ха-ха! Забыли!

На лице Посвиста вновь промчалось нелепое «стадо» эмоций. Несколько секунд, и он подобрал из них наиболее подходящее данному моменту. Нос разбойника заострился, губы сжались в тонкую полоску, а глаза… они «сверкнули» такой ненавистью, что Семён ощутил, как по его спине пополз недобрый холодок.

— Знаешь, что делают с пленными? — продолжил говорить Посвист.

— Догадываюсь…

— Мне повезло: не забрали на свой нихазов аллод… ха-ха… на Игш… Работал в джунглях… ха-ха… в джунглях…

Посвист облизался. Его лицо стало каким-то противным, мерзким. Тонике губы вытянулись в полосочку, глаза засветились «жирным» блеском.

Он кинул взгляд на скеггокс Первосвета. Бор проследил его и вдруг знаком показал гиганту, чтобы тот отдал топор ему.

— Всё время хотелось пить… пить… ха-ха… Одному сломали обе руки… поставили чашку с водой… ха-ха… бери, пей!.. ха-ха… А он, бедолага, ни взять, ни поднять… пальцы распухли…

Говорил Посвист это с каким-то удовольствием, что ли. Семён тут же поёжился. Мол, как так? О человеке же рассказывает, о своём товарище!

— А в яме никогда не сидели? По колено воды… ха-ха… ни сесть, ни лечь… одна чашка какой-то жратвы на всю ораву… Мы там и лес валили… н-да… и копали… полгода, где-то… ха-ха… Не все протянули…

— Только те, кто посильнее, да понаглее? — сощурился Бор, поигрывая древком скеггокса. — Знамо дело! Небось, у своих же отбирал и еду, и воду, а?

Лицо Посвиста опять нервно затряслось. Он сжал кулаки и насупился.

— А ты… а ты… а ты с моё посиди! Пусть бы и тебя палками по спинке «погладили»! Ха-ха-ха… Или свои, как ты говоришь… ха-ха… Я бы глянул, что запоёшь… Или нет! Когда всю ночь, весь день… ха-ха-ха… постоянно орут раненые… которые уже доходят… Когда ноют кости, жилы… когда над ухом беспрестанно зовут родных… мамку зовут… мол, она далече, не пожалеет, не погладит… А потом вдруг ругаются последними словами… ха-ха… снова орут… то им холодно, то им жарко… то жажда… А ты пытаешься помогать… пытаешься… действительно… ха-ха… А они тебя же… суки!..

Посвист нахмурился и вновь сжал кулаки.

— За месяц… за какой-то паршивый месяц… тридцать человек… тридцать с хвостиком… сдохло… ха-ха… как собаки подзаборные… И за что? Ответь?..

Разбойник как-то по-старчески затрусил головой. Семёну вдруг стало его жаль.

— Одни дураки говорили… ха-ха… вот дураки!.. Они говорили, будто если хорошо работать, нас отпустят… к своим отпустят… ха-ха-ха… А когда начался мор… н-да…

Глаза Посвиста стали совсем безумными. Они блуждали с предмета на предмет, как бешеные. Не могли остановиться.

— Ты бежал?

— Нет… ха-ха… не бежал… Меня потом обменяли… мне повезло… один человечек заметил, когда к хадаганцам приезжал… А ведь тех, кого забрали на Игш — уже не меняли. Они там уже тоже, наверное, сдохли! Ха-ха! Сдохли! — крикнул Посвист. — И ты… ни тебе… никому… Слышите? Среди вас нет никого, кто бы понял! И судить меня не надо! И жалеть тоже!

Ноздри Посвиста раскинулись в сторону, словно крылья птицы. Он сильно засопел:

— Кто… кто дал право подвергать людей таким испытаниям? Таким страшным испытаниям! И за что? Мне тридцать лет… с небольшим… Я… я… я…

Посвист тут же обмяк и скукожился.

— Знаком предмет? — вдруг спросил Бор, указывая на скеггокс.

— Да… знаком… Это мой… вернее, моего отца… и деда…

— Значит, это ты его продал?

Посвист перестал трястись и смело глянул в лицо Бора.

— Я тогда был не в себе… Если бы не Белый Витязь… ха-ха… я многому ему обязан… Никто не хотел заниматься пленными… а он дал денег, чтобы нас выкупили…

— Кто он, этот Белый Витязь?

— Человек. Хороший человек… не чета мне… а, может, и тебе, северянин!

Бор сощурился и вновь поиграл древком.

— Н-да, — ухмыльнулся северянин. — Наверное, это будет символично…

Семён удивлённо вскинул брови, не понимая про что говорит его старший товарищ. А тот вдруг сделал быстрый шаг вперёд и…

Дальше, будто во сне. Прутик увидел, как блеснуло лезвие скеггокса, как оно стремительно рассекло воздух и… Семён с ужасом стал взирать на странный овальный предмет, буквально только что бывший головой Посвиста.

Глаза разбойника были открыты. Они с каким-то то ли удивлением, то ли сожалением глядели именно на Семёна. Потом веки осторожно опустились книзу. Тут же изо рта вывалился язык… А на землю густыми толчками полилась тёмная кровь…

Все кругом молчали. Судя по лицам, никто Бора не осуждал. А некоторые явно желали оказаться на его месте.

— Боги давали тебе шанс! — громко проговорил северянин, обращаясь к мёртвому телу. — А ты его просрал!

Казалось, что мозг Семёна вроде работал чётко: мыслил, рассуждал… А вот тело. Оно вело себя странно. Вернее, странно себя вели кое какие его части: руки, ноги… Семёна трусило, словно в ознобе. Он пытался это всё остановить, повлиять, но тщетно.

На какое-то время вдруг пропала членораздельная речь. Прутик не мог выдавить из себя ни единого слова.

«Как так? — крутились в голове бешеные мысли. — Что же это? Почему?»

Действительно: что произошло? Почему Бор так поступил? Почему, к примеру, он не связал и не отвёл Посвиста в Старую слободку, а там не сдал властям? Того бы осудили…

Дикость! Варварство! И где? В сердце Кватоха?

Семён попятился назад, пока не упёрся спиной в одно из деревьев.

Бор вытер лезвие скеггокса о плащ Посвиста и протянул оружие Первосвету. Тот небрежно стряхнул невидимые капли крови с топора, и стал приторачивать тот к поясу.

— Ну вот и всё! — повторил свою коронную фразу Бор.

Он сурово глянул на Семёна и, развернувшись на месте, побрёл к обозам. Остальные тоже разошлись: кто к раненым, кто к телегам да лошадям.

— Надо бы всех тут похоронить, — подал голос Бочаров, глядя в спину Бору. — И своих, и чужих… Тоже ведь люди.

— Как хочешь, — бросил через плечо северянин. — Голову Посвиста захватите с собой. Покажем её людям.

Прутик пришёл в себя. Он резко двинулся вслед за Бором, а когда его догнал, бросил в спину:

— Почему ты так поступил?

— Что? — голос северянина поднялся, отчего Прутик даже отпрянул назад.

Бор вздёрнул голову вверх, глядя в небо. И тут Семён понял: у этого человека обострённое чувство справедливости. Да-да… так и есть… Этот церемониться не станет. Ему не жаль ни своей жизни, ни чужой. Только справедливость. И всё равно сколько сил на то будет положено.

И это ужасно!

Если быть честным с самим собой, ведь в сущности это Бор отрезал пути назад. Едва Григорий выстрелил, обозники заколебались. Можно было отступить, бросить товар, за то остальные остались бы живы. А северянин нанёс ответный удар. Намеренно нанёс!

Вот и голову он отрубил намеренно! И это… это уж слишком… дико! Это казнь! Без приговора, без суда… Почему он не стал пленить Посвиста? Отвёз бы в Старую слободку, так нет…Он явно намеренно это сделал! Ну, конечно! Ведь смотри: ни заколол, ни зарезал, а именно отрубил голову. Как бы отомстил… Теперь Посвисту возврат назад, в Сарнаут, заказан. Ведь его Искре, кроме как оставаться в чистилище, больше и некуда податься…

Ужасно! Действительно, это ужасно.

За кого он себя принимает? За орудие возмездия? Да он реально сошёл с ума! Реально!.. Ну, ничего, история нас рассудит. Покажет кто прав…

— История? — резким тоном переспросил Бор.

Семён удивился: неужто он мысли прочитал. А тот продолжил:

— История — женщина неблагодарная. Она, честно говоря, всех-то не помнит… кто её творил-то. Она знается только с единицами. Да и то, многие из них под вопросом…

— Неблагодарная? — Прутик сощурился.

Он никак не мог понять поток мыслей северянина.

— Конечно. Но когда ведь строят стену, кирпичикам имена не дают? Верно? А когда начнёшь их убирать… хотя бы один, то вся стена может рухнуть.

— Это верно… верно… Но историю «потребляют» целиком, а не по кирпичикам. Неужто вы считаете себя тем «камнем», без которого рухнет здание?

Бор странно улыбнулся.

— Не стоит злиться на то, на что повлиять не можешь, — его голос стал хрипловатым, неприятным. — Всё сделано так, как и должно быть. Других вариантов твоя история не предусматривала. И все мы тут находимся по праву! Уразумел?

Северянин сердито оскалился, а потом резко махнул головой и пошёл прочь…

15

Пока всех похоронили, перевязали раненных, связали пленных — наступил вечер. Разбили бивак, разожгли костры, распрягли лошадей. Всем командовал Бочаров. Сразу видно было, что он человек бывалый, военный.

Он направил в Погостовую Яму вестового. А когда утром прибыл Дормидонт Дюжев, в приказном порядке отобрал у того десяток воинов.

— Будут сопровождать нас до Старой Слободки! — тоном, не терпящим возражений, заявил он.

— А…

— Вот что, господин полковник, забирайте-ка раненных назад в город. Да и пленных прихватите.

Тут приблизился Бор. Он протянул Дюжеву окровавленный мешок.

— Можете похвастаться, — язвительно сказал северянин. — Вывесите его голову на шесте.

— Чью голову? — не понял Дормидонт, раскрывая мешок. — Тьфу ты… Это кто?

— Посвист Лютый. Тот самый, банда которого баловалась на Битом тракте.

Дюжев бросил острожный взгляд на Бора, но ничего более не сказал. Хотя даже слепому было видно, что он очень хотел.

Он сердито прикрикнул на своих людей, и вскоре уехал с ними в Погостовую Яму. При этом Дюжев всё же оставил несколько человек для сопровождения.

И вот обозы вновь тронулись дальше. Всю дорогу люди были в напряжении. Только когда вечером следующего дня добрались до Бранного моста, то многие позволили себя чуть успокоиться.

Бивак разбили всё ещё на этом берегу. Мост не пересекали. Так потребовал Бочаров. Он вообще взял на себя полное командование караваном. При этом, что удивительно, никто не возражал.

Прутик воспользовался моментом и пока все занимались лагерем, он специально отошёл в сторону, чтобы хоть и в угасающем вечернем свете, но всё же попытаться рассмотреть этот знаменитый Бранный мост, пожалуй, единственный сохранившийся с древних времён.

Это было восьмиарочное сооружение из камня, построенное, если верить летописям, ещё во времена правления Гурмира Сокола. Размах арок впечатлял. Он достигал двенадцати саженей. Над водой же мост вздымался на все двадцать.

Когда-то на восточном берегу Малиновки перед самым въездом стояла высокая сторожевая башня, сквозь которую и проходил тракт. Но сейчас об этом напоминали только едва видимые остатки фундамента. Никто уже не охранял ни мост, ни дорогу. С тех времён уже многое поменялось: и Орда больше не беспокоила своими сметающими набегами, да и людские кланы меж собой не враждовали.

Удивительно, что мост до сих пор сохранился. Прутик вспомнил, что где-то читал про его капитальный ремонт. Было это лет пятьдесят назад. А, может, и больше.

Темнело очень быстро. Люди кое-где уже зажгли костры и собрались вокруг них в небольшие группки.

Семён спустился к воде. Тут пахло свежестью. Вода тихо журчала, устремив свой бег на юг, к Взморью.

Прутик заворожено глядел на реку. Темное небо, матовое серебро одиноких только-только зажигающихся далёких звёзд, громадная яркая монета луны, восходящая из-за леса… и сонная Малиновка. Серебрится тонкая рябь. Она словно чешуйки на спине гигантской извивающейся змеи. Тишина… ни ветерка… ни окрика ночной птицы… ни рыка лесного зверя… тишина… Было во всём этом что-то завораживающее… отдающее вечностью… покоем…

Семён выпрямился и, бросив последний взгляд на реку, пошёл к лагерю. Первосвета и Бора он нашёл чуть в стороне от всех остальных. Они готовили нехитрый походный ужин.

— Откупорим сулею, — предложил гигант. — Пропадёт ведь…

— Ага, как же! — рассмеялся Бор. — Ладно, давай… Семён, а ты как? С нами?

Парнишка пожал плечами и тут же Первосвет вручил ему кружку.

— Не робей, брат! — забасил гигант.

Он живо разлил всем вина и, блаженно кряхтя, растянулся у костра.

Послышались тихие шаги. Огневолк, мирно дремлющий за спиной северянина, навострил уши. К костру неспешно приблизился Бочаров.

— Можно? — негромко испросил он разрешения.

— Прошу, — чуть привстал Бор. — Первосвет, угости нашего товарища…

— Сию минуту.

Гигант порылся в котомке и достал ещё одну кружку.

— Я так и не сказал вам спасибо, — проговорил Бочаров, принимая вино. Он обращался к именно к северянину, это было ясно. — Возможно, не все со мной согласятся, но благодаря вашим яростным действиям, нам удалось морально, а затем и физически разбить разбойников. В какой-то момент даже мне стало не по себе. А тут вы… и ваши стрелы… Магия?

— Есть немножко, — слегка приулыбнулся Бор.

— Н-да… это впечатляет. Да ещё ваша уверенность…

— Не уверенность… Я знал.

— Знал? — недопонял Платон.

— Конечно.

Бор сказал это с такой силой, что Бочаров тут же поверил. Он задумчиво отпил вина из своей чаши, а затем чуть сменил тему:

— Кстати, я вас знаю. Ваше прозвище Головорез, верно?

— Да. А откуда знаете?

— От гибберлингов… от Лока. Он был с вами на Безымянном острове.

— А, — северянин вспомнил и закивал головой.

— У меня с ним дружеские отношения. Да и не только с ним. Вы ведь, насколько я знаю, едите в Старую слободку, а там хотите найти Велеслава Капищева?

— Хочу. Он должен мне помочь в одном деле…

Бочаров улыбнулся. Судя по всему, он знал, что то за дело.

— В тёмное место едешь. Знаешь ли о том?

— Вы о Старой слободке?

— О ней… и о валирской обители.

Бор изменил положение своего тела и чуть приблизился к Платону.

— Может, поясните?

— Земля там проклятая, — ухмыльнулся Бочаров. — Кости старого князя не знают покоя…

— Да он сгинул давно! — вступил в разговор Первосвет.

— Эй! — сердито махнул рукой Бор. — Дай человека послушать…

— Да, верно ваш друг говорит: Адриан давно сгинул. Был проклят в собственном родовом замке…

— Адриан, значит… Это тот князь, последний из Валиров, которого какой-то эльфийский маг случайно… случайно… Там, кажется, ещё замешан Дом ди Дусер оказался… некий Арманд… верно?

— Да-да, тёмная история. Никто точно не знает, что там приключилось. Да и давненько то было. Одно ясно, что приключилось что-то недоброе… С тех самых пор земля Темноводья и стала порождать жутких тварей.

— Вы о ком? О лютоволке?

— Лютоволке? Гм! Не слыхал… Знаешь что, Велеслав, которого ты ищешь, тебе сам всё расскажет. Он давно здесь… ответы ищет…

— И нашёл?

— Сарн его знает. Ты ведь понимаешь, что не всё можно мечом решить.

— Раз я еду туда, значит без меча не обойтись.

Бочаров удивлённо вскинул брови.

— Вы так полагаете?.. Хотя… хотя, как говорится, по делу и мастер. Может, оно и так. Ладно, давайте отдыхать. Завтра к вечеру, думаю, уже доберёмся до Старой слободки. Там сами всё и увидите.

Бочаров встал и пошёл к своим людям.

— Странный человек, — проговорил Первосвет. — Чего приходил? Что хотел?

Бор не ответил. Он прилёг у костра и долго-долго глядел на пляшущие языки.

— Знаешь, Прутик, — вдруг обратился северянин к Семёну, — вот мы тут с тобой недавно повздорили… Надеюсь, ты не обиделся?

— Нет, — быстро ответил парень.

И вот этой своей быстротой с головой себя выдал.

— Не сердись, — продолжил северянин. — У каждого из нас свои правила жизни. Свои взгляды, устои… Я вижу, ты хороший добрый малый. Судьба не зря нас свела вместе.

— Вы так считаете?

— Угу…

Бор чуть помолчал. Он медленно поглаживал свою жёсткую бородку. Семён осторожно посмотрел на него и опять увидел рядом с ним всё те же черные тени.

— Не зря свела, — повторился северянин.

Он закрыл глаза и тут же тихо засопел.

Первосвет делал вид, что его ничего не касается. Он потихоньку цедил свою порцию вина. Прутик же оставил чашу и снова решил пройтись по лагерю, чтобы собраться мыслями.

Несколько минут он бесцельно бродил, потом добрался до моста и подошёл к его краю.

Внизу журчала Малиновка, где-то плескалась рыба. Свежий ветер теребил волосы, гладил юношеское лицо.

И тут что-то промелькнуло на противоположном берегу. Семён напряг зрение, вглядываясь в темноту. В сей момент из-за тучи выбралась луна. Она ярко осветила полуночный мир внизу. Прутик вновь присмотрелся к противоположному берегу.

Едва видимое движение слева от кустов и… на пригорок какой-то всадник.

— О, Тенсес! — само собой вырвалось изо рта. — Это же… это же Белый Витязь!..

Часть 2. Сталь, битая ржою

1

…В висок долбил малюсенький остроносый неугомонный дятел. Каждый его удар отдавался в ушах глухим звоном.

Прутик скривился и застонал. Проклятый зуб, надо же ему разболеться!

Семён сосредоточился на дороге, пытаясь хоть как-то утихомирить нарастающую боль. Он то закрывал глаза, то сжимал челюсти, то полоскал рот… На какие-то секунды, в крайнем случае — минуты, это притупляло приступ, но потом снова маленький злобный дятел бил точно в левый висок.

«Может, сало приложить? — вспомнил Прутик чьи-то наставления. И эта мысль показалась ему спасительной: — Точно! Это поможет!»

Семён вспомнил, что сало есть у Первосвета. Подъехал, попросил. Гигант удивлённо приподнял брови, но всё же полез в котомку, и вскоре протянул товарищу немаленький ломоть.

— Проголодался? — ухмыльнулся Первосвет. — К вечеру доберёмся до Старой слободки, а там…

Но Семён уже ничего не слышал. Он отрезал ломтик, живо откусил от него кусочек и языком примостил тот меж ноющим зубом и щекой.

Чуда не произошло. Но Семён утешал себя той мыслью, что надо чуток обождать. Сразу ведь боль и не отступит. Нужно какое-то время.

А с другой стороны, он клял и себя, и поход, и треклятый лес. Потом сетовал, что люди до сих пор не придумали какого-нибудь магического снадобья, чтобы излечивать зубную боль. Есть, что хочешь, а нужного…

Боль рождала глухое раздражение. Мысли в голове, как не крути, всё одно сводились к зубу, к дятлу на виске…

«Мать его так! И что делать? — Семён смотрел только вперёд. Он сильно сжал поводья и тяжело вздохнул. — Что делать-то?»

Один из возниц, проезжающих в телеге рядом с Прутиком, словно понял творящееся с пареньком. Он негромко спросил. А услышав натянутое пояснение, ободряющим тоном проговорил:

— Вот приедем в слободку, найди там Агнию.

— Это кто такая?

— Ведунья… Сама она из Чарова, но уже лет, эдак, пять живёт на окраине слободки…

— И что она? Поможет?

— А то! — улыбнулся в бороду возница. — К ней, конечно, люди с опаской ходят… Сам понимаешь: ведунья, она и есть ведунья… Но ты не теряйся.

— Угу, — выдавил из себя Прутик. — Долго ещё ехать-то?

— Надо потерпеть. Видишь, вон как дорогу размыло!

И точно: тракт превратился в сплошное месиво. Жирная коричневая земля чавкала под копытами лошадей, в ней вязли колёса телег.

С обеих сторон дороги растянулись беспросветные заросли шиповника. Его красные ветки с мелкими-мелкими листиками стояли густой стеной.

— Худое место, — сказал один из обозников.

Он грустно улыбнулся и вздохнул.

— Отчего? — поинтересовался Прутик.

— Да так… подумалось… Мне всё время кажется, что за нами кто-то смотрит.

Семён испугано охнул и стал оглядываться. Тут к Прутику подъехал Бор. Его огневолк недовольно обходил лужи и вообще старался держаться более сухих мест. От тела зверя исходил едва заметный пар.

— С тракта не сходи! — сердито проговорил Бор.

— Отчего?

— Оттого! — нахмурился северянин.

Семен, памятуя то странное, почти что звериное чутьё Бора к неприятностям, более не стал задавать вопросов. Северянин же добрался до Бочарова и, как понял Прутик, тоже предупредил того о своих каких-то подозрениях.

Погода портилась. Небо затянуло мрачными тучами, а после обеда посыпал мелкий противный дождь.

То ли благодаря салу, то ли ещё чему, но дятел стал беспокоить Прутика всё меньше, а вот челюсть-таки продолжала неприятно ныть.

Тракт пошёл под гору. Лошади с трудом взбирались по нему, а некоторые обозы приходилось толкать целой ватагой.

— Где, мать вашу, Свирид? — послышался обозлённый голос Бочарова.

Он смахнул с лица влагу и оскалился.

— Отошёл отлить, — прогнусавил кто-то справа.

— Вот приспичило… Когда? Куда?

— Да… да… да почитай…

Говоривший растерянно огляделся, а потом как-то удивлённо выдавил:

— Почитай уже полчаса прошло… Ну да! Где-то так!

— Мать его за ногу! Сказал же вам никуда не отлучаться! Где это было?

Все остановились и стали оглядываться.

— Хрен его знает… я за ним не следил, — развёл руками обозник.

За что получил от Бочарова крепкую оплеуху.

— Я съезжу, проверю, — вызвался Бор. — А вы продолжайте идти. И с дороги всё-таки не сходите.

Северянин лихо развернул огневолка и поскакал назад.

Прутик напрягся. Внизу живота стало твёрдо, неприятно. И сразу в голове пробудились недобрые мыслишки.

Было видно, что люди притомились. Но ни погода, ни местность не располагали к привалу. И это ещё больше всех напрягало. Лица людей были недовольными, кое-кто уже даже начинал жаловаться, но всё одно они продолжали движение вперёд.

Через полчаса обоз нагнал Бор. Он был один.

Бросив косой взгляд на Прутика, северянин подъехал к Бочарову и о чём-то с тем зашептался.

Лицо Платона было каменным. Нельзя было понять, какие эмоции сейчас тот переживает. Лишь лёгкое беганье глаз выдало в Бочарове волнение.

— Ты уверен? — услышал Прутик сдавленный голос обозника.

Бор утвердительно кивнул и вдруг направил огневолка к Первосвету.

— Поехали! — безо всякого пояснения, сказал северянин гиганту.

Тот кинул взгляд на товарища, но ничего не спросил. Через минуту они удалились в чащу.

Прутик заёрзался в седле и вдруг решил поехать за ними следом. Без всякой задней мысли, он осторожно пришпорил коня и незаметно скрылся с глаз обозников.

В лесу царил сумрак. Стоило только отъехать от тракта каких-то пару десятков шагов, как ты оказывался в полусонной дремучей чаще. Звуки разговоров, скрип телег, храп лошадей — всё это мигом стихло. И чем дальше отъезжал Прутик, тем сильнее в нём пробуждалось позабытое детское чувство — боязни темноты.

Под копытами лошади мягко пружинила истлевшая за зиму листва да хвоя. Пахло сыростью. И ещё грибами.

И всё же тишина была удивительной. Прутик огляделся, но нигде не увидел своих товарищей. Они слишком стремительно заехали в этот лес, растворившись в нём без остатка. А впереди маячила непроходимая чаща… буреломы… завалы… С листьев и веток деревьев падали крупные холодные капли. Кверху поднималась тончайшая шаль тумана.

Лошадь нервно похрапывала. Приходилось её пришпоривать, иначе она совершенно не желала двигаться вперёд.

— Вот же я балбес! — досадно прошептал Семён. — Надо убираться отсюда, не то вся недолга заблудиться.

Конь громко храпнул и вдруг встал на дыбы. В ту же секунду Прутик кубарем полетел на землю, чувствуя, как больно впивается в левый бок старый замшелый пень.

— Стой! Не шевелись! — послышался яростный окрик Первосвета.

Паренёк попытался встать. Голова закружилась, и лишь волевым усилием Семёну удалось взять свои чувства и тело под контроль.

Лошадь лежала в паре саженей позади и билась в странных судорогах. Что-то похожее на поросшую мхом толстую ветвь, вылезло над головой животного. А потом…

— О, Тенсес! — Прутик попятился назад, теряя самообладание.

— Стой же, твою мать! — гаркнул Первосвет. — Сзади!

Семён тут же обернулся: между двумя стволами кривых низкорослых сосен были натянуты какие-то покрытые пухом веревки.

Гигант соскочил со своего жеребца и выхватил скеггокс. Пару секунд и Первосвет стоял подле Прутика.

— Это… это… это… — зашептал пересохшими губами последний.

— Паук, — добавил Первосвет.

Огромное чудище вылезло на еле-еле вздымающийся бок лошади и уставилось на людей.

— С-с-сука! — процедил гигант.

— Откуда… откуда…

— Да заткнись ты! — огрызнулся Первосвет. — И прикрой мне спину.

— А? — Прутик испуганно обернулся, ожидая, что из-за кустов выскочит ещё одно мохнатое чудовище.

Но там, слава Тенсесу, никого не наблюдалось. Паутина слегка качнулась под порывом ветерка. И вот тут Семён увидел, что «пушистые верёвки», тянутся к ногам его лошади.

Видно, бедное животное зацепилось за липкую паутину. Отсюда, как следствие, тот яростный рывок, в результате которого Прутик полетел на землю.

Паук был размерами с доброго бычка. Он выставил вперёд две мохнатые лапы и медленно ими шевелил, словно колдовал.

Прутик почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Парень покосился на Первосвета: гигант занял привычную для него боевую стойку.

Тут, почти над самым ухом, раздался тихий свист, и в следующую секунду в толстое круглое тельце паука вонзилась какая-то палка. Потом был взрыв… Прутик едва успел прикрыть лицо руками, когда во все стороны полетела грязно-жёлтая слизь.

— С-с-сука! — недовольно ругался Первосвет, отплёвываясь и сердито топоча ногами.

Из-за кустов вышел Бор. Он накинул на плечо лук и вплотную подошёл к разорванному на части телу паука.

— Хватит ругаться! — бросил северянин своему товарищу. — Если бы эта тварь тебя укусила…

Бор не закончил свою речь. Он наклонился ниже и концом стрелы вытянул из нутра паука что-то ярко алое.

— Прошу любить и жаловать, — ухмыльнулся северянин. — Ядовитые железы…

— Что? — не понял Первосвет.

Он недовольно скривился, но приближаться не стал. Прутик же напротив: подошёл вплотную.

— Откуда вы знаете? — спросил он у Бора.

— Догадался, — процедил тот. Бор «воткнул» в паренька свой «драконий взгляд» и засопел. — С дороги не сходить! Я это тебе говорил? — резко бросил он. — Предупреждаю в последний раз.

— Но… но…

— Уходим отсюда! — недовольно сказал северянин. — Не думаю, что эта тварь тут одна.

Огневолк медленно приблизился к развороченному паучьему телу и принюхался. А потом также осторожно отошёл назад.

— Первосвет! А ну-ка отруби мне эту вот лапу, — приказал Бор.

— Что? Отрубить? Да я к этой гадине и на сто вёрст не подойду!

— Дай свой топор.

Северянин сердито выхватил оружие и затем ловким движением отсёк одну из мохнатых лап. Из раны потекла то слизь, то ли кровь… Нихаз его разберёт!

— Фу ты! — скривился Первосвет.

— Ну, ты и неженка! — Бор вернул скеггокс и взял отрубленную лапу.

Гигант брезгливо поморщился и так же брезгливо вытер лезвие топора о траву. А северянин оседлал огневолка и подъехал у Прутику.

— Собирай свои пожитки и давай за мной.

Лошадь Семёна ещё несколько раз всхрапнула и затихла. Из её рта повалила розовая пена.

— Фу ты… — вновь поморщился Первосвет.

Прутик с опаской приблизился, и некоторое время пытался собраться. Его руки дрожали, зубы стучали в нервном ознобе. А перед глазами всё стояла та жуткая картина паука, «колдовавшего» своими толстенными лапами. Попади он, Семён, на обед вместо лошади и… и…

Парня выкрутило наизнанку. Он согнулся по полам и вырвал прямо себе на штаны.

— Фу ты… итить твою налево! — вновь поморщился Первосвет. — Экий ты…

Он не закончил и пошёл садиться на своего жеребца.

— Ладно… со всяким бывает, — примирительно сказал Бор, оглядываясь по сторонам. — Себя вспомни…

Наконец, Прутику удалось забрать свои вещи, и он на негнущихся ногах поплёлся следом за огневолком.

Обоз нагнали через час. Бочаров тут же всё-таки приказал делать привал.

— Отойдём, — предложил Бор.

— Хорошо…

Северянин сжато поведал о случившимся.

— Думаю, Свирида тоже они… — многозначительно приподнял брови Бор. — Его следы оборвались шагах в ста от дороги.

— Пауки? — переспросил Бочаров, глядя на кусок мохнатой лапы. — Ни хрена себе! Это что же за тварь такая!

Взять лапу он не решился. На лице Платона промелькнула брезгливое выражение, сменившееся мрачной маской недовольства.

— Здесь никогда подобных тварей не было, — уверенно сказал Бочаров.

Он сурово взглянул на Бора, словно подозревал того в сумасшествии. Но северянин, казалось, даже не обратил на то внимания. Было видно, что он глубоко задумался.

— Это верно, — подал голос Первосвет. — В нашем крае отродясь такие паучищи не бегали.

— За то они бегают в иных местах, — процедил Бор. — Так ли, Прутик?

Семён вздрогнул и растерянно посмотрел на своих товарищей.

— Ну… ну… есть, конечно… Даже в Светолесье, как ехать в сторону Гадючьего плато…

— Вот-вот, — ухмыльнулся Бор. — Только не думаю, что эти твари через горы перебрались.

— Да? — приподнял брови Бочаров. — И откуда же они?

Бор вновь поглядел на Прутика, словно ждал от него какого-то признания.

— Ну-у… Нихаз его знает, — развёл руками Семён. — Если не через горы, то… то… Нет… нет-нет…

— Что? — напрягся Бор.

— Астрал ведь они тоже преодолеть не могли.

— Причём тут Астрал? — не понял Бочаров, а с ним и Первосвет.

— Ну, скажем, ещё я читал, что на Святой Земле обитают какие-то разновидности…

— На Святой Земле? — ухмыльнулся Платон. — Эка ты, парень, хватил! Как же они сюда забрели?

— Вот я и говорю, что никак.

Все, кроме Бора, улыбнулись. А северянин погладил бородку и вдруг смачно сплюнул на землю.

— Если бы да кабы… — проворчал он. — Не знаю, как вам, но мне ясно, что совсем ничего не ясно.

— Брат, ты что действительно считаешь, — улыбался Первосвет, — что они «прилетели» оттуда? Со Святой Земли? Или, может, их случайно торговцы завезли? Ха-ха!

— Случайно, — оскалился Бор. — Вот уж слово… так слово…

На этом обсуждение закончилось. Но у Семёна появилось твёрдое убеждение, что тут дело нечисто. И Бор, возможно, в чём-то прав.

«Но да поживём-увидим», — вздохнул Прутик.

— Угу… поживём, — кивнул Бор, чему-то ухмыляясь.

2

Из-за погоды в Старую слободку попали лишь к полудню следующего дня.

Это была та ещё дыра. Столь убогих мест нет, наверное, даже на дальних хуторках небогатого Ингоса. Там люди хоть тоже не богаты, но заброшенных неухоженных земельных наделов, огородиков поросших крапивой, не найдёшь.

Тут же сплошь унылые картины. И покосившиеся избы, почерневшие от времени, сырости и прочих бед. Их стены густо покрыты толстым слоем многолетнего зеленого мха, что придавало этим домам ещё более жалкий вид. (Хотя вот, правда, местные богатеи да знать жили очень неплохо. Даже очень неплохо.) Улицы же — сплошная грязь, вонь. Заборы, наверное, ставили косые плотники. Иначе никак не объяснить отсутствие в них не только стройности, но упорядоченности. Через бреши пролазила живность, вроде коз да свиней.

В общем, не дорожили здесь теми богатствами, что давала природа, не ценили землю. Для Прутика это было дико. Рождённый в просторе, он никак не мог взять в толк, отчего местные (по крайней мере, из Старой слободки) так странно себя вели. Это удивляло Семёна, можно сказать, что даже впечатляло, но по своему. Он с диким ужасом в глазах смотрел на это поселение, силясь понять — взаправду ли всё это.

А слободка жила день за днём, неделя за неделей, год за годом. Жила своей жизнью, понятной только местным.

И вроде бы руки у них есть. И ноги. И даже голова… А всё одно что-то не так.

Слободкинские выглядели угрюмыми, нелюдимыми. Это касалось практически всех. Прутик потом не раз сталкивался с такой ситуацией, что местные зло говорили друг о друге.

«Так ему (или ей) собаке и надо!» — основная фразочка, кружившая тут.

Семён на всякий случай спрашивал, а кто эта «собака»? И чего натворила?

— А ничего! — махнёт рукой собеседник.

И тут выяснится, что дело в простой зависти. Так все относились к друг другу, и в том ничего эдакого не видели.

Народ здесь был гнилой, никчемный, даже озверелый. Большинство жило впроголодь, забитые и нуждой, и собственной ленью, с тихо бурлящей злобой в сердце. Даже Первосвет, коренной, казалось бы, «жодинец», порой недобро отзывался о слободкинских, называя их не иначе, как «лодырями беспросветными».

Оно и понятно. Тут уж и гадать нечего…

Первые с кем потом сталкивались и Бор, и Прутик, как пришлые, ещё не ознакомленные с заведёнными тут «правилами» люди, были местные попрошайки. Им нужно было только одно — денег в долг. За это обещали даже отработать, в чём-то помочь…

Кстати, сия голь-беднота — самая доступная рабочая сила в Старой слободке. В хозяйстве ведь всегда есть какая-то работенка, с которой в одни руки не справится. Как то: напилить дров, накосить сена, посадить что-то, убрать — в общем, если так, то без этих попрошаек никак. Худо-бедно они справляются с поручениями.

Что касается внешности, то слободкинские были людьми невысокими, темноволосыми, с длинными заострёнными носами. Взгляд у них… э-э-э… оценивающий, что ли… пронзительный… Глаза, из-за того, что были посажены глубоко, придавали лицам местных жителей налёт этакой неприязни. Словно они задумали что-то недоброе и пытались это всячески скрыть.

Прутик отметил, что большинство мужчин не носило ни бород, ни даже усов, но зато их шевелюре могли позавидовать первые красавицы Новограда. Одежда была неброской, скорее бедной: короткие льняные не отбеленные рубахи, вместо пояса у большинства мужчин была верёвка, неказистые холщовые штаны, а на ногах у кого лапти, у кого грубые сапоги, а кто и вовсе босой…

Женщины тоже были просты как в одежде, так и в прочем. Сказать, что не были даже симпатичны — всё же соврать. По своему они были приятны. Но вот в разговоре с чужаками — скупы на улыбки, несловоохотливы и почти нелюбопытны. Глаза постоянно опускали книзу, будто стесняясь…

Единственной женщиной, которая контрастно отличалась от остальных, была некая Ефросинья Сомова, у которой Прутик покупал почтовых птиц. Она и выглядела чуть иначе. Во-первых, была одета по-мужски. А во-вторых, курила длинную трубку и периодически грубо материлась. От неё Семён и узнал, где найти знахарку.

— А по что она тобе? — сощурилась Ефросинья.

— Зуб ноет… мочи нет…

— Так поди-но да у кузницу… али того лучше: ко нашему священнику Лучезару. Яво ить даж-но не горше.

— В кузницу? — Прутик аж затрясся, представив, как ему здоровенными клещами рвут больной зуб. Как он смачно хрустит… Бр-р-р!

— Ну, енто… гляди сам…

Прутик выяснил, где искать ведунью и обречённо поплёлся по грязным улочкам слободки.

Дом Агнии находился на самой окраине. Он ничем особенным не отличался. И ничто не указывало на то, что тут проживает ведунья.

На крыльце стояла молодая статная красивая женщина, одетая в кожаную куртку. А что ещё бросилось в глаза, так это перчатки на руках. Вроде ж не зима, а они надеты.

Агния, а это, скорее всего, была она, глядела куда-то вдаль, словно что-то высматривала.

— Гм! Доброго дня! — смущённо улыбаясь, начал Прутик.

Он потупил взор, стараясь не выдавать своего восхищения. Уж очень хороша была ведунья.

Женщина не пошевелилась. Она будто и не заметила присутствия Семёна. И он, было, хотел снова поздороваться, как вдруг Агния перевела взгляд и сказала:

— Летучие мыши.

— Простите… Что?

— Вон-но там… у леса… Видишь-но?

— Что вижу? — Прутик повернулся в указанном направлении.

— О! Какой-но пригожий, прям!

Семён вздрогнул и повернулся к Агнии. Она по доброму улыбнулась.

Зубы у неё белые-белые… ямки на щёчках… кончик носика смешно заёрзался… Прутик не мог оторвать глаз. Они словно и не слушались своего хозяина. Буквально впились в ведунью, словно оголодавшие комары.

— Вишь, как говоришь-то! Грамоту, ить-но, знашь… Уж-но, не из благородных ли? — Агния прошлась глазами сверху донизу: статный… в плечах не особо широк, но всё же мужественности это не отнимает… овальное лицо… ямка на подбородке… высокий открытый лоб… бровки густые, красивые… волосы всклочены… такие бы рукой схватить, поласкать, потрепать… а глаза добрые… действительно добрые…

Тут знахарка вдруг закашлялась и подняла кулачок ко рту.

— Како тобя-но звать-то? — сухо спросила Агния, отворачиваясь к окну.

Говорила чисто, как слободкинская. Сразу и не скажешь, что из зуреньцев.

— Э-э… Семён…

— Семён… голубчик… Чаво, братец мой, так пялишься? Гляди-но, глаза не сожги!

Прутик вдруг испугался и вжал голову в плечи.

— Ножели не знашь, что опасно-то дело на знахарок заглядатися? — Агния лукаво заулыбалась, входя в избу и приглашая Прутика идти следом. — С чем ить пожаловал?

— Зуб ноет, — смутился Прутик и густо покраснел.

Он намеренно стал смотреть по сторонам. Глаза натыкались то на какие-то сушёные корешки, висевшие под потолком, то на склянки с какими-то снадобьями. В доме пахло травами и дымом.

— Гм! — Агния пристально оглядела паренька. Не врёт ли? Вроде бы нет. — Помочь можно, — согласно кивнула знахарка головой.

— Язе бышт бда то хвалэчен. (Я был бы благодарен).

Агния встала, будто вкопанная.

— Оспадар разумнует нашаво езытса? Казва бда то зуреньсце? (Господин понимает наш язык? Говорит по-зуреньски?)

— Та то крыхцу. (Немного.) — смутился Семён, а сам меж тем похвалил себя за славный ход.

— Откдо, оспадар, жешт пришад? (Откуда, господин, приехал?)

«Почему она обращается ко мне «господин»?» — удивился Прутик, снова смешно морща нос.

— Зо сталице. (Из столицы).

— Вон-но как! А чего, говоришь, ко мне пришёл?

— Э-э-э… так зуб ноет.

И Агния отошла куда-то в сторонку.

Внутри было хоть и простенько, но уютненько. Чувствовалась женская рука. Чистота, порядок, запахи какой-то снеди… Это в печи булькал немаленьких размеров горшок. Ведунья приблизилась к нему и зачерпнула деревянной ложкой своего варева. Потом осторожно попробовала и что-то пробормотала себе под нос.

Прутик огляделся: под потолком висели связки сушёных трав, на полках у правой стены виднелись какие-то горшки, баночки, кулёчки.

— Садись, — властно приказала Агния. Она махнула ложкой на скамью у окна. — Чабреца подкину, — словно в чём-то оправдываясь, сказала ведунья, при этом отрывая от вязки сухой травы, что висела рядом, несколько веточек.

От «жодинского» говора не осталось и следа. Агния положила ложку и приблизилась к полкам.

— Сильно ноет? — негромко спросила она.

— Вчера аж волком выл.

— Так, может, сходил бы к кузницу?

— Тенсес с тобой! — воскликнул паренёк и тут же встал.

— Ладно… ладно… я так спросила…

Агния повернулась к Прутику. В руках она держала ступку с пестиком и вязку каких-то странных на вид корявых веток. А когда ведунья подошла к столу и стала на нём расставлять свои знахарские принадлежности, Прутик с ужасом понял, что это чьи-то лапки.

«Уж не летучих ли мышей?» — мелькнуло в голове.

— Слева? Справа? Вверху? Али внизу?

— Не понял? — испугано озирался парень.

— Где болит-то?

— А! Да вот… тут вот…

Прутик попытался показать. Агния приблизилась и вдруг стала осторожно поглаживать парня по голове. Тот поначалу даже опешил.

— С обозом прибыл? Верно? — невзначай поинтересовалась женщина.

— Э-э… да…

— Как там на тракте? Говорят, разбойники балуют.

— Да, балуют. И не только они.

Тут Прутик вдруг сам не понимая отчего, рассказал Агнии о нападении громадного паука. Ведунья перестала гладить Семёна и вернулась к столу.

— Так! — вот и всё, что она сказала.

На красивом лице Агнии вырисовались морщинки. Бросив что-то в ступку, ведунья усердно стала работать пестиком. Семёну даже подумалось, что она сейчас протрёт дырку.

— Мне сказали, вы из Чарова, — решился продолжить разговор Прутик. — Это же далеко отсюда.

— Далеко.

— Извините, может, за грубость, но что ваз привело в эти края?

— Сама себя о том спрашиваю, — с какой-то досадой в голосе сказал Агния.

Она скинула свою куртку, и Прутик с удивлением увидел, что перчатки на руках у женщины доходят как минимум до плеч. За сорочкой точно не определить.

— Все уже тут привыкли к моему ремеслу, — продолжила Агния. В её голосе на какое-то мгновение промелькнули странные тоскливые нотки. — Приходилось соответствовать… Собирала в лесу кислицу, жимолость, чернику… как средство борьбы с простудой…

Тут Агния попыталась улыбнуться, но вышло не очень.

— Оставим это! — тряхнуло головой ведунья. — Значит, говоришь, пауки, да ещё и большие. А призраков ты не видал?

Прутик насупился. Ему не верят, надо же! Считают за глупого сказочника.

— А если и видал? — с вызовом бросил он.

— Где? — вполне серьёзно спросила Агния.

Семён попытался «прочитать» её мысли, но не смог. Похоже, что спрашивала без подковырки. Как бы искренне.

Ещё несколько секунд Прутик взвешивал свои мысли по поводу того идти или нет на откровенность. Победило первое. И Семён сначала сухо, а потом более детально описал ночь у моста. Про то, как увидел в свете луны загадочного всадника на бледном коне.

— Не думаешь ли ты, что тебе могло показаться? — спросила Агния.

— Особой уверенности нет.

— А ты веришь в призраков? Я отчего спрашиваю: недалеко от слободки заброшенный замок, принадлежавший некогда Валирам. Многие полагают, что в нём да окрестностях полно всякой нечисти шастает. Некоторые и призраков видели…

Прутик пристально поглядел на Агнию. Вроде не шутит. Лицо серьёзное, ухмылка не проскальзывает.

— И как оно на самом деле? — осторожно спросил Семён.

— Как? Ты действительно хочешь знать?

Агния перестала тереть пестиком и повернулась к пареньку. Взгляд её глаз на какое-то мгновение лишил того дара речи.

— Коли не струсишь, то могу подсобить разузнать, — вкрадчивым голоском прошептала ведунья.

Кровь ударила Прутику в голову. Его глаза жадно уставились во влажные губы Агнии. Внизу живота приятно защемило. Кажется, женщина что-то ещё говорила, но Семён не услышал.

— Что? — переспросил он, словно пробуждаясь ото сна.

— Заходи… как-нибудь… Вместе поколдуем.

Агния тихо рассмеялась.

— Боль прошла? — спросила она.

— Что? — Прутик скорчил глупое лицо. — Кажется…

— Вот и славно.

— А как? Я думал, вы мне настойку делаете…

— Настойку? Дурачок… Это я для личных нужд делаю. А твою боль давно уж забрала.

Тут Агния показала Семёну кулак.

— Она здесь. Брошу её в огонь, и всё пройдёт.

После этих слов ведунья подошла к печи и сделал такой жест, словно действительно что-то бросала в огонь. Пламя всколыхнулось, зашипело, словно рассерженная кошка. Прутику тут же пришли на ум слова Бора про то, что огонь живой.

— Значит всё? — испугано спросил Семён. — Сколько я вам должен?

— Нисколько, — рассмеялась Агния. — Хотя…. если будет не трудно сделать одно одолжение…

— Какое?

— Достанешь усики сколопендр?

— Что? — Прутик в ужасе вскочил и попятился к выходу.

Агния рассмеялась. Судя по всему, она находила эту свою выходку забавной.

— Я… я… я…

— О, Тенсес! Да ты ещё и заикаться начал! — хохотала ведунья. — Одно лечится, другое калечится… Ладно, Семён. Пошутила я. Сама усики достану…

— До свиданья, — пробормотал растерянный парень.

— Давай, до встречи.

Прутик выскочил вон и скорым шагом направился в слободку. А в голове ещё долго звучал хохот весёлой ведуньи…

3

Бор соскочил с огневолка и сделал знак Первосвету оставаться на месте.

— Я сам схожу, — проговорил северянин, доставая обрубок паучьей лапы.

Они подъехали к низенькой плюгавенькой избушке, в которой, если верить словам местных ратников, обитал командор Никитов.

— Третий-но день пьёт ить, — доверительным шёпотом говорил один из солдат.

— Чего ж так?

— Таки жисть ентакая! Оно иному… не то…

— Ты, братец, сам часом не выпивший? — нахмурился Бор.

Ратник вжал голову в плечи и попятился, глядя попеременно то на сурового Бора, то на его огневолка. А то и на Первосвета.

— Не приведи Тенсес! Како можно?

— Како-како… Запросто!

Бор пришпорил Хфитнира, и поехал в указанном направлении.

По небу плелись серые тяжёлые тучи. Изредка они разряжались холодным мелким дождиком.

— Вон гляди! — осадил коня Первосвет. Он показал Бору куда-то на юг.

— Что там? — не совсем понял северянин.

— Замок Валиров.

— Где?

Проследив направление, Бор увидел далеко за избушками мрачные тёмные развалины. Они высились на пригорке, примерно в полуверсте от посёлка.

— Раньше здесь не было никакой Старой слободки, — пояснял Первосвет. — Тут был посадский городок. А как замок разрушился, все вокруг стало приходить в упадок. Вот будем как-то ехать, увидишь сколько тут заброшенных домов. Особенно с юга и востока. Мертвые слободки… мы их так прозываем…

— Грустное зрелище.

— Хм, грустное!.. Ужасное зрелище. Кстати, я всё хотел с тобой о кое-чём переговорить.

— Слушаю.

— Отпусти меня на недельку.

— Куда?

— К своим… Тут до Жодино не так уж и долго ехать. А когда я ещё окажусь в Темноводье? А? Что скажешь?

Бор молчал. Он нахмурился, его желваки нервно заходили ходуном. И когда уж было Первосвет подумал, что товарищ откажет, тот вдруг согласился:

— Ладно. Коли хочешь, можешь съездить.

— Спасибо, брат. Я мигом. Одна нога…

— Не торопись. Повидай своих, порадуй отца да мать… сестёр… Возьми, — с этими словами Бор протянул Первосвету несколько золотых «орликов», — купишь им гостинцы.

— Вот спасибо!

— Завтра и езжай, чего оттягивать. И кстати, если возвратишься, а меня тут не застанешь — всё одно жди тут. Договорились?

— Да…

Вот они подъехали к избе командора. Бор обошёл громадную лужу у крыльца и толкнул дверь. Та противно скрипнула и туго отошла в сторону.

Внутри дома было темно. И ещё сильно воняло кислой капустой. Единственным светом был огонёк у образа Тенсеса в красном углу. Малюсенькие окошки были плотно закрыты ставнями.

— Ково ить сюды леший приволок? — рыкнул чей-то голос из дальнего угла.

Тёмные тени зашевелились и вскоре перед пообвыкшим к темноте взором Бора возникло какое-то несуразное существо. Шаркая ногами оно попыталось добраться до северянина, но не осилив и половины пути грохнулось на пол.

Бор зажёг одну из своих зачарованных стрел и вставил её вместо лучины. Вторую стрелу оставил в руке.

— Итить твою налево! — сердито ругалось существо. — Язви йаго в конец!

Судя по всему это и был Никитов. Он перецепился через разбросанные на полу сапоги и теперь пытался подняться на ноги.

Бор подошёл к скамье и присел. Дождавшись, пока Добрыня поборет собственное непослушное тело и встанет, северянин представился.

— Кто? — недослышал Никитов, подходя ближе.

Низкорослый, косматый… глаза краснющие, словно не спал несколько дней… И только открыл рот, как пахнуло сильнейшим перегаром.

— А-а-а… мне писал Дюжев… точно ить-но! Како доехали?

— С божьей помощью…

Бор выложил на стол паучью лапу.

— О! Енто чо за хреновина?

Никитов протёр глаза и, тяжело опираясь на край стола, стал слушать рассказ Бора про Битый тракт, про бой с шайкой Посвита и про пауков.

— Одной головной болью ить меньше, — проговорил Добрыня сквозь зубы, имея в виду, судя по всему, столкновение с бандитами на Битом тракте. — О, Тенсес, кода ж ента сволочь вся посдохнет? Язви йаго в конец!

Командор резко оттолкнулся руками от стола и подошёл к низенькой бочке с квасом.

— Вы не местный? В смысле — не отсюда. Так? — ухмыльнулся Бор.

— Знамо дело не отсюда! — подбоченился Добрыня.

Правой рукой он зачерпнул ковшом кваса из бочки и застыл, глядя куда-то вдаль.

— Знамо дело не местный! А чо спрашаешь?

Бор лишь усмехнулся и слегка покачал головой.

— Воно чо, — скорчил рассудительную мину Никитов, — таких-но… как тутошние дурынды-то… эно во всём Сарнауте не сыщешь. Язви й-их мать! И разве я на них похож? То-то же!

И тут Никитов смачно сплюнул на пол.

— Вот-но меня и прислали… с ними управляться… Итить йаго в конец!

«Вот лицо истинного канийца. Все кругом дураки, один он умный. Н-да-а!» — Бор скривился и вздохнул.

Командор, судя по всему, служил в Темноводье по принуждению. Видно было, что находиться здесь, в окружении «жодинцев», ему было неприятно. И, тем более что большая часть Защитников Лиги Старой слободки была из местных.

— Эно те ишо бестолочи! — возмущался Никитов.

Он резко выдохнул и одним махом выпил ковш кваса.

— Вот же дурынды! Тьфу, на них! Как мне это всё остопротивело! — вновь повторился командор, вытирая пену с усов. — Вы себе представить не можете.

— Надо бы вам написать, чтобы перевели куда-то…

— Писал! Язви й-их Искру… душу… мать! — махнул рукой Добрыня. Он поднял свои ясные голубые глаза на Бора и грустно так улыбнулся. — Многово раз писал. Думашь-таки прям сюдыть очередь из охочих служить? Да я бы рад даже на Святую Землю… даже десятником… но…

Никитов вдруг закашлялся, прочистил горло и харкнул на пол.

Разговаривал он уже как настоящий коренной «жодинец». Оно, наверное, и понятно: столько лет провести в таких дебрях.

— Ладно, ить всё пустое. Итак-но? Чо ить вас-но привело в енти дебри?

Бор не торопился отвечать. Ещё в дороге ему думалось, что да как делать по прибытии в Старую слободку. И чем дольше он размышлял, тем яснее становилось, что он не знает, как поступать.

Нет, задачи были понятны. Цели — ясны. Даже имелись помощники в лице Первосвета и Прутика. Предполагалось, что кое-кто в слободке окажет помощь. Тот же Никитов, семейка Ушлых, друид Капищев… Но вот когда сталкиваешься с реальностью, вдруг начинаешь понимать, что никакой толковой помощи нет и не будет. Что придётся опираться на свои силы.

Бор решительно встал и хотел идти прочь.

— Э-э, ты куды-но? — опешил Никитов.

Надо было что-то ответить.

— Тут есть постоялый двор?

— Что? — напрягся Добрыня. — А-а-а… трактир есть… как ить пойдёшь, значит, мимо Жабьей лужи… почитай… четвёрта изба по праву-то руку…

— Ясно… спасибо, — и Бор направился к двери.

— Э-э-э, а ты чего заходил-то?

— Паучью лапу занёс.

— И чо с нею делать-то?

— Ну не варить же!

— Да постой ты, горячая башка! — сердито бросил командор. — Объяснись…

— Может кто-то уже, в конце концов, наведёт порядок на трактах? Люди гибнут, а вы тут все пьёте напропалую!

Бор демонстративно сплюнул на пол и выбрался на свежий воздух.

Вечерело. И это уже было заметно. Вокруг разливались трели цикад, где-то голосили лягушки. Первосвет со скучающим видом сидел на каком-то бревне и глядел в темнеющее небо.

— Прутика ещё нет? — услышал гигант голос своего товарища.

Судя по виду последнего, он был сильно рассержен.

— Как прошло? — чуток приулыбнулся Первосвет.

— Даже не спрашивай!

— Я же тебе говорил, что они все тут лодыри.

— Пьяницы, — поправил Бор, пиная ногой траву.

Не успели выехать со двора, как из-за околицы показалась знакомая фигура Прутика. Он устало плёлся по дороге.

— Давай-ка веселее! — нетерпеливо гаркнул Бор. — А то будем тебя ждать аж до завтра.

Семён прямо-таки подскочил и через несколько минут дотопал к своим товарищам.

— Что зуб? — улыбнулся Первосвет.

— Уже не болит, — как-то зачарованно пробормотал Прутик. — Куда мы сейчас?

— Трактир искать… за какой-то Жабьей лужей, — отвечал Бор, пришпоривая огневолка.

Ехали долговато. Слободка растянулась во все стороны, словно та же паутина. К тому же стало быстро смеркаться. Да ещё похолодало. Хотя, не смотря на это, мошкара да комары совсем не собирались прятаться. Они злобными толпами гонялись за всяким, кто в сей час надумал прогуляться по слободке.

Где-то вновь затянули свою противную песню лягушки. Сразу же накатила такая беспросветная тоска, что хоть волком вой.

— Где этот нихазов трактир? — рассердился оголодавший Первосвет.

В его желудке вновь заурчало. Он сильно пришпорил коня, словно это животное было виновато в том, что отряд никак не мог расположиться на ночлег.

«Надо было сразу ехать в трактир, — бурчал себе под нос Первосвет. — Тьфу ты!»

Отряд, как ему казалось, слишком долго блуждал по неухоженным улочкам. Даже зародилось странное ощущение, будто они с Бором ходили по кругу.

Тут ещё этот туман пополз. И небо заволокло тучами.

— Так что там, говоришь, с зубом? — Бор будто очнулся и повернулся к устало бредущему Прутику.

— Боль прошла… Ведунья пошептала, вот и полегчало…

— Ясно, — отвечал северянин, но на самом деле он вовсе не слушал ответов Семёна.

Было видно, что Бор чем-то обеспокоен. Хфитнир тоже выглядел напряжённым.

— Три улочки, два дворика, а мы тут ходим-ходим… ходим-ходим… — Первосвет сердито засопел. — Будто кто нас водит.

— Что ты сказал? — остановился северянин.

— Говорю: заблудились на пустом месте. И народу нет, чтобы спросить дорогу…

— Тс-с! — Бор поднял руку вверх, приказывая всем умолкнуть. — Мы тут не одни.

В это мгновение огневолк вдруг ощетинился. По его телу пробежала тонкая сеть огненных сполохов.

Прутик только сейчас сообразил, что давно не слышал ни писка мошкары, ни лягушачьих трелей. Семён судорожно сглотнул и испуганно огляделся. Он ясно ощутил приближающуюся опасность. На какую-то секунду-другую ему показалось, что впереди действительно кто-то есть. В еле ползущих клочьях серого тумана промелькнул чей-то высокий силуэт. Кто-то явно двигался навстречу людям. И причём не один.

Бор с тихим шорохом вытянул клинки.

Каждый из троицы почувствовал, как по его спине побежал неприятный холодок. Но, слава Тенсесу, это ощущение длилось недолго. Стоило подуть лёгкому ветерку и всё развеялось.

— Да где же это трактир! — прохрипел Первосвет, нервно пожимая древко скеггокса.

— Обратите внимание: никого на улицах нет, — вдруг сказал Бор.

— Точно… Что это значит? — гигант огляделся.

Где-то недалеко залаял дворовый пёс. Клочья тумана враз сжались, на сердце стало легче. Прутик выдохнул и вытер со лба испарину.

«Ну и жуткое же это место, Старая слободка», — подумалось ему в тот момент.

Тучи в небе расступились. Выглянула желтоватая луна, высветив вдали холм с развалинами старого замка.

— Мы точно бродим по кругу, — проворчал Первосвет.

— Что это было? — тихо спросил Прутик.

— Не знаю, — пожал плечами Бор.

Он вложил клинки на место и затем шлёпнул по загривку огневолка.

— Призраки, — высказал своё предположение Первосвет. — У нас про Старую слободку много всяких баек говорят… Я думаю, это призраки.

— Возможно, — неохотно согласился Бор. — Так! Туман будто оттуда приполз, — кивнул на руины северянин. — А?

— Похоже.

— Ладно, парни. Поехали. Не станем испытывать судьбу.

— А куда нам ехать-то. Темно как в заднице! Ни в одном окне света не видать… Всё, словно вымерло…

— Да не скули ты! — оборвал Бор гиганта. — Вон слышишь: снова лягушки запели. Идём-ка к ним.

Через десять минут отряд выехал к какому-то болотцу.

— Наверное, это и есть Жабья лужа, — предположил северянин. — Первый… второй… вон тот дом… четвёртый… справа…

Все прислушались: оттуда донеслись приглушённые вскрики.

— Трактир, — довольно сказал Первосвет. — Наконец-то, добрались…

4

Утром мир вокруг казался совершенно другим. Пропали вчерашние ночные страхи. Первосвет уже всё списывал на усталость.

— Вижу, ты выспался, — ухмыльнулся Бор.

Северянин расслабленно полулежал и, подперев кулаком голову, поглядывал в узенькое окошечко из которого пробивался яркий солнечный лучик.

— Я голодный, как волк! — оскалился Первосвет. — Кстати, а куда ты отправил своего Хфитнира?

— Отпустил погулять, — потянулся Бор.

Кости да суставы громко затрещали.

— Ты когда выезжаешь? — спросил северянин.

— Гонишь? — улыбнулся его товарищ. — Вот хорошенько поем и тогда уж в дорогу…

Прутик спал в дальнем уголочке с блаженной детской улыбкой на устах. Бор поднялся, натянул сапоги и стал неспешно собираться.

— Я тут до ветру выходил. И знаешь кто уже в трактире с утра заседает? — спросил Первосвет. — Тот самый Никитов, к которому мы вчера ездили. Он тобой интересовался… Прохожу мимо, а тут кто-то за рукав хвать. Мол, ты товарищ приехавшего вчера некого Бора из Сыскного приказа?

Северянин замер:

— И что?

— Ну, я соглашаюсь, киваю головой. А тот мне и говорит, что передай: ждёт его командор Никитов… Кстати, теперь я понимаю, отчего ты был вчера такой… сердитый, — продолжил гигант.

— Н-да… ладно, выйду-ка я, поздороваюсь. А ты: растолкай эту соню.

Северянин подошёл к лохани и живенько умылся. Потом привычным движением затянул пояс, нацепил мечи и решительно вышел вон.

За столами уже сидело немалое число народу. Бор отыскал глазами командора и подошёл к нему. Сегодня Никитов выглядел куда лучше.

— Утро доброе! — бодро проговорил Добрыня, отставляя в сторону кружку с пивом.

Северянин кивнул головой и сел напротив.

— Не хотите ли позавтракать? — от местного говора у Никитова не осталось и следа.

— Было бы неплохо.

Командор подозвал трактирщика и нетерпеливым тоном приказал обслужить.

— Что-то случилось? — сразу приступил к делу Бор.

— Вчерась поздно вечером принесли мне письмо из столицы. От самого Айденуса! — сухой кривой палец командора взмыл к потолку.

— И что там?

— Гм! Не доволен ситуацией с Белым Витязем. Даже пеняет мне, мол, под носом какие-то тёмные дела творятся, а я…

— Разве он не прав?

— Прав, — попытался улыбнуться Никитов. — Вот только оттуда — из столицы — им не видно и не понятно, что тут на самом-то деле происходит. Думают, что стоит только пальчиком погрозить и…

— Да вы, командор, и пальцем-то не грозите. Пустили всё на самотёк…

— Гм! Ну-ну, я могу и обидеться.

— Я тоже.

В этот момент накрыли стол.

— Пива? Или покрепче? — поинтересовался трактирщик.

— Пива, — отвечал Никитов.

— Будет-но сделано.

Бор увидел фигуру Первосвета и Семёна. Они спустились вниз и теперь оглядывались, куда бы присесть. Заметив своего товарища, хотели было двинулись к нему, но Бор незаметным жестом показал, чтобы не подходили.

— Как среди простого люда, так и среди дворян, личность Белого Витязя становится всё популярнее, — оправдывался командор. — Некоторые даже считают его прямым потомком Валира — древнего канийского…

— К чему эти уроки истории? Да и вообще — в Темноводье каждый второй дворянин считает себя потомком рода Валиров. Может оно так и выходит, но сути дела не особо меняет.

— Не скажите! — надменно усмехнулся командор. — Вы тут человек новый. Увидели лишь внешний фасад, а за забор ещё не заглянули…

— Ну что ж! Сегодня, пожалуй, и начну глядеть.

Бор сощурился и чуть подался вперёд.

— А поскольку вы, господин Никитов, обитаете тут не первый год, то, может, подскажите, где искать этого самого Белого Витязя? Кто он на самом деле?

— Гм! Значит, я правильно понял, что вас, господин Бор Законник, прислали по его душу.

— Возможно. Итак?

— Знал бы где искать… то не было никаких бы писем от Айденуса.

— Может, у вас есть кто на примете?

— Абсолютно никого… и одновременно все.

— Это как же так?

— Потом поймёте… О! — что-то вспомнил командор. — Потолкуйте с Горланом Зыковым.

— Кто это?

— Да ходит тут… одна непонятная личность… Всё за Белого Витязя призывает радеть. Кличет себя его глашатаем.

— Где его найти?

Никитов сощурился, потянулся к кружке с пивом, из которой сделал матёрый глоток. На усах командора осталась густая пена.

— Давай-ка, братец, договоримся, — начал Никитов, — что ты сам ничего эдакого делать не станешь. Только вместе со мной.

— Я подумаю.

— А я настаиваю.

— Где искать Зыкова?

— В разных местах. На лобном месте, например…

— Вы не знаете где он живёт?

— Точно не в Старой слободке. Приходит… уходит… Кажется, кто-то мне сказывал, будто он из Лешни. Это за Черной переправой, по ту сторону Малиновки.

Бор поморщил лоб, пытаясь вспоминая карту.

— Недалече от озера Тишино, — продолжил Никитов. По его глазам читалось эдакое превосходство, что он, мол, все места Темноводья знает. А ты, Бор, тут чужой, пришлый. И без помощи не обойдёшься.

— Лешня? — переспросил северянин. — Очередная забытая богами дыра?

— Да, — кивнул Добрыня. — Вроде того…

— Он точно оттуда? Этот Зыков?

— Возможно. Спроси лучше у нашего старосты.

— У Крутова, что ли?

— Его самого. Вот правда, он мужичок хитренький… может будет юлить.

— Выходит так, — подвёл итог Бор, — что и Белый Витязь в этой самой Лешне живёт?

— Это ты сказал, — опять усмехнулся командор, потянувшись к кружке с пивом.

— Странный у нас разговор выходит. Сначала просите о сотрудничестве, а затем начинаете ёрничать. Так у нас ничего не выйдет!

Бор встал, а командор вдруг схватил его за руку:

— Так мы договорились? — в глубине глаз Никитова мелькнул испуг.

— Если мне понадобиться помощь, я всенепременно обращусь именно к вам. И уж тогда, надеюсь, вы не откажите в ней. А не как сегодня…

Добрыня молчал. Его глаза слегка увлажнились, мускулы чуть дёрнулись, выказывая всю глубину раздирающих душу эмоций. Бор наклонился вперёд и сердито сказал:

— У нас в Калтмарке на Ингосе люди пытаются быть честными друг к другу. Даже если они враги. А что касательно именно вас, то запомните: «Коль хочешь жить — будешь драться». Так мне сказывал Гуннар… Гм! Мой наставник… Последуйте этому совету, а то у меня создалось такое впечатление, будто вы уже сдались… что вас безумно тяготит роль командора Старой слободки… А если всё же это так — уезжайте прочь. Или же «деритесь»!

Никитов отпустил руку Бора и вновь потянулся к кружке. Северянин подошёл к столу, за которым сидел Первосвет и Семён.

— Что он хотел? — быстро спросил гигант, усиленно налегавший на мясо.

— Боится место потерять. Хотя вчера утверждал, что оно ему остобрыдло.

— Что станешь делать?

— То, зачем сюда и приехал, — недовольно пробурчал Бор, принимаясь за еду.

Прутик с любопытством посмотрел в сторону командора. Тот мрачно сидел в полном одиночестве и, глядя в никуда совершенно обессмыслившимися глазами, потягивал пиво.

— Поскольку Первосвет нас покидает… на время, — подал голос Бор, — ты, Прутик, займёшься его делом.

— Это чем? — испугался Семён, при этом чуть не подавившись куском хлеба.

— Найдёшь местного старосту, Крутова., и узнаешь у него, как бы сыскать Горлана Зыкова.

— А если мне не захотят рассказывать?

— А ты постарайся, чтобы захотели.

— А-а-а… а вы?

— Мне надо кое-кого навестить.

Бор закончил есть. Он встал и при этом одновременно хлопнул Первосвета по плечу:

— Увидимся!

— Да… до встречи брат.

Северянин кинул на стол несколько монет и пошёл к выходу из трактира.

Снаружи ничего не напоминало о вчерашней тоскливой погодке. Вовсю светило утреннее солнце, щебетали птички. В голубом небе ползли редкие облачка.

Бор огляделся и, поймав одного из местных забулдыг, поинтересовался, где искать дом Ивана Бобровского. Нетрезвый мужичок попытался объяснить, а для верности ещё и стал показывать руками.

— Вот так-но пойдёшь… вот так ить… так… и так.

— Ясно, — сухо оборвал Бор.

Он смачно сплюнул на землю и двинулся прочь.

Земля ещё не успела подсохнуть. Приходилось всячески изощряться, чтобы обойти препятствия в виде бездонных луж и непроходимой грязи. Северянин выбрался на параллельную улочку и уже сообразил, куда ему двигаться дальше: впереди маячил новёхонький забор за которым проглядывался высокий терем.

— Ах, ты ж, пострылёныш! — послышалось из ближайшего дворика.

Сутулый мордатый мужичок изловчился и схватил за шиворот одного из улепётывающих мальчишек.

— Эге! Я те-но ужо покожу, как бога куриного матрошити…

С этими словами он вырвал из грязных ручонок мальчишки средних размеров круглый камень. Тут Бор и мужичок встретились взглядами.

— Чавой тобе, перехожий? — насупился последний. — Вишь, вон оголтелого разбойника поймал!

— Пустите-е-е-е…

— А что украл-то?

— Да ить… куриного бога! — хозяин двора махнул отобранным у мальчишки камнем. — Чо ль не видал таку штуку?

По лицу Бора стало ясно, что не видел. И если бы мужичок был внимательней, то заметил, каким азартным блеском сверкнули глаза северянина.

Мальчишка воспользовался моментом и, изловчившись, вырвался из цепких пальцев хозяина, а затем стремительно принялся улепётывать вслед за своими товарищами.

— Итить вашу матку! — закашлялся мужичок и, развернувшись, поплёлся к своему курятнику. — Йа-то вам ужо стервецам…

— Постой! — окликнул Бор. — Что это за штука такая? Покажи, будь любезен.

— Уж ли в твоей-то сторонке таковошного нету? — кажется, хозяин двора удивился. Он неохотно показал этот круглый камень с дыркой посредине. — У позапрошлом годе… по осени нашёл… недалече от Кудыкиной Плеши…

Северянин вошёл во двор. И тут хозяин краем глаза заметил, как мигом сдымила собака. Она поджала хвост, и мигом скрылась с глаз. Всегда такая храбрая, всегда и на всех гавкающая, сейчас вдруг трусливо бежала, не издав ни звука. Словно получила палкой по загривку.

Это было странно. Очень странно.

Северянин приблизился и осторожно коснулся камня. На его шероховатой поблёкшей поверхности еле-еле проглядывались… джунские значочки.

— И что с ним делают? — сухо спросил Бор.

— Знамо чо ить! Се куриный бог! Дашь-но жонке, она вышестает да повесит за мочалу в курнику десь у кутничку. Птица како зайдёт да на седалу взгромоздится… а тут оно…

Дальше разобрать было сложно. Если бы ещё хозяин камня так не частил, то Бору и не понадобились бы значительные усилия, чтобы сообразить о чём идёт речь. Удалось выхватить несколько выражений, которые помогли составить общую картину «влияния» сего камня на живность: «клушки целёхоньки… кочет добре топчет… слепотою птица не страдает… лиса стороной обходит… несутся знатно…».

— Я так понял, что у такая штука есть ещё у кого-то в слободке? — попытался уточнить северянин.

— Оно-то так! Ты, добрый человек, пойди ить по дворам, да само сам всё увидишь. Кто не остращался да ходил на Кудыкину Плешь искать балаганы… а се аж-но за Речицей… далёхонько… Ить да сходить-то треба в оное время… И вот тому и сам Святой Тенсес в помощь. Так-но вот я куриного бога найть.

— И действительно этот камень помогает?

— Знамо дело!

Хозяин пошёл прочь. А Бор задумался: выходило так, что на Кудыкиной Плеши (а это, если верить карте, на востоке Темноводья) возможно есть джунские развалины, то есть по-местному «балаганы».

«И чего это мне никто про сие раньше не рассказывал? — подумалось Бору. — Неужто никто в столице не знает?»

Н-да, ну и дела, — северянин потёр подбородок и задумчиво зашагал дальше. — Темноводье не перестаёт меня удивлять.

Тут Бор словно остолбенел. У поворота подле раскидистой липы его поджидали двое. И вот кого-кого, а одного из них, он тут вообще не ожидал встретить.

Это были эльфы.

— Вижу, ты очень рад меня тут увидеть, — заулыбался один из них.

— Питт ди Дазирэ…

— Он самый. Э-э, убери-ка руку от мечей… Я пришёл с миром.

— В последний раз ты тоже приходил с миром, — сердито отчеканил Бор.

Новая Земля… Мохнатый остров… лагерь гибберлингов… война с медвеухими… Всё это промчалось в памяти со скоростью ветра.

— Думаешь, я забыл, как ты меня подставил с тем пиром? — северянин сделал шаг вперёд. — Из-за тебя… из-за тебя столько медвеухих полегло… Это ведь ты подсыпал им отраву!

— Но-но, не надо таких громких слов! — оскалился Питт.

Тут демонстративно закашлял второй эльф. Бор напрягся и занял стойку.

— Спокойнее… не нервничай… У нас к тебе весьма важный разговор. Даже, можно сказать, предложение.

— Кто это? — кивнул Бор на неизвестного эльфа.

— Я - страж Дома ди Дазирэ, — слащавым голоском проговорил незнакомец. — Разрешите представиться — Шарль.

— Что вам обоим от меня надо?

— Может… прогуляемся? Зачем нам лишние уши и глаза? — продолжил эльф, указывая на кусты справа.

— Что-то у меня нет желания.

Шарль и Питт переглянулись и снова продемонстрировали своё миролюбие. Бор решился и прошёлся за ними вглубь густых зарослей.

— Гм! — начал Питт. — Ты ведь, Бор, понимаешь, что мы не по своей воле? Нас направил Пьер ди Ардер. Он просит напомнить тебе о Калистре ди Дусере…

— Напомнить? Я не страдаю забывчивостью!

— В этом никто не сомневаться, — перехватил разговор Шарль. — Просто возник ряд дополнительных… вопросов…

— Как вы вообще сюда попали? — грубо перебил эльфа Бор.

— Воспользовались порталом, — мягко промурчал тот, махая куда-то рукой. Очевидно, указывая, где расположен портал.

— Может, всё же выслушаешь нас? — встрял Питт.

— Валяйте.

— Кое-кто из слуг Бобровских доносит, что «царевич» ищет «астральный янтарь». Мы думаем, что эта штука требуется Калистру ди Дусеру, — чуть взволновано сказал Шарль.

— И что? — общение с эльфами не вызывало у Бора особого восторга. Ему хотелось поскорей покончить со всем этим.

Эльфы переглянулись.

— «Астральный янтарь» — вещица интересная… Она не валяется, где попало и применяют её не для поделок и украшений, — говорил Питт. — К Бобровскому прибыл один человечек. Зовут его Агафоном.

— И что?

— Он мастер своего дела…

— Да какого дела? Что за туман вы тут напускаете?

— Кто-кто, а Агафон прекрасно разбирается где искать и как выглядит «астральный янтарь».

— Всё равно мне ничего не понятно. Давайте так: я в ваши дела не особо хочу вмешиваться, но раз мы начали этот разговор, раз я согласился выполнить просьбу Пьера ди Ардера, то чётко поясните, чего от меня требуется. И на том разбежимся.

— Да что требуется! — вспылил Питт. — Ты ж не маленький! Неужто не понятно?

— Тихо, — примиряюще взмахнул рукой Шарль. — Говорить буду я. Согласны?

Бор и Питт стали сверлить друг друга глазами.

— Дело в том, — вкрадчивым тоном начал Шарль, — что Калистр ди Дусер частенько нарушает кое-какие наши правила особенно касательные запрещённой магии. Мы пока точно не можем сказать, для чего Бобровский пригласил к себе этого эльфа. Цель не ясна. Но судя по всему они оба что-то замышляют. У нас нет возможности даже опосредовано выяснить, что именно… «Царевич» весьма скрытен.

— И я вам нужен, чтобы войти в доверие к Бобровскому. Чтобы он рассказал мне про Калистра и «астральный янтарь». Верно?

— Ну да!

— А если не выйдет?

Шарль нервно заходил взад-вперёд. Полы его камзола разлетались в стороны, словно крылья птицы.

— На Тенебре, чтобы ты понимал, — продолжил эльф, — сейчас не спокойно. Особенно в преддверии Бала… Что-то затевается. И это что-то может быть связано с Калистром. Надо торопиться… Не всё так просто, как кажется с первого взгляда.

Бор нахмурился.

— Я вас обоих услышал.

— И?

— Что выясню — сообщу… Пьеру ди Ардеру. Но если Бобровский со мной не станет вести дел, то извиняйте.

Бор резко развернулся и выбрался из зарослей. А потом не оглядываясь зашагал к далёкому красавцу забору…

5

— Я из столицы! — сразу заявил Прутик.

Крутов, староста Старой слободки, растерянно заклипал глазами. Он чинно сидел за столом, что-то неторопливо записывая в толстенную амбарную книгу, и тут распахивается дверь, входит какая-то дылда и прямо с порога кричит, что она, видите ли, из столицы.

Оба человека смотрели друг на друга во все глаза. Они внимательно пожирали каждую деталь внешности своего оппонента, пытаясь получить хоть какое-то представление о том, кто перед ними. И как, следовательно, повести себя в дальнейшем.

Прутику в этом момент показалось, что он с головой нырнул в омут. В последнее время это ощущение возникало у него раз от раза чаще.

Новоград, потом Погостовая Яма, и вот — Старая слободка… Всё! Приехали! Конец пути…

Здесь всё было чуждое. Абсолютно чуждое. Сродни этому самому прыжку в омут.

Во-первых, этот темноводинский говор. Тарахтят-тарахтят, еле-еле успеваешь понять, про что речь.

Прутик тут же вспомнил выражение лица Бора. Тот вообще заметно напрягался, слушая болтовню слободкинских. Оно и ясно — северянину с Ингоса трудно приспособиться к менталитету местных людей. Семёну в этом случае было даже легче: как-никак он каниец, хоть и из Светолесья.

Во-вторых, на каком-то подсознательном уровне возникало устойчивое желание не общаться с местным населением. Отойти в сторонку и не общаться. Словно кто-то невидимый намеренно отталкивал тебя от них. И эта почти физическая «стена» разделяла посильнее говора.

Прутик вздохнул и в его голове отчего-то встала дорога к дому старосты…

Слободка в утренних хлопотах. Кое-где женщины доят коров, оттого чувствуется такой устойчивый запах молока. Коровы довольно мычат, ждут когда их отведут на пастбище. Там зеленая сочная травка — блаженство.

В иных дворах сгорбленные лохматые мужички копошатся у телег, сараев и в хлевах. Они стучат, чистят, копают, починяют… Работа нудная, неторопливая… необходимая. Потому и лица у мужичков тоскливые, нерадостные. Вот бы выпить в кабаке — тут и душе радость.

Стайки оголтелых малышей носятся вдоль покосившихся и поросших лободой заборов. Сердито гогочут встревоженные гуси, лают собачонки.

Воздух свежий-свежий, с запахами лесных трав. И одновременно в нём чувствуется эдакая нотка… тоски. Да, именно тоски. Прутик с удивлением понял, что каким-то чудом подобрал такое точное слово.

Послышался протяжный густой колокольный звон.

Всё правильно. Всё верно, ведь здесь тоже должна быть церквушка. Семён задумался и не заметил, как вступил в свежую коровью лепёшку.

— Фу ты, нелёгкая! — естественное желание вытереть обувь резко сменилось на отвращение ко всему слободкинскому…

Вот и сейчас, стоя перед Фомой Крутовым, Прутик скривился, словно вновь вступил в дерьмо.

Цвет волос старосты имел какой-то зеленоватый оттенок. Словно в его голове поселился древесный лишайник. Или болотная ряска.

«Тут всё одно большое-пребольшое болото, — тоскливо вздохнул Прутик. — О, Тенсес, и угораздило меня попасть в это… это… это…»

— Из столицы? Иди-ко! — заметно окая, переспросил после долгой паузы Крутов.

Он медленно, даже как-то демонстративно медленно, вытер перо, закрыл книгу, перевязал её алой тесёмкой. Потом встал и задумчиво почесал затылок.

— Се ить вы прибыли по поводу свиной кожи? Година нонче трудная… мы-но понимам, чо первейшее-но дело — война, и надо ить торопиться… То и кропочемся об оном. А-но как не успевам…

— Я не за кожей, — отпрянул Прутик, испуганный столь горячим оправданием неторопливости исполняемого указания.

— Чо? Вы не по кожу? Слава Тенсесу! А то, зазорно сказать… дубить кожу время ить, а Васька-жихарь, упился вусмерть…

Староста заулыбался, но в ту же секунду сообразил, что чуть сболтнул лишнего.

— А-а-а… а дык… пошто приехали-но?

Прутик открыл было рот рассказать, как Крутов «нашёл» ответ сам:

— По призраки знамо? От и добре! Я-то письмецо строчу одно… второе… а ответу нету… По поводу призраков-но ить? Верно?

— Да, — зачем-то кивнул головой Семён. — Приказали мне выяснить что тут да к чему. Как узнаю — отошлю доклад в Новоград.

— Славно… вот и славно…

Крутов довольно заходил вдоль стола.

— Как звать-то тебя, паря?

— Семён…

— Славно… а я ужо и до Лучезара бегал… нашово священника. Шептались мы с ним-но, думали-гадали… дескать, делать-то чаво…

Прутик вроде как понимающе кивнул. Он довольно быстро освоился с новой ролью и, даже с удивлением для себя лично, стал спрашивать про то да про сё. Староста охотно отвечал.

— Люди-но шепочутся по закуткам… Быват таки вечоры — боязно носа показати.

— А что Горлан Зыков? — спросил Прутик, вдруг понимая, что невпопад.

Крутов приподнял брови, пытаясь сообразить, куда катится разговор.

— Я слыхал, — быстро залепетал Семён, — будто сей человек как-то говорил, что знает, отчего в Старой слободке всякая нечисть взбаламутилась.

— Горлан? Н-дась… врёт ить небось, — махнул рукой староста.

— И всё же… может, подскажите, где его найти?

— Гм! Да он человек пришлый… в слободку редко забегат…

— А кто он такой?

Крутов пожал плечами:

— Зовёт собе гласом Белого Витязя. Ежоли, дескать, помочь кака нужна, то…

— Удивительно дело! Неужто вы, как староста, даже не ведаете, чем занимается эта личность в вашем городке?

Крутов быстро-быстро заклипал глазами. Он сейчас выглядел, как напроказивший мальчишка.

Семёну вдруг стало немного стыдно. Мало того, что он выдавал себя за иного человека, так ещё и отчитал (возможно даже безосновательно) своего собеседника. Вышло как-то некрасиво… непорядочно…

Прутик смутился, но попытался удержать свои эмоции внутри. Он натянуто улыбнулся и поинтересовался, где найти священника.

— Э-э… ну-у… в церкви… э-э…

Староста поправил пробор на голове и, уже не глядя в глаза Прутику, показал рукой в сторону предполагаемой церкви.

— Ясно… Спасибо, — Семён вновь улыбнулся и быстро вышел вон.

Солнце уже стояло высоко. Мысли в голове вились, как мошкара, то за одно, то за другое.

Прутик вытер испарину и скривился: жарко, душно… видно быть дождю.

— Семён, голубчик! — озорной звонкий голос заставил парня вздрогнуть.

Он резко развернулся и нос к носу столкнулся с ведуньей. Агния подмигнула Прутику и сделала шаг вперёд.

— Как зуб? Не ноет?

— А-а-а… спасибо, в порядке. А вы куда-то торопитесь? С корзиной-то?

Ведунья широко заулыбалась:

— Хочешь знать? Да за жабьей слизью бегу…

— Что? За чем?

— В этих болотах толстобрюхие жабы обитают. А их слизь… ох, какая нужная штука!

— Вы смеётесь надомной? — сжался в комок Прутик.

— Отнюдь… Йя сем паметно мудра жонка. Мо требно кува варсте всятки золье. То не желишь да би препроводаты? (Я ведь ведунья. Мне полагается всякие зелья варить. Не хочешь провести?)

Прутик покраснел. Он явно ощутил, как запылали его уши. Дыхание спёрло, речь пропала…

— Йа ж не кусца! (Я не кусаюсь!)

После этих слов Семён вообще впал в ступор. Ведунья взяла его за руку и вручила корзину.

— Пошли, что ли.

— Ага…

Сердце сладостно ёкнуло. По тело растеклось приятная истома.

На руках Агния по-прежнему были одеты перчатки. Стоило только Прутику сакцентировать на них своё внимание, как ведунья нахмурилась.

— Ищешь кого? — уже более серьёзным тоном спросила она. — Вижу, что ищешь…

— Да, есть некий Горлан Зыков. Все его знают, а где искать…

— А зачем он тебе?

— Гм!.. Так… поговорить…

Редкие прохожие явно сторонились Агнии. И это было так заметно, что Прутик сказал об этом вслух.

— Тут ко всем так относятся, — махнула рукой ведунья. — Я уж даже и привыкла…

— А что говорят, будто иногда по ночам в Старой слободке бродят… какие-то призрачные тени?

— Бродят… ещё как бродят! Ползут из проклятого замка.

— Откуда?

— Да вон — из тех руин, что на юге.

Семён остановился и проследил направление.

— Наверное, неуспокоенные души князя да его слуг, — с какой-то поддёвкой в голосе сказала Агния. — А ты чего спрашиваешь? Может, хочешь поглядеть на них?

— Я? Тенсес сохрани!

Агния тихо рассмеялась и взяла Семена под руку.

— Испугался? А вот Крутов — местный староста — желает поглядеть. Всё бегал ко мне, настойки волшебной просил.

— Зачем ему?

— Да, видно, не ему… а Лучезару…

— Это священник?

— Ага… Ему по должности нельзя с ведьмами да колдунами якшаться. Вот и ищет пути-дорожки, чтобы обойти запреты.

— А вы знаете, как бороться с призраками?

Агния отрицательно мотнула головой.

— Тут, в Темноводье, вообще полным-полно призраков, — сообщила она, останавливаясь. — Особенно в лесах.

— И вы не боитесь бродить в этих чащах? — остановился Прутик. — Вы знаете, когда мы ехали по Битому тракту, то на нас напал гигантский паук.

— Э-ка удивил! Ладно, давай корзину. Дальше я уже сама.

Они стояли на околице. Всего в паре десятков саженей виднелась плотная лесная стена.

Прутик как-то неуверенно протянул корзину и с опаской глянул на подступающие к слободке деревья.

— Коли хочешь знать больше, — озорно улыбнулась Агния, — приходи вечерком.

— К-куда?

Ведунья рассмеялась и не ответила. Она неопределенно мотнула головой и пошла по едва приметной тропе.

Прутик проводил женщину взглядом. Глаза пробежались по изящному стану, потом скользнули ниже… В животе проснулась приятная истома.

«Красивая… весьма красивая, — облизался Семён. — Может точно зайти?.. Только для дела! — осадил дальнейший бег расшалившихся мыслишек Прутик. — В конце концов, эта Агния кое-что знает… Глупо будет не выведать».

Оправдание было слабое, но Семён его принял…

6

В правом уголке окна виднелись серые лохмотья паутины. Длинноногий паук-старик мирно дремал возле укутанных в белый саван трупиков жирных мух.

Бор устал ждать. Сидеть в этой узенькой грязной светёлке было невыносимо тоскливо. Ему обещали, что Бобровский вот-вот выйдет из покоев, но проходили тягостные минуты ожидания и никто так и не появлялся.

Здесь стоял устойчивый запах плесени, сырости и ещё Тенсес его знает чего. К тому же было холодно. Никто не топил, хотя это ещё стоило делать, ведь сейчас стояли не такие уж и тёплые ночи.

Где-то издалека донеслись суетливые звуки обыденной работы стряпух, готовящих завтрак хозяину. И ещё Бор услышал недовольное ворчание склочной ключницы, которую заставляли вытягивать из кладовых какие-то припасы. Басили мужички в сенях, очевидно конюхи да прочие дворовые. Они лениво чесали языки, неясно кого обсуждая. Может и своего хозяина. А, может, и его гостей. Или своих соседей…

Бор зевнул и резко встал. Захрустели онемевшие суставы, заскрипела кожаная куртка. Бор от скуки потянулся к паутине и осторожно дёрнул за тоненькую нить. Паук тут же забился в исступлённой истерике, видно, решив спросонья, будто за ним пришла смерть в лице прибиральщицы. Сухие трупики мух и комаров едва слышно затарахтели в такт этой дикой пляски.

Слюда окна была покрыта тонким слоем серой пыли. Снаружи виднелись лишь неясные контуры предметов. Бор ткнул пальцем в эту пыль и стал рисовать. Лишь спустя секунду он вдруг сообразил, что у него вышел знак Святого Арга.

От удивления Бор даже попятился.

Тут послышались тяжёлые шаги и вскоре в светёлку вошёл грузный человечек.

— Иван Стефанович ить… пробудились… Я-но доложил йаму про вас… Он просил обождать…

— И долго? — недовольно поднялся Бор.

— Ну-у… полчасика… Но, а коли не могёте, то…

— Н-да! — резко оборвал слугу северянин. — Ладно, обожду. Но будь любезен, объясни-ка хозяину, что дело моё важное.

— Будет-но сделано.

Человечек тяжело развернулся, вздохнул и поковылял назад. Его спина сгорблена, правая нога иногда выволакивается (знать повреждена), во всём проглядывается эдакая изможденность… даже усталость… может, и от самой жизни.

Это старый слуга сего дома, сей семьи. И с молодым хозяином ему трудно. А приходится мириться, доживать свой век.

— Дело важное, — повторил про себя Бор.

Вспомнился разговор с Питтом и Шарлем.

Эльфы упрямо настаивали на том, что северянину нужно было втереться в доверие к Бобровскому. Их «смущали» тайные делишки меж «царевичем» и Калистром ди Дусером. В своём патологическом страхе перед опальным Домом, эльфам всюду мерещились заговоры.

По личному разумению Бора, скрывать то, что он из Сыскного приказа было бы неправильно. Но и бравировать этим особо не стоило. Нужна была «золотая середина». Пожалуй, стоило бы дать понять Бобровскому, что службой Бор тяготиться и вообще-то он желал бы большего. Возможно, даже намекнуть на нужду в деньгах. Пусть это и не так на самом деле, но образ наёмника может оказаться весьма кстати.

Бор вновь сел на скамью. Его мысли вдруг вернулись к Стояне. В сердце защемило, накатила душевная горечь… Снова северянин стал себя корить за то, что позволил собственным страстям и желаньям взять вверх над иными чувствами.

«Кстати, дорогой мой, — обратился сам к себе Бор, — ты не забыл про поручение Непоседы?»

На самом деле он не забыл о нём. Просто откладывал. Но делать этого долго не стоило.

Скрипнула и чуть приоткрылась дальняя дверь. Послышались голоса стряпух, и Бор, волей-неволей, прислушался к ним.

— А ты? — спрашивала одна.

— Так-но… Боги-то милостивы. Слава им за се!

— Слава! — соглашался первый голос. — Но сколько ить выходит?

— Ну… сама пощитай: оно две «новоградки» за три недели… А должок-то, почитай, двонадцать. Эх! Коли б не с хозяйского стола кормились… оно и вовсе бы тяготно было…

Женщина жалобно застонала. Бору даже показалось, что всхлипнула.

Н-да, — почесал северянин затылок. — Это тебе не Светолесье! Людишки здесь бедные, за каждую копеечку спину гнут с утра до вечера.

Тут послышались скорые шаги и в светёлку ворвался круглолицый румяный человек, одетый в длинный богато украшенный охабень.

— Ну-с! Кто таков? — сердито вопрошал вошедший. — Чаво надобно?

Бор поднялся, слегка поклонился, да так, чтобы в глаза бросился нагрудный знак Сыскного приказа, и глухо проговорил:

— Доброго здоровья, Иван Стефанович! Меня зовут Бором Законником.

Бобровский (а это был он) недовольно нахмурился. И всё же в его лице мелькнула некоторая растерянность.

— А разве ваш слуга не докладывал? — продолжал Бор.

— Ты ведь с Ингоса? — как-то недобро спросил Бобровский. — Я о тебе как-то слышал.

Иван Стефанович сложил руки на животе и задрал подбородок. Кончик его острой холёной бородки чуть задрожал.

Бор с некоторой неприязнью глядел на женские руки Бобровского. Его толстые пальцы были усыпаны богатыми кольцами. Ногти ухожены, кожа беленькая, молочная… Теперь стала ясна подоплёка того, почему Пьер ди Ардер назвал Ивана Стефановича «царевичем».

Северянин мимоходом глянул на свои ладони и пальцы. Потемневшая огрубевшая кожа, множество шрамиков да царапин, грязные пальцы и обломанные ногти.

Иван Стефанович тоже покосился на руки Бора. Но увидел лишь жилистые кулаки.

— У вас, господин Бор, ко мне какое-то дело? — красивые брови «царевича» согнулись крутой дугой.

— Гм! — откашлялся северянин. Он понимал, что с каждой своей фразой, либо жестом, или взглядом, теряет возможность наладить контакт с Бобровским. Надо было бы действовать несколько иначе. — Иван Стефанович… может мы с вами уединимся? Не хотелось бы, чтобы наш разговор стал достоянием ушей ваших слуг.

— Уединимся? Вот это слог! — улыбнулся «царевич». — Я как раз хотел отзавтракать. Можете присоединиться.

— Благодарю.

Они прошли наверх в широкую светлую комнату. Её обстановка говорила о том, что Бобровский любил кичиться своим богатством.

Бор остановился, окидывая взглядом убранство этой комнаты. В глаза бросился огромный шкаф, заваленный толстыми книгами, свитками и коробками.

— Люблю, знаете ли, комфорт! — мимоходом бросил Бобровский. Потом он что-то добавил на эльфийском. — Хотите вина? — спросил, и тут же не дожидаясь ответа налил его в бокалы.

— У вас были гости? — поинтересовался Бор.

Он взял бокал, чуть пригубил вино и сел в одно из кресел.

Бобровский не торопился отвечать. Он позвонил в маленький колокольчик А затем сел напротив северянина.

— Я люблю гостей? — фраза прозвучала с некоторым вызовом.

«Царевич» снова вздёрнул подбородок.

— Наверное, это были эльфы, — предположил Бор.

Лицо Ивана посерьёзнело:

— А от вас, я гляжу, не укрыть… Да, у меня есть друзья и среди эльфов. Разве это воспрещено?

— Я сказал просто так.

— Да? — Бобровский улыбнулся. — Вы знаете, у эльфов есть одна весьма примечательная черта: они каким-то чудом умудряются «превращать» недостатки в очень эффективное оружие… И ещё: они всегда платят. Особенно тем, кто облегчает душу… У вас, господин Бор, есть грешки, о которых вы не любите вспоминать? Которые прячете далеко внутри собственного разума?

— Они есть у всех, — спокойно отвечал Бор.

— Конечно есть… Я ведь наслышан о вас…

Тут в комнату вошли слуги. Они живо накрыли стол и молча удалились.

— Приступим к трапезе? — жеманно спросил Бобровский.

Он первым встал и сел за стол.

— Ну, что же вы? Прошу, — «царевич» указал на место напротив.

Бор неспешно поднялся и сел, как указали.

— Мне известна ваша… ле маувизе репутасьон… пур айнси дьер, — Бобровский сказал это все так, словно плюнул в лицо.

Его глаза, похожие на пустые колодцы, вдруг сверкнули непонятным блеском. Бор секундой позже сообразил, что именно эта самая «дурная репутация» и импонировала Бобровскому.

— Могу я вас попросить говорить по-канийски? — Бор одарил «царевича» своим «драконьим взглядом».

— Хорошо… Мне просто порой бывает легче выразить свою мысль по-эльфийски.

— Понимаю. Но я тогда, к сожалению, не буду способен понять эту вашу мысль.

— Я сказал, что мне известна ваша репутация…

— Дурная репутация, — поправил Бор.

Бобровский довольно заулыбался:

— Обезглавленные Северские, неоднозначные «подвиги» в Орешке во время его штурма… нападение на самого Избора Иверского… убийство какой-то девчушки в Молотовке… нападение на водяников… шашни с эльфами, особенно с семейством ди Дазирэ… Что ещё? — задумался «царевич».

— Пир на Мохнатом острове, — улыбнулся Бор, подсказывая очередную свою «проделку».

— Ах, да! И это тоже… Как видите, даже в такой дыре, как наша слободка, многое известно про…

— Я ни от кого не скрываюсь. И скажу вам вот что: многое, что говорят обо мне…

— …не соответствует действительности?

— Напротив: сильно недооценено. Надо бы приукрасить, да некому.

— У вас острый язычок, — хохотнул Бобровский.

«Язычок» он сказал с такой игривостью, что Бор сразу же напрягся.

— Кто же те добрые люди, что так «расхваливали» мою персону? — спросил северянин.

— Есть… есть такие… добрые друзья…

— Уж не эльфы ли? Те же ди Дазирэ? Питт? Шарль?

— О! Знакомые имена… А вы отчего же не едите?

Бор не был голоден. Но для проформы оторвал ногу жареного гуся.

— Я так понял, что вы не особо верите россказням друзей? — осторожно спросил северянин.

— Не во всё стоит верить. Думаю, вы это и сами понимаете… Кстати, так какое дело привело вас ко мне?

— Привело в Старую слободку, — поправил Бор. — Я не буду ходить вокруг да около. В столице сильно обеспокоены неким Белым Витязем.

Северянин решил идти ва-банк. Он вдруг подумал, что слишком долго барахтается в мутной воде, и пора бы уже сделать рывок. Во-первых, сразу станет ясно, кто друг, а кто враг. А во-вторых, другого пути сейчас просто нет.

— Вот оно что! — воскликнул Бобровский, но, казалось, он вовсе не был удивлён этим.

— Говорят также о смуте среди местных дворян. Во время бунта и захвата Орешка, кое-кто из них даже успел «отметиться»…

— Я про это слышал, — быстро проговорил «царевич». — Но хочу тут же сказать, что сам на то время находился далеко отсюда… очень далеко. И в местных склоках не участвовал.

— Поэтому я и обратился к вам, — мягко сказал Бор. — В конце концов, в таком деле нужны своего рода соратники.

— То есть вы мне предлагаете…

— Не надо торопиться с выводами. В Новограде считают вас весьма здравомыслящим человеком. Я говорил по этому поводу с Головниным — повытчиком Посольского приказа…

— О! Неужто с самим Головниным?

Бор кивнул и сделал небольшой глоток из бокала.

— Не только с ним. В общем, не хочу показаться подлизой и льстецом, — продолжил врать северянин, — но вам пророчат весьма головокружительную карьеру.

— Мне? — вот теперь Бобровский действительно удивился.

— В любом деле нужен стержень. Настанет тот момент, когда Белый Витязь, кем бы он ни был, сойдет с игровой доски. Навряд ли ему удастся удержаться на ней, уж коли в столице приняли соответствующие решения. И если выяснится его причастность к бунту в Орешке и прочим пакостным делам…

— Как я понимаю, никто не простил мятежа?

— Безусловно. Я думаю, вы слышали, что сделали с теми, кто попытался его продолжить в Новограде, сразу же после штурма крепости на мысе Дозорный?

— Кого-то казнили, кого-то сослали на рудники… А правда, что были некие списки дворян, так или иначе замешанных в этой крамоле?

— Так вышло, что эти списки были утрачены…

— То есть в Новограде не знают, кто из дворян Темноводья был причастен к бунту?

— Известно, что они хотели восстановления власти Валиров. А значит, к этому делу могут быть причастны те, кто ведёт свой род от императорского древа.

— Да тут любой дворянин — потомок Валиров! Даже я! Вы там, в столице ходите вокруг да около. Не видите самого главного! — Бобровский оскалился и вдруг стал покрываться пунцовыми пятнами. — Восстановление, как вы заметили, императорского рода — не более чем сказки для простого люда. Не более!

Бор сразу подумал о том, что тот нездоров и склонен к припадкам.

— Что же по-вашему главное? — чуть откашлявшись поинтересовался северянин.

— Спросите себя: кто те люди, которые попустительствуют делишкам Белого Витязя? — сощурившись, спрашивал Бобровский. — Попустительствует ни где-то далеко, а именно в столице!

— Что? — Бор по-детски наивно заклипал глазами.

— Да-да… Удивлён? Думаешь, эта личность, этот самопровозглашённый спаситель… Кании… кх-х… думал он единолично… кх-х…

— Но… но… То есть ваш посыл ко мне в том…

— …что Белый Витязь — это целая шайка! — закончил Иван вместо Бора. — Вы боритесь с призраками, как с реальными, так и с надуманными. Думаешь, никто в Новограде не знал, или не знает, что твориться в местных землях? Все эти бандиты в лесах. Все перекупки краденного… подпольный янтарь… кх-х…

Бобровский резко встал и прошёлся взад-вперёд. Он густо-густо покраснел и стал тяжело дышать.

— О, Тенсес! Как мне опротивело это болото! Этот гнидник! Просто остобрыдло!

— Темноводье?

— Кватох, мать их всех за ногу! Кватох! — взвизгнул «царевич».

Он вновь сел на своё место.

— Значит, мы ошиблись, — сощурился Бор. Он внимательно следил за эмоциями «царевича».

— Ты, Бор, слеп! — недовольно бросил тот. От волнения, он перешёл на «ты». — Слеп, как крот, который даже не знает, что его ждёт в одном лишь шаге…

— У крота отличный нюх. И не только.

— Однако, это не даёт ему шанса одолеть лису, тем более, коли он находится не в норе, а на поле, — ловко парировал Бобровский. — Ты полагаешь, что дело в каком-то Белом Витязе? А это лишь человек, и не думай, что стоит тебе его найти, как на этом всё и кончится! Дыма без огня не бывает!

— Ладно… ладно… я понял, что кое-что упускаю…

— Повторюсь: ты… вы все упускаете самое главное! А именно: тех, кто стоит за Белым Витязем.

— И снова спрошу: кто это? Вы их лично знаете?

— О! Попробуй, догадайся.

— Хватит играть в загадки-отгадки, — Бор вскочил на ноги. — Меня послали к вам в надежде найти сторонника… союзника…

Северянина раздражало то, что его начинали считать за недоумка. Хотя в голове всё же промелькнула мысль, что Бобровский прав: ведь Бор (что греха таить) иногда начинал тупить. И он сам это понимал. Однако досадовал, что сие так сильно бросается в глаза иным прочим.

— Дело — во всём этом, — Бобровский обвёл рукой комнату. Его речь стала мягче.

— В чём? — недоуменно вопрошал Бор.

— Всё это туман… дым… занавеска на окне… А за этим всем — истинные заказчики.

— Да кто же они?

— Если бы я точно знал…

Но было видно, что Бобровский имел какие-то намётки. Вот только делиться ими не хотел. Бор присел и примирительно проговорил:

— Мне кажется, мы с вами поняли друг друга. Я о союзе. Вы помогаете нам, а мы — вам. Верно?

— Возможно… Мне нужно время, чтобы подумать.

— Хорошо, но прошу вас не тянуть с ответом.

— Так что я получу взамен?

— Всё будет зависеть от того, что получит столица.

На самом деле Бор даже не представлял, что может получить Бобровский. Никаких договоров на этот счет у него не было. И если «царевич» согласиться… если так произойдёт…

«Надо написать Головнину… и Пьеру ди Ардеру, — решил Бор. — И написать так, чтобы обоим стало ясно: в этой партии одной из «фигур» следует повысить ранг. Иначе их дела пойдут прахом».

А Бобровский согласится, — в этом Бор был уверен. Он видел, как заблестели глазки «царевича». — Это не его отец, про которого в Новограде говорят не иначе, как о старом пердуне. Молодой, амбициозный, умный, богатый… Иван может оказаться той самой нужной «фигурой».

Кстати, будет весьма занимательно, если вдруг Белым Витязем окажется он сам. Хотя… хотя он навряд ли на такое потянет. А вот его отец…

«Н-да, Бор. Опасную ты игру затеял! — только теперь северянин понял, какой опрометчивый шаг он свершил. Этот «рывок» в мутных водах мог выйти ему боком. — Ладно, ладно… Не стоит пока паниковать».

7

Древний род Бобровских хоть и был связан династическими хитросплетениями с родом Валиров, но в своей знатности всё же поступался прочим фамилиям, ведущим непосредственное своё начало от императорской семьи. Далёкие предки Ивана в разное время роднились брачными узами с такими известными семьями как Краевские, Лизогубы, Тарнавские и даже Иверские. Однако это не дало каких-либо дополнительных преимуществ. Бобровские по-прежнему прозябали в Темноводье, даже не смотря на многочисленные старинные грамоты, в коих отмечались заслуги этой семьи.

Всё сии знания сейчас Бор и пытался как-то приспособить к собственной нужде.

Какое-то время оба человека молча ели. Каждый из них обдумывал услышанное друг от друга. Пауза затягивалась, потому Бор рискнул заговорить на вольные темы.

Так поначалу и пошло. Но в беседе невзначай зацепили женский пол.

— Отец спит и видит, чтобы окольцевать мою свободу, — смешно скривился «царевич». — Старшие братья уже давно с женами да детишками…

— Старшие братья? У вас есть старшие братья?

— Да… они в столице… Что вас так напугало? — возврат Бобровского к «вы», говорил о том, что он взял себя в руки. И та лёгкая паника, которую Бор наблюдал после разговора о помощи в борьбе с Белым Витязем, уже прошла, как дым, развеянный ветром.

— Вот не думал… что у вас есть братья, — заметил северянин.

Иван Стефанович беззаботно рассмеялся.

— Братья и братья! Нихаз с ними! Батюшка, честно говоря, не особо о них распространяется.

— Отчего? Что-то с ними не так?

— Не так, — лукаво улыбнулся Бобровский. — Видишь ли… старшие братья — безбатешные…

— Что? — недопонял Бор.

— Байстрюки, — радостно заулыбался «царевич». Судя по всему его это очень забавляло. — Так вышло, что я единственный из них истинный Бобровский.

— То есть… то есть это всё теперь ваше и ничьё больше? — поинтересовался Бор, обводя рукой комнату, однако подразумевая всё хозяйство «царевича».

— Ты говоришь о наследстве? — резкий переход на «ты» отразился в сознании северянина неприятным диссонансом. — Так вот: по закону оно моё.

— Н-да! Вот это… это… это…

— Вот именно! А отец не отстаёт. Ему нужен «продолжатель рода»… Если бы были живы Мудровы, он бы давно отцепился… Правда и я был бы уже «окучен».

«Царевич» тихо рассмеялся. Его лицо стало похоже на румяный блин.

— Удивительно… Ты, Бор, не смотря на все слухи, создаёшь впечатление порядочного человека.

— И что в этом удивительного?

— Просто… просто так сказал… Хотя, насколько я помню, вы, северяне, никогда не слыли интриганами.

Бобровский снова рассмеялся.

— Кто такие Мудровы? — спросил Бор.

— О! То старая история… Как-то моего отца выкупил из хадаганского плена его побратим — Глеб Мудров. Ну… вот мой батюшка и поклялся, что наши роды навек побратаются. Типа я должен был бы жениться на дочери Глеба.

— И что случилось?

— Гм! Трудно сказать… Слухи есть, правды — нет. Сгинули все Мудровы. Сначала жена Глеба странным образом умерла. Потом и сыны пропали… все, как один… А дочь, Василиса… она, кстати, гораздо старше меня… Так вот она вообще, говорят… э-э-э… того… Пошла на болота и там сгинула.

Бобровский нахмурился и стал нервно покусывать губу.

— Все вокруг полагают, что всему виной Крамольские. Повздорили они с Мудровыми, вот и результат…

— Что за Крамольские? — участливо спросил Бор.

— Да были тут… такие… из зуреньцев…

«Царевич» говорил неохотно. Каждое слово чуть ли не выдавливал. Бор решил подтолкнуть Ивана к откровенности.

— Я спрашиваю не из праздного любопытства, — пояснил северянин. — В конце концов, хотелось бы вникнуть в суть и предложить свою помощь…

— Помощь?

— А чего бы и нет? Я в некотором роде человек вольный. Даже не смотря на то, что как бы служу в Сыскном приказе. Вы ведь, Иван Стефанович, сами говорили, что у меня скверная репутация.

— И что? — посерьёзнел Бобровский. В его глазах вновь сверкнул огонёк интереса.

— За определённую мзду… вы можете воспользоваться ей… моей репутацией… И при этом ваша нисколько не пострадает. Всё так и останется за мной.

Бор широко улыбнулся. «Царевич» мигом облизал пересохшие губы и стал отчего-то потирать свои пухлые ручонки.

— Это… это… над этим надо поразмыслить…

— Хорошо… я могу обождать.

Бобровский еле скрыл своё удовлетворение. А оно так и проступало на румяном лице.

— Так кто такие Крамольские? Что за конфликт у них вышел с Мудровыми? — спросил Бор.

— О Крамольских мне мало что известно… достоверно… Только слухи.

— Какие?

— Про Ядвигу… это… в некотором роде глава семейства… Кто она да откуда заявилась, мне доподлинно не известно. Ядвига каким-то образом умудрилась втереться в доверие к старому князю Адриану…

— Это последний из Валиров? Того, которого постигло проклятие эльфов?

— Того самого. Когда не стало ни Адриана, ни его дочери, Ядвига вскружила голову Глебу Мудрову. У того как раз только-но жена умерла. Вот он и решил взять в дом Крамольскую… Даже не смотря на то, что у той уже был сынок… и говорят, что он тоже… байстрюк…

Бобровский сощурился и недобро улыбнулся. Его губы скривились в тонкую полоску.

— Народ в отцы этому сыночку приписывает самого Адриана, — и вновь сказал, что плюнул.

— Да? Так он почти что прямой валирской крови? — такой факт весьма заинтересовал Бора.

— Хм! Прямой! Кто ещё прямой, тут бабка надвое сказал. Мы, Бобровские, как и Северские, Добролюбские и сто иных прочих родов, тоже ведь свои начала ведём не от мясников и плотников. И мало ли что там по светёлкам дворовые брешут! Валирской крови!

Было видно, что Иван сильно злился. А значит, слова про шашни Ядвиги с Адрианом могли быть правдой.

— Я не хотел вас ничем обидеть. Просто уточнял, — примирительно сказал Бор.

— Угу… Ладно, я вспылил зазря… Ядвига, надо сказать, та ещё была баба! Красивая до безумия! И хитрая! Даже коварная. Батюшка её за то не любил. Она ведь мужиками крутила, как перепёлками на вертеле. Да ещё зналась с какими-то странными личностями.

— Это какими?

— Нихаз его знает! Меня здесь на тот момент не было… А если по слухам, то с эльфами… и вроде из Дома ди Дусер…

Бор аж присвистнул.

— Но это всё слухи, — быстро повторился Бобровский.

— А кто же тогда отец её сынка?

— Мстислава?

— Кого?

— Так звали… сыночка…

— Хорошо, и кто его отец? По правде.

— Я, что скрывать, склоняюсь к мысли, что от Валиров в нём… что-то есть. Но могу и ошибаться…

«Царевич» скривился и тяжело вздохнул.

— Мы немного отвлеклись, — проговорил он. — В общем, что-то не заладилось между детьми Мудрова и Крамольской. Отсюда весь сыр-бор. А, может, дело ещё и в том, что Ядвига желала прибрать к своим рукам хозяйство Глеба. А сынка своего сделать единственным наследником… Сейчас, конечно, никто достоверно о сём не расскажет. Всё домыслы.

— А где делись Крамольские?

— Не знаю… Уехали… пропали… может, сгинули… Или нашла Ядвига себе нового дурачка. Я ведь в то время был далеко отсюда. Учился. Когда приехал, то наречённой Василисы уже не было. Кстати, я уже говорил, что она была несколько старше меня?

— Угу, — кивнул головой северянин.

— Нравишься ты мне, Бор, — заметил «царевич». — Чтобы там не рассказывали… а ты кажешься мне достойным человеком.

— Так сразу и достойным! — удивился северянин.

— Ну… не сразу… Вот гляжу не тебя и в толк не возьму, как ты умудрился меня разговорить?

— Старался.

— Ну да, в Сыскном-то приказе дураки не служат. Верно?

Внизу что-то грякнуло, брякнуло, покатилось по полу. Послышался чей-то недовольный голос, потом женские причитания.

— Де ить? — расслышал Бор слова незнакомца.

Снова бабьи сопли. Грохот. Через несколько секунд — скрип лестницы.

Лицо Ивана Стефановича вытянулось, стало землистого оттенка. Он перестал есть и резко встал.

Топ… топ… топ… Вот появилась голова… за ними плечи… Секунда и в комнату ворвалась мрачная туча. По другому и не скажешь.

— Отец? — несколько наигранным тоном проговорил «царевич».

— А ты-но чо думал? — рыкнула туча и стремительно подошла к краю стола.

Бор успел оценить мощь и напор Бобровского-старшего.

Высокий, кряжистый, шириной с дуб, с изуродованной в давешнем бою щекой, мощной бычьей шеей, переходящей в крепкие плечи — отец Ивана был абсолютной противоположностью своему рыхлотелому сыну.

Мрачная личность, — мелькнуло в голове Бора.

Такая же мысль, пожалуй, посетила и голову Стефана. Он поправил густые усы и взглядом, который в народе называют «сумеречный», прошёлся по северянину вдоль и поперёк. И всё это абсолютно не поворачивая головы, одними лишь глазами. Смерил, оценил… сделал вывод… За какую-то секунду-другую. Потом глава семейства приблизился к сыну и без всяких «здравствуйте» грозно спросил:

— Тобе ить не икалось?

— Что? — Иван нервно облизал губы и покосился на Бора.

Очевидно, встреча с отцом не сулила «царевичу» ничего доброго, а присутствие чужого человека, ставшего невольным свидетелем будущего разговора, ещё больше смущала Ивана.

— Где ить твои эльфы, ядри ихню мать? — спросил Стефан, оборачиваясь вокруг.

Бор тут же увидел на его гладко выбритой макушке старый морщинистый рубец — след от удара мечом.

Слово «эльфы» Стефан произнёс так, словно сказал «собаки».

— Опять-но кутил с ними ночь напролёт? — продолжал отец. — Я тобе сто разов говорил…

— Здесь никого нет! — злобно огрызнулся Иван.

Стефан мотнул головой в сторону северянина:

— Это-но чо за хрен такой?

— Так… он мне помогает…

— В чём… ить? Пить беспробудно?

— Да хоть бы и так! — сжал челюсти «царевич».

Отец сел и тут Бор сообразил, что он глядит на знак Сыскного приказа. Стефан молчаливо мял ладони, потирал пальцы, видно собираясь мыслями.

— Может ить твой приятель нас оставит? — хрипло пробасил Бобровский-старший.

Этого хотел и Иван, но после этих слов он мгновенно передумал. Очевидно, в голове сына созрел некий план использования Бора, как своего рода щит.

— Ты опять станешь мне говорить о невестах, — «царевич» сел и потянулся к бокалу. — Ещё одну нашёл?

— А если-но и так?

— Так? Ну тогда сам на ней и женись!

— Мне ить… это усё остобрыдло! — гаркнул Стефан. — Достатнё глузувати!

Он звучно шлёпнул себя по толстой ляжке и встал.

— Будь-но отже, како скажу я! И коли ты, сосунок, вздумашь мне перечить…

Глава семейства надвинулся на Ивана, нависая над ним всем своим мощным телом. Его лицо приобрело багровый оттенок.

Бор никак не мог взять в толк, отчего же Иван так упорствует в женитьбе. Что в этом всём не так?

Обычно семейные тайны на глаза чужакам не выставляют. Большей частью они остаются храниться между членами этой самой семьи.

— Сызнова по ней сохнешь? — прорычал Стефан, не по понятно кого имею в виду под словом «ней».

Лицо Ивана вновь стало пунцовым. Бокал в его руке слегка задрожал.

— Я поступаю так, как того хочу сам! — сквозь сжатые зубы ответил «царевич».

— Не хошь по-доброму? — просипел Стефан. — Эй, ты, северянин! Дай-ка намо лук. Живёхонько! И стрелы тож!

Бор неспешно встал и снял со стены эльфийское оружие.

— Ну-ка, пошли! — скомандовал старший Бобровский и поволок за собой сына.

Очутившись на дворе, Стефан выхватил из рук Бора лук и колчан со стрелами.

— На, держи! Стреляй-но!

— Куда? — не понял Иван.

— Куды хошь! Одесно, ошуйно… на север… на юг… Куды стрелка свалится, тамо и будь-но те невеста! Ха-ха!

«Царевич» сощурился. Его губы скривились в нервной ухмылке.

— Ты этого действительно хочешь? — глухо спросил он.

— А чо мне прикашь делать? Скоко-но я ить буду жадать, коды ты… твою мать… обзавёдёшься жонкой?

Иван резко натянул лук и выстрелил вверх. Бор успел увидеть начало полёта стрелы, но невесть откуда поднявшийся шквальный ветер подхватил её и через мгновение унёс куда-то на юго-восток.

— А теперь иди сам и ищи! — резко бросил Иван и, швырнув наземь оружие, решительно пошёл в дом.

Стефан еле-еле сдержался. Было ощущение, что он сейчас просто лопнет от переполнявших его чувств. Тут в око ему попал силуэт стоявшего позади Бора.

— Вот чо, северянин… как онамо ты сказал тобя зовуть?

— Я не говорил… вам не говорил…

— Да? Ты ить из Сыскного приказа? Онже сыщи мне сию стрелку.

В голосе Стефана прозвучали властные нотки. Такие, которым стоило бы подчиниться.

— Что? — Бор напрягся.

— Пойдёшь та й найдёшь енту срану стрелку. Договорились? — каждое своё слово Стефан говорил так, словно вколачивал гвоздь.

— Нет. В чём моя выгода?

Стефан молчал. Его водянистые глазки бегали туда-сюда.

— Коли ты товарищ мойаму сынку… то выполнишь сие дельце, — старший Бобровский упёрся взглядом в глаза северянину.

— А коли не товарищ?

— Думашь, я не допетряю чаво ты прискакал из самой-но столицы?

— Тогда вы понимаете в чём может быть мой интерес.

— Гм! — на лице Бобровского отразилось недовольство. — Озолочу, коли найдёшь стрелу, — как-то устало сказал он.

— Деньги меня не интересуют.

— Енто худо… А чо ты тоды хошь?

— Хороший вопрос…

Бор, молча, прикинул все «за» и «против». А потом сказал:

— Я сделаю, как вы просите. Но в будущем… в будущем за вами останется должок. Надеюсь, я ясно выразился.

— Ясно…

— То есть: мы договорились?

— Да, — выдавил из себя Стефан.

— Ладно… надеюсь ваше слово крепкое.

— Я ить Бобровский!

Бор какое-то время мерился взглядами со Стефаном, а потом спросил:

— Вы точно уверенны, что мне стоит искать стрелу, а не привести назначенную вами невесту со словами, что жребий пал на неё? Может, взять из колчана ещё одну стрелу и…

— Нет! — резко оборвал Стефан. — В таковых-но делах лукавити не стоит. И я, и мой сын погорячились. А следовательно, сей-но выстрел есть суд богов.

Бор понимающе кивнул, а сам негромко заметил:

— Боги всё привыкли делать нашими руками.

— Да-да… нашими, — рассеяно пробормотал Стефан.

— А если стрела не приведёт меня к невесте?

— Тоды… тоды енто дужо худо… Для тобе. Теперича я ить ясно высказатися?

— Пойди туда, не знаю куда. Найди то, не знаю что.

— Я ить, северянин, уж-но знаю, кто ты такой. Командор мне поведал…

— И?

— Край наш тихой… леса дремучи… Аж-но местные порою ить пропадають.

— Вы, господин Бобровский, не торопитесь угрожать. Это может оказаться глупой ошибкой.

Стефан сощурился и уже более мягко сказал:

— Я ить не хотел бы затевати свару… с Сыскным-то приказом… Тому прошу у тя. Добром прошу.

Бобровский погладил свои усы и двинулся куда-то за дом.

А Бор вдруг подумал, что сегодня ему «везёт» на всякую всячину. И вот вопрос: к чему это всё произошло? Зачем боги сделали его свидетелем чьих-то семейных дрязг? И ещё: хорошо ли это, али плохо?

— Ладно, поглядим, что да как, — пробормотал под нос Бор и пошёл прочь со двора…

8

Удел Валиров — десятки вёрст тишины… Так вот шагаешь по глухим тропам день за днём, и может статься так, что ни разу никого не повстречаешь.

Край сей по-своему красив: густые, порой непроходимые леса со сказочными названиями — Зачарованная пуща, Берложья чаща, Окаянные дебри; редкие озерца с темной водой, которые рассыпаны по Уделу томным ожерельем; полоски болот (особенно их много в юго-восточной части Темноводья за Ружской пущей), густо поросших осокой, хвощом да багульником; заливные луга вдоль Малиновки — самой крупной реки этого аллода. Её воды начинают свой бег где-то на северо-востоке в горах. Крутой дугой она отсекает Удел Валиров от остальной части Темноводья, словно отгораживая всех тут живущих от иного мира, аки мамка, что оберегает своих деток, прикрывает собой. И вот в конце концов она впадает в море… Но то уже другая сторонка.

С Малиновкой связано немало историй и легенд сего края. Немало сложено сказок, преданий да песен.

«Да вот хотя бы эта», — Первосвет глубоко вздохнул, чуть прикрыл глаза и негромко затянул:

Ты, река ль моя, речонька.

Ты, река ль моя быстрая!

Течёшь речка, не колохнёшься.

На крутой бряжок не взольёшися.

На крутой бряжок не взольёшися,

Желтым песком не взомутишься…

Конь громко храпнул и мотнул головой.

— Нравится? — приподнял брови Первосвет. — А вот коли б ты слыхал, как у нас её бабы поют… Аж-но душа перевёртывается.

Дорога дошла до Маковой развилки. Налево — путь через Моховые Кручи к Черной переправе, а далее к Лешне. Направо — к Речице — мелководной лесной протоке, а уж оттуда рукой подать до Кудыкиной Плеши. А коли ехать прямо — попадёшь в Зачарованную пущу, а за ней уж и до Жодино недалече.

— Аки богатырь на перепутье, — подзадорил сам себя Первосвет.

В глаза сразу кинулись лошадиные следы у лужицы. Всё бы ничего, да вот конь тот был не подкован.

— А ну тпру! — Первосвет лихо соскочил с седла и подошёл к следу поближе.

Присел, пощупал пальцем, прикинул размер и делано замотал головой.

— А-ну видишь-но как! — гигант огляделся по сторонам. — Что за зверь такой тут хаживал? След хоть и лошадиный, а какой-то не такой… Единорог? Так то сказки.

Первосвет улыбнулся.

— Конечно, сказки… Хотя, коли б увидеть сего зверя — мне точно бы счастье улыбнулось.

Конь вновь громко всхрапнул.

— Вот-вот, я и говорю, — поднялся Первосвет.

След копыта был весьма крупным. Да и впереди маячила Зачарованная пуща — место заповедное, тихое. Тут в старинные времена люди не раз видали единорогов. Так что не удивительно, что в голову Первосвета пришли мысли о сих загадочных существах.

Говорят, последние единороги живут на Святой Земле… где-то на Эльджуне, что ли… А тут, в Темноводье, они встречаются лишь в сказках, а не на яву, — рассуждал Первосвет, ведя коня под уздцы.

Парень прошёл шагов двадцать, всё поглядывая по сторонам, ожидая найти ещё один след.

Слева что-то ярко блеснуло. Но только на миг. Первосвет замер, пытался отыскать глазами этот неизвестный предмет.

Кажется, он должен был быть вон за тем папоротником, — словно уговаривал сам себя гигант. Он отпустил поводья и, наклонившись вперёд, нырнул под косматые ветки. Два-три шага и вот на бурой сырой земле лежал гладкий прозрачный камешек…

— Ёлки-палки! Это что за штука такая? — Первосвет наклонился и поднял камешек, размером с голубиное яйцо. — Неужто диамант кто обронил?

Гигант осторожно провёл пальцем по гладкой не ограненной поверхности. В своей жизни Первосвету ни разу не приходилось видеть ни одного алмаза. Слышать слышал, но чтобы вот так… в лесу… запросто валялся диамант…

— Нет… нет… Откуда? Ерунда! — парень облизал пересохшие губы.

На голову что-то капнуло. Кажется, начинался дождик. Даже сквозь густые ветки, было вполне видно, что небо относительно чистое. Очевидно, набежала какая-то маленькая тучка, которая скоро уйдёт и…

Первосвет громко ойкнул, поскользнулся и не найдя под ногой никакой опоры с шумом полетел вниз по небольшому, но крутому склону холма.

Держись, брат, сейчас будет больно! — промелькнуло в голове у Первосвета. Он едва успел прикрыть лицо руками, чтобы ветки и сучья не оцарапали кожу и не выкололи глаза.

Осознание глупой беспомощности, как результата собственной невнимательности, разозлила гиганта до глухого бешенства. Ноги дрожали, руки тоже… Хорошо, хоть голова цела. И кости не сломаны. А то в иной раз…

И в этот момент с правой стороны послышался ужасающий треск ломающихся веток, затем рёв. Первосвет попытался вскочить на ноги, снова поскользнулся, и тут из кустов выскочило громадное черное нечто.

— Твою мать! — от ужаса Первосвета чуть не парализовало. — Медведь!

Нервы натянулись, словно канаты. Руки сами собой пытались нащупать хоть какое-то подобие оружия.

— Приветствую вас, добрый человек! — послышалось с другой стороны.

Первосвет повернул голову на голос. Подле орешника стоял высокий человек в глубоком капюшоне. В левой руке он держал длинный крючковатый посох.

— Ну и напугали вы нас, — продолжал говорить незнакомец. — Свалились, как снег на голову.

— А-а-а… кто ещё кого напугал! — сиплым голосом проговорил Первосвет, косясь на зверя.

Первосвету было стыдно признаться, но он действительно сильно испугался. И за что себя сейчас корил. Как мог, ведь не маленький!

— Не бойтесь, он вас не тронет, — уверенно сказал человек.

— Надеюсь… Вы друид? — осторожно спросил Первосвет.

Незнакомец кивнул и наклонился.

— Ух ты! Слеза единорога! — в ладони у друида показался тот самый диамант.

— Этой мой… Когда падал, уронил.

— Ваш? — удивился незнакомец.

— Я его нашёл… у дороги…

— Вам несказанно повезло. Это слеза единорога.

— И что это значит?

Друид прислонил свой посох к дереву, затем приблизился и протянул руку с целью помочь Первосвету подняться.

— Меня зовут Велеслав, — представился незнакомец.

Он скинул капюшон и широко улыбнулся.

У друида было круглое лицо, и явным акцентом на нём выделялись аккуратные пушистые усы, заканчивающиеся не менее аккуратной шкиперской бородкой. Волнистые каштановые волосы разделял напополам ровный пробор. Толстые совиные брови встали вразлёт, а из-под них на Первосвета пристально уставились ясные серые глаза.

Велеслав был довольно высоким мужчиной средних лет, одетым в простую кожаную куртку, подпоясанную широким ремнём. Она была расшита какими-то непонятными узорами и украшена большим количеством вороньих перьев.

— Держите! — с этими словами друид вернул Первосвету диамант.

— Спасибо, — растерянно поблагодарил тот. А потом словно оправдываясь, зачем-то сказал, что его лошадь наверху.

— Куда путь держите?

— В Жодино.

— А-а… славное местечко…

Друид хотел понравиться. Видно то, что его медведь напугал путника, и самому Велеславу было не по душе.

Первосвет покрутил в руках камешек, периодически поглядывая на сурового старого зверя. Тот послушно сидел в сторонке, делая вид, что ему всё равно, что происходит.

— Вы сказали, что это слеза единорога, — проговорил Первосвет. — Почему?

— Потому что это так и есть. Разве не слыхали, что в Зачарованной пуще можно повстречать единорога?

— Слыхал. Но это… сказки?

Друид, казалось, удивился такому замечанию.

«Да он верит! Действительно верит в бабкины бредни!» — Первосвет даже закусил губу, чтобы случаем не ляпнуть лишнего.

А потом вдруг вспомнил:

— Ой, я ведь… я ведь на дороге след видел…

— След? Чей? — Велеслав, кажется, взволновался.

— Ну… не знаю… может и единорога… («Вот ляпнул! Ну, дурень!»)

— Покажете?

— А вы что же их разыскиваете? — поинтересовался Первосвет, поднимаясь вверх по склону.

Он уже взял себя в руки. Совладал, так сказать. С временным проявлением страха. Теперь друид не казался подозрительным.

— Типа того, — пожал плечами Велеслав. Он старался не отставать от гиганта. — На Моховых Кручах сыздавна единорогов встречали.

— И не только, — нахмурился Первосвет. — Говорят, тут раньше полным-полно лютоволков было. В стародавние времена-то… до Катаклизма…

Друид ничего не ответил. Его медведь оставался внизу подле кустов. Складывалось такое ощущение, что тот задремал. Но у Первосвета не было желания проверять этот факт. Он лишь кинул косой взгляд на зверя и продолжил подъём.

«И удивительно, что я себе шею не сломал! — пробурчал гигант. — Идти под гору — так полчаса, а как катился вниз, то и секунды не прошло».

— Вот тут… на этом месте, — Первосвет подвёл друида к деревцу, под которым он нашёл диамант. — А след был вон там, на дороге… возле той кочки…

Велеслав присел, поковырял руками почву, и даже понюхал её.

— Вам известно, почему единороги плачут? — вдруг спросил друид.

Первосвет в ответ лишь пожал плечами.

— От счастья… от счастья… Тому, кто найдёт слезу единорога — очень повезёт.

— Да? В чём?

— Я не провидец… а всего лишь передаю вам слова поверья.

Друид поднялся и как-то странно поглядел на Первосвета.

— А вы ведь местный? — зачем-то поинтересовался Велеслав.

Прозвучало так, словно друид осуждал Первосвета. Мол, «жодинец», а ничего не знаешь!

— Местный. Это что-то меняет?

— Нет… просто удивительно…

Что именно «удивительно» друид не пояснил.

Первосвет вскинул брови, подошёл к своему коню, поправил сбрую и ловко вскочил на круп.

— Ну, всего вам доброго! — проговорил гигант, чуть пришпоривая лошадь.

— И вам! — несколько отстранёно отвечал Велеслав.

Скрывшись за поворотом, Первосвет осторожно оглянулся и облегчённо вздохнул. Поведение Велеслава его немного пугало. Хотя, чего ещё ожидать от друидов? Они людишки странные. И мысли у них странные…

Первосвет пытался вспомнить, что вообще знал про друидов. Выходило так, что кроме домыслов и слухов ничего конкретного.

Хотя, в этом следует винить всё общество. Все вокруг будто и не замечали этих людей. Не интересовались их жизнью, а те, соответственно, не выставляли её напоказ.

Когда-то Бернар говорил, что у друидов даже есть своя письменность. Правда, скорее всего перенятая у древних эльфов.

«Вот взять Стояну, — бормотал себе под нос Первосвет. — Кто? Что? Где? Какой вопрос не задай, а чёткого ответа не будет».

И тут Первосвет себя осадил: негоже так говорить о жене товарища.

Его охватил стыд, и он тут же переключился на Велеслава.

Странная всё же личность. Бродит по лесам со своим медведем. Как неприкаянная душа! Ищет чего-то? Ты видел, как он на диамант пялился? Аж облизывался!

Первосвет незаметно для себя пришпорил лошадь, переводя её в галоп. И при этом снова оглянулся: не крадётся ли кто за ним?

Лес вокруг потерял свою привлекательность. Порою мерещилась всякая всячина. А в голову заползали истории, слышанные в детстве. И про ведьм, и про нечисть, и про гадину всякую, коей в стародавние времена в этих краях было видимо-невидимо.

«И чего только люди не придумают», — успокаивал себя Первосвет.

Ему вновь вспомнился друид и тот странный блеск в глазах, после упоминания о единорогах.

Но вот дорога вышла из лесу недалече от бережка Малиновки. Здесь уже начинался Длинный луг. Над густой травой летала тьма тьмущая насекомых — бабочек, пчёл, жуков, мошкары. Тут же гоняли стрижи да ласточки. Через дорогу шныряли мыши.

Первосвет приосадил коня и поехал не спеша.

Становилось жарко. Даже душно. Очевидно, в преддверии дождя. И в доказательство сему, далеко в небе появилась тёмно-сливовая туча.

Прибрежные луга тянулись почти до Жодино. Дорога змеёй вертелась туда-сюда, проходя меж крутобоких холмов.

Первосвет вдруг вспомнил, как ехал по ней с отцом, когда отправлялся на службу на аллод к Клементу ди Дазирэ. Как ночевали в поле, говорили о всяком разном. Посмеивались, шутили… А в душе прятался страх. И Первосвет старательно его давил, пытаясь хорохориться, чуть бахвалиться… лишь бы отец не увидел, как ему страшно… Но тот всё видел. И по-своему пытался приуспокоить сына.

Потом была Старая слободка… портал… и…

Сердце вновь защемило. На глаза навернулись слёзы. А память вдруг выдала тот странный сон, который Первосвет рассказал Бору.

— Что-то неприятное? — поинтересовался северянин.

— Ну… ну… мне снился Ратный приказ. Что я там с кем-то бился…

— Победил?

— А? Наверное… по крайней мере, был среди тех восьми человек, которых позвали дальше. Помню, как нас привели к какому-то каменному дому и стали проводить мимо целой кучи дверей. Приказывали оставаться подле них. Мне достались последние… Я видел, что когда распахивались двери, то из них выбегали какие-то… непонятные существа… чудовища… Парни начинали с ними драться.

— А ты?

— Я ждал своей очереди. Готовился. Достал оружие и ждал. Когда распахнулись мои двери, навстречу выполз… ребёнок… маленький, смешной такой. Ты знаешь, я сразу было подумал, что это какой-то обман… что ребёнок не настоящий.

— И что ты сделал?

— Замахнулся и… и… и потом я взял его на руки… вошёл внутрь. Там была небольшая уютная комнатка. У белой печи хлопотала женщина… молодуха… её лица я не видел… но точно знал, что это моя жена… Я сел за стол и стал кормить ребёнка… Это был мальчик. Крепенький, пузатенький… Слушай, Бор, вот к чему такой сон? А?

— Не знаю, честно не знаю. Возможно, боги хотели тебе что-то рассказать, — северянин стал нервно поглаживать бороду. А на его бритых висках отчего-то проступила испарина.

— Что?

— Не знаю… Хотя… может, они говорят, что ты не рождён для военного ремесла… Ведь в твоём сне остальным бойцам предстали кто? Чудовища. А тебе? Ребёнок… и жена… и дом…

В небе громыхнуло. Первосвет дёрнулся и задрал голову. Тёмно-сливовая туча закрыла больше половины неба и вот-вот должен был начаться дождь. Пришлось свернуть с дороги и поехать к опушке леса: там всё же лучше, чем мокнуть в открытом поле.

«Сон… странный сон… И почему он снится сейчас? И здесь, в Темноводье? — Первосвет чуть пришпорил коня, а в это время на макушку свалились первые холодные капли. — Неужели Сарн говорит мне, что я должен вернуться домой насовсем? Что должен оставить Ратный приказ?»

Когда же Первосвет достиг первых деревьев Зачарованной пущи, дождь припустился с такой силой, будто хотел смыть всё что есть на земле. Гигант постарался быстро соорудить шалаш, но всё равно промок.

Не прошло и получаса, как туча ушла восвояси. Первосвет решил сегодня уже не продолжать свой путь, а остаться на ночлег. Тем более нужно было просушиться.

После дождя все запахи разом поменялись. Потянуло сыростью, влажной землёй. И одновременно воздух казался чище.

Где-то вдалеке рюмили зяблики. Проснулась одинокая кукушка.

Первосвет неторопливо развёл костёр, развесил одежду и принялся ужинать.

Быстро вечерело. В сизом небе зажглись первые звёзды. А со стороны Малиновки пополз серый липкий туман. И хоть не было ни малейшего дуновения ветерка, но ухо прекрасно слышало, как стали тихо стонать стволы старых осин, как затрепетали ветки полуголых берёз… Вдалеке заухала сова… зашуршала листва под звериными лапами…

Ночевать в лесу — не всякий сможет. Тем более в одиночку. Со всех сторон начинает мерещиться Нихаз его знает что. А ещё неожиданно вдруг осознаёшь собственную беспомощность перед силами природы.

Первосвет тут же подбросил веток в костерок и подумал про Бора: «Интересно, а ему страшно бывает?»

Хотелось верить, что нет.

Первосвет примостился, укутался и попытался задремать. Но тревожные мысли в голове нервно топтались, шушукались, не давая уснуть.

Гигант досадно прикусил губу и даже про себя «прикрикнул»: «Да заткнётесь вы или нет?»

А мыслишки в ответ: «О! Какая непростительная глупость — остаться заночевать в Зачарованной пуще. А если выскочит кто из чащи? Или змея приползёт. Или паук набросится!..»

От последней мысли Первосвет аж подскочил.

Он не был трусом. Но в сегодняшний вечер его буквально всё пронимало. Или то местность виновата, или дневные воспоминания, насыщенные неоднозначными событиями. Первосвет нервно дёргался от любого шороха. Иногда ему сквозь полуприкрытые веки чудилось, будто деревья оживали и тянули к нему свои корявые ветки-руки. Сейчас схватят за горло, свяжут по рукам и ногам, и… и…

На дальнейшее фантазии не хватало.

Громко хрустнула ветка. Первосвет сел и только теперь сообразил, что прозевал, когда погас костёр.

Он подтянул поближе скеггокс и внимательно стал вглядываться в темноту леса.

Кажется, никого. Показалось…

И снова — хрясь! Это треснула следующая ветка, значительно левее предыдущего места.

Глаза выловили странное громадное тёмное пятно. Казалось, что оно медленно движется мимо кривых древесных стволов.

«Зверь какой-то, — подумалось Первосвету. — Волк, небось?.. Нет! Великоват будет… Олень, что ли? Или тур? Хотя, откуда тут туры?»

На какое-то мгновение глаза уловили лёгкое голубоватое свечение…

— Твою мать! — поднялся Первосвет, прижимая к груди топор. — Что это за хреновина?

Тёмное пятно замерло, а голубоватая палка, торчавшая на его башке, засветилась чуть ярче.

А потом всё пропало. Как отрубило. На Первосвета навалилась дикая усталость. Он послушно опустился вниз, его веки спешили закрыться. Ещё минуту-другую парень пытался бодрствовать, но организм не выдержал и сознание провалилось в тяжелый сон…

— Ку-ку! Ку-ку!

Первосвет вскочил, перецепился через скеггокс и покатился по траве.

Стояло раннее утро. Золотая заря окрасила небосклон. Над Малиновкой парило, казалось она укуталась в лёгкую полупрозрачную шаль.

— Фух! Фух! — Первосвет протёр глаза и огляделся.

Всё на месте, всё в порядке. Конь стоит привязанный у кустов. Похрапывает, головой потряхивает. Кажись, всё в порядке…

— И приснится же гадость такая! — проворчал парень, снимая с веток развешенную для просушки одежду. — Фух ты!

Завтрак придал сил. Настроение поднялось. Благо и погода сулила неплохой денёк.

Все вчерашние события казались безумно далёкими. А сегодня Первосвета ждало Жодино, родной дом, мать с отцом, сёстры.

— Будем жить! — улыбнулся гигант, обращаясь к коню.

Тот фыркнул, тряхнул головой и стал дальше жевать траву.

Покончив с завтраком, Первосвет присыпал остывшие угли костра, собрал вещи, запряг коня. Ловко запрыгнув в седло, он направил лошадь к дороге.

Она вилась покрученной черной лентой среди холмов. А через несколько часов довела всадника к пшеничным полям. Зелёные побеги стройно тянулись ввысь и казались одним целым организмом. Стоило дунуть ветерку, как стебельки дружно колыхались, словно перешёптывались друг с другом, передавая из уст в уста какую-то весть. И уносились вдаль волны, растекаясь по зелёному морю… А над ним носились стайки жаворонков, ласточек, овсянок…

Первосвет чувствовал необыкновенный подъем сил. До Жодино было уже недалеко. Ещё часок и он окажется в родном доме.

На склонах холмов показались небольшие стада коров. Пастухи ловко щёлкали кнутами, выгоняя животных на водопой к пологому бережку Малиновки. А по той вовсю плавали утлые лодочки. Рыбаки оглядывали сети, вытаскивали улов.

С местных лесных хуторков по тонким полоскам замшелых дорог выкатывали редкие телеги. Вот вскоре на горизонте завиднелись первые дома, а за ними вздёрнулась к небу высокая башенка колокольни.

Дом родителей Первосвета был недалеко от пристани. Если ничего не поменялось, то отец с работниками должен был быть сейчас в поле. А это по другую сторону Жодино. Матушка, небось, хлопочет у печи… может, готовит расстегаи…

Первосвет облизнулся. Эх! Расстегаи мать делает знатные.

— Доброго здоровья! — снял шапку и отвесил небольшой поклон один из возниц, едущий на своей старенькой скрипучей телеге в городок, чтобы продать кой-какой товар.

— И тобе, добрый человек! — улыбнулся Первосвет.

Он приструнил коня, чтобы ехать вровень с телегой.

— По делам ить в Жодино-то? Аль ящо надобность кака? — спросил возница.

На его тёмном обветренном лице появилась маска любопытства. Лоб испещрила сеть глубоких морщин.

— Домой еду. Мамку с батькой навестить. А ты мне скажи… я вот давно тут не был… Всё ли в порядке?

— Сарн милостив. Жалитися не на чо… усё лепо…

Сам сказал, а лицом выдавал обратное. Что приключилось, переспрашивать не хотелось. Первосвет пожевал губы и глянул вверх на ослепительное небо.

«Благодать… Истинная благодать!» — улыбнулся парень.

Возница вздохнул, нервно потянул поводья и сердито прикрикнул на лошадь. Перед его внутренним взором вдруг встали те картины почти полуторамесячной давности, которые он так тщательно давил в своём сознании: холодное розовое утро… кое-где лежит синеватый иней… в яслях сердито мычат недоеные коровы…

И вот стоит он посреди двора, не зная ни что делать, ни куда идти…

А дома жена, заламывающая свои худые руки. В своём бессилии она долго мечется по избе… Часто подбегает к печи, заглядывая в бледное черноглазое личико дочурки, которая лежит пластом… Лихорадка быстро пожирала ребёнка. Выпивала все его соки.

— Гулюшечка ты моя… дочушка, — жена причитает, заглядывает в пустые глазёнки ребёнка. И снова мечится… снова бегает…

Девочка похрипывает, стонет… проваливается в глубокое забытьё… Иногда приходит в себя, да что-то шепчет.

Мать склоняется. Слушает.

— А-а… тёмный…

— Солнышко… моё ты-но солнышко… чо там тобе снитися?

— Ходит ктось…

— Де? — мать испугано оглядывается, смотрит на мужа.

— В лесу… тёмный знамо… с бледным ить рогом… ходит… воно… воно там… Ишчет когось…

Тонкий пальчик тычет в потолок.

— Мама! Мама! Ты тута? — глаза девчушки распахиваются. — Мама, он ить увидал меня… Увидал!

Девочка изгибается, тянется вверх. Потом падает в забытьё.

Не помог и знахарь, привезённый из Жодино. Он долго-долго сидит у изголовья. Поит какими-то настоями, а то бормочет заговоры…

Наутро дочурки не стало. Как сейчас чётко помнится, как она тихо всхлипнула, её маленькие кулачки сжались и…

Похоронили под старой треснувшей берёзкой.

— …Святый Тенсес, истинный податель Великого Дара… — слова молитвы, нудным голосом читаемые дряхлым клириком Прохором, еле-еле пробивались сквозь скорлупу тумана в разум родителей. — Подай прибежище, всели во дворы свои… скончавшуюся дочерь родителей… И да водворится род их…

Слова, слова… трудные, тяжелые слова… они перемешивались, давили…

Люди вокруг молчали. Прохор закончил, откашлялся и сразу же пошёл прочь. Через минуту двинулись и все остальные. А с неба вдруг медленно-медленно посыпались пригоршни снега. Они падали на пробивающуюся из земли молодую травку, и тут же таяли…

— Гм!

Воспоминания тут же развеялись. Возница тряхнул головой и повернулся к молодцу.

— Гм! — снова подал тот голос. — А я слыхал, будто в Зачарованной пуще единороги объявились? Чудо прям, какое!

— Да, про то многие бають. А вот-но никто не зырял! — возница нахмурился, чуток помолчал, а потом добавил: — Оно ить я тобе вота чо скажу. Захаживал к нам-но как-то один человек. Назвался Мстиславом. Такой с собя… крэпкий…

Мужичок снова тряхнул головой, словно тем самым хотел прогнать в дальние уголки памяти неприятные воспоминания.

— И? — приосанился Первосвет.

— Знамо прибыл он-то издалече. Охотиться… на единорогов, — возница чему-то грустно улыбнулся. — Слыхал он-де тут в пуще ить Гнедаш…

— Гнедаш? — переспросил Первосвет. — Это что? Или кто?

— Отец единорогов! Йа, знамо, говорю сему Мстиславу, мол, то байка. Нема никакого Гнедаша. В стародавние времена — енто да, жил собе такой-но единорог…

Где-то далеко-далеко в сознании Первосвета всплыло что-то про Гнедаша. А следом ещё про Гневливца — проклятого единорога… И вот тут парень покрылся липким потом: а что если та ночная тварь и есть Гневливец?..

9

…Уже не первый день я сплю сном изнурённого тяжким трудом человека. Тело требует покоя… И это странно, ведь в последние дни я абсолютно ничего не делаю. А усталости не убавляется.

Что интересно: у меня порой возникает чувство, будто сама местность вокруг… вернее сказать — эдакий природный дух Темноводья, Удела Валиров… Старой слободки, если быть конкретным, — и есть причиной этой усталости. Неужто из меня высасывают силы?

Глупости… ерунда… надуманные страхи… Хотя вот Вороны тоже захандрили. Просят действий… крови…

Снова проваливаюсь в сон. В затуманенном сознании встают картины прошлого. В них зимний Сккьёрфборх, гибберлинги… дом у Голубого озера… Я обнимаю рукой Стояну… пальцы скользят по её тёплой белой коже… по моему телу тут же пробегает приятная дрожь… сознание охватывает истома… предвкушение…

Бом-м-м!

И мирок, нарисованный в голове приятным сном, тут же рухнул. Рассыпался на части… стал пылью…

Бом-м-м!

Глаза расхлопнулись и в мозг хлынул уже сей мир: тёмный деревянный потолок, в щелях которого проглядывается солома, паутина в уголках комнаты, жужжание одинокого комара…

Бом-м! — звук стал глуше. Но он не ушёл, и гудит продолженный моими собственными домыслами…

Утро… уже не ранее… слышатся голоса постояльцев…

В малюсенькое слюдяное оконце ползёт трусливый лучик встающего солнца. Он крадётся по полу, по соломе, засохшей грязи…

Бом-м-м!.. Бом-м-м!..

Звук проник в самое нутро. Я почувствовал, как задрожало сердце, дрогнули мышцы…

Дверь с лязгом распахнулась и в комнату ввалился взлохмаченный Прутик.

— Вам послание! — с каким-то удивлением прокричал Семён, размахивая бумажкой. — Вам…

— Я не глухой! Что там?

Сам замер. Жду.

— Ответ на то послание, что мы с вами на днях писали… ну то, что в столицу…

— Я это понял. Что пишут?

Колокол больше не звонит. Повисла тягучая тишина, а с ней зарождалась какая-то напряжённость. Ощущение неприятностей, вот-вот готовых свалиться мне на голову.

— Это… от Головнина. Он ознакомился с вашими… вашими… — дальше пошли цитаты, зачитанные с листа: «…предложениями, касательных особы Ивана Бобровского».

— И что? — я живо присел на кровати.

— Сообщает, что«…паче вам следует действовать дальше… Если всё выйдет, то в Новограде могут взять на рассмотрение возможность…»

— Что? — я аж подпрыгнул. — Могут рассмотреть? Возможность? Они там в бирюльки играют?

Всё стало ясно: Головнин и иже с ним слишком осторожны. Скорее всего, у них иные планы. И Бобровский в них не входит.

Я торопливо натянул сапоги, подпоясался и приблизился к Прутику.

— А от Пьера ди Ардера? От него что-то есть?

Семён отрицательно замотал головой.

— Та-а-ак… замеча-ательно… И что нам делать?

— Ну-у… ну-у…

— Я не у тебя спрашиваю. Говорю сам себе.

Прутик испуганно попятился.

— Пойдём-ка, брат, поедим, — предложил я.

Мысли в голове перестали скакать. Я вновь попытался сложить мозаику.

Итак — три дня впустую. Головнин, сволочь, играет на себя, а от эльфийского посла ни слуху, ни духу. Написать Исаеву?

Может быть, стоит… может быть…

Мы с Прутиком спустились вниз и сели за широкий стол у окна. В харчевне уже было с десяток местных выпивох. Оно и понятно: сей трактирный дом, даже не смотря на своё громкое название «Белый единорог», служил больше кабаком, вонючей забегаловкой. Из-за падения торговли сюда, в Старую слободку, не так уж и часто заезжали купцы. Потому хозяину приходилось как-то возмещать убытки. Хоть бы и за счет продажи хмельных напитков.

Уверен, с них он не всё подати платит. Что-то прикарманивает.

Хозяин за стойкой махнул рукой и к нам живо подскочил половой — круглолицый юноша с едва-едва проклюнувшимися усиками. Кажется, его звали Фомой… Он частенько торопился прислуживать именно нам, очевидно из-за хороших чаевых.

Вообще-то, он вполне смышлёный парень, не понятно как затесавшийся в сей край.

Я незаметно вновь оглядел его: чётко очерченный прямой нос… юношеский пушок над верхней губой… светлый взгляд… губатенький… черная копна волос…

Смазливое личико. Такое очень должно было нравиться девчонкам.

— Есть свеженький рассольничек из потрошков! — полушёпотом проговорил паренёк.

Хорошо поставленный канийский говор. Ни одного намёка на принадлежность к «жодинцам».

— Давай, — махнул я головой. — Эка, братец, как тебя далеко занесло… Ты ведь из Светолесья?

— Точно так, — улыбнулся Фома, обнажая белые зубы. — Мы «белозёрские».

— А-а, — кивнул я. «Белозёрские водохлёбы», — вспомнилось прозвание людей того края. Но вслух я его не сказал. — А как же тебя сюда занесло? Что тут забыл?

— Тут? — не понял Фома.

— Убогий край! Пошёл бы… в Молотовку.

— Да что вы, господин хороший! — всплеснул руками парень. — Там же холодно! Мы, «белозёрские» к такому непривычные! Не выдержим… замёрзнем…

— Ясно, — усмехнулся я.

А Фома, кажется, радовался, что кто-то интересуется его персоной.

— А куда ещё идти-то? — продолжал он разглагольствовать. — В Верещагино? По Железному тракту? Вот то ж я и пошёл было… Благо, летом. Иначе бы все ноги сломал на скалах. Или в пропасть бахнулся… Там ветра дикие!

Верещагино? Верещагино? Это, если мне не изменяет память, в горах… на Зуреньском Серпе… на сочленении трёх аллодов: Сиверии, Светолесья да Темноводья. Там ещё железо добывают… Край рудокопов.

— А в столицу? — снова спросил я.

— Да в столице таких, как я — пруд пруди!

— Ты прав… что тут скрывать. А на иные аллоды? — не сдавался я, «пытая» Фому.

— Всё в деньги упирается. Чтобы на корабле плыть — надо заплатить.

— Гм! И что же тебя вдруг понесло по Железному тракту?

— Так батюшка мой определил. Караван торговый пробирался. Я и увязался с ним. Зашли в Верещагино — ну городок, я вам скажу! Как там люди выживают! Я в пещеры — ни ногой. Страсть как боюсь! А они там по полдня! Да и больше бывает!

— Каждому своё.

— Верно-верно! Вот и пошёл с караванам дальше. Через Калинов мост, Жодино… так и доплентался до Старой слободки. Тут и остался… И уж-но два годика, почитай, служу в «Белом единороге».

— А домой не тянет?

— Скучаю за мамкой… Но я вот что решил: чуток денег скоплю, пойду к морю. Янтарь добывать. Говорят, на сём деле многие обогатились.

Я тихо рассмеялся. Фома подкупал свой открытостью и юношеской наивностью.

— Ясно… Ну, давай свой рассольничек.

— А пирожочков с зайчатенкой не желаете?

— Гм!.. Неси. Попробуем.

— Трубочку раскурить?

— Ты, братец, видно забыл, что мы этим не балуемся.

Фома кивнул и скрылся с глаз.

Ладно, вернёмся к своим делам, — стал я снова пытаться размышлять. — Что мы имеем? А имеем то, что просто топчемся на месте.

Я тяжко вздохнул и поглядел в окно.

Странно… очень странно… Как-то не так… Всё не так.

Вот смотри, Бор: сам Иван Бобровский говорит, что ему «остобрыдло» не только Темноводье, но и Кватох. И тут моё предложение… Казалось бы, он первым делом должен был его отвергнуть. А нет!

Спрашивается: почему он согласился? А ведь он согласился. Пусть пока не сказал этого вслух, однако факт остаётся фактом.

И ты, Бор, считаешь это не странным поведением? Разве оно не выглядит нелогичным?

Тут к нам подошёл Фома. Он живо смахнул чистеньким полотенцем невидимую пыль со стола и поставил на него огромную супницу. Из-под полуприкрытой крышки вверх поднимался густой пар. Паренёк расставил глубокие тарелки, разлил черпаком рассольник и пошёл за пирожками.

Прутик наклонился и стал принюхиваться.

— Вкуснятина, — блаженно улыбаясь, проговорил он.

— Наверное, — я пожал плечами.

Мои мысли сейчас были совсем не о еде. Они толкались, шептались, бродили туда-сюда и мне всё никак не удавалось построить из них что-то удобоваримое.

«А вот, Бор, ты ещё про эльфов забыл. Я уверен, что Бобровский встречался и с Питтом, и с Шарлем. И те его «окучивали»… и… и? Опять загвоздка! Опять что-то не срастается. Почему с одной стороны ди Дазирэ сами лезут в доверие к Бобровскому-младшему, а с другой подсылают меня делать тоже самое?

Что у них не вышло? Неужто Иван им не доверяет? Да и с этим Калистром ди Дусером мутная история…

Для чего, спрашивается, Бобровский пригласил в свой дом представителя опального Дома? И где он его прячет?

О, Тенсес! Что-то я недопонимаю. Что-то упускаю…»

— Вам не нравится рассольник? — грустно спросил Фома.

Оказывается он стоял справа от меня и глядел, как я растерянно ковыряюсь ложкой в тарелке.

— Что? А-а… нет, братец, то я… то я ещё не проснулся.

— Может, полугара? Или варенухи?

— С утра не употребляю.

Фома вновь кивнул и куда-то скрылся.

Этот малый сбил меня с мысли… О чём я думал? О Бобровском… Бобровском…

Кстати, отец Бобровского… Стефан… тоже тёмная страничка. Меня ведь до сих пор не покидает чувство, что он и есть тот самый Белый Витязь. Конечно бы доказательств достать… а то…

Ладно, что мы имеем по Бобровскому-старшему?

Он не благоволит (это если говорить мягко) к эльфам. Тут что-то из прошлого… может из-за той Ядвиги, что якшалась с ди Дусерами… Надо будет как-то всё же прояснить, в чём причина «нелюбви».

А Иван напротив — вроде как поддерживает связи с эльфами. С теми же ди Дазирэ… Это очевидно, результат того, что «царевич» в своё время обучался в их университете. Так ведь, кажется, было… Это его покойная мать настояла, а Стефан отчего-то согласился, и вот их сын Иван отправился не в Новоград, а на Тенебру… И выходит так, что поскольку он провёл в эльфийской среде достаточно много времени, то насмотрелся на их образ жизни… и… и…

Та твою-то мать! Что «и»? И пошептаться не с кем! Вот незадача!

— Вот он… тот человек, о котором я рассказывал!

Я аж вздрогнул. Откуда не возьмись подле нашего стола выросла фигура Платона Бочарова. Он широко улыбался и хлопал при этом рукой по плечу одного из трёх гибберлингов, стоявших рядом с ним.

— Это он… Бор! Славный парень, я вам скажу! Таких бы в моё время, и мы бы… ух!

Что «ух», я так и не понял. Гибберлинги тут же подошли ближе и дружелюбно оскалились.

— Что-то вы к нам не торопились, — сказал тот, которого хлопали по плечу. — Мы — Ушлые.

Я встал и жестом пригласил гостей сесть за стол.

— Собирался… как раз вот сегодня и собирался вас навестить.

— А вы знакомы? — удивился Платон. Кажется, он был немного «навеселе».

— Заочно… Теперь разбойников на тракте стало поменьше, — продолжали Ушлые, присаживаясь на скамью. Бочаров рухнул рядом с Прутиком. — А следовательно наш торговый оборот…

— Место одних могут легко занять другие, — отвечал я, подавая знак Фоме.

Тот сразу сообразил, что от него требуется и скрылся в подклете.

— Могут… могут… Или уже забоятся, — продолжали беседу Ушлые.

— Нам писали послы из Новограда, — продолжал старший из «ростка». — Так что можете рассчитывать на нашу поддержку.

— Спасибо… Кстати, вы не подскажете где мне найти друида Велеслава…

— Он скоро сюда прибудет. Пошёл в Зачарованную пущу. Слухи пошли, что там, видите ли, объявились… единороги.

— Кто?

Гибберлинги огляделись по сторонам и негромко сказали:

— Единороги…

— И вы в это верите?

— Трудно сказать… Велеслав вызвался пойти разобраться. Вот и ждём его тут.

Ушлые переглянулись и тут же перешли на гибберлингский. Видно, что сделано это было намеренно, чтобы ни Платон, ни Прутик не поняли сказанного.

— Пару недель назад прискакал в Старую слободку один наш знакомец. Глаза навыкате, заикается… В общем, ехал он по своим делам, да у Моховых Круч в сумерках повстречал жуткое создание. Вроде, говорит, и единорог, но огромный-преогромный. И тёмный, словно сама ночь. Только рог лишь светится… да глаза горят диким огнём… Кинулась эта тварь на него, так что тот еле-еле ускакал. Вот оно как!

— И что это значит?

— Нихаз его разберёт…

— И вы верите, что это был единорог?

— Может, и единорог… Гнедаш… или, как говорят местные — Гневливец…

— Кто это?

— Проклятый единорог. Жуткое создание… если это, конечно, правда. Его никто не видел, но байки травят — будь здоров.

— В Темноводье всё может быть. Тут даже земля пропитана…

Я хотел сказать «тьмой», но сдержался.

— Канийцы сами виноваты, — продолжал вещать старший из «ростка». — Алчность — вот суть Удела Валиров. Говорят, даже когда тут жили единороги… до Катаклизма… то многие канийцы безжалостно на них охотились. Хотели заполучить волшебные рога… Может, пришло время отмщения?

— Может… Однако выходит так, что мы сейчас говорим о том, чего пока не доказано. Если сказанное вами и правда…

— Лучше дождёмся Велеслава. Он-то всё прояснит.

— Согласен.

Сказал, а сам закусил губу. В голове тут же закрутились мысли о Первосвете. Он ведь поехал через Зачарованную пущу один.

Пришёл Фома, который принёс тарелки гостям и кое-какой снеди. Судя по всему, он знал вкус Ушлых, да и Бочарова тоже, поскольку поставил им прозрачный лафет с варенухой.

Какое-то время мы ели, а гибберлинги весело и непринуждённо рассказывали (правда уже на канийском) о местных нравах и порядках. Я выяснил, что они проживают в Старой слободке уже около десяти лет. Изучили Удел Валиров вдоль и поперёк, чем не преминули похвастаться.

— Мы даже с медвеухими общий язык нашли! — сообщил старший из «ростка».

— Медвеухими? Не понял…

— Эти чудища проживают в Берложье чаще, за Мостищем… за болотом. А вы думали, что только на Мохнатом острове? На Новой Земле? — Ушлые по-доброму рассмеялись. — Тут тоже есть такие… Как-то был у нас случай: ехал из Новограда один путешественник, и увидал у нас деревянного идола. Даже не помню, как он от медвеухих нам достался… Но суть в том, что за сию деревяшку тот чудак отвалил нам пять золотых монет!

— Почему?

— Уж больно она ему до души припала. И заказал ещё пару штук.

— Странное желание.

— Странное или не странное, а уж коли деньги плачены, то нам без разницы.

— Ваш знакомец, часом, не чернокнижник? — вопрос не требовал ответа. Это было своего рода замечание.

Ушлые переглянулись и пожали плечами.

— А вы знаете, что медвеухие делают своих… идолов… из особого дерева? — спросил я.

— Какого?

— Того, в которое ударила молния. Такие… фигурки… имеют огромную силу… мощь… Я бы не стал себе их покупать. И даже брать в руки.

— Но то вы. А если кому-то уж сильно хочется, то…

— То он полный дурак. Или чернокнижник…

— Он эльф.

— Да? А вы, кстати, не подскажете как звали этого «чудака»?

— Нет… сейчас не вспомним.

— Жаль…

— А вам-то зачем?

— Так… на будущее…

Повисло неловкое молчание. Положение спас Бочаров, став болтать о всякой всячине.

Гибберлинги немного успокоились и вскоре мы договорились о том, что я непременно навещу Ушлых в их в доме. А они, кстати, пообещали поискать записи у себя в бумагах.

— Кажется, мы где-то заносили имя того странного покупателя… Поищем. Для вас — поищем.

Гибберлинги и Бочаров (осушившие добрую порцию варенухи) попрощались с нами и пошли вон из трактира. Я подозвал Фому и попросил нас рассчитать. Тот радостно заулыбался и убежал.

— Что будем делать? — спросил Прутик, сладко потягиваясь.

— А что тут делать? Просил тебя разыскать Горлана Зыкова…

— Но вы же понимаете, что…

— Понимаю… не понимаю… Мы топчемся с тобой на месте.

Подошёл Фома, сказал сколько с нас. Я как всегда дал больше.

— Благодарствую, — заулыбался паренёк. — Разрешите спросить?

— Что?

— Случайно услыхал, вы ищете Горлана Зыкова?

— Да… Ты что-то о нём знаешь?

— Говорят, он сейчас на лобном месте речь держит.

Мы переглянулись с Прутиком и живо вскочили.

— Вот что, братец, — проговорил я Фоме, протягивая ему «новоградку», — возьми ещё монетку, и в будущем, коли хочешь ещё такую получить, рассказывай мне истории.

— Какие истории? — недопонял Фома.

— А о каких я буду тебя спрашивать, о тех и рассказывай. Сообразил?

Парень кивнул и отвесил поклон.

А мы с Семёном вышли вон.

10

До лобного места было минут десять, если быстрым ходом. Но когда мы с Прутиком туда пришли, люди уже расходились.

Я поймал одного из местных и спросил, что тут было.

— Так ить чо? — скорчил тот глупую морду. — Знамо сызнову за Белого Витязя зазывали.

— Кто? Горлан? И где он?

— Так ить вон… одесну тына идёть.

И действительно, вдоль забора шёл какой-то человек. И манера ходьбы, и одежда выдали в нём не слободкинского.

Я отпустил мужичка и заспешил за Зыковым. Прутик семенил следом. Догнали мы Горлана лишь на следующей улочке.

— Эй, постой! — крикнул я, и для верности ещё и свистнул.

Человек остановился и повернулся в нашу сторону. Он напрягся, но старался выглядеть спокойным.

Мы подошли вплотную и я прямо спросил:

— Это ты Зыков?

— Я… А что? — голос Горлана отдавал приятной бархатцой.

Глубоко посаженные большущие практически немигающие глаза Зыкова, роднили его с лесной совой, сидящей в дупле дерева. Тем паче это причудливое сравнение было ещё больше из-за его абсолютно круглого лица.

Горлан сосредоточено глядел на меня, словно испытывал на прочность. Я тут же принял это своеобразное «соревнование». Конечно же, как и предполагалось, легко одолел Зыкова. Тот живо отвёл взгляд книзу и закусил нижнюю губу.

— Так как бы мне увидеть Белого Витязя? — решился я на прямой вопрос.

— Ну… дело в том… что мне неизвестно, где его искать.

Зыков врал. Это было видно по его бегающему взгляду.

— Так уж! — усмехнулся я, кладя ладонь на «яблоко» фальшиона. — Разве он не в Лешне?

— Что вы, господин хороший. Белый Витязь отличается большой скромностью и не любит многолюдные места.

— Вижу ты его хорошо знаешь!

— Не так, как вы себе представляете.

Я отметил, что Горлан говорил, как типичный новоградец. Ни характерного говора, ни местных словечек он не употреблял. Речь была чистой, правильной. Знать, учёный парнишка.

Сейчас, наверное, как закончим с ним беседовать, сразу побежит, начнёт докладывать, что приехал какой-то человек из Сыскного приказа (знак на груди хорошо просматривается и Горлан его уже успел отметить). Скажет, что чужаки интересуются Белым Витязем… И закрутятся колёсики. Там, глядишь, на меня и выйдут.

— А кто он вообще такой? — продолжил я задавать вопросы.

— О… мы полагаем его…

— Мы? Это кто?

— Э-э… ну я, например, — Зыков приподнял брови вверх. — Ну… э-э…

— Да ты не теряйся! Смелее, что ли…

— Я не теряюсь, — насупился Горлан. Он довольно быстро взял себя в руки и сообщил: — Белый Витязь — великий поборник и радетель земель канийских. Он немало благодеяний свершил, как для простого люда, так…

— Деяний? Это каких?

— Например… э-э-э… изгнал из лесов на западе Темноводья разбойничью шайку…

— И взамен создал новую?

— Что? — Горлан даже наклонился вперёд.

Его язык ходко облизал вмиг пересохшие губы. Несколько секунд Зыков собирался мыслями и (тут надо отдать ему должное) быстро нашёлся, что ответить:

— Белый Витязь под своей высокой рукой хранит и оберегает добропорядочных жителей Кании, и Удела Валиров в особенности.

Дальнейшая речь взяла бы за живое местных. Они, как я понял, прямо-таки боготворят сего неведанного никем Белого Витязя.

— Ежоли у кого ить горе-беда кокая, — «окали» слободкинские, — паче ить помочь ножна, мы-но Горлана-то Зыкова зовём, ему и рассказываем. И он-то передаёт Белому Витязю, знамо, весточку. Мол, пришли намо кого на выручку…

— Значит, говоришь, оберегает? — я тут же «воткнул» свой взгляд в Горлана, и тот аж заёрзался, словно рыба в сетях.

— Безусловно! — Зыков прямо по-женски всплеснул руками. — У него много помощников. Всяких добрых воинов, магов, знахарей… всем, кому дорога земля кватохская. Вот возьми сейчас: объявился в Клыкастом лесу лютоволк! Свирепый зверь… Давеча, говорят, двух псов охотничьих загрыз.

— Лютоволк? — переспросил я, открыв рот от неожиданности.

Ёлки-палки! Лютоволк… Как я вообще не смог сообразить! Вот дурак-то!

Конечно же, образ волка всегда ассоциировался с гербом Валиров в той или иной степени. И не просто волка… а чёрного громадного волчищи…

Так… так… так… Что выходит-то? В Клыкастом лесу я повстречал этого зверя. И он оставил после себя рожок… и…

Мысли крутились в голове и никак не могли сложиться в единую картину. Мне казалось, что я что-то упускаю. Что-то очень и очень важное, связанное с этим самым лютоволком… и ещё с Валирами… и таинственным Белым Витязем…

Ведь должно было быть что-то объединяющее это всё в одно целое. Кто бы мне подсказал? Кто бы помог сложить мозаику.

— Лютоволк? — вновь повторил я вопрос.

— А то! — как-то обрадовано воскликнул Зыков. — Вот Белый Витязь взывает к добрым людям, чтобы вызвался кто одолеть сего зверя.

— А сам что же?

— Сам он по делам отлучился… важным… Слушай, друг: а ты, часом, не хотел бы вызваться да и изловить лютоволка? А? Ну, если не боишься, конечно.

Мне вдруг стало смешно. Я еле-еле сдержал улыбку.

— Нет, братец. Чего-то такого желания у меня не возникает.

— А-а-а… жаль…

Зыков зацокал языком и замотал головой. Осуждал, значит. Подначивал.

Но я не пальцем деланный, и меня на мякине не проведёшь.

— А твой Белый Витязь не валирских ли корней будет?

— Конечно! Но о том он не любит распространятся. Застенчив по своей природе…

— Да ты что! Застенчив? Что-то мне подсказывает, что совсем другие у него причины этой самой «не-любви». Да и лютоволка, думается мне, он погубить желает не из-за разорванных псов…

Зыков быстро-быстро заклипал глазами.

— Земля тут, за Малиновкой, осквернённая, — продолжал я. — Видишь, сколько гнилья повылезало: пауки, змеи… чёрные единороги… Вон и о ночных призраках народ по углам шепчется.

— И что?

— Что? А лютоволк твой сюда носа не кажет. Чего бы вдруг?

Я говорил, а сам вспоминал о том странном рожке и надписи на нём: «Держись Света».

— Не вижу связи, — деланно пожал плечами Зыков.

Он затоптался на месте, явно вознамериваясь сбежать.

— Земля дрожит… содрогается… Уж не ворочается ли в своей могиле валирский князь? — как бы рассуждал я вслух.

От этих слов Горлан побледнел, словно полотно. Его совиные глаза стали ещё больше. Губы сжались в тонкую полоску.

— Мне пора! — резко взвизгнул он и живо бросился прочь.

— Мы не станем его догонять? — испугано спросил Прутик.

— Не станем… Я думаю, в скором времени к нам гости придут.

— Это кто? Белый Витязь?

— Его сподручные.

— А мы что станем делать?

— Будем их встречать… Вот что, Семён, ходи возле меня. А то мало ли чего приключится…

Прутик побледнел и схватился своей костлявой ладонью за забор.

— Пошли, навестим Ивана Бобровского.

— У меня… гм…

— Не тяни! Говори.

— Я все думаю о призраках…

— И что?

— Хотел сходить к местному священнику. К Лучезару…

— Тебя всё время в церковь тянет. То в Погостовой Яме, то… Я не против, но что тебе до призраков?

— Ну-у… интересно ведь…

Я удивился. Что в этом может быть интересного? Но не похоже, что Прутик сказал это просто так. В его глазах светилось желание прояснить сей феномен.

— Помни, о чём я тебе говорил. Жду в трактире.

Прутик кивнул и пошёл по дороге в сторону деревянной церквушки, той что будила меня каждое утро своим колокольным звоном. А я подождал, пока Семён не скроется за поворотом и решительно двинулся ко двору Бобровских.

В голове вновь мелькнула мысль о том, что эта семейка может иметь причастность к Белому Витязю. Вспомни как Иван «кипятился», обсуждая эту загадочную личность.

У ворот я встретил знакомого слугу, того, который докладывал Бобровскому обо мне. Он возился с какой-то одеждой, вычищая и вытряхивая оную.

— Иван Стефанович никого не принимат, — сурово сказал слуга.

— А ты поди и доложи. Меня он примет.

И для верности я смерил слугу взглядом. Он поёжился, проворчал что-то под нос и скрылся в доме. Спустя несколько минут вернулся и жестом показал следовать за ним. А потом сказал мне подниматься вверх по лестнице в ту же светёлку, где мы встречались с Иваном в самый первый раз.

«Царевич» был пьян. Его мутные глаза глядели в одну точку перед собой. На столе вперемешку валялись испорченные перья, какие-то бумаги, огарки свечей, испачканная едой эльфийская посуда, пару пустых бутылок вина…

— А! Си акёр ву? (Это снова вы!) — Иван хотел встать, но сразу не вышло, и он оставил свои попытки. — Садитесь!

— Что-то случилось?

— А что в этом крае может случиться? — огрызнулся Иван. — Ни-че-го! Абсолюмеа… рье ди тю! (Абсолютно… ничего!)

Он устало потёр виски вздохнул. Мои глаза скользнули по бумагам. На ближайшей ко мне виднелись почёрканные записи. Очевидно ночные опусы Ивана.

Пользуясь моментом, я успел прочитать одно из более-менее чётко написанных мест: «А мы, юродивые, на сиих руинах слёзы горькие льём. Заснула Малиновка, ряской укрылась. Задремал наш край, бурьяном-лободой порос. В лужах да болотах сердце его гноится. Аспиды наползли тьмой тьмущей. Мизгири паутиной леса опутали… И надежду ветер рассеял, водой тёмной в море унёс… Как сталь меча бьет ржа, когда его забросит далеко хозяин нерадивый, так и сей край, Удел Валиров, потерявший уважение в Кватохе, в Лиге — побила «ржа»… И он гниёт, и портится… и умирает… И нету никого, кто б взялся за починку».

— Эх! — громко вздохнул Бобровский. — Хотел другу написать письмо, пригласить погостить… И вот…

— Что «вот»?

«Царевич» потянулся к бокалу. Тот оказался пустым.

— Нихаз его побери! — сердито проворчал Иван. — А что тут непонятного? Мне, потомственному дворянину… мне… Во что превратили Темноводье? А? Ужас! Жуть! Последнее место во всём Кватохе!.. Вот ты тогда верно заметил… верно…

Иван поднял палец кверху и хотел что-то добавить, но не смог.

А меня прямо-таки молния прошибла: «Слушай-ка, Бор, — говорю себе, — а что если… что если выходит так, будто ты волей-неволей задел в душе «царевича» ту струнку, которая отвечает за… как бы это глупо не звучало… за любовь к отечеству? Ведь стыдно, когда твоя родина, какая бы она ни была — поносится во всех уголках Кватоха. И не только. Может, Иван хотел бы видеть её… и даже видит, но в своих потаённых мечтах, вновь цветущим краем, достойным памяти Валиров и их тысячелетней Империи».

О! Это очень… очень правдоподобная версия. Давай-ка её разовьём…

Итак, мы имеем тщеславие…. помноженное на тот факт, что Иван себя чувствует в родных стенах (в Темноводье) эдаким чахнущим цветком. Ведь он мыслит себя достойным чего-то большего… значительно большего…

На этом можно отыграться!

— Стыдно! — заговорил Иван. — Я — потомственный дворянин… Даже старшие братья и те устроились. Один перебрался в столицу и женился удачно. На дворянке из рода Добрышиных… Не знатной, конечно, но факт есть факт! А средний брат — купец. И неплохой. Его ежегодный оборот… ежегодный… Да что там оборот! Кстати, он тоже женился. На Алёнке… Я её такой пышкой помню, а нынче — красавица.

— А вам что мешает жениться?

— Кровь Валиров!

— То есть?

— Понимаешь… я чувствую, что достоит чего-то большего. Да что я говорю?.. Какой «достоин»! Заслуживаю!

Бобровский, наконец, смог встать и подошёл к окну.

— Просрали наш Удел! Просто про-сра-а-ли!

— Вы о ком?

— Обо всех… Походи по Старой слободке, послушай что говорят. Побывай в Жодино, на Калиновом мосту, Глубокой пристани… на местных хуторках… Что услышишь?

— Про Белого Витязя.

— Вот то-то же! А нём известно даже в Новограде. И толку? Как был в Уделе Валиров срач, так и остался! Даже хуже стало. Во стократ хуже!.. Нет порядка. И столице до сего аллода тоже дела нет.

— Постойте, а меня тогда зачем прислали?

— Зачем? Чтобы выяснить кто такой Белый Витязь… найти его сообщников… и… и…

Бобровский хотел сказать что-то резкое. Но сдержался. Его глаза стали влажными, черты лица заострились.

— Отец злится, — сетовал Иван. — Я его понимаю. Ему важнее род, чем эта земля… Хочется внука… и даже не одного.

Перескакивания с темы на тему начинало сбивать меня с мыслей.

— А я даже из лука не смог нормально выстрелить! Видно, Сарн отвернулся от меня…

— Почему? Надо лишь найти стрелу.

— Н-да, всего-то делов!.. А ведь мой отец просил тебя её найти, верно? Признайся!

— Верно, — кивнул я.

— И как? Нашёл?

— Честно?.. Нет! Я был за слободкой… примерно в той стороне, куда летела стрела. Там лишь луг и ни одного дома.

Бобровский рассмеялся.

— Вот-вот… Я и говорю, что Сарн отвернулся от меня.

— Если жизнь гладит против шерсти, то не говорит ли это о том, что нужно повернуться?

— О! Умные мысли! Сам придумал?

— Не помню… может, слышал от кого.

— Ясно… Но нет, у меня свой план. И я его буду держаться.

— Какой план?

— Ха! Думаешь, коли я, выпивши, то сболтну лишнего? Нет уж, друг! Всему своё время…

— А что с Белым Витязем? Не надумали подсобить мне его найти?

— Сделаю, что в моих силах. Но и ты обещал мне свою помощь.

— Я не отказываюсь. Что у вас?

«Царевич» откашлялся. Видно собирался мыслями.

— Беда с этими мастеровыми, — пожалелся он. — Руки у них золотые… и работу делают отменно, а как деньги заводятся… в кабаке сидят сиднем, штаны протирают.

— Вы о чём? Или о ком? Что нужно?

— Нанял я тут одного человечка — Агафона Водопьянова. А он, собака такая, где-то запропал. Думаю, снова запил.

— Надо его разыскать? — наклонился я вперёд.

— Да и привести сюда. Хочу знать, как моё дело продвигается.

Я вспомнил от кого ещё слышал про Агафона. Мне о нём говорили Питт и Шарль. Ещё они упоминали об «астральном янтаре».

— Хорошо, я его разыщу… но и вы, пожалуйста, не забудьте и о моих просьбах.

Конечно, я пока не понимал насколько равноценны задания. Однако, отказываться не стал. Надо было войти в доверие к Бобровскому. И Агафон мог оказаться добрым началом…

11

Местная церковь, носившая название Великого Дара Святого Тенсеса, больше напоминала деревянную башню. Говорят, она была построена в середине прошлого столетия на месте иного святилища, сгоревшего лет эдак триста-четыреста тому.

Мощные бревенчатые стены придавали зданию образ неприступности и нарочитой высотности. Сложена церковь была из граба и дуба, растущих в местных лесах. Её верх был увенчан остроносой луковицей колокольни. А вот двухскатная крыша самой же церкви поросла от времени густым зелёным мхом, и теперь издали она походила больше на холм, чем собственно на крышу.

Прутик какое-то время стоял в сторонке, с интересом поглядывая на здание. Не смотря на свою простоту и суровость, оно чем-то подкупало Семёна. А ухоженный небольшой сад, раскинувшийся вокруг церкви, превращал сие место в самое «светлое место» слободки.

Солнце играло на первых цветочках, «зажигающихся» на тянувшихся к небу яблоневых ветках. В воздухе разливался сладковатый слегка пряный аромат. Среди листвы жужжали пчёлы, вовсю скакали рыжие горихвостки. Они громко и весело подпевали друг другу:

— Рю-рю-рю-цик! Рю-рю-рю-рю-цик!

Деревья расступились, образуя небольшую полянку ромашек. В густой зеленой траве пестрели сотни желтоглазых цветков в белоснежной оправе лепестков, внимательно взирающих на человека. Казалось, что они даже крутились на своих тонких стебельках вслед проходящему чужаку, посмевшему нарушить их благоденствие.

— Рю-рю-цик! Рю-рю-рю-фьи-и-и! — промчалась над головой птичка.

«Светлое место, — вновь убеждался Прутик. — На таких только церкви и ставить».

Паренёк огляделся и двинулся дальше по тропинке.

Внутри церковь слагалась из трёх частей. Одной из них, самой большой, была молельня, куда на службу сходились слободкинцы. Две же другие части являлись соответственно трапезной и алтарной.

На восточной стене храма было сделано окно, через которое по утрам внутрь церкви врывался свет восходящего солнца. Он ярко освещал иконы, развешенные на западной стене, придавая внутреннему убранству торжественности и «светлости».

Прутик осторожно переступил порог. В этот миг одна из половиц пискляво крякнула и этот звук унёсся внутрь церкви. Семён вздрогнул и прислушался. В густом воздухе, наполненном запахом мирры, было слышно тихое потрескивание горящих свечей.

Ещё шажок и снова писк половиц.

— День добрый! — громко сказал Прутик.

Его голос утонул в густоте церковного воздуха. Можно было подумать, что Семён и вовсе не говорил.

— Кх-х! — со стороны трапезной послышался кашель. Потом глухие шаги.

Маленькая дверь визгливо скрипнула, отворяясь внутрь церкви. И на пороге появилась фигура человека в рясе.

— Кто здесь? — сурово спросил он.

— Добрый день! — вновь повторил Прутик, начиная двигаться к священнику. — Вы Лучезар?

— Допустим, а что? — нахмурился человек.

Семён приблизился и уже более внимательно смог его рассмотреть.

На священнике была ряса буроватого цвета с серыми вставками, на которых были вышиты символы Церкви. Сам он был невысокий, худощавый, с длинной седеющей бородой. На висках сидел кожаный обруч.

— Так вы и есть Лучезар? — повторил вопрос Прутик. — Я прибыл из столицы. Говорил со старостой — Фомой Крутовым… по поводу призраков… Он сказал, чтобы я…

— А-а-а… понял, — чуть улыбнулся священник. — Меня Фома уже предупредил. А что ж вы так долго не заходили? Ведь, кажется, прошло ужа несколько дней, как вы приехали в слободку.

— Дела. Кое-какие иные дела… Я приехал не один.

— Понимаю… Как вас зовут?

— Семён… но товарищу кличут Прутиком.

Сказал и тут же мысленно прикусил язык: «Вышло как-то по-детски… Кто ж так представляется?»

— Пройдёмте внутрь, — предложил Лучезар. — Хотите чаю?

— Спасибо, не откажусь.

В трапезной царил сумрак. Здесь не было окошек и светом служили плошки, заполненные маслом. Они тихо потрескивали, едва-едва освещая комнату.

Прутик присел за длинный стол, подождал, пока Лучезар приготовит чай и только потом продолжил разговор.

— А давно вы в этой церкви служите?

— Ну-у… уже четырнадцатый год пошёл. А хотите баранок?

Вопрос был неожиданным. Семён кивнул головой, хотя на самом деле баранок не хотел.

Священник вышел вон. Прутик вздохнул и огляделся. В дальнем углу на небольшом письменном столике лежали какие-то полукруглые камни. Влекомый любопытством, Семён встал и подошёл ближе.

— Ух ты! — тихо воскликнул он.

Перед ним были явные образчики древних джунских поделок. На шершавой поверхности были выбиты какие-то символы… или буквы… Прутик осторожно коснулся ближайшего камня. Холодный… гладкий…

Рядом лежали какие-то бумаги. Судя по всему, Лучезар старательно переписывал джунские надписи.

Послышались шаги и Прутик живо шмыгнул назад. Едва он сел, в трапезную вошёл священник.

— Угощайтесь… они с маком…

— Спасибо, — кивнул Семён. — Так давно вы здесь?

— Четырнадцатый год.

— И всё это время Старую слободку «терзали» призраки?

Лучезар тихо рассмеялся и сел напротив паренька.

— Ну-у… призраки, дело такое… — священник пристально уставился на Прутика. — Да и что под ними подразумевать?

Семён изобразил внимание. А Лучезар тут же пустился в рассудительное словоблудие:

— Могу вас, Семён, заверить, что Церковь к сему явлению относится с великой осторожностью. Мы обычно немножко лукавим на этот счет. Ведь официально мы можем утверждать, скажем так, о существовании двух видов призраков.

— Но у вас, судя по всему, иное мнение. Так ведь? — Прутик сделал глоток и тут же икнул.

Чай был очень горячим. Семён обжёг язык и скривился. И снова икнул.

— Простите…

Лучезар кивнул головой и продолжил:

— Моё мнение — всего лишь мнение человека. Оно субъективно, если вы понимаете о чём речь.

Прутик живо кивнул и снова икнул.

— А в целом… когда мы говорим о призраке… мы — это Церковь. Так вот, в таком случае подразумевается душа, которая является совмещением Искры и… некого эфирного тела. Некоторые маги вызывают… э-э… из небытия эту самую душу и повелевают ею, на своё усмотрение…

— Это что-ик? Некромантия? — испугался Прутик.

— Да, вы верно сказали, — Лучезар закивал головой.

Семёну вдруг подумалось, что слово «некромантия» как-то странно влияет на священника. По идее он должен был бы сказать его с омерзением, а не с тайной улыбочкой.

— Во-вторых, — продолжил Лучезар, — есть мнение, что призрак… будучи опять же совмещением Искры и эфирного тела, суть — душа насильственно умерщвлённого человека. Она не ведает покоя, пока не свершится месть… То есть: душе не будет даровано утешение.

— А Вели-ик… — кий Схимники-ик… святой Зосима Эльджуик-к… Эльджунский в своих трудах писал, что-ик… Простите снова за эту икоту.

Прутик задержал дыхание на несколько секунд. Кажется, это чуток помогло и икота отступила.

— Так вот, — продолжил Семён, — Великий Схимник писал, что Искра, как составляющая сути Дара Тенсеса, не имеет никакого отношения к призракам.

После этих слов Лучезар аж крякнул.

— Э-э… Великий Схимник? Г-где… где вы ознакомились с его работами?

Подобное замечание тут же заставило Прутика приосаниться.

— В университетской библиотеке, — отвечал Семён.

— Да?

Кажется, Лучезар уже совсем по-иному воспринял этого молодого паренька перед собой. В его глазах отразилось и удивление, и даже восхищение. Не каждый день встречаешь человека, с которым можно поговорить на равных.

— Очень верное замечание, — кивнул священник. — А вы сами когда-нибудь сталкивались с таким явлением, как призраки?

— Нет. До прибытия в Старую слободку — нет.

— Ясно…

Лучезар замолчал, видно собираясь мыслями.

— Я пытался понять, что же здесь происходит, — негромко заговорил священник. — Мне в том помогали и староста… и Велеслав… это друид… Подскажите, Семён, у вас когда-нибудь возникало чувство стороннего присутствия? Или беспричинного страха? Желания оглянуться?

Прутик напрягся, однако взял себя в руки и ответил:

— Бывало такое… Например, в тот вечер когда мы въехали в Старую слободку и искали трактир, то мне… нам всем показалось, что вокруг есть… некто… Как будто тень… люди-тени… а потом вдруг они все пропали.

— Вы их чётко не видели. Верно? Только боковым зрением?

— У-у… да-а… точно… Вы сейчас сказали, и я понял, что так и было.

— Вы не один такой… Многие здесь в слободке порою сталкиваются с неясными… тенями. Да и верно вы подметили — люди-тени.

— Многие? И часто?

— Порою, — повторился Лучезар. Он встал и нервно заходил взад-вперёд. — Сначала я было думал, что призраки — результат чрезмерного употребления полугара. Местные мужички эти грешат, что тут скрывать… Но потом жалобы пошли и от женщин… да и детишки рассказывают… Посидели мы с Крутовым, покумекали, да настрочили письмо в столицу. Но помощи долго не было. И вот как-то Фома приволок мне интересную настойку… на мухоморах… Уж не знаю, где он её взял, может, и Агния, зуреньская ведунья, дала. «Развоплотитель» — так её представил Крутов. В общем, я выпил её и…

Лучезар резко остановился и уставился куда-то вдаль.

— И что? — приподнял брови Прутик.

— Настойка не сразу подействовала. Я ждал-ждал… А потом вдруг обнаружил себя на окраине слободки. Был глубокий вечер. Что удивительно, даже цикады не пели. Тишина стояла гробовая… Гляжу, а у плетня — чья-то тень. Стоит, значит… вроде как смотрит… Но стоило мне повернуться в её сторону — и нет никого. Думаю, мол, показалось. Попытался возвратиться в церковь, да куда не пойду, все как-то по кругу верчусь. И снова тень… и ещё одна… и третья… Стоят, смотрят… и не колыхнутся даже… Я бежать, и тут глядь — очутился у покосившихся ворот старого замка…

— Замка Валиров? Тех развалин, что южнее поселения?

— Да-да, именно там.

Лучезар порывался ещё что-то сказать, но никак не решался. Священник вытер испарину со лба и снова сел за стол.

— Спрятался я… в кустах… сижу и даже не шевелюсь, — глаза Лучезара заблестели нездоровым блеском. — Час проходит… второй… Ночь лунная, светлая… Смотрю, из самого тёмного уголка выходит тень… И шасть в сторону слободки. Потом вторая появилась.

Стал я красться, чтобы узнать, куда она направляется. Брёл, брёл, брёл… пока не очутился у ближайшего дома… А там перецепился через что-то… свалился, чуть нос не разбил. Но увидел, как призрак заскочил в дом.

— Чей дом? — наклонился Прутик.

— Ничей… пустой… У нас тут в округе полно пустых изб.

— То есть? Я вас перестал понимать?

— Я и сам порой себя не понимаю…

Разговор явно пришёл к какому-то тупику. Семён взял чашку, подул на чай и сделал глоток.

— Скажите, у вас есть какие-то предположения? — Прутик осторожно подтолкнул священника к дальнейшим откровениям.

— Дело сие тёмное… запутанное… Я рассказал всё, что знал.

Последнюю фразу Лучезар сказал слишком быстро. Стало ясно, что он кривит душой.

— То есть, — настойчиво продолжил выпытывать Семён, после очередного глотка чая, — вы не можете описать природу этих призраков?

— Не могу… вы правы… Одно дело искры и эфирные тела умерших… Но коли призраки вылетают из живых людей…

— Что? Откуда вылетают?

— Не знаю даже как вам объяснить… Тот предмет, через который я перецепился и упал — оказался телом Кондрата Сытника…

— Телом? Он был убит?

— Нет, напротив — жив. Только спал беспробудным пьяным сном. А на следующий день он заявился в церковь… Рассказывал, какие удивительные сны видел. А в них — меня, прячущегося в кустах у старого замка.

Прутик открыл рот, так и не сделав очередного глотка.

— Да-да, примерно так выглядел и я, — улыбнулся Лучезар.

— А что ещё это человек говорил?

— Понимаете, Семён, наш разум устроен так, что мы не в состоянии понять всего неизведанного. Потому пытаемся подогнать его под рамки известного. Рассказ Кондрата напоминал бессвязный сон… Он и сам чётко не мог всё объяснить. Как? Что? Где?

Прутик откашлялся и его взгляд упёрся в джунские камешки. Лучезар спохватился, и как-то нездорово засуетился.

— Это… это… куриный бог! — сообщил он Семёну. — Местные принесли, я и изучаю…

— Удалось прочитать?

— Да что вы! Куда мне… Хотя в своё время, я много чем интересовался.

— В своё время? — не понял Прутик. — Это когда?

Лучезар рассмеялся:

— Знамо когда — в молодости.

— Вы и некромантией интересовались? В молодости?

Священник тут же затих. Он снова поглядел на парня с каким-то удивлением.

— Гм! Мой столичный друг… уже давно прошло время языческой Кании… Хадагана… да и вообще всего Сарнаута. Сейчас в мире главенствует Церковь Света.

— Это верно, — согласился Прутик. — Однако, если я правильно вас понял… пытаюсь понять, то отголоски прошлого всё ещё имеют в этом мире силу.

— Да-да… возможно, — рассеяно проговорил Лучезар.

— Вы не очень похожи на священника… на классического священника…

— А на кого я похож?

Прутик пожал плечами. Лучезар задумался, его взгляд стал бессмысленным, пустым.

Разговор, судя по всему, сошёл на нет. Прутик отставил в сторону чашку и встал.

— Я, наверное, пойду, — словно спрашивая разрешения, проговорил он.

— Да-да, — кивнул Лучезар. Казалось, он был чем-то расстроен. — Вы заходите… не стесняйтесь. Мне было приятно с вами поговорить. Даже не смотря на столь юный возраст, вы очень… умны… и начитаны…

Это не было ни похвалой, ни напротив — ироничным замечанием. Лучезар будто углубился в себя, в свои мысли. В его глазах промелькнуло непонятное смятение, а брови сложились «домиком».

Прутик чуть обождал, но поняв, что Лучезар сейчас больше ничего не скажет, встал и вышел вон.

На улице вовсю припекало. За небольшой церковной оградкой виднелись какие-то цветы. Их до одурения сильный запах сводил с ума… В ослепляющей синеве неба не было ни одного облачка. Лишь единоличное солнце, которое весело щекотало раскинувшийся под ним мирок.

«Сумбурный вышел разговор, — думалось Прутику. Он стал в тени ближайшей яблони. Тут же невесть откуда налетели мухи. И лениво отгоняя их рукой, Семён вновь прошёлся по словам священника. — Призраки… тени… джунские камешки… куриный бог… Полный сумбур!»

Додумать Прутику не дали. Что-то прохладное скользнуло по шее. Семён недовольно отмахнулся и обернулся. Позади стояла Агния.

— Скучаешь? — улыбнулась она, опуская руку.

В её ладони, по-прежнему спрятанной в длинной кожаной перчатке, виднелись какие-то корешки. Ведунья неспешно уложила их в корзину, накрытую куском дерюги.

— Да так… задумался… А вы откуда?

— К Речице ходила. Теперь вот возвращаюсь…

— Можно я помогу корзину донести?

Агния рассмеялась и поправила тёмную змейку своей косы. Потом протянула корзину и пошла вдоль улочки.

— Речица-то далеко? — просто так поинтересовался Прутик.

— Я не само к ней. А недалече. День туда, да день обратно…

— И вы не боитесь ходить одной по лесу? А-ну как паук нападёт? Или лихой человек?

— Здесь всякое бывает… Коли так переживаешь, чего не пошёл, когда тебя звала?

Прутик смутился и густо покраснел.

— Аки полымя! — рассмеялась ведунья. — Ладно, не тужи… Шучу я. А ты чего у Лучезара делал?

— В гости заходил, — буркнул Семён.

— А ко мне чего не заходишь? Или коли зубы не хворают, то и всё?

— В гости? К вам? А-а… э-э…

Агния повернула на ходу голову и вновь рассмеялась. Прутик невольно оценил позу ведуньи: стройный стан, притягивающие взгляд изгибы, выпуклости… Голова аж закружилась.

За этим делом Семён не заметил, как они пришли к избе Агнии.

— Ну так как? — подмигнула та.

Паренёк облизал губы, вдруг ощущая, как сильно вспотел.

— Водички бы, — просипел он, вытирая рукавом испарину.

— Могу дать квасу.

Поднялись на крыльцо. Агния отперла дверь и вошла первой. Семён колебался лишь секунду-другую и затем двинулся следом.

— Ставь-но корзину вон туда, — махнула ведунья, а сама взяла ковш и зачерпнула им из небольшой бочки.

Семён старался не глядеть в лицо женщины, чтоб не выдавать охватившего его смятения. А просто взял протянутый ей квас и жадно выпил.

— Так звать тебя, коли в следующий раз пойду в лес? — с ехидцей спросила Агния, подходя к корзине и снимая с неё дерюгу.

— Ну… ну…

Прутик замешкался, сделал шаг к женщине и невольно посмотрел внутрь корзины. Там, среди испачканных корешков, что-то копошилось. Семён принаклонил голову и в следующее мгновение его прошиб холодный пот.

— Это сколопендры, — подсказала Агния. — Не бойся, они «спят»…

— А… а зачем вам эта..?

Прутик хотел сказать «гадость», но вовремя удержался.

Медно-рыжие многоножки, длинной с указательный палец, чуть-чуть шевелились. Было не ясно, может они и действительно спали. В тусклом свете комнаты тельца сколопендр казались ещё более омерзительными.

— Для дела, — улыбнулась Агния. — Конечно, лучше использовать «усики» орчанок… Но это надо было бы лезть в топи. Они там водятся… Видал когда-нибудь настоящих орчанок?

— Нет, — ответил Семён вмиг пересохшим ртом. Его глаза округлились до размеров пятака. — И что это? Сколопендра?

— Да… только длиной в три аршина.

— Сколько? — севшим голосом переспросил Прутик. Его ноги сами собой попятились к выходу.

— Не бойся, все они не хищные, — Агния подняла вверх одну из спящих многоножек. — Вот только их яд весьма опасен… А для нас, знахарок, напротив — это один из самых нужных компонентов… Эй, постой! Да ты куда?

Прутик почувствовал, как к горлу подкатил тошнотворный ком. Она едва успел выскочить за дверь и еле-еле сдержался, чтобы не облеваться. Пришлось сделать несколько мощных вдохов, чтобы этот ком отступил.

— Что случилось? — донеслось из избы.

Перед глазами вновь встал образ слизкого тела сколопендры, а потом разум попытался «вырастить» его до трёх аршин… И в этот момент Прутика опять скрутило. Туманная муть застлала глаза.

Стало стыдно. Неужто он, Прутик… мужчина… испугался какой-то многоножки?

— Заходи, — послышалось сзади. — Я убрала корзину…

Семён вспыхнул и обернулся.

Но лицо Агнии вовсе не выражало ни ехидства, ни надменности. Непослушная чёлка выбилась из-под её обруча, рассыпавшись тонкой тёмной копной на белоснежной коже широкого лба. Уголки губ слегка согнулись, влажные губы сжались в полоску, а кошачьи глазки приняли ласковый оттенок.

— Извини, — примирительно проговорила Агния. — Ведь сама знаю, что бываю порой невыносима… А ты, сразу видно, хороший парень. Добрый…

Закипевший Прутик тут же стух. Нелепая робость слетела с его плеч.

— Добрый? — несколько удивлённо переспросил Семён. — Э-э… ну… ты не можешь этого знать наверняка…

— У тебя глаза добрые. И честные.

Прутик почувствовал, как после этих слов закружилась голова. Он глубоко вздохнул, словно собирался нырять в реку, и сделал широкий шаг навстречу Агнии.

— Оно ты де! — громыхнуло сзади.

И Прутик, и Агния вздрогнули. К воротам неспешно подходила Ефросинья Сомова, та самая женщина, у которых Семён покупал в день прибытия в слободку почтовых птиц.

— Я-но со всех ног ить сбиласи…

— Что случилось? — сухо спросила Агния, кидая грустные взгляды на Прутика.

Тот вновь покраснел, тут же откланялся и поплёлся прочь. Вслед донеслось негромкое: «Приходи завтра».

— За потравою ко тебе, — громко сетовала Сомова. — Вороны, будь те неладны, почтовых птиц почали губити… Травить тех ить надобно. Травить!

Семён прошёл мимо женщины и скорым шагом направился в трактир.

12

Род Первосвета — Веригины, несмотря на древние дворянские корни, не был ни богатым, ни чем-то знаменитым. Все поколения исправно служили Кании, потом Лиге, будучи в прошлом и мировыми судьями, и боевыми офицерами (правда не очень высокого звания), и даже священниками. Нынче же Веригины являлись мелкими землевладельцами и жили со своих трудов. Надо отметить, что ни прадед, ни дед, ни отец Первосвета не гнушались работой на собственном, относительно маленьком по сравнению с иными общинными или дворянскими землями, наделе вместе с батраками.

В Темноводье Веригины перебрались примерно в начале четвертого столетия. За отменную службу им были жалованы земли у Малиновки в старинном поселении Жодино. Кроме того, один из предков сего рода, женился на племяннице тогдашнего императора, таким образом даже в некотором смысле породнившись с Валирами.

Прошли годы, надел «таял» на глазах. На то были всякие причины: части его отдавались младшим сыновьям, или их детям. А иногда кто-то из них отсуживал друг у друга часть земли, или захватывал силой, передавал, продавал, перепродавал… Род же потихоньку беднел. Былые заслуги забывались. Менялась и общая ситуация в Кании.

Нынче же в Жодино почти каждый пятый носил фамилию Веригиных. А некогда дарованная Валирами земля теперь представляла множество мелких наделов, разделённых между ими всеми. Хотя, кое-что отошло и городку, вернее его общине. Кое-что перекочевало иным семействам. Что-то пришло в запустение…

Отец Первосвета — Окатий Симеонович, в силу своего нрава и прочих добродетелей, был своего рода неформальным главой всех местных Веригиных. Да ещё Зотовых, Яхонтовых, Чевкиных, Обухиных и иных мелких обедневших дворянских семейств, которые так или иначе состояли в близких родственных связях с Веригиными. Правильнее было бы сравнить его с эдаким «стержнем», за который держались, чтобы не быть сметённым напором жизненных перипетий.

Окатий, надо отдать ему должное, знал и понимал цену земли, в особенности вложенного в неё труда и выращенного на ней урожая. Благодаря своему неутомимому нраву, огромному трудолюбию и умению убеждать людей и словом, и собственным примером, он смог добиться немалого уважения и среди «жодинцев».

Свои молодые и более зрелые годы отцу Первосвета большей частью пришлось проводить в военных походах Лиги. За всё это время он всего лишь дослужился до звания подпоручика. При этом умудряясь оставаться своего рода вольнонаёмным ратником, чем избежал участи быть постоянно привязанным к казарме. Но вместе с этим теряя часть заработка. (Хотя Окатий сражался больше по велению сердца, чем за деньги.)

Последней компанией, которой отец Первосвета поставил окончательную точку в своей военной карьере, была высадка на Святую Землю в 1008 году. Несколько месяцев тяжёлых кровопролитных сражений среди непроходимых джунглей и болот лишний раз показали, что его срок, как воина, подошёл к концу. Сказался возраст.

Вернувшись домой, Окатий полностью отдался мирному делу. Трудился он на собственной земле много и неустанно, чего требовал и от наёмных батраков. Строгая дисциплина, как к себе, так и к остальным, а также ответственность, бережливость — это те качества, которые ценились Окатием выше всего. Но коньком, конечно же, была справедливая награда за выполненную работу.

— За достойный труд — достойная оплата! — эта не раз повторяемая им поговорка, теперь прочно вошла в обиход самих «жодинцев».

Батраки из тех, кто не пас задних, вполне охотно шли именно к Окатию Симеоновичу, получившему прозвище Кремень. И за свои хоть и нелёгкие труды, они получали хорошую для сего края оплату.

Местная же аристократия, из числа более богатых, честолюбивая и порою грубая, относилась к Веригину с явным недовольством. На своих землях они использовали иные методы оплаты и найма батраков, носивших в народе название «гоблинских».

Подобное название перекочевало из Хадагана. Дело в том, что там гоблинов не считали за полноправных представителей Империи. Их права были столь ничтожны, что порой труд даже не оплачивался.

Богатые землевладельцы Удела Валиров не гнушались никакими способами обогащения. И «гоблинский найм» — был одним из самых распространенных методов. Люди порой работали даже за еду…

Не наниматься же совсем значило обречь собственную семью на голод и прозябание. Кое-кто из батраков, конечно, пытался уехать в иные края, как, скажем в Погостовую Яму, или вообще в Светолесье (там и платили больше, и условия жизни были получше). Иные уходили по Железному тракту в Верещагино, чтобы работать в шахтах. Третьи отправлялись в Поморье добывать янтарь, или рыбачить. Те, кто оставался, были вынуждены идти на условия работодателей, превращаться в «гоблинов».

Независимых мелких землевладельцев в Темноводье было не так уж и много. Вернее — осталось не так уж и много. В своё время они безусловно были значимой силой, чем приуменьшали влияние аристократии. Однако всё стремительно менялось. Особенно после того, как замок Валиров пришёл в запустение. С каждым годом бороться становилось труднее, иногда и невозможно… И теперь таким как Веригин волей-неволей приходилось подумывать о «присоединении» к тому покорному большинству, что с такой надеждой ожидало появление легендарного Белого Всадника…

Пригретый закатным солнцем, разомлевший Первосвет лениво поглядывал полуприкрытыми глазами на Малиновку. Её могучие воды величаво бежали вдоль разложистых берегов. Молодой зелёный камыш тихо шуршал острыми листьями, негромко перешёптываясь, чтобы невзначай не потревожить отдыхавшего молодца. Рядом потрескивал костёр, на толстой перекладине висел прокопченный котёл, в котором закипала уха.

Благодать… истинная, неповторимая благодать, ощущаемая только, когда человек возвращается домой…

В захмелевшем разуме Первосвета не было ни одной мысли. Эдакая «пустота»… и блаженство… не хотелось ни вставать, ни куда-то идти… и даже уже не было желания рыбачить…

Уже почитай третий день катился к своему концу. Завтра бы пора собираться назад в Старую слободку, и от этой мысли Первосвет недовольно скривился.

Он вспомнил, как приехал к родителям. Мать, вышедшая на крыльцо дома, поначалу даже не признала сына. Потом кинулась на шею, жарко целовала, что-то причитала… обнимала… Первосвета тут же кинуло в жар, а глаза больно запекли.

Мать сильно постарела. Её волосы, выползшие из-под старенького чепца, были с седыми кончиками. Лицо испещрили новые морщинки… Однако руки по-прежнему были крепки.

Прискакал отец. Видно кто-то уже успел предупредить. Он лихо соскочил с коня и, широко улыбаясь, подошёл к сыну.

Молча обнял. Потом оттолкнул от себя, оглядел с ног до головы и снова обнял.

— Чаво стоим ить столбом на улице? — прокричал он. — А-ну в дом!

Отец тоже сильно изменился. Стал более суховатым и оттого казался даже сгорбленным. Жилистые потемневшие руки, типично старческие пальцы, топорщившаяся во все стороны полуседая бородка (а когда-то черная, словно воронье крыло), водянистые глаза… Первосвет почувствовал как его сердце сжалось в тугой комок.

— Я на побывку, — через силу улыбнулся гигант. — Выпросил несколько дней…

Вошли в дом, сели за стол. Мать заспешила в кладовую.

— Возмужал! — вновь широко улыбнулся отец. — И не узнати! Яко медведь!

Он встал и через минуту вернулся со штофом.

— Чо ж мы не канийцы? Али у нас усё по-погански? — отец живо налил по чарочке и толкнул сына в бок. — А ну-мо накатим! За встречу…

Потом была банька. Вот благодать!

Горячая каменка… густой пар клубами вздымается к потолку… в воздухе дурно пахнет берёзой… Первосвет лёг, расслабился…

— Готов, аль нет? — довольным голосом прокричал батя.

Он схватил веник и здорово отхлестал по плечам, спине да по заднице.

Первосвет едва перевёл дух. Обмылся водой из колодца и снова на полок. В общем, напарился вдоволь.

— А вот-но теперича ить за пироги! — пригласил батя в дом.

Гуляли аж-но до ночи. В дом прибежали и сёстры со своими мужьями, кучей племянников. Да ещё соседи, друзья., целая гора знакомцев и прочих всяких.

Уже в тысячу сто пятый раз, изрядно захмелевший Первосвет, рассказывал о своих приключениях, о службе, о столице, о сражениях… Старики вспоминали свою молодость, ровесники кивали головами, поддакивали, а молодёжь, разинув рот, внимала всему этому гомону.

Разглядывали скеггокс. Цокали языками, примерялись. Снова спрашивали:

— Орочий?

— Не совсем… нашенский, но был у сиверийских орков…

— Знатна вещица! Говоришь ить, сам-но добыл?

Первосвет уже забрехался. То говорил, что сам, то признавался, что оружие подарил верный товарищ, то ещё что-то врал… В его голове был полнейший кавардак. А ещё его перехлёстывало через край счастье. Обычное человеческое счастье.

Рядом родители (живы-здоровы и слава Сарну за то), младшие сестры (кое-кто из них уже и с мужьями), едва начавшие ходить племянники (дай им Святые Великомученики всем здоровья и счастья), двоюродные и троюродные родственники, дядьки да тётки, старинные друзья (некоторые тоже с жёнами да детьми)… Ни это ли счастье? Когда вокруг столько близких людей!

На глаза навернулись пьяные слёзы.

— Ты чаво, сынок? — толкнул в бок батяня.

Первосвет крепко обнял отца и заговорил что-то невразумительное, признавался в том, что всех любит, что ему сегодня безумно хорошо, что он страшно скучал… А потом ещё нёс какую-то лабудень, которую уже нельзя было понять без первача.

— Мы-но как с матушкою твоею прознали-то… да про аллод Клемента ди Дазирэ… так-но и сердца наши в пятки ушли… Ить усё оборвалось. Слава Сарну, уберёг тобя… То первое письмецо из Новограда мы читали, ажно плакали.

Первосвет всхлипнул.

— А-но выведем его на воздух-то, подышати, — предложил кто-то из гостей.

И большая мужская часть отправилась во двор. Как обычно бывает, люди поразбежались по группкам. Кто-то закурил, кто завёл разговоры о том да о сём.

Так вышло, что Первосвет оказался с отцом в одиночестве.

— Помнишь Василя, сына дядьки Петра? Тваво дружка закадышного, — спрашивал батя, тоже решивший покурить трубочку.

— Ну а то! — махнул своей немаленькой ладонью Первосвет. Жест явно выдавал парня: «набрался» он уже прилично. — А чо? Чаво спрашиваешь?

— Схватили его в Орешке. Вместе с Богданом, Мишкой Крапивиным и Мишкой, сыном тётки Авдотьи.

— Чаво? — не понимал Первосвет.

— Головы порубили, — вздохнул батя. Кисет он так и не нашёл, потому покрутил в руках трубку, и убрал её назад. — А Егорку Лаптина, Савку, братьев Сыромятиных и Кирьяна Чевкина в каменоломни упёкли.

— За что? Ты чево батя мелешь?

— За чо да за чо! За оно самое! К бунтовшикам подалися.

Первосвет как открыл рот, так и остался с раскрытым сидеть. Глаза по пятаку, клипают, словно заговоренные.

— Опосля-то ить победы над бунтовшиками, — негромко продолжал Окатий, — в наш Удел ринулся командор Дюжев из Погостовой Ямы. Знамо по приказу из столицы. Ейный полк живёхонько пробёгся по городкам, порядок наводити. В слободке да в Калиновом мосте не особо-то ить куражилися. А тута, в Жодино, старалися так-но, аж с портков выпрыгивали. Понаехали ить сюды и из Новограда… Всех спрашали, выискивали бёглых да причастных. — Лицо отца стало печальным. — Кой-ково ить забрали с собою, да осрамили на увесь свет-то.

— Кого? — спросил Первосвет.

А у самого пред глазами стяги с бронзовым усатым солнцем, да ратники в начищенных до блеска латах. «Стоящие по праву»… Н-да, ишь как перед столицей выделывались! А что ещё от этого Дормидонта Дюжева ждать?

Прав был Бор. Ох, как прав!

— Кого? — повторил вопрос Первосвет.

— И Лаптиных… всех… Деда Брему, ближника Матфея, Петра Шею… Старого сотника Дрёмова вместе с жонкой увезли. А остальным строго-настрого наказали не ерепенитися. Не то обещали ить хорошу жизнь устроити. Н-дась!.. Часть нашово гарнизона отправили на Святую Землю.

Отец тяжко вздохнул.

— Помогай ить нам всем Сарн, — пробормотал отец, глядя в небо. — Кожный-то ить десятый, почитай, с Жодино онако оказался замешанным. Даже богачи Лесковы. И отец, знамо, и сын. Но они то ли откуплись, то ли ишо чо, но ноне живы и здоровы.

— Итить твою мать! — схватился за голову Первосвет. — А я, батя, был там. В Орешке-то! Но не в первых рядах. А когда уже и ворота взяли… и площадь… Твою мать! Надо ж как оно вышло!

— Н-дась! Вон оно како быват. Ты по одну сторону, твои други — по иную.

— Ладно тебе! Други! Скажешь такое…

— А разве ить не так? — батя откуда-то вытянул чарки да пузатый штоф, и налил до краёв. — Помянем добрым словом всяк-но там погибшаго. Тожно ведь люди.

— Помянем, — кивнул Первосвет, запрокидывая в рот обжигающий первач.

— Не то нонче времячко. Совсем не то, — вздохнул отец.

Постояли, помолчали. Вот и снова в дом позвали. Первосвет неохотно встал и хмуро поплёлся вслед за остальными.

И опять разговоры про то да про сё. В одной стороне гутарят громче, в иной тише. Снова наливают. И вот в какой-то момент находится один из «зачинателей», все мгновенно замолкают, и в светёлке разливается, поначалу нестройный, а затем подхваченный и мужскими, и женскими голосами, хор:

А-а то-о не ве-э-тер ветку кло-о-ни-ит,

То не-э ду-убравушка шу-у-мит.

Мо-а-а-е серде-э-шко сто-у-нет,

Как-но-о восе-э-нний лист дрожи-ит…

Выводили так, что аж мороз по коже. Как кончили снова выпили. Потом чуток помолчали, каждый о чём-то задумался.

И вот понеслась другая песня — «А куды ить бяжишь, тропинка мила?»

Первосвет опёрся спиной о стену, чуть прикрыл глаза. Его мысли понеслись безостановочной рекой. На душе стало тепло, хорошо. Вспомнилось, как порой на мысе Доброй Надежды ночами снился родной двор, куст сирени у колодца.

«Здесь тебе, брат, не Сиверия! — рассуждала пьяненькая частичка разума. — Погляди кругом! Кому ещё ты так будешь нужен, как не дома?»

Песню окончили. Вновь загомонили, заспорили.

Первосвета же никто не трогал. И он даже был этому немного рад.

«О, Сарн! Как же хорошо!» — парень улыбнулся, прошёлся взглядом по всем присутствующим.

— Гм! — подал голос дед Прохор.

Он молодцевато приосанился, погладил бороду и снова громко откашлялся, прочищая горло. Затем отставил свою клюку и стройно затянул своим низким басом:

Да как ярами,

Да тёмными лесами.

Идём боротися мы

Праведно с врагом…

— Ты чо, Проша! — плеснула руками его жена. — Тс-с! Вона раздухарился!

И все зацыкали, мол, куда такую песню да в полный голос-то петь. Не ровён час прознают власти, тогда не сносить головы.

Но дед поднял руку вверх, затыкая всем рот, и продолжил уже громче:

Как родилися мы

Да в трудную годину.

Для славы жити

Да бороться нам дано!

«Ого! Давно я этой «боёвки» не слышал», — промелькнула в голове Первосвета последняя здравая мысль.

Но тут парня догнал первач, он почувствовал, что начинает терять связь с реальностью. Мозг тонул в мутном хмельном тумане. Но даже сквозь него в разум прорывались слова запрещённой песни:

…Наш горький плач

Свободы нам не даст!..

Мир перед глазами поплыл, всё закрутилось, завертелось… угасало… А слова становились все тише и тише:

…Как напитала ить

Нас болью-но утрата.

Идтить не смеет

Брат на брата…

А утро началось с громких петушиных перекликов. Кто кого перекричит. В сенцах послышалось чьи-то голоса.

Первосвет открыл глаза, и никак не мог взять в толк, где находится. Потом вспомнил, огляделся — в доме никого.

В окна пробивался яркий свет утреннего солнца. В свежевыбеленной широченной приземистой печи, расписанной весёлыми птичками да синеокими васильками, ласково плясали оранжевые языки пламени. Из-под крышки потемневшего котелка выбивались тоненькие струйки пара. В почетном углу под потемневшим образом Тенсеса едва теплилась лампадка.

— Дома… я дома, — эта мысль разлилась по телу Первосвета приятным теплом.

Вчерашний вечер казался просто сном. Далёким-предалёким сном.

Скрипнула низенькая дверка, вбежала Алёнка, младшенькая сестричка. Заметив, что брат уже не спит, она тут же заулыбалась и весело рассказала, что корова под утро отелилась.

— Бычок ить… Смешной оноть, да глупонький. Я до него гладить-то, а он мя ладошку язычком ить лизати.

Вошла мать.

— Побудился? — поинтересовалась она. — Аль ентова егоза тобе подняла?

— Сам встал, — потянулся Первосвет.

В голове вновь зашумело, захотелось пить.

— Вот ить хорошо, вот и добре. Садись-но откушай…

Первосвет тряхнул головой, но в ушах ещё больше зазвенело, загомонило. Мир закружился, к горлу подступил неприятный тошнотворный ком.

Мать поставила на стол горяченького рассольничка. И Первосвет почувствовал, как с каждой ложкой, отправлявшей в его нутро наваристого супа, мир вокруг менялся и приобретал знакомые живые краски.

Мать сидела напротив, подперев рукой щёку и ласково глядела на повзрослевшего сына.

«Жонку б йаму добру, — пробегали мысли в её голове. — Да нам ить внучков… эх-х…»

— Я видел в хлеву дверь покосилась, — заметил Первосвет. — Надо бы поправить… Батя где?

— К обеду повернётся…

— Ясно. Сейчас дохлебаю, пойду подсоблю…

Сказал — сделал. Первосвет работал до самого заката. То починял покосившиеся двери хлева, то перенёс мешки с мукой в амбар, потом вычистил конюшню… Работа спорилась. Руки соскучились, даже чесались, и всё выходило, всё получалось.

Прискакал отец. Первым делом подошёл к сыну, снова обнял.

— Молодец! — хлопнул по плечу. — Ух ить крэпкий ты стал!

Отец глядел на сына иными глазами. И Первосвет это чувствовал. Он понимал, что батя горд… безумно горд… И хоть старается сильно сего не показывать, но скрыть излучавшийся изнутри свет отцовской радости было невозможно.

Работы хватило и на второй день. А к вечеру третьего батя позвал на рыбалку.

— Помнишь-но како мы кодысь с тобою ходили? — подмигнул он Первосвету.

— Само собой!

— Ох, гутаришь, како столичный! Ух!.. Ладно, давай-но собиратися…

И вот они на берегу Малиновки. Белёсый дым костра тянется ввысь, к сизому небу. Река приобрела характерный её названию оттенок. Белые барашки, поднятые вечерним ветерком, заспешили в берегу.

Отец в сторонке возился с удилищем. Всё мечтает поймать такого же здоровенного сазана, какого выловил прошлой осенью.

— Фунтов-но ить двадцать! — батя налил по стопочке и стал показывать руками размер рыбы. — Ейно так! Дюже важкий!

— А как ты его вытянул?

— Боролися мы с ним долгонько…

— А на что поймал? Неужто удилищем?

— Ну, ить ты скажешь-но! Знамо нет!

Выпили. Закусили кровяночкой. Батя подкинул дров и пошёл распутывать лесу.

Первосвет потянулся до хруста и вдруг неожиданно почувствовал, что он тут не один. Оглянулся по сторонам: в седеющем воздухе невесть откуда соткалась странная человеческая фигура. Она сидела чуть в сторонке от котелка, в котором смачно похлюпывала ушица.

— Бор? — растерянно спросил Первосвет.

— Я-я… Отдыхаешь? — голос северянина был похож на лёгкое дуновение ветерка.

Первосвет откашлялся и снова повернул голову к Бору. Действительно он. В слабых сполохах огня всё же можно было разглядеть знакомые черты.

— Ничего странного в дороге не видал? — спросил северянин.

— Ну-у… было…

— Расскажи-ка, друг.

Первосвет только сейчас вдруг подумал, каким образом Бор попал в Жодино.

— Не забивай тем голову, — словно прочитал мысли северянин.

Его фигура была мутная, нечёткая. Какая-то нереальная, однако же… он тут был.

Первосвет откашлялся и поведал о своих приключениях по дороге к дому.

— Угу… понятненько, — Бор вдруг «заколебался».

— Что-то не так? — испугался гигант.

Темнеть стало быстрее. Появились «звонари» и прочая мошкара.

— У меня к тебе будет просьба, — твёрдо сказал Бор. — Не спеши в Старую слободку. Поезжай в Зачарованную пущу, да узнай про единорогов. Что? Как? Где?

— Зачем?

— Просто сделай. Сдюжишь?

— Да что тут сложного…

— И разузнай про Мстислава… охотника на единорогов, о котором тебе хуторянин рассказывал. Чего он тут ищет? Откуда пришёл? Договорились?

— Ну… да…

— И ещё: будь осторожен. Очень осторожен.

— Гей, Первуша! — послышался голос отца. — Ты ить с кем тамо судачишь?

— Я? — Первосвет было открыл рот, чтобы ответить, но Бора уже не было.

Здесь вообще никого не было.

— Бор? — тихо позвал Первосвет.

В какое-то мгновение боковое зрение уловило стремительно поднимающуюся тень. Парень закрутил головой.

— Фу ты! Привиделось… или нет…

В костре потрескивали дровишки, варилась уха, а над ухом надоедали «звонари».

— Точно привиделось, — тряхнул хмельной головой Первосвет.

Он поднялся и пошёл к отцу…

13

Дни бежали один за одним. Незаметно, даже как-то быстро. И только сейчас Прутик понял это, заметил.

«А когда мы сюда приехали? — спросил он сам себя, пытаясь сообразить какой вообще сейчас день недели. — Сколько уже пришло? Дней пять? Семь? Во даю!»

Вечерело. В округе разливались многоголосые трели каких-то птиц. Издалека доносился лягушачий хор. Жужжала назойливая мошкара. Иногда подключались цикады.

Прутик приблизился к трактиру. У его дверей он остановился, задумался об Агнии.

«Что ж в ней такого? — вертелись мыслишки. — Неужто приворожила?»

На душе было тепло и приятно. Перед внутренним взором вставала не дающая покоя ни днём, ни ночью озорная улыбка ведуньи… сладкие ямки на щёчках… лукавые огоньки в её глазах…

С каждым днём, как Семён встречал ведунью (и случайно или намерено это происходило, не в том суть), но он всё сильнее чувствовал страстную тягу находиться рядом с ней.

Скрипнула дверь трактира и наружу еле-еле вышли двое оборванцев.

— Заездил меня… ик-к… ентот, мать яго так… ик-к… Ванька! — пьяным голосом нёс один из мужичков.

Перебитый нос, грязная, а местами уже и латаная-перелатаная одежонка. Сам приземистый, ноги корявые, волосы и на голове, и на бороде во все стороны точат.

— Кыто? — непонимающе спрашивал напарник, вид которого был совсем не лучше.

— Да Ванька… ик-к… Бобровский… ик-к…

— А-а-а… я тобе вона чаво, Агаф-… Аха-… -фон… скажу… Времячко ноне лихое! То след нам ить разом держатися!

— О! Верно… ик-к… ховоришь…

И поплелись они в обнимку, куда глаза глядят.

Семён скривился, словно съел кислых щей и вошёл внутрь. В трактире было почти пусто. Прутик прошмыгнул мимо какой-то мрачноватой на вид парочки, не заметив при этом, как незнакомцы тайком оглядели паренька.

Поднявшись наверх, Семён поспешил к снимаемой комнате.

Подумалось о том, что Бор, наверное, будет недоволен. Опять скажет, где-то бегаешь.

«Ну, бегаю, — бурчал под нос Семён. — А он-те не бегает? Мало ли какие у меня дела!»

Дверь отчего-то открылась с трудом, будто кто-то её придерживал изнутри. В комнатке царил полумрак. Единственным светом была небольшая плошка с горящим маслом. Бор неподвижно сидел у стены.

И во всей этой картине было что-то отталкивающе пугающим. Нереальным.

По спине Прутика пробежал холодок. Отчего-то сразу вспомнились недавние рассказы Лучезара о загадочных людях-тенях. Семён осторожно прикрыл дверь и сделал неуверенный шаг вперёд.

Глаза Бора ожили и уперлись в паренька. Причём «упёрлись» на каком-то физическом, явно ощущаемом уровне. И Прутик вдруг понял, что не может даже пошевелиться. Его обуял непонятно откуда возникший ужас. Да такой, который он, наверное, никогда в жизни не испытывал.

Бор глядел в глаза Семёну. И в этом взгляде отражалось что-то чужое… нелюдское… Казалось, это был вовсе не тот знакомый северянин. Кто-то иной.

В вечернем полумраке виднелись ужасные тени. Они едва шевелились за спиной Бора. Колыхались, словно занавеска в порывах ветерка. Словно темное пламя невидимой свечи.

Бор был неподвижен. Абсолютно неподвижен. Прутик сжался в комок, боялся даже продохнуть. Он испугано глядел на дикий танец теней и вдруг в какой-то момент понял, что они напоминают ему. Крылья… да-да… огромные крылья… Но не птичьи… нет… Драконьи!

Масло в плошке затрещало, рассыпаясь небольшим снопом искр. И в этот момент Бор «ожил».

— Что происходит? — бесцветным голоском прошептал Прутик.

— Я говорил с Первосветом, — спокойно ответил северянин. — Про единорогов…

— Говорил?

— Да. И ещё предупредил.

— Вас так волнуют единороги?

— Меня волнует их… кровь…

— Что? — не понял Прутик.

Бор нахмурился и потёр бритые виски.

— Ты что-то слышал о крови единорогов? Может, в твоём университете рассказывали?

— Нет, абсолютно ничего… Только немножко про кровь Великих Драконов.

Северянин заинтересовано встрепенулся. Он поднялся и приблизился к парню.

— Особо ничего такого, — вдруг испугался последний. Его смутило, что Бор стал так наседать. — Как-то… учитель алхимии в личной беседе с другим учителем… э-э… невзначай упомянул, как на аллоде Кирах нашли могилу какого-то Дракона… Честно скажу, что всех подробностей рассказа не помню. Во-первых, находился далековато, а во-вторых, не прислушивался…

— А что помнишь?

— Ну… Дом ди Дусеров, это одна из эльфийских фамилий, которая…

— Я знаю, кто они такие. Дальше.

— Этот Дом был инициатором нападения на Кирах.

— На аллод Кирах? — уточнил Бор.

— Да, — быстро кивнул Прутик. — Там ведь находились большие залежи метеоритного железа. Кроме того Лига хотела освободить племена гоблинов…

— Сказки про освобождение гоблинов я уже слышал раньше. Это чистой воды враньё.

— Вот-вот… и учителя так говорили. Вроде, на самом-то деле эльфы стремились захватить сердце того Дракона. Мало кто тогда про это знал… Да и сейчас лишь слухи… предположения… Да-да, предположения. Учитель алхимии лишь высказывал свои догадки.

— Зачем ди Дусерам сердце?

— Нихаз их знает! Я ведь не Великий Маг…

— И всё же.

— Учитель алхимии кажется… кажется сказал, что кровь нужна для удержания аллода… Но, повторюсь, что точно не запомнил.

— Ясно… Спасибо, — Бор встал и заходил взад-вперёд. — Кто был этот Дракон, ты не услышал?

— Да… к сожалению, — смутился Прутик. Ему отчего-то стало не по себе. Будто Бор его обвинял за нерадивость.

— Это было давно?

— Кажется, высадка была в 909 году… или чуть позже…

— Так… так… А на Ингос напали, — забормотал Бор, всё ещё отмеривая шаги по комнате, — напали… напали…

— В 956, - подсказал Прутик. — Накануне всеобщего нападения Империи на аллоды Лиги.

— Откуда такая точность?

— Просто… просто помню… Нам рассказывали про Сверра, который…

— Сверра? — перебил Бор, хмурясь. — Я думал, это было гораздо раньше. Ну да ладно… ладно… тут итак есть над чем поразмыслить.

Он накинул пояс, прицепил клинки и бросил через плечо:

— Пошли, что ли, поужинаем?

Прутик согласно кивнул.

— В последнее время, меня одолевают тучи сомнений, — посетовал Бор. — Как-то странно выглядят все эти случаи с невесть откуда появившимися пауками, с возродившимися единорогами, да ещё призраками… Как будто специально… А?

— Не знаю… не задумывался…

— Плохо. Кстати, как там твой интерес, касательный призраков? Который день шатаешься по слободке… Нашёл чего?

— Да так… ничего особенного…

— Понятно с тобой. Всё, видать, к своей знахаре мотаешься, а? То-то некогда загадки разгадывать! — улыбнулся Бор, направляясь к выходу. — Гляди, окрутит, оболванит, на лопату посадит да в печь. А потом и… съест.

— Почему?

— Это такая шутка, — рассмеялся северянин. — Чего испугался-то?

Спустились вниз. Тут уже набежало много всякого люда, но хозяин живо нашёл свободное местечко. Прискакал Фома. Бор сделал заказ и, едва паренёк убежал его исполнять, обратился к Прутику.

— А что твой священник рассказывает про этих..?

— Призраков? — уточнил Семён. — Да я с ним только один раз виделся. Странный он какой-то… не похож на священника…

— Много ты их видал! — ухмыльнулся северянин. — У меня знакомый эльф, Бернар, тот вообще раньше был чернокнижником.

— Да? А чего вдруг переметнулся?

— Обстоятельства заставили. Может, и твоего Лучезара они к Церкви привели.

— Я видел у него джунские штуки… Он назвал их «куриными богами».

— Как? Это гладкие шарообразные камни с дыркой внутри?

— Точно.

— Я такие у слободкинских мужичков видел. Говорят, достали на Кудыкиной Плеши.

Примчался Фома. Он быстро накрыл стол и тут же удалился.

— Долго ли мы ещё пробудим в Старой слободке? — поинтересовался Прутик.

— Время покажет… Я, вообще-то, жду одного человечка… друида… Да и разыскать надо кое-кого. Всё никак не соберусь… Сил нет, словно кто их высасывает, да и охоты нет… Говорю ж тебе, странно тут как-то. Мозг туманится…

Откуда-то возник худенький босоногий мальчишка. Он с некоторой опаской заглянул в трактир, внимательно огляделся, словно кого-то искал. И вот паренёк уставился на Бора. В глазах зажёгся огонёк, типа, нашёл кого надо. И мальчишка живо подошёл прямо к столу.

Северянин удивлённо откинулся в сторону. Обычно дети его сторонились.

— Вота, — проговорил мальчик, протягивая смятый кусок бумажки.

Скорее всего, он хотел сказать: «Вот вам передали». Но то ли растерялся, то ли поленился.

Бор не успел сообразить, как его руки уже сами собой взяли бумажку.

Парнишка громко шмыгнул и потопал прочь из трактира. Никто на него особо не смотрел, большая часть посетителей либо уже была «навеселе», либо собиралась хорошенько погулять, как обычно это тут делают вечерами.

Бор проводил взглядом посыльного и только потом развернул смятый клочок бумаги.

«Что там?» — полюбопытствовал Прутик, пытаясь взглянуть на записку.

Но Бор тут же резко её смял и подозвал жестом Фому.

— Принеси огня! — потребовал северянин.

И как только парень приволок свечку, сжёг послание, а пепел раскромсал. Глаза Бора приобрели нехороший темноватый оттенок. Прутик съежился, ему уже приходилось такое видеть.

— Что-то… случилось? — осторожно спросил Семён.

Бор не отвечал. Он глядел куда-то вдаль, а потом вдруг притянул к себе Фому. Было видно, что он шепчет, а парень внимательно слушает. Семён нес стал напрягать слух, но всё же различил несколько фраз, и ещё чьё-то имя — Агафон.

— Он сегодня был тут, — негромко сказал Фома.

— Был? Давно?

— Да… не очень…

— Ясно. Держи, — после этих слов Бор протянул кланяющемуся Фоме монету и встал. — Будет снова, сообщи.

— Мы уходим? — спросил Прутик, тоже вставая.

Северянин остановился, задумчиво огляделся, а потом сказал:

— Не жди меня. Я по делам.

Проговорил и торопливо ушёл. Прутик кинул взгляд на размазанный по столу пепел и затем, поначалу как-то несмело, а потом уже поувереннее направился к выходу из трактира.

Темнело быстро. Далеко-далеко трепыхалась зарница. В воздухе пахло сыростью и ещё грибами. Все лоснилось в слабых проблесках уходящего дневного света.

Прутик невольно вспомнил столичные улочки, освещаемые масляными лампадами, каменную мостовую, прогуливающихся по ней даже в столь поздний вечерний час людей, эльфов да гибберлингов. Вспомнил и примерял на Старую слободку.

Нет, тут такого ждать не стоит. Все забивались по своим «норам». Хотя… хотя, коли быть честным, изредка можно было встретить одинокую влюблённую парочку, прячущуюся по кустам да иным тёмным местам.

Выползла бледная луна, заискрились звёзды. Пахнуло прохладой. Прутик приоткрыл рот, чтобы поймать лёгкий порыв ветра.

Настроение у него было задорное. Но чем дальше шёл, тем сильнее сковывала неясная робость.

Полчаса и Прутик уже стоял у дальней избы, принадлежащей Агнии. Сердце паренька сильно колотилось о грудную клетку. Дыхание участилось.

Несколько часов назад они расстались именно здесь… Как обычно поболтали о том, да о сём. Прутик помог натаскать в кадку воды. Потом нарубил немного дров. Агния угостила ароматным чаем… И вот Семён снова здесь.

«Звала ж ведь, — подбадривал сам себя паренёк. — Ну? Что ж ты?»

Шаг, второй… невесть откуда взявшийся ветер сердито взвыл и шлёпнул наотмашь по лицу веткой берёзы. Было не больно, просто неприятно. Семён сощурился и с глупым видом огляделся.

Чего я тут делаю? Что происходит? — спросил сам себя, но ответов на эти вопросы он даже не пытался искать. Видно, не хотел.

Ещё шаг. И ещё… Мох пружинил, слегка шуршал под подошвой. Семён остановился у крыльца и тяжело выдохнул.

— Ерунда какая-то! Ерунда! — он огляделся, не смотрит ли кто за ним. Потом поднялся на одну ступень.

Доска тихо-тихо скрипнула и в этот момент открылась входная дверь. Прутик ойкнул и отступил.

— Куда ж ты? — послышался полунасмешливый голос Агнии.

— А-а… ну…

— Худко бышьт. (Смелей.)

Последнее прозвучало, словно удар хлыста. Семён нахмурился и, глядя под ноги, двинулся вперёд.

В доме было относительно темно. Не горел ни огонь в очаге, ни лучина, ни свечка. Это несколько напрягло Прутика. Он настороженно стал всматриваться в окружающую обстановку, ежесекундно ожидая какого-то подвоха.

Было видно, как Агния придвинулась поближе к окну. Через слюдяные ячейки пробивался слабоватый мерный свет луны. Именно благодаря ему глаза смогли чуть попривыкнуть к полумраку комнаты.

— Закрой дверь, — ласково попросила Агния.

Семён поспешно это выполнил и вновь повернулся к знахарке. И тут же оторопел: она стояла прямо напротив окошка… абсолютно голая… Её бедра в лунном свете были так… так… так соблазнительны., что Семён вмиг почувствовал, как остановилось сердце, а затем оно отдало в грудь мощным ударом. Тут же сбилось дыхание, ноги стали чужими, руки непослушными, разум поплыл.

Что со мной? — молнией промелькнул одна из мыслей.

Прутик ощутил, как зашумело в ушах. А его глаза… о, эти блудливые глаза… они жадно пожирали обнаженную фигуру знахарки.

— Подойди, — тихо прошептала Агния.

Семён послушался. Его руки легли на поясницу, пальцы коснулись шёлковой кожи. Потом они поползли за спину, утыкаясь в… пушистый мех. Он был ниже крестца, начинаясь от копчика и дальше вверх, вдоль позвоночника…

Теперь вдруг стало ясно, отчего руки Агнии всегда были спрятаны в странных длинных кожаных перчатках. Тыльная их часть, от запястья до плеч, тоже была покрыта мягким меховым покровом.

Семён вдруг испытал резкое возбуждение, а когда поднял глаза к лицу Агнии, его охватила приятная дрожь. Зрачки знахарки отблеснули зеленоватым светом, совсем как у кошки.

Одежду Прутик скидывал с такой яростью, словно он тонул, а она тащила его на дно.

Тут губы обжёг поцелуй. Туман в голове стал гуще.

— О, Сарн! — вырвалось само по себе.

И Семён сильно прижал к себе Агнию. Одна рука опустилась вниз, легла на ягодицы, коснулась… хвостика… недлинного пушистого хвостика… Вторая же рука жарко обнимала женщину, гладила спину… пальцы пробежали по приятному на ощупь меху…

А тут ещё её грудь… пружинистая, налитая… с тёмными навостренными сосками… и запрокинутая шея… и сладкое дыхание у уха…

— О, Сарн! — повторил Прутик.

От возбуждения его просто распирало изнутри.

Хвостик вырвался из ладони и игриво так коснулся оголённой кожи внутренней части бедра Семёна. Тронул промежность, защекотал… От нахлынувшего потока эмоций в животе проснулись стаи бабочек. А тут ещё в его рот проскользнул язычок Агнии. В висках застучало… стало невозможно сдерживаться…

И Семён не стал. Он ворвался в женское лоно еле сдерживая свой стон…

14

Развалина старой башни, которая судя по всему планировалась для Великого Мага, одиноко глядела в звездное небо. Она находилась значительно севернее слободки, за Лоханьским оврагом.

«Странно, что никто среди «жодинцев» не говорит об этой башне, — подумалось Бору. — Стоит себе… а ни от кого ни слухов, ни баек… Вот уж странно. Коли кто-то надоумил местных построить такое сооружение, то отчего оно осталось незаконченным? Отчего пустует? И кто тот Маг, который должен был тут обитать?»

Белёсые облака, похожие на туманную дымку, неспешно тянулись к югу. Сквозь их прозрачную ткань на Удел Валиров глядела бледная слегка надкусанная монета луны.

Несмотря на сырость, ночной воздух был тёплым. Бор миновал заросли кустов, издали напоминавшие взбешённого ощетинившегося ежа, и приблизился к полуразрушенным ступеням. Остановившись, он пошептался с Воронами. И те тут же рассказали, где именно в башне ждут прихода северянина.

Бор быстро достиг широкого дверного проёма и вошёл внутрь. Надо было пройти через круглый зал и при этом умудриться не сломать ноги в кромешной темноте.

У противоположной стены, если верить Воронам, был вход в небольшую комнатку. Там как раз мелькнул едва заметный огонёк.

— Доброй вам ночи! — негромко поздоровался Бор, очутившись у проёма.

— Вы крадётесь… как… как…

— Я вас напугал? Не хотел.

Бор осторожно вошёл внутрь.

Тёмная фигура развернулась, янтарный огонёк светильника стал ярче и теперь легко было увидеть, что незнакомцем был Шарль — страж Дома ди Дазирэ. Он скинул капюшон и жестом пригласил Бора подойти ближе.

— В странном месте вы встречу назначили, — сказал северянин. — Развалины Башни Мага… Верно ли я понимаю?

— Это не развалины. Здание не достроили…

— Меня больше удивляет наличие подобного сооружения. Кто ж надоумил местных на подобный «подвиг»?

По лицу эльфа было видно, что на эту тему он особо говорить не хочет.

— Неужто Валиры планировали отделяться от Айденуса? — продолжал задавать вопросы Бор. Ему хотелось «оседлать» ситуацию, задать ей тон.

Шарль сделал серьёзную мину и начал отвечать эдаким рассудительным тоном:

— Канийская Империя — не самый лучший период людской истории. Все эти россказни о золотом веке, о процветании — лишь россказни. Не больше и не меньше.

— Ну да, ну да, один паладин… вернее одна, — чуть улыбнулся Бор, вспоминая Новую Земли, Сккьёрфбох и тамошние беседы с Чернавой. — В общем, мне уже как-то про это пытались поведать. Духовный кризис… самодержавие… неравенство… и так далее…

— Вы зря иронизируете, — эльф вздернул подбородок. Весь его вид показывал, что он серьёзная личность, и мало того — немало знающая. — Представлять династию Валиров эдакими кроткими идеальными правителями — значит показать себя несведущим… не знающим собственной истории. Канийская Империя — это своего рода меч! Стальной, крепкий, отточенный, безжалостный меч, который ковался веками. Не случись Катаклизма, я даже не знаю какое будущее было бы у Сарнаута… у людей…

— И сейчас этот меч ржавый кусок метала, — закончил Бор, вдруг вспоминая случайно подсмотренные строчки из письмо Бобровского-младшего.

— Вот вы опять иронизируете. Большинство канийцев…

— Я - северянин. С Ингоса. А не какой-то каниец!

— Дорогой мой Бор! — более миролюбиво проговорил Шарль, при этом не скрывая в голосе надменные нотки. — Северяне это не отдельная народность. Не хочу вас ничем оскорбить, но Ингос… этот далёкий аллод с весьма негостеприимной и суровой природой… поначалу являлся местом куда отправляли преступников… каторжников…

— Вот уж сказали, так сказали, — сквозь зубы процедил Бор.

— Я повторюсь: нисколько не хотел оскорбить ваши чувства. Просто… просто… просто такова была задумка тех же Валиров. В своём желании освоения новых земель, а также очищения Кании от преступников, они как бы совместили приятное с полезным. И кстати, на Ингосе одно время даже жили военнопленные хадаганцы.

— Это намёк на смугловатый цвет моей кожи?

— Это всего лишь констатация факта.

— Ладно, оставим в покое Ингос, — отрезал Бор. — Вы, между прочим, про эту самую Башню так ничего и не ответили. Почему она тут стоит? Где тот Маг, который должен был бы здесь восседать?

Эльф потупил взор. Его брови сошлись к переносице. Со стороны показалось, будто и лицо заострилось.

— Всего я вам рассказать не могу, поскольку и сам не знаю, — со вздохом проговорил Шарль.

— Темноводье хотело отделиться?

— Не думаю… Хотя… хотя, кажется, в этом… строительстве участвовали ди Дусеры, — нехотя ответил ди Дазирэ. — У них было много всяких планов. Да и с валирским родом они были несколько накоротке. Но это было давненько… по людским меркам.

Бору не понравилась последняя фраза. Он сразу же насторожился, хотя сие показывать не спешил.

— Что такого важного, срочного…. и секретного в нашей встрече? — недовольным тоном спросил он у эльфа.

Он почти беззвучно подошёл к эльфу и присел на поросших мхом кусок камень, некогда бывшим частью стены.

— Наш разговор, как вы уже поняли, не должен выйти за пределы этой комнатки, — вкрадчивым голосом сказал Шарль ди Дазирэ.

Эльф не выглядел взволнованным. Он был сосредоточен, собран. Видно будущий разговор должен был бы потребовать приложения немалых усилий.

— Я боюсь, что поначалу не сумею сразу… объяснить всего… всего, что так или иначе связанно с… э-э… скажем так — Темноводьем, — с тяжёлым вздохом сказал Шарль.

Бор сощурился: «Он сказал — «Темноводьем». А сперва подразумевал иное слово».

— А зачем мне что-то объяснять? — нахмурился Бор. — Я что-то не совсем понимаю сути…

— Вы писали Пьеру ди Ардеру, — пытался пояснить эльф.

— А, вот оно что! Теперь кое-что понятно… Не прошло и полгода, как он решил ответить… через вас.

— Мы решали, что делать.

— Решали? Или наблюдали?

Эльф сделал вид, что не понимает сути вопроса.

— Ладно, — улыбнулся Бор. — В общем, когда «решили», то вдруг сильно-сильно заторопились меня увидеть. Даже воспользовались порталом, а это стоит… немалых денег.

Шарль снова сделал вид, что не понимает отчего так иронизирует его собеседник.

— Порталом? — переспросил эльф, присаживаясь напротив Бора.

— Ну не по воздуху же вы сюда приехали? С Тенебры?

— А-а…

Видно Шарль хотел было сказать, мол, а откуда вам это известно, но вовремя спохватился.

— Гм! Э-э… всё от того, что Пьер ди Ардер, наш посол в Новограде, полагает, что во время последней встречи с вами в столице, он не сумел верно донести всей подоплёки происходящих тут событий…

— Ваш Пьер ди Ардер вообще ничего толком не говорил про события «происходящие тут». Вы, Шарль, о чём говорите?

— Ну… Ох! Что-то не с того мы начали… Наш разговор толком не клеится. Я не хотел вас сердить и обижать.

— Пока вы лишь мямлите! А это меня обычно злит. И вот что ещё, дорогой Шарль: сразу поясню, что я служу не только эльфам. Но и Сыскному приказу.

— Это так, это мне известно, — согласился Шарль.

Вообще чувствовалось, что он пытается быть очень мягким. Бор снова подумал, что разговор будет важным.

— А во-вторых, — продолжил северянин, — хочу вам напомнить, что Пьер ди Ардер, как, собственно и вы с Питтом, хотели узнать о «странной дружбе» между Бобровским и Калистром ди Дусером, которого, кстати, я до сих пор тут, в Старой слободке, не обнаружил.

— Это само собой понятно, — кивал Шарль. — Калистр ди Дусер, насколько я знаю, находится… в Зачарованной пуще. Там у Бобровских усадьба… Но я здесь всё же по поводу вашего письма послу. Вы сообщали Пьеру, что видите «царевича» новым блюстителем власти в Уделе Валиров.

— И что? Что вас всполошило? Мало ли чего я там полагаю…

— Кто-то ещё знает о письме?

— Да, мой товарищ из Посольского приказа — Семён Прутик. Он, кстати, его и писал…

— Плохо… это плохо… он может донести…

— Не может. Поскольку подобное же письмо я отправил и в Посольский приказ.

— Что? — эльф выглядел рассерженным. — Это… это… глупость… беспрецедентная глупость!

— Почему? — сквозь зубы спросил Бор.

— Ну… потому что плохо…

— Слушайте, я что же — перешёл вам, то бишь эльфам, дорогу в Темноводье? Или раскусил ваши планы?

Бор улыбнулся. Судя по тому, как заёрзался Шарль, северянин был близок к истине.

— Давайте так: я кое-что расскажу, а потом… потом вы сами всё поймёте, — предложил ди Дазирэ.

— Ну, давайте.

— Начнём с Белого Витязя, — предложил эльф. — Думаю, вы, господин Бор, поняли, что некие тайные местные силы пытаются играть на подмене понятий между Белым Всадником, якобы «спасителем» этой земли, и неким Белым Витязем, образ которого старательно подгоняют под…

— Белый Всадник, — перебил Бор. — Как я понял, местные жители говорят о нём уже пару сотен лет. Одну из легенд мне довелось услышать по дороге в Старую слободку.

— О Белом Всаднике говорят с момента падения Канийской Империи, — поправил Шарль северянина. — Это своего рода идеализированный образ «доброго правителя»… императора…

— Типа, раньше было хорошо, а сейчас, в Лиге, плохо. Так что ли?

— Пожалуй, — одобрительно закивал головой эльф.

— А кто он, этот Белый Витязь? Вам известно?

— Достоверно — нет. Но кем он… или они…. я не оговорился… Кем бы они ни были… эти местные силы… но ситуация такова, что даже в столице есть такая часть канийской элиты, решившая попробовать поставить на мифического Белого Витязя. Их устраивает тот порядок, которого достиг этот… инкогнито. Или эти.

— Ничего себе! Чей же Белый Витязь «ставленник»? Иверского?

— Причём тут Избор Иверский? — недовольно бросил Шарль. — И вообще, даже если бы я знал, то не назвал бы ни одного имени. Но повторюсь: это не Глава Защитников Лиги. И даже не Айденус! А то не дай Сарн ляпните кому-то, что так думают на Тенебре.

— Ого! Вот вы всполошились-то! Я лишь предположил… Ладно, значит, кто-то в Новограде опекает Белого Витязя. И что же: неужто про Орешек уже забыли? Я говорю про тот бунт, едва не приведший к междоусобице.

— Вы меня не услышали. Я говорю лишь о части столичных… э-э-э…

— Я понял: без имён. А что тогда тут «ловят» эльфы?

— Вы должны согласиться, что Темноводье в том виде, котором оно сейчас находится, сильно ослабляет Лигу. Внутренне многие в Уделе Валиров хотят перемен. Но боятся их осуществлять. Отсюда «растёт» и миф о Белом Всаднике. Мол, явится чудесный «спаситель» и всё в мгновение ока превратится в цветущий сад.

— Вы не ответили на мой вопрос, — перебил Бор эльфа.

— Я вас подвожу к ответу, — нахмурился Шарль.

Он сделал паузу, и по его мимике стало ясно, что он ждёт, что Бор сейчас скажет этот самый ответ сам.

— Кажется, понял, — сказал северянин. — Вы хотите предложить такого «спасителя» сами. И неподконтрольного вам Белого Витязя, а вполне…

— Ну, типа того.

— Вы выбрали такого человека? — сощурился Бор. И тут же демонстративно хлопнул себя по коленке: — Ну, конечно, это Иван Бобровский!

— Нет. Вот тут вы ошибаетесь. Пьер ди Ардер не считает, что этот человек сможет потянуть такую роль.

— Тогда кто?

— Когда-то, мы полагали… и активно помогали… В общем, в одно время выбор пал на Глеба Мудрова.

— Кого? — Бор попытался вспомнить, где слышал про этого человека. — Глеба Мудрова? А-а… я понял о ком вы говорите… А он тоже валирской крови?

— Что? — не сразу понял эльф. — А! Вполне может быть… Для этого надо было бы взглянуть на генеалогическое древо династии Валиров. Но оно, насколько я помню, хранилось в старой столице.

— Той, что поглотил Астрал?

— Да-да… Сейчас всякий дворянин мнит себя чуть ли не прямым наследником Валира Четвёртого! Конечно, в каком-то колене и Мудровы так или иначе связали себя родством с императорский фамилией. Но доказательств тому практически нет. Они и не нужны, достаточно слова, и люди поверят…

— Но ваш Глеб Мудров, кажется, умер?

— Верно. То странная… тёмная история…

— Я что-то про это слышал. Там причастны Крамольские… Ядвига… её сын… как там бишь его?

Шарль опять изобразил удивление: это ж надо, Бор уже и про это разузнать!

— Служила у старого князя одна девушка, — рассказывал Шарль. — Ядвига Крамольская… Говорят, красива была. Чёрные волосы, сверкающие темным блеском, сама белокожая… а глаза…

— Вас слушать, так начнёшь думать, будто вы в неё влюбились. Неужто такая красавица?

— Я её не видел, — как-то обижено ответил эльф.

— Эта Ядвига, как я понял, оженила на себе Мудрова-старшего. А потом что-то случилось и…

— А потом она стала совать свой нос во все дела.

— То есть указывала мужу с кем ему водиться? И вас, эльфов, отшили несолоно хлебавши.

— Вроде того, — неохотно согласился Шарль. — Мы…

— А не кажется ли вам, — резко перебил северянин, — что именно эльфы виноваты в том, что Темноводье лишилось лидера? Я говорю о тех запутанных событиях с последним князем из рода Валиров… Нихаз его дери! Забыл его имя… Когда Дом ди Дазире в лице принца Даккара навлёк проклятье… В каком это было году? Девятьсот девяностом?

— В этом «проклятье» вина Дома ди Дусер! А не наша! — Шарль встал с места.

— А по-моему, это до сих пор не доказано.

Эльф выпрямился и сердито уставился на северянина. Его тон стал ледяным:

— Вы не всё знаете…

— Так поделитесь! Что произошло в замке?

Шарль открыл рот, видно собирался ответить, и причём что-то резкое, но вдруг остановился и на некоторое время замолчал.

— Конечно, — голос стража Дома стал глуховатым, — достоверно обо всём смогли бы рассказать Даккар ди Дазирэ и Арманд ди Дусер, ибо на том момент в замке были только эти два эльфа.

— И ни одного иного свидетеля? Даже среди людей?

— Ни одного, — подтвердил Шарль. — Проклятье погубило всех, кто в тот момент находился в замке.

— А как же Ядвига Крамольская?

Этим вопросом Бор вогнал Шарля в какой-то ступор.

— А-а… э-э… та-ак… Врать не стану. Просто не знаю, почему проклятье не коснулось её. Возможно, в тот день она отсутствовала в замке.

— То есть никто из эльфов даже не расспросил её?

— Выходит так…

— Ладно, и что сталось потом? Принц Даккар рассказал вам свою версию и все поверили?

Шарль нахмурился. Его взгляд стал недовольным, каким-то колючим.

— Н-да, история забавная, — усмехнулся Бор. — Вы отчего-то даже не пытаетесь оправдаться. Почему?

Эльф молчал. Бор принял это молчание за собственную правоту.

— Вы своими «играми», — язвительно проговорил северянин, — привели к тому, что потеряли возможность влиять на умы местных жителей. Теперь не удивительно, что вашу расу тут не особо жалуют. Разрушили их мирок… Пусть какой-никакой он раньше тут был, но всё же был! А сейчас — одно «болото»!

Шарль потупил взор, но по-прежнему молчал.

— Какую вы, эльфы, когда-то приняли доктрину? Культурная экспансия? — почти по буквам выговорил Бор. — Бернар ди При, мой старый приятель, сказывал про сию веху в вашей «политик». Я подзабыл… это началось… началось… во второй половина девятого столетия? Верно?

— Да, — нехотя согласился Шарль.

— И как? Принц Даккар удачно её воплотил? — иронизировал северянин.

— Гм! — Шарль нервно почесал свой почти идеальный нос. — Эту доктрину предложили ди Дусеры в 864 году… И вы не совсем правильно её трактуете. Культурная, а это значит…

Но Бор отмахнулся и перебил ди Дазирэ:

— Разделяй и властвуй! Вот и разгадка местной башни. Лишний козырь в давлении на Лигу?

Лицо ди Дазирэ покрылось лёгкой испариной. Глаза сердито заблестели.

— Принц Даккар взял в руки дела Арманда ди Дусера? Хотел с князем Адрианом поиграть в большие игрища? — каждый вопрос Бора звучал, как удар молота. — Перетянуть на себя, так сказать, одеяло?

— Вы… вы… вы…

— А потом всё пошло не так. Арманд разом решил разрушить всё, что создавал все эти годы, пока он стоял во главе эльфийских домов. И ваш принц Даккар оказался не у дел. Верно?

— Нет! — резко отвечал Шарль. — Мы… мы…

— Вы же все просто испугались! — перебил северянин. — И не нашли ничего другого, как на всю Лигу громко заявить о единоличной вине Дома ди Дусер! И потом началось… преследования, суды… А здесь, в Темноводье, вы снова попытались взять вверх. Оправдаться в глазах местных жителей. Ставку сделали на Глеба Мудрова… Теперь я хорошо понимаю, — ухмыльнулся Бор, — отчего отец Ивана Бобровского крутит носом, когда слышит про эльфов. Его товарища свели в могилу… случайно, или нарочно…

— Мы не имеем никакого отношения к гибели Глеба. Для нас это тоже удар… Это во-первых. А во-вторых, Стефан Бобровский «крутит носом» совсем по иному поводу.

— Какому?

— Как и многие из местной знати, и крупных землевладельцев, ему не нравится, когда кто-то пытается изменить сложившийся на этом аллоде уклад жизни… И это касается не только нас, эльфов, но и канийцев со столичного аллода. Каждый вмешивается…

— Вы лукавите! А если и нет, то вот вам и ещё одно доказательство того, что вы, эльфы, своим заумным «политик» привели к упадку Темноводья.

— Соглашусь, что в ваших словах есть доля правды… Но только доля! Да, можно сказать, что «упадок» начался с того момента, когда ди Дусеры не смогли смириться с проигрышем на Великом Балу. Принц Даккар одержал победу в искусстве некромантии над, казалось бы, непобедимым в этом деле Армандом… Его Дом без малого почти целый век возглавлял эльфов. Тут надо понять чувства и…

— Да ладно вам оправдываться! Всё равно что произошло, то произошло. И если раньше Удел Валиров был своего рода непризнанной… «второй столицей», которая вкупе с эльфами «правила» в Лиге, то нынче…

— А тогда не кажется ли вам, мой друг, что кто-то из Новограда желал того, чтобы никакой «второй столицы» не было? Чтобы был только один центр.

— Это всё ваш «политик», — отмахнулся Бор. — Как бы там ни было, виноват ли Дом ди Дусеров, или некие канийские дворяне, пожелавшие заправлять всем и вся в Лиге… в Кватохе… а, может, и все они вместе… в общем, вернуть так как было, или приблизиться к тому, стало очень трудно. Может быть, даже и невозможно. Пока тут всё не сгниёт…

— Что было, то уже было. И нам надо думать о том, что есть сейчас, и что будет потом.

Оба на какое-то время замолчали. Эльф быстро собрался мыслями и вдруг заявил:

— Нам необходима ваша помощь. Делать всё нужно сейчас, пока на Святой Земле нет активных боевых действий.

— Это тут причём?

— В случае удачного исхода, мы можем задействовать имеющиеся у нас резервные силы…

Бор скорчил кислую мину и тут же перебил эльфа:

— Я смотрю, вы продолжаете играть в свои большие игры.

— А что? Нельзя терять шансов.

— Шансов! — хмыкнул Бор. — Нынче Лига не в том положении, чтобы затевать очередной «Орешек»…

— Мы его и не затеваем. И между прочим, сейчас не только Лига, но даже и Хадаган в трудном положении. Война разоряет бедных, делая их ещё беднее, и набивает карманы богатым, делая их бесконечно богатыми. Это всем известный постулат.

— И что мне ваш Хадаган? Пусть там хоть земля расколется, а я живу тут, в Кватохе. И кстати, одобрит ли Айденус ваши «проделки»?

— Айденус? — Шарль скривился. — Представьте себе корабль. Кто на нём главный? Капитан? Штурман? Рулевой? Боцман? Или матросы?

— Опять ваши заумная болтовня!

— И всё же ответьте, пожалуйста.

— Капитан… может быть…

— Хорошо, пусть так., - эльф наклонился вперёд. — Айденус — это корабль. Всем понятно, что без него, аллод поглотит Астрал. Но никто… повторюсь — никто не хочет, чтобы главным был корабль!

— Ого, как завернули!

Шарль проигнорировал подкалывание Бора и сладеньким голоском пропел:

— Вы, Бор — отличный инструмент. Извините за сравнение, но это истинная правда. Думаете, вам позволит тот же Сыскной или Посольский приказ действовать по своему усмотрению? Думаете, чего командор Никитов так жаждет «поработать» вместе? Лишь из-за нагоняя от Айденуса?

— А вы и это уже знаете? Ну и что предлагаете?

— Никитову дали указания из Новограда, чтобы он… контролировал ваши действия. Или пытался… Но стоит только вам «разоблачить» Белого Витязя, как тут же появятся причины отстранить вас от сего дела. Всем известны методы работы Бора Головореза.

— Мои слова буду казаться смешными, — чуть нервозно начал Бор, — но все эти… жуткие преступления, которые мне приписывают… Нет! Я не хочу сказать, что они выдуманы! Многое так и происходило, но… вопрос лишь в точке зрения. Как поглядеть на них? Никто не интересуется, почему вышло так, а не иначе… Мне не очень льстит подобный мрачный образ…

— Вы меня несколько удивили, — Шарль мягко улыбнулся. — Конечно, дело в том, как преподнести тот или иной факт, — продолжил эльф. Кажется, он стал подумывать, что Бор начинает сдаваться. И его «откровения» и нервозность — признаки ослабления хватки.

«Надо же, чуть не расплакался! Эх, Бор, Бор! Такой мужественный…. суровый… наводящий страх… Ай, ай, ай!» — Шарль внутренне уже потирал руки.

Убедил-таки его… ещё чуток дожать, и этот северянин сдастся. Удивительно, как мы, эльфы, порой умеем расположить к себе собеседника. Тот и сам не замечает, как запутывается в раскинутых «сетях».

И Бор, словно вторя помыслам Шарля, вдруг заявил:

— Я не всегда горжусь тем, что свершал. Но коли и творил… беззаконие, то старался сделать это во благо.

— Вы стали очень известны в определённых кругах. Потому не удивляйтесь… «запросам»… да хоть от того же Сыскного приказа. Вас хотят видеть эдаким цепным волком… Я ещё хочу сказать, что все мы некие инструменты. А вот кому служим? Каким целям? Тут вы верно подметили… Мы, эльфы, как никто понимаем всё подоплёку происходящего. Хорошо, что вы с нами… очень хорошо.

Голос Шарля стал смелее. Куда-то пропал извиняюще-вежливый тон.

— Силой побеждают зло, ибо оно тоже сила, — начал гнуть свою линию Шарль. Ему казалось, что он ловко «оседлал» ситуацию, и теперь особое поручение, полученное от Пьера ди Ардера, будет несложно реализовать. Бор не оказался таким уж крепким орешком. — Но что дальше? Добро в конечном итоге может само превратиться в свою противоположность… Вот вы, Бор… такой человек, как вы… «инструмент»… он… рождается раз в сто, а то и больше лет. И в каких руках он сейчас оказался?

Бор вдруг тихо-тихо рассмеялся. Он поднял глаза, и торжествующий Шарль с удивлением не увидел там ничего, что указывало бы на напридуманные им «слабости» северянина. Это был взгляд сытого хищника, который с эдакой ленцой играл со своей жертвой.

— Рождается? — с едкой ухмылкой переспросил Бор. — Если я «инструмент», то меня «создали». Из дерева, железа… Нихаз его знает чего ещё! Бревно ведь ещё не инструмент. Верно? А вот скрипка — совсем другое дело. Эх, Шарль… дорогой мой Шарль! — от этих слов северянина, эльфу стало не по себе. — Бор возник в башне Клемента ди Дазирэ. А Сверр, живший в этом теле, умер.

— Вы говорите какими-то загадками, — испуганно пробормотал эльф. — Какой Сверр? При чём тут Башня Клемента?

— Сверр был «инструментом». И неважно сейчас в чьих руках. Просто факт: он был «инструментом»… А вот Бор сего не желает.

— Что? — недопонял Шарль. Он снова сел на камень и пытался совладать с нахлынувшими чувствами.

— Я пришёл сюда, чтобы выяснить ваши цели, — заявил Бор. — Если нужна помощь, то это один разговор. Если вам нужен весь я… с потрохами… то тут уж извиняйте!

Тут Шарль увидел странноватый блеск в глазах северянина. И в следующую секунду ему стало ясно, что жалобы Бора на недопонимание к себе, лишь уловка.

А ещё вдруг эльфу показалось, что в комнате есть кто-то кроме их двоих. Тихий шёпот, странные тени за спиной северянина… Призраки, что ли? Про них тут, в Старой слободке да её окрестностях, что-то частенько стали поговаривать.

— Гляжу на вас, эльфов, — продолжал Бор, — и понимаю, что господин Рожинов был прав. Вы действительно желаете управлять всем и вся!

— Рожинов? Он безумный старик… Его мысли…

— Вы защищаетесь? Значит, он сто раз был прав.

— Бор, вы недопоняли меня…

— Возможно, — как-то пространно сказал северянин.

Повисла гнетущая пауза. Эльф нервно теребил кончик куртки, пытаясь сообразить, как поступить дальше. Бор же сидел, вольготно раскинувшись и, с довольной ухмылкой на устах, ждал продолжения этой беседы. Казалось, что ему доставляет удовольствие сложившаяся ситуация.

— Так какие у вас виды на Темноводье? — спросил Бор, поняв, что Шарль растерялся.

— А-а… Мои слова покажутся притянутыми за уши. Но мы хотели бы, чтоб Удел Валиров вновь занял достойное место среди остальных аллодов Лиги. Крепкий тыл — основа любого противостояния… любой войны…

— Ого! Сильное заявление.

— Сильное… Понимаете, Бор, сейчас то самое время… когда можно начать поднимать Темноводье.

— Сейчас?

— Наши источники в Незебграде, хадаганской столице, рассказывают, что в Империи зреют бунты. Чтобы спасти свою экономику…

— Что спасти?

Но Шарль сделал вид, что не услышал вопроса Бора. И продолжил:

— …переселение гоблинов на Плато Коба, восточную часть Святой Земли, не оправдало ожидания Империи. Они полагали, что этого будет достаточно. Что гоблины легко разобьют фермы, распашут поля, сделают шахты и станут там добывать руду… Что Империя разом получит и дополнительный провиант, и создаст предпосылки к активному переселению иных своих народностей на Святую Землю. Но при этом гоблинам ни оказали никакой дополнительной помощи. Насильно согнали в корабли, погрузили, как скот. Привезли и… всё! Дальше — сами! И вот: большая часть этих бедняг погибла, опалённая безжалостным местным солнцем. Кто-то умер от жажды, от голода, от болезней, от зимних холодов… Климат на Плато Коба коварный. Летом — жара, дикий знойный ветер. Зимой — собачий холод. И снова ветра, вьюги. Добавь сюда постоянные проблемы с водой…

— И к чему мне проблемы Хадагана?

— Век живи, век учись. Некоторые горячие головы страстно рвутся по подобному же пути, забывая, что у нас на своих землях порой не хватает…

— Ну, с этим я согласен. Был в Сиверии — край богатый, а хозяев и порядка в нём нет.

— Вот и тут также. Местные уповают на Белого Витязя… В столице же хотят, чтобы тот, так сказать, открылся. Проявил свою суть…

— Суть? По-моему, она и так ясна: дашь бедному малость, и получишь верного слугу. Правда, мне кажется, что здесь по другому не выйдет. Это не Светолесье, не Сиверия.

— Как посмотреть… Думаю, никто из тех канийцев, которые стоят у кормила власти, ещё не принял окончательно решения, что же делать потом.

— Но вы, эльфы, уже против создания «Белого Всадника».

— Добавлю то, что ещё не говорил… не хотел говорить… Мы видим здесь руку ди Дусеров.

— Ах, вот оно в чём дело! И вы против Бобровского-младшего, потому что полагаете, будто он связан с Белым Витязем… И всё строится лишь на том, что «царевич» водится с Калистром ди Дусером! Н-да… А Головнин и иже с ним против Ивана, поскольку им не нравится его «дружба» с эльфами. Как всё запуталось, — Бор рассмеялся.

— Наши сомнения вполне понятны.

— Разве Калистр и раньше вызывал подозрения? Отчего его тогда не допросили?

Ди Дазирэ молчал. Его лицо сдавила маска недовольства. Беседа вышла вовсе не такой, какой он себе задумывал. Упрямый северянин никак не хотел «одевать сбрую». Брыкался, огрызался, язвил…

«Трудный человек. Несколько своенравный… С ним надо по-иному… совсем по-иному, — эльф вздохнул и рассеяно поглядел в темноту. — А то наломает дров».

— Вот что, Шарль, давай условимся так, — подал голос Бор, вставая на ноги: — я по-прежнему буду разыскивать сего Белого Витязя. А те способы, коими стану сие делать, будут на моём усмотрении. И ваши, и Головнина посылы мне понятны… Могу только обещать, что буду иметь их в виду. Не больше.

Эльф тоже встал и нехотя согласно кивнул головой.

— Тогда, до встречи! — северянин махнул рукой и направился к выходу.

Снаружи было тихо. Лишь где-то далеко-далеко отдалённо громыхнуло. Видно подступала гроза. С востока потянул ветерок, принёсший характерный запах дождя.

Бор потеребил Воронов, отправляя их разведать что да где, а сам торопливо заспешил в слободку…

15

…В этот вечер даже отец отчего-то выглядел обеспокоенным. Молчаливый, углублённый в свои думы, он долго-долго курил трубку.

Мать управлялась по дому, пытаясь тем отвлечь и себя, да и дочку. Агнюшка закончила мести и, поставив в угол веник, устало села на лавку, прямо у широкого окошка.

Вечерело. Где-то за печкой затянул свою тоскливую песню сверчок.

— А дальше что? — спросила дочка у мамы.

Так хотелось дослушать сказку. Хоть та и страшная, но неимоверно интересная. Правда, мать не очень-то любила её рассказывать. А сегодня вот уступила.

— А на дворе уж ночь, — продолжила мама. Она вытянула ухватом тяжелый кипящий горшок, вытерла руки о передник и повернулась к дочери. — И темно так, что хоть глаз выколи. Страшно девочке, но делать-то нечего.

Мать присела рядом с Агнией, поправила ей волосики. Рука была холодной, однако приятной на ощупь. Дочка прильнула к ладони, глаза прикрыла.

— Пошла девчушка тропкой кривой. И пришла, значит, в лес. Долго ли, близко ли, видит она — тын высокий. А на нём черепа насажены. А дальше, за тыном-то, изба виднеется, да не простая…

Скрипнула входная дверь. Было слышно, что в сенцы кто-то зашёл.

Отец тут же выпрямился, а мать испуганно встала.

Тут отворилась внутренняя дверь, и на пороге показалась высокая темноволосая незнакомка.

— Доброго здоровья, хозяева! — улыбнулась она, делая шаг вперёд.

— И тебе здоровья да благополучия! — пробасил со вздохом отец, откладывая трубку.

Агнюшка выглянула из-за матери. Глаза любопытные, блестят, как новёхонькие медные монетки.

Незнакомка, молодая женщина, сразу уставилась на девочку.

— Это и есть Агния? — улыбнулась женщина, обращаясь к матери. — Красивая… Наверное, и умница. А?

Последнее уже относилось к дочке.

— А я Нада, — представилась незнакомка…

Агния открыла глаза. Сон? Или явь?… Нет, сон! Слава, Сарну! Только сон… Вернее воспоминания… старые, недобрые в воспоминания…

Это все из-за того разговора с Семёном.

А, кстати, что он там? Спит…. да, кажется, спит.

Агния осторожно, чтобы не разбудить, стал поглаживать Прутика по головке. Полуночные забавы вдруг показались каким-то нереальным видением… сладким маревом. И тут вновь внутри живота защекотало.

А потом стало чуть-чуть стыдно. Уши у Агнии вспыхнули невидимым огнём. Жар спустился до самых пяток.

«О, Тенсес! — зашептал девушка. — Я понимаю, что нарушаю «домострой», но… но…»

В горле от лишних слов запершило. Агния нервно заёрзалась. Тут тихо простонал Прутик. Он прижался к телу Агнии, опять что-то сонно проговорил и затих.

— Спи… спи, мой хороший, — прошептала девушка, сама закрывая глаза.

…А на тыне — черепа. И глаза у них светятся. Нада подхватила обомлевшую испуганную шестилетнюю девочку под руку и живо затолкнула во двор…

Агния испуганно дёрнулась, но не проснулась.

…Всего женщин было одиннадцать. Они сгрудились перед малышкой, рассматривали так, как мужик оглядывает тягловую лошадь на рынке.

— Н-да! — буркнула одна из них. Агния потом узнала, что это старшая из всех учениц Слепой Перехты. Звали её Полина. — С Ядвигой не сравнить…

— Да полно тебе! — улыбнулась Нада. — Все мы такие были, вспомни. Агния себя ещё покажет. Верно?

Девочка быстро-быстро закивала. Сама прижала к груди мамину куколку, глазками клипает, озирается.

— Перехта скоро явится, — сказала Полина. — Надо бы нашу новую сестрицу в порядок привести…

Снаружи по стенам да крыше громко забарабанили капли дождя. Они стучали даже в окно. Но стук это убаюкивал, успокаивал. Вот где-то недалеко громыхнула гроза.

Агния на какое-то мгновение «выплыла» из бурной ткани сна-воспоминания. Снова огляделась… Где? Что? Как?

Сознание обволокло, потянуло. Несколько секунд и снова оно погрузилось в тяжёлый сон.

…Это была огромная скукоженная сухопарая старуха. Длинные космы закрывали её сморщенное лицо. Виден был только рот.

Слепая Перехта — это была она, точь-в-точь похожая на «лесную ягу» из зуреньских сказок.

Колдунья подобралась поближе к девочке, взяла её за руку. Цепко, словно ворона, уносившая ветку в гнездо. Притянула ладонь к своему крупному носу. Нюхала её так, будто хотела втянуть в ноздри целиком.

Из беззубого рта, напоминавшего больше вонючую яму, высунулся длинный язык. Он живо облизал пальцы, ладонь, отставляя блестящую широкую полосу желтоватой слюны.

— Та-ак! — просипела старуха. — Чую, слаба она ещё.

— Да уж не Ядвига! — недовольно хмыкнула Полина.

— Цыц мне! Раскудахтались! Ясно дело, что не Ядвига!

Старуха обернулась на девушек и те тут же потупили взор.

— А ты, дочка, не бойся, — уже более мягким тоном сказала Перехта. — Тут тебя никто не обидит.

Старуха попыталась ласково погладить девочку по голове. Но вышло так, что она её неуклюже потрепала, как собачонку.

— Небось, сказок-то наслушалась, будто я детей в печи жарю да ем, — продолжила Перехта.

— Мне бы домой, — жалобно пролепетала Агнушка, еле сдерживая слёзы.

— Теперь это твой дом!

— Навсегда? — испугано пискнула девочка.

— Как боги распорядятся.

Она вдруг убрала свои спутанные волосы с лица, и Агния поняла, отчего её прозывают Слепой: в глазницах было пусто. И это было так жутко, что Агния ненароком обмочилась…

Громыхнуло. И потом ещё. Аж изба затряслась.

Агния вскочила.

«Что со мной? Откуда этот дурацкий сон? Чего он меня преследует?» — девушка огляделась, присела.

Было слышно, что снаружи льёт вовсю. Поднялся ветер. Он печально подвывал в печной трубе, скрёб по крыше.

Сон отступил. Его место заняли мысли о том откровенном разговоре, произошедшем пару часов назад с Семёном…

— Я… я… тебя люблю, — банальные, простые по сути слова, но как только Прутик их произнёс, Агния вдруг поняла, сколько тут скрывается смысла, которого она никогда раннее не видела. Не замечала.

Агния тут вскочила, повернувшись к Прутику спиной. А он испуганно присел, потянулся погладить, успокоить. Его пальцы тронули тонкую полоску меха, пробегающего вдоль спины.

— Я тебя люблю, — повторил Семён, уже громче и увереннее.

— Ты… ты… Так сразу и любишь? — Агния испугалась. Ей казалось, что она ослышалась. — Ты… ты… ты не знаешь меня… вовсе не знаешь…

Голос Агнии стал хриплым, взволнованным.

— Мне достаточно того, что я уже знаю…

— Любишь, говоришь? — перебила Прутика Агния. — Кого? Таки се мерзоту? (Эдакого уродца?) Ктуры покрыяе всички се вады? (Который скрывает от всех свои уродства?)

— Оно пра каж се вам? (О чём ты?)

Агния резко протянула руки, показывая остренькие коготки на пальцах, тонкий слой серебрящегося меха на запястьях и предплечьях… Потом махнула головой на пепельный волчий хвостик.

— Се мало с това? (Этого мало?) — голос Агнии совсем упал.

— И какво от това? (И что с того?) — присел рядом Прутик. — У меня вот на колене шрам… В детстве о косу порезался…

— Ты издеваешься? — всхлипнула Агния.

— Нет, — тряхнул головой Семён. — Меня не волнуют и не пугают эти… эти… вады…

«Уродства» Прутик не рискнул сказать, уж слишком грубоватым показалось слово.

— Меня за то волнуют и…

Агния вдруг расплакалась.

— Я все равно тебя люблю, — упрямо повторил Прутик, прижимая к себе ведунью.

Ветер негромко зашуршал в крыше, теребя солому. За окном мелькнула зарница, предвещая скорую грозу.

Агния долго не могла успокоиться. В душе бушевало смятение, даже хотелось завыть.

А Прутик поглаживал, нежно целовал в шею.

— Всё эта Ядвига… Крамольская, — грустно сказала Агния, едва чуть успокоилась.

— Что? — не понял Семён.

Агния вытерла слезы. Её голос хоть и стал глуше, но в нём уже пропали истерические нотки.

— Это было давно… Очень давно. Я ведь, коли помнишь, сама из Чарово. С шести лет меня отдали в услужение… к Слепой Перехте. До сих пор не знаю, почему мои родители так поступили.

— А ты их давно видела? — спросил Прутик, поглаживая Агнию по плечу, затем дотрагиваясь пушка загривка. Тут же захотелось припасть губами к теплой шелковистой коже.

— С тех самых пор, как оказалась в самых непроходимых дебрях Тёмной пущи. Мне теперь в Чарово и возвращаться не хочется… Кому я там теперь такая нужна?

Агния вздохнула и чуток помолчала, видно собираясь с мыслями. Продолжила с некоторой неохотой:

— Лет десять я обучалась у этой Перехты… Хотя, обучалась — слишком громкое слово. Была на побегушках. Она, то отправляла меня за жабьей слизью, то за травой какой. Убирала в избе, есть готовила на всех…

Агния горько посмеялась и, склонив голову продолжила:

— Одно благо с той уборки было: выходило так, что мне единственной разрешалось в комнату Перехты заходить. Я там много чего удивительного видала…

Агния чуток улыбнулась.

— Нас было двенадцать дочерей… Так мы прозывались меж людей. Да и меж собой порой… Я была самой младшей. Пришла на место иной девушки… Её звали Ядвига… Ядвига Крамольская. Старшие ученицы рассказывали, что она была очень способной колдуньей. Перехта прочила её своей преемницей. А Ядвига, что тут утаивать, от природы была весьма сильной чародейкой…

— А что с ней стало? — спросил Прутик, обнимая сзади Агнию.

— На тот момент Ядвига разругалась с Перехтой и уже ушла…

— Разругалась?

— Полина, одна из сестёр, как-то мне сказала, что Ядвига мнила себя достойной более лучшей участи, чем быть «лесной ягой».

— А кто это такие?

— О! Ты никогда не слышал о них?

— Не припомню… Слово знакомое…

— Так у нас звали могучих колдуний… Это не зельщицы, не травницы. А действительно сильные колдуньи. С Великими магами им, конечно, не тягаться, но всё же…

— И много таких колдуний бывает?

— Раньше, говорят, в предгорьях Глухомани их было много. Даже в нашем Чарове лет сто назад жила некая Бефана. Про неё много хорошего помнят… А вот Ядвига же… Слободкинские её не очень жаловали. Она твердо решила бросить учение у Перехты и прислуживать князю.

— Какому князю?

— Адриану… последнему из Валиров. Если это правда, то его вместе с дочерью прокляли эльфы лет эдак… двадцать с хвостиком… тому назад…

— А-а, кое-что вспомнил, — Семён закивал головой. — Слыхал, слыхал.

— Так вот, после того, как в замке произошло несчастье, Ядвига Крамольская куда-то убралась. Один раз она заезжала к Слепой Перехте. Они долго о чём-то спорили, заперевшись в комнате.

— И что было дальше?

— Ну… знаю, что Ядвига вышла оттуда очень рассерженная. А Перехта молча ушла в лес почти на неделю. Мы поняли, что они меж собой сильно-сильно повздорили. Кажется, Ядвига хотела заполучить какую-то книгу заклинаний, но Перехта отказала… А потом, через некоторое время мы узнали, что Ядвига выходит замуж за некого Глеба Мудрова из Старой слободки. Она переехала к нему вместе со своим сынком.

— Сынком?

— Угу… Мы тоже удивились…

Агния замолчала. Было такое ощущение, что она заснула. Прутик постарался заглянуть в глаза ведуньи, и только потом понял, что она тихо плачет.

— Той ночью… той ночью, — проглотив слезы, попыталась продолжит рассказ Агния, — на дом напали. Я не видела их лиц, одно знаю, среди нападавших были эльфы.

— Эльфы!

— Да, они. Некроманты. У них ещё такие крылья за спиной… как у летучих мышей… Одного помню звали Арманд… Он был за главного. А ещё Арсен… Арсен ди Дюсер… Я запомнила его, поскольку он уж очень был красив… А вот глаза злые-презлые.

В некотором роде мне просто повезло. Кто-то из нападавших или пожалел тощую девчонку, или ещё по какой причине, но, в общем, меня бросили в подпол, а остальных, вместе с Перехтой жестоко убили, а тела сожгли.

Потом приехала Ядвига. Её люди перерыли всю избу сверху донизу. Собрали все книги, все записи, что были в доме.

— Меня на следующий день вытянули, приказали прислуживать гостям, — тут Агния нахмурила лобик. Лицо её стало похожим на мышиную мордочку. — Я подчинилась… жить-то хотелось…

— Так что искала Ядвига? — поинтересовался Прутик.

— Могу только предположить из обрывков разговоров между ней и теми эльфами, что они хотели выяснить тайны «оборотничества». Перехта, говорят, сильно на том зналась. А Ядвига из-за того, что желала лишь обогатиться (иначе зачем отправилась к князю да потом замуж за Мудрова вышла), так и не узнала всех секретов старой колдуньи. А ещё Ядвига упоминала как-то, что хочет уразуметь язык призраков.

Прутик напрягся, стал более собранным. Он даже дышать стали тише, лишь бы расслышать рассказ Агнии.

— Гости на следующий день уехали. Остались я да Ядвига.

— А Мудров? Её муж?

— Когда я поселилась тут, в Старой слободке, то узнала, что Глеб Мудров умер, причём очень странно умер. А его дети пропали… Люди во всём обвинили Ядвигу и она со своим сыном бежала. Где-то скиталась… Это она уже потом у нас в Темной чаще объявилась… Связалась с какими-то людишками да эльфами-некромантами.

А защитить нас было некому. Ведь в Глухомани почти никто не живёт. Места там заповедные, дремучие. Даже охотники не лазят. Боятся…

И не помогли ни заборы с черепами, ни Зубатые ворота. Магия тех эльфов была сильной. Слепая Перехта ничего не смогла поделать.

Меня по-прежнему Ядвига держала в подполе. А сама запиралась в комнате Перехты. Наверное, колдовала. Или варила зелья… И вот как-то ночью заявилась за мной. Говорит, мол, сейчас снова гости приедут. Живо накрой на стол, а потом спрячься, да так, будто и нет тебя тут вовсе. Я все сделала, ушла в соседнюю комнатушку. А там, видишь ли, было неприметное окошко. Через него всё слышно.

Нихаз меня тогда дёрнул! Эх, коли б вернуть то время! Проклятое любопытство… Да ты сам понимаешь, когда говорят, что нельзя, сразу хочется попробовать.

В общем, после полуночи заявились гости. Первым вошёл её сынок — Мстислав. Дородный такой, видный. За ним несколько эльфов. Я спряталась, жду, да слушаю…

Если судить по тону, то разговор у них был очень серьёзный. Они даже порой громко спорили. Повышали голос… Но вот говорили они в основном по-эльфийски. Лишь изредка забывались… Правда, в такие минуты разговор был о чём-то несущественном… Хотя… хотя, был один момент. Сейчас вот вспомнила. Кто-то из эльфов давал советы по поводу какого-то зелья. И после этого они все направились в комнату Перехты. Я обождала… потом решила подойти к дверям, подслушать.

Наивная дура! Вот дура! Чем думала! — Агния горько вздохнула.

— За дверями, — продолжала она рассказ, — доносилось слабое бормотание. Только прислонила ухо, а тут меня кто-то хвать за шиворот! Тут и сердце в пятки ушло. Даже взвизгнула от испуга.

Это был Мстислав — сын Ядвиги. Отворил он дверь и зашвырнул меня в комнату.

— Помню, как все вокруг сгрудились: и эльфы, и Ядвига… Глаза злые, будто я им что недоброго сделала.

Агния вдруг закрыла лицо руками и вновь заплакала. Так горько, так по-детски, что Первосвет вдруг поёжился, ощутив себя бессильным великаном. Его уши запылали «огнём», ноздри расширились, засопели. А далеко внутри загорелась яростная злоба… на Ядвигу, на Мстислава… на эльфов… Заскрипели нервно сжатые кулаки.

— Меня чем-то опоили, — проговорила Агния, сквозь слёзы. — Заставили проглотить всё до капли… А потом снова швырнули в подпол.

Я думала, это яд. Стали ныть кости, чесалась кожа… и даже волосы на голове болели… Вот только тронешь и болят!

Так плохо мне не было никогда!

А эльфы и Ядвига периодически приходили, смотрели. Качали головами, что-то друг другу рассказывали.

— Не знаю, сколько дней я провалялась там на земле. Может сутки, может и двое… Просто наступил такой момент, когда я вдруг очнулась… Гляжу, а тут… тут… тут это…

Агния показала руки.

— Погляди на пальцы, на спину… на хвост… Я и не человек, и не зверь. Уродина! У них, понимаешь, что-то не вышло… я так это поняла… И теперь… теперь я вынуждена скрывать от всех…

— Тихо… тихо… тихо…

Прутик прижал Агнию к себе и успокаивающе шептал на ухо одну и ту же фразу. А у самого мысли скачут, будто взбешённые кони.

— Я не знаю, каким образом выбралась оттуда… как сбежала… Просто очнулась уже аж на берегу Малиновки. Было утро. Гляжу в отражение в воде… на вот это всё… И понимаю: жизнь кончилась. Куда идти? Что делать? Кто поможет-то?

— Тс-с-с! Тихо… тихо… успокойся…

Прутик гладит по голове, успокаивает. Снаружи поднимается ветер. Снова блистает зарница надвигающейся грозы.

И Агния всхлипнула, закрыла отяжелевшие веки. Уставший разум потянул ко сну… На ухо убаюкивающе бормотал Семён… что-то про любовь… И Агния начала быстро-быстро тонуть в липкой ткани дремоты.

И снится ей неясный полузабытый родительский дом… отец, курящий трубку, сидя за столом… мать, которая ловко управляется у печи… где-то мурлычит кошка… в воздухе пахнет свежей сдобой…

— А дальше что? — спрашивает Агнюшка у матери, глядя в темнеющее окно.

— И пошла девчушка тропкой кривой…

16

В пепельно-сером предрассветном небе зыбились тусклые звезды. Из леса медленно-медленно выползал туман. Он тихо опускался на траву, на кусты, на дома, оплетая их тончайшим ожерельем прозрачных капелек росы.

Слободка спала. В окнах домов было темно. Кое - где лениво потявкивали дворовые собаки.

Дышалось как-то глубоко и свободно. Весна уже давно и полностью вступила в свои права. Чувствовалась её властная рука.

Прутик поёжился от всепроникающей сырости и ускорил шаг. Ночью лил сильный дождь, оставивший после себя глубокие лужи и непроходимую грязь.

Мысли в голове возвращались к ночным воспоминаниям. Перед внутренним взором вставал тихий образ спящей Агнии… её горячее обнажённое, в чём-то даже целомудренное, девичье тело… распущенные густые волосы, пахнущие отчего-то ромашкой…

Семён тряхнул головой, отгоняя мысли. А они всё одно назойливо теребили душу.

Паренёк, скукожившись, быстро-быстро засеменил в сторону трактира, словно опасаясь чьих-то случайный глаз. В этот миг подумалось, что лишь только стоит кому-то окинуть взглядом Прутика, то он сразу сообразит, чем тот ночью занимался.

Надо придти раньше, чем пробудится Бор. Не хочется, чтобы он расспрашивал где был, что делал…

Сегодняшнее пробуждение было сладким. Рядом любимая… её глаза заглядывают в само нутро парня… в саму душу… словно ищут ответы на свои несказанные вслух вопросы…

Потом был долгий-долгий поцелуй. Ласковый шёпот… Прутик вновь признаётся в любви… Агния опять говорит про его добрые глаза.

— Таких не ни у кого… ни у кого…

Прутик смущенно улыбнулся. Слова приятные, но слишком уж хвалебные.

— Останься на минутку… на одну минутку, — шепчет в ухо Агния.

Одеяло сползло вниз, обнажив её плечи и грудь. Семён вдруг оробел, его лицо покрылось стыдливыми пунцовыми пятнами.

А, может, ну его всё в болото? Может, остаться? И не на минутку?

— Мне с тобой хорошо, — признался Семён, зарываясь лицом в волосы Агнии…

Тут Прутик споткнулся, чуть не шлёпнулся в грязь.

— Да что б тебя! — тихо выругался парень. — Так торопишься, что под ноги не смотришь.

Семён огляделся и снова продолжил свой путь. В этот раз он уже внимательно глядел вниз.

Мысли сосредоточены… участок трудный: густая трава, слева глубокая лужа, справа гнилой покосившийся забор с зарослями крапивы…

Прутик осторожен, ведь упасть ему совсем не хочется. И из-за этого он не увидел невесть откуда возникшие на его пути людские фигуры. Только получив сильный тычок в бок, и свалившись при этом в ту грязь, которую так старался обойти, он понял, что произошло нападение.

«И Бор же предупреждал!» — мелькнуло в голове.

И тут снова удар. И в этот раз в ухо.

Зашумело… засвистело… мир перед глазами закружился… Потом, кажется, Прутика куда-то поволокли… Чужие голоса пытались прорваться сквозь тугую пелену…

— … мешок… на голову одень! — Семён еле-еле разобрал слова нападавших.

— Угу!

И тут громогласное: «Ка-а-ар!»

Все вздрогнули. Даже Прутик. Его голова с трудом повернулась, и глаза выхватили на ветке огромную ворону. Она недовольно глядела на людей внизу.

— Жирная, тварюка! — прошепелявил кто-то слева.

— Ка-а-ар! — гаркнула птица, вытянув шею.

И тут же ещё: «Ка-ар-х-х! Ка-ар-х-х!» Это вторили ещё две вороны. Одна примостилась на заборе, другая на крыше дома.

— Вот суки! Развелось же гадин!

— Ага, — согласился другой голос. — На Битом тракте, говорят, половина деревьев в их гнёздах. Как едешь, орут благим матом.

— Ты глянь, какие страшные! Народит же Сарн таких тварей!

— Сарн… или Нихаз… кто его поймёт.

— Чо спим? Мешок ему на голову! — воскликнул третий человек. — И ходу отсюда!

Мир тут же погрузился в темноту. Кажется, действительно натянули мешок. Но перед этим, Семёну вдруг показалось, что из тумана вырвалась огромная крылатая тень.

Прутик получил увесистый удар под рёбра. Из головы всё мигом вылетело: и тени, и вороны… Удар был такой, что воздух из лёгких тут же улетучился. Семён стал задыхаться, всё закружилось… и кружилось… и кружилось…

Лишь спустя какое-то время, Прутик понял, что просто валяется на земле. Никто его не несёт. Никто не тащит. Не бьёт.

Издалека слышится характерный лязг железа, тонкие людские вскрики, хрип… И снова громогласное «кар», а спустя мгновение темень прошла. Мешок был сдёрнут с глаз.

— Цел? — голос принадлежал Бору.

— Ч-что? — просипел Семён, крутя головой по сторонам. — Что произошло?

— Что да что! Цел, тебя спрашиваю? Хорошо ночку провёл? Вижу, что неплохо.

Бор поднялся. В его руках тускло блеснули окровавленные клинки.

Северянин небрежно смахнул с них кровь и подошёл к каким-то телам.

— Кто это? — непонимающе, спрашивал Прутик.

— Друзья! — ухмыльнулся Бор.

Судя по всему, это и были те самые незнакомцы, что напали на Семёна. Только двое из них всё ещё подавали признаки жизни. Один полусидел, прижимая руки к животу и судорожно глотая воздух. Второй — здоровенный толстяк, скорее всего, уже кончался.

Бор убрал клинки и с довольной улыбкой подошёл поближе. В его руке будто сам собой вырос нож.

— Ну, здравствуй, Сом! — гаденьким тоном проговорил северянин.

Толстый громила повернул голову и застонал.

— Узнал? — всё тем же тоном спрашивал Бор.

Он резко опустился вниз, и одним коленом надавил на грудь полуживому Сому.

— Вот, Прутик, изволь познакомится. Это Часлав Северский! На Новой Земле он со своими дружками хотел отправить и меня, и мою жену в чистилище. А я, как видишь, ещё живой.

Толстяк захрипел. Он попытался скинуть давившую в грудь коленку, но сил уже не было.

— Видно у вас, Северских, судьба такая, — захохотал Бор. — Вот что, братец! Коли скажешь, кто вас послал, умрёшь легкой смертью.

Прутик сразу понял, что Часлав ничего не скажет. В его глазах было столько презрения, столько ненависти, сколько бывает у человека, которому уж нечего терять.

— Жа-аль, — прохрипел Сом, — что я-я… тогда… не вспорол пузо… твое-ей сучке…

И Северский хотел ещё плюнуть.

Но Бор вдруг поднёс нож и, как Прутику показалось, медленно-медленно, совсем неторопливо принялся резать горло. Семён вздрогнул и даже ойкнул.

Ноги толстяка странно дёрнулись и затряслись в нервной пляске.

Что-то лопнуло, захрустело… во все стороны била кровь… А Бор продолжал резать, второй рукой держа голову Часлава за волосы.

Прутику казалось, что прошло около часа, хотя на самом деле несколько минут. Парень закрыл руками рот, не в силах ни сказать, ни вскрикнуть.

Даже когда голова была полностью отделена, ноги Северского всё ещё продолжали дрожать. Бор поднёс к своему лицу нож и демонстративно облизал его кончик. Прутик даже крякнул от неожиданности и поморщился, мол, как можно подобное делать… Как можно вообще пробовать человеческую кровь! Это же кощунство! Грех! Варварство! Сарн такого никогда не простит!

Или у северян, живущих на далёком Ингосе, так принято? Вот уж точно потомки каторжников! У них у всех, наверное, такая жестокость в крови!

А Бор сощурился, словно смаковал, а потом снова облизал лезвие. Кажется, ему понравилось.

Затем он несколько небрежно вытер лезвие о штаны зарезанного Северского и неторопливо, вернее как-то вальяжно, с тонкой ухмылкой на губах, приблизился к другому бандиту, раненному в живот.

— Кто ты такой? — от тона, которым был задан вопрос, даже Прутик похолодел.

— Я-я… Я-яков… Качалов, — прохрипел бледный незнакомец.

Он глядел на голову Часлава, из которой всё ещё вытекали тонкие струйки крови.

— Я - Бор Головорез.

Раненный скривился и хрипло прошептал:

— А-а… йа про тобе слышал… кх-х-х…

Яков не выглядел особо испуганным, даже не смотря на отрезанную голову его товарища. А бледность его лица, скорее всего, была вызвана ранением.

— Кто приказал? — задал прямой вопрос Бор.

Яков отвернулся в сторону. Отвечать он не хотел. И судя по всему, настраивался на то, что его сейчас будут к тому принуждать.

По лицу раненого читалась лишь одна мысль — досада.

— Мне повторить вопрос? — наседал Бор.

Говорил он негромко, спокойно. Качалов сплюнул кровь с губ и вдруг ответил:

— Белый Витязь… он приказал…

— Та-ак. Кто он такой? Где его искать?

— А ен-то я тобе не скажу… кх-х… Хошь режь меня, хошь топчи…

— Это я могу. А ещё могу отрезать башку, и больше ты в Сарнаут не попадёшь.

— Не надо, — подал сзади голос испугавшийся Прутик.

Он подскочил к северянину и схватил его под локоть. Бор резко отдёрнул руку и влепил пареньку затрещину.

— Да-а пошёл ты! — просипел Яков. — Белый Витязь ить тобя ещё найдёт!

Глаза Бора стали злыми. Он отшвырнул башку Северского и схватил Качалова за грудки.

— Не стоит меня пугать, — свирепо прошипел он. — Ты не в том положении. Зачем напали на парня?

Качалов промолчал. Его бледные губы сжались в тонкую полоску, глаза опустились к долу.

Бор разжал кулак. Его пальцы потянулись к шее Якова, нащупали тонкую серебряную цепочку, и тут же резко выдернули на свет небольшой кулончик в виде головы волка.

— Наследники Валира, — усмехнулся северянин. — И что же? В жилах вашего Белого Витязя действительно течёт кровь древних императоров?

— Смейся, смейся… твоя сейчас взяла…

— А если я серьёзно?

— Рано или поздно, но мы победим. Восторжествует правда…

— Какая правда? — нахмурился Бор. Он почувствовал, что где-то упустил нить беседы. — Ты что несёшь?

— Пёс безродный! — скулы Качалова заходили, словно кузнечные меха. — Мало вас выгоняли на Ингос! Жаль что все там не сдохли!

Он попытался плюнуть в лицо северянину, но слюны не хватало и ничего толком не вышло.

Бор сжал кулак. Он был готов ударить Якова, но тут же сам себя осадил. Подобное действие выдавало бы его слабость.

— Ладно… ладно… Мне говорить ты не хочешь… и я догадываюсь почему… Боишься Голубя? Расторгуева?

Качалов вздрогнул и испуганно поглядел на Бора.

— Вот что: передам-ка я тебя командору Никитову, — ледяным тоном проговорил северянин. — Пусть он с тобой по-свойски и потолкует. Ему тоже хотелось бы узнать про Белого Витязя да про его делишки. Или знаешь что? Пошлю-ка я весточку в Новоград, в Сыскной приказ. Пусть пришлют заплечных дел мастеров.

Качалов напрягся и вдруг резким неожиданным движением схватился за кисть северянина, за ту руку, что сжимала нож. В следующее мгновение холодное лезвие вошло в горло Якова.

— Твою-то мать! — воскликнул Бор, брезгливо разжимая пальцы. — Вот же…

Северянин выругался, кажется, на гибберлингском. Потом резко развернулся к Прутику. Семён испугано попятился, глядя на побледневшее лицо Якова. Изо рта последнего потянулась густая тёмная пузырящаяся жижа.

— Кровь? Это кровь? — ойкнул Прутик.

Бор от досады пнул ногой хрипящего Качалова.

— Нет, это свекольный сок! — бросил северянин, в душе продолжая ругаться последними словами.

Через пару минут он кое-как успокоился, вернулся к убитому и вытянул нож.

— Нихаз вас всех подери! — бормотал северянин, вытирая лезвие о куртку Качалова. — Не захотели рассказывать… Но да я и так догадливый.

Бор повернулся к бледному перепуганному Прутику и сердито бросил:

— Кстати! Я тебе говорил, чтобы ты сам не шастал по слободке?

Семён быстро-быстро закивал головой.

— Какого же ты… ты… ты…

Глаза северянина сердито засверкали. Он захлебнулся в словах и громко засопел.

— Извините… извините… я не думал… даже не полагал…

— Не думал он! Да и я хорош!

— А зачем они вообще на меня набросились?

— Зачем? Наверное, хотели выпотрошить из тебя всё, что нам ведомо про них… про Белого Витязя…

— Но а что нам известно?

Бор не ответил. Он всё ещё оглядывал место стычки, покусывая губы.

— Пожалуй, — с неохотой сказал Бор, — я догадываюсь, кто скрывается под маской Белого Витязя.

— Догадываетесь? И кто?

— Один мой знакомец… Мы с ним повстречались на Новой Земле.

— Это… это Голубь?

— А ты, вижу, не глухой. Вот что… идём-ка к Никитову, — приказным тоном сказал северянин. — Надо бы его сюда позвать да показать.

— А как вы узнали, что меня схватили? Следили за мной? — нельзя было сказать, что Прутик пришёл в себя.

Перед его глазами всё ещё стояли жуткие картины жестокого убийства Бором Часлава Северского. Но мозг сам собой отделил эти воспоминания от текущей реальности, как бы пряча в далёкий сундук. Словно это всё происходило не в присутствии Семёна. Или же было во сне… Или вообще не было…

«Да-да, этого не было… не могло быть! — Прутик держался из последних сил. — А если и было, то так надо! Всё правильно… всё верно».

— Как я узнал? — Бор нахмурился и даже улыбнулся.

Перед Семёном стоял привычный его взгляду северянин. Простой… открытый… немного суровый… И не было никаких убийств. Не было!

— Вороны рассказали, — отвечал Бор, похлопывая Прутика по плечу своей окровавленной ладонью.

— Какие вороны? — не понял парень.

Северянин как-то странно усмехнулся и погладил рукоять фальшиона.

— Да есть тут одни… Я их отправил приглядывать за тобой.

— Птицы? Вы говорите о птицах?

— О друзьях, — с каким-то подвохом отвечал Бор. И тут же сменил тему: — Вот что, друг мой, ты ведь спрашивал когда нам в путь?

— А-а… — Прутик впал в лёгкий ступор.

— Будь готов к тому, что мы в скором времени кое-куда пойдём… У нас с тобой ещё куча всяких дел.

После этих слов северянин скорчил хитроватую мину и пошёл к дому командора…

Часть 3. Запретные межники

1

Левая рука неприятно ныла, млела. Это началось ещё вчера. Первосвет вновь потёр кисть, словно это как-то должно было помочь, а затем принялся сжимать-разжимать кулак.

«Эх, дурень! — сердито ругал он самого себя. — Надо было у того дикого друида… Замяты… порошка лечебного попросить. Может, травки какой…»

Первосвет поморщился. А перед внутренним взором встал образ что-то собирающего в густых зарослях папоротника сиверийца.

Боль резко утихла. Даже голове сразу полегчало.

Стояло тихое утро. Небо едва-едва заалело, ещё даже не проснулись птицы. Над тёмной неподвижной водой Ольшанки — старицы Речицы — медленно вздымались клубы тумана. День обещал быть тёплым.

Если присмотреться, то подле плавней противоположного бережка можно было разглядеть характерные бобровые домики — конусообразные навалы хвороста и веток, перемазанные илом, прозываемые среди «жодинцев» — курнями. В зиму, говорят, над ними хорошо видно поднимающийся вверх пар (или курящийся дымок). Всю ночь Первосвет слышал, как эти зверьки неустанно грызли стволы деревьев. А те потом печально скрипели, падая наземь.

Трудолюбивые животные. И упорные. Вся их жизнь — это строительство собственного мирка… эдакого бобрового царства. Они очень похожи на людей. Только вот живут дружнее оных.

Первосвету вспомнился разговор с отцом. Это произошло накануне отъезда. Они сидели вдвоём на лавке у дома… Был вечер… Цикады выводили свои трели, полные страсти… В темно-малиновом небе зажигались далёкие холодные точки звёзд… Всё как бы настраивало на серьёзные разговоры.

— Всю нашу жизнь, — хмуро рассказывал батя, потягивая изогнутую тонконогую трубку, — боги то и делают, что шлют нам испытания.

— Зачем?

— Ты знаешь… в своё время я тоже частенько задавался этим вопросом. И лишь когда у меня появились вы… дети… стал кое-что понимать. Это своего рода обучение… Вся жизнь — наука.

— Что? — не понял Первосвет.

— Да-да, наука, обучение. Суровое, безжалостное… От нас требуют напряжения всех сил, напряжения ума… разума… для преодоления этих испытаний. Труса боги не празднуют. Ему они бесконечное число раз шлют то, что обычно прозывают «бедами». Хотя те таковыми не являются. И потому трусы живут долго… бесконечно долго… И всю эту свою жалкую жизнь, они то и делают, что плачутся на судьбу.

Первосвет пока ещё не мог сообразить, что именно пытается рассказать отец. Парень молчал и слушал, глядя, как вверх поднимаются тонкие струйки дыма из его трубки.

Окатий же потупил взор. Лоб прошили глубокие морщины, делающие его похожим на вспаханное поле.

— Трусы живут долго. Смелые же порой гибнут молодыми. Иногда и непобеждёнными, — проговорил отец.

— Смелые? — переспросил Первосвет. — Разве все они гибнут? Неужто никому из них не достаётся «награды» от богов?

Окатий тяжко вдохнул и ответил так:

— Когда к нам с матерью пришла весть о гибели целого аллода… аллода Клемента ди Дазирэ, то я в тот день вдруг понял, что ещё не прошёл всех испытаний. Все эти сражения, походы… все труды на наших землях… пашнях… тяжкая, почти нескончаемая работа по хозяйству… Я понял, что это всё было не то. Венцом испытаний — была семья. Я ведь не боялся смерти, не боялся схватки, не трусил перед лицом врага… каким бы тот не был — орк, хадаганец… разбойник из местных лесов… грабитель или вор… Я не боялся выступить перед зажравшимися аристократами на городском вече… И думал, что победил, что боги наконец-то дали мне «награду», как ты вот верно её назвал. Это семья: жена, дети… и сын — продолжатель рода.

Отец резко замолчал. Он долго-долго тёр переносицу, тем самым пытаясь отогнать жгучую боль подступивших слёз. И когда он справился с этим приступом, тогда продолжил, но уже чуть глуховатым голосом:

— И вот пришла весть. Аллод пал, все его жители погибли в Астрале. Это было так неожиданно… как подлый удар под дых. Я в тот день пошёл в церковь. И долго… очень долго стоял перед образом Сарна… и Святого Тенсеса… бродил среди Великомучеников… Хотел им помолиться, хотел поговорить… но сам понимал, что никто из них не ответит.

— Ты думал, что это испытание? — осторожно спросил Первосвет.

— Я думал, что это кара.

— За что?

Первосвет заметил, как бледнеет отец, как сужаются его губы, как стынет взгляд…

Чего он боялся? Какого наказания? За какие грехи? — парень потёр глаза, не будучи в силах сообразить, отчего они вдруг запекли.

— Мы тогда расположились у болота. Хорошо там укрепились. Выбить оттуда нас не могли. Н-да… Тех двоих звали Охрим Будила и Демид Большой… Хотя это не важно, в общем… Они были хорошие ребята. Оба очень смелые, бесшабашные. Не раз в бою показывали свою сноровку… умение… Труса не праздновали… Я их давненько знаю… знал…

Окатий поглядел на ладонь правой руки. Поглядел так, будто в ней что-то было. Его голос стал тусклым, блеклым, но он продолжал говорить:

— А тут… Мне было трудно читать приговор… Они, понимаешь ли, достали где-то самогон…

— И что? — не понял Первосвет.

— Будучи в дозоре, прозевали пластунов… были пьяные… ничего не увидели… А те вырезали четверых ратников… Спрашиваю у отряда, мол, кто исполнит… Гм!..

Окатий засопел. Вытер накатившие капли пота и кинул на сына осторожный взгляд. Украдкой, будто затравленный хищник.

— Кто? Все молчат… все… Снова спрашиваю и снова тишина… Я вытянул меч и сам… Вот так, сынок! Гм!.. Так надо… все понимали, но никто не хотел… Вот так…

Он вообще-то хотел рассказать совсем иную историю, но в который раз вспоминая её, густо краснел. Его глаза трусливо бегали с предмета на предмет. Разум застилал белый туман… а в ушах всплывал тот хриплый надрывный девичий крик… и хохот здоровых молодых мужиков…

Хоть это было очень давно… очень… задолго до событий, рассказанных только что… Но всё равно понимание того, что сотворил и он, и его товарищи, вставало костью в горле… рвало душу на части…

Но главное — наказания ведь так и не было! Не было!..

Девчушку крепко прижали к земле. Кто-то попытался запихнуть тряпку ей в рот, обещая выбить зубы, если его укусят… Потом все дружно заржали… Да, именно заржали… На лицах довольные ухмылки…

Первым приступил Гаврила Кривич… Кончил он быстро… Ребята по сему поводу отпустили несколько сальных шуточек… Потом примостился здоровяк Охрим Будила…

Девчушка, совсем еще молоденькая, извивалась, пыталась вырваться. Но куда! Её скрутили и держали крепко, а Демид ещё и огрел по макушке, чтоб не рыпалась.

— Хадаганская шлюха! — злобно просипел он, облизывая губы. Глаза Демида засветились нездоровым блеском. От нетерпения он приплясывал на месте.

— Во, навалился! — хлопнул кто-то по толстому заду Будилы. — Девку раздавишь, нам ничего не останется…

Воздух сотряс дружный хохот.

— Да пошли вы! — отмахнулся вспотевший и раскрасневшийся ратник…

Третьим пошёл Окатий… Он старался не глядеть в глаза хадаганки. А те сверлили, словно раскалённые пруты…

— Красивая, стерва! — пробормотал Гаврила. — Я, пожалуй, как все закончат, ещё разок… Ты чего, Окатий, застыл? Шевелись, давай!..

— Батя, ты чего застыл? — откуда-то из тумана донёсся голос Первосвета.

— А? — Окатий поднял свой отяжелевший взгляд и сухо пробормотал: — В жизни всё трудно… это ведь не исправишь…

Что «это», он не объяснял. А снова поглядел на свою правую ладонь.

…После того, как Гаврила вновь отпрыгал на девчонке, Окатию выпал жребий её кончать. Сделал он это быстро и без раздумий… Поднял руку и одним ловким ударом зарубил… Клинок застрял в ключице…

— Вот она — хозяйка чьих-то судеб… и жизней… — кивнул батя на ладонь. — Сколько забрала… тьма тьмущая… А ты говоришь, какие «грехи»… Это вон в былинах да бабьих сказках удалые молодцы. А как встречаешь их, так все отмечены знаком тьмы… Все.

Окатий грустно хмыкнул. Он чему-то улыбнулся и негромко проговорил:

— Наш род всю свою жизнь держался принципа: «Не знаешь как поступить, действуй по-канийски»…

Первосвет тут же кивнул. Он хорошо помнил эти слова, которые ему вталдычивали с самого детства. Мол, покажи на деле, что ты настоящий каниец. Поступай правильно.

И Первосвет вовсю старался так и поступать, равняясь то на деда, то на отца. И боялся он вовсе не врага, а страха перед трусостью за то, что вдруг убежит с поля боя… А ещё страха за то, что какой-нибудь поступок его окажется «поганским», неканийским.

— Но… Гм! — Окатий судорожно сглотнул и на несколько мгновений замолчал, проглатывая вставший в горле ком.

Все его рассказы в его же собственных глазах выглядели эдаким прикрытием собственного страха, в котором он никак не мог и не хотел признаваться.

Окатия хватал ступор, едва он только начинал думать о том, что его сын мог… мог…

В голове было затмение, туман… Из глубин памяти вставали какие-то картины… Вот Первосвет пытается взлезть на старого Лешего — коня, что был привязан за сараем. Тот брыкнулся, и мальчишка покатился по земле… Сидит, плачет… Разбил коленку… Вот он заметил отца, вытер слёзы, опустил рваную штанину, чтобы не было видно…

А вот Первосвет пошёл на рыбалку… В то утро он поймал здоровенного сазана… Радости у мальчишки столько, будто он нашёл сундук золота… Хотя, батя радовался ещё больше…

А вот в поветской школе… пытается учиться… Писать не выходит, и старый сгорбленный учитель сердито отвешивает затрещину… Но Первосвет упрямый, всё одно мучается да пишет… И снова не выходит… Да и потом особого толка не вышло…

Все эти картины ярки, живы… красочны… Как будто всё происходит сейчас… Только руку протяни… только дотронься…

— Тебе, сынок, никто в этом мире не станет помогать. Уж поверь старому умудренному отцу… Испытания, о которых я только что рассказывал, не так легко пройти. Ведь это не значит, что ты должен идти на таран, как разъярённый бык. Но не должен и прятаться, проползая хитрым змеем, меж камней, и думая обмануть богов… Тебе придётся всего добиться самому. Научиться побеждать свои страхи. И у каждого этот путь свой. Он полон подлости и верности, любви и предательств, отчаяния и… надежды…

— И ты нашёл его?

— Я так думал… В тот день в церкви мне вспомнились все мои «шаги». Мне ясно виделись все варианты, которыми я не воспользовался. И стало понятно, что у богов своя оценка моих испытаний. Что ни все я прошёл с честью и достоинством… Раньше казалось, что увидев мой настрой, моё терпение и силу духа, боги действительно дадут «награду». Понятно, что у каждого она разная. И понятно, что и после этого не стоит ждать простой жизни. Придут и иные испытания. Но большей частью они не будут столь тяжелы, а позволят поддерживать в себе накопленные знания и умения. А тут… тут…

Первосвет поёжился. От рассказа отца ему стало неуютно. Волей-неволей он примерял его на себя, и тут же ужаснулся.

— Последнее испытание, — упавшим голосом продолжил Окатий, — нельзя было разрешить ни мечом, ни словом, ни делом. Лишь смирением… и только смирением… Это было тяжело. Очень тяжело. Я сказал себе, мол, уже ничего не изменить. Даже если я разрушу этот мир, его остатки, то ничего не поменяется. Мать надеялась, что твоя Искра вновь вернётся из чистилища. Ведь так учит нас Церковь, мол, что мы вновь обретём свои тела и окажемся в Сарнауте. Но я смирился…

Отец повернулся к Первосвету и внимательно поглядел тому в глаза:

— Знаешь, почему люди не возвращаются в сей мир?

— Почему?

— Потому что они боятся это сделать. Зачем мне вновь идти туда, где будет смерть, боль и страдания? В чём смысл? Не лучше ли остаться в забытьи? В чистилище? Никаких чувств, эмоций… никакого страха… Ничего! Лишь невзрачное существование Искры.

— Ты действительно так думаешь? — Первосвет даже испугался таких страшных слов своего отца. — Это же… это же и есть трусость!

— Вот-вот! И я это понял. И отпустил тебя…

— Отпустил? Как это?

— Чего хотят боги? Чтобы мы сами решали свою судьбу. А не просили у них, как капризные дети. Дай… дай… ну дай… Вот поэтому я тебя и отпустил. Решил, что бы ты сам выбрал свою дальнейшую дорогу: то ли оставаться в чистилище, то ли воскреснуть в Сарнауте.

— Но я же не умер!

— Да, но мне это было не известно. Понимаешь? — глаза Окатия заблестели странными огоньками. — И вот пришло письмо из Новограда. Твоё письмо. Я просто не поверил своим глазам. И одновременно понял, насколько жестоки бывают боги. Какие испытания они шлют нам…

— И что ты решил?

— Мать требовала, чтобы я поехал и забрал тебя домой. Но нельзя было этого делать! Надо было быть последовательным: раз я отпустил тебя, как бы разрешил идти своим путём, то так и должно продолжаться дальше. Должно! Нельзя всю жизнь прятаться за мамкиной юбкой. Нельзя звать батьку, когда тебя лупят ровесники.

— Ты меня гонишь? — не понял Первосвет.

— Глупый ты ещё мальчишка! — грустно улыбнулся отец. — Наши с матерью сердца всегда будут с тобой…

Вспоминая этот непонятно отчего начавшийся разговор, Первосвет вдруг снова спросил сам себя: «Так для чего мы все тут живём? Только ради каких-то «испытаний»? Это же глупо…»

Но вслух критиковать отца он не решился и тогда, и сейчас, даже оставаясь наедине с самим собой. Понятно, что у каждого из людей, эльфов, орков и прочих разумных существ Сарнаута, своя логика, свои цели и свои методы. Понятно, что большинство занимается тем, что просто подгоняет весь мир под эти шаблоны. Так и удобнее, и понятнее…

Что-то шумно плюхнулось на воду. Первосвет вздрогнул и повернулся на звук.

На неподвижной водной глади поползли аккуратные волны. Это неторопливо и деловито возвращался назад в свой куринь головастый бобёр. Он тихо фыркнул, затем поджал ноздри и нырнул под воду.

Первосвет потянулся и вылез из шалаша. Под рубаху тут же скользнули прохладные «руки» сегодняшнего утра.

— Бр-р-р! — гигант сжал кулаки и невольно задрожал.

«Итак, — сам себе усмехнулся Первосвет, — я выбрал свою «дорогу». Забавно… а ведь мне даже не известно, куда она пролегает».

Откуда-то выскочил ветерок. Стройные камыши зашептались меж собой, а водную гладь вздыбила лёгкая рябь.

Шестой день Первосвет бродил по Зачарованной пуще, заезжал на хуторки, беседовал с их хозяевами. И хоть его уже занесло в восточную часть местных древних лесов, почти к самой Речице, он так и не нашёл ни следов единорогов, ни таинственного охотника на них.

Первосвет тяжко прокряхтел, словно старый дед, потом полез в котомку и его рука неожиданно нащупала твёрдый камешек.

Это была «слеза единорога». Тот самый диамант, который он чудом нашёл по дороге в Жодино. Тот самый, если верить словам загадочного друида (что-то этого брата в Темноводье развелось, как мух), который должен был принести счастье…

Отчего же тогда на душе так противно и тоскливо? Только ли от того странного разговора с отцом?

Отогнав хмурые мысли, Первосвет позавтракал и затем поехал дальше.

Целый день блужданий по едва заметным лесным тропинкам отчего-то сильно вымотали парня. И он почти с радостью воспринял появившийся на его пути одинокий хутор.

В воздухе стоял устойчивый запах горелой листвы. Во дворе виднелась по-старчески сгорбленная, но ещё крепкая фигура хозяина, занимавшегося своими будничными делами. Тот заметил приближающегося гостя и выпрямился. Старик довольно хмуро глядел на незнакомца — удалого молодца с характерной воинской выправкой, который подъехал к низеньким воротам.

Первосвет же с удивлением в глазах уставился на опоясывающий весь двор ровный круг из серых валунов. Они находились в каком-то шаге от изгороди. Судя по лишайнику, плотно покрывшему своей ядовито-зелёной порослью поверхность камней, этот странный круг сделан давным-давно.

Лошадь недовольно храпнула и дернула головой.

— Тпр-ру! Забодай тебя коза! — Первосвет потянул за поводья. А потом громко пробасил: — Доброго здоровья!

— И тебе, мил человек, благоденствия, — скупо отвечал старик, опираясь на вилы.

Первосвет остановил коня перед каменным кругом и, откашлявшись, спросил:

— А скажи-ка отец, не видал ли ты в нашем краю чего дивного? Может, единорогов?

— Единорогов? — без удивления переспросил хозяин. — Нет… их не видал… А ты, мил человек, тоже их ищешь?

— Тоже? То есть?

— Да проезжал тут как-то один…

— Давно?

— Да, почитай… дней восемь тому назад…

— И куда он поехал?

— Дальше, — чуть улыбнулся хозяин. — На запад… к мертвым слободкам…

— Угу… ясно… А послушай, отец: могу ли я у тебя на ночлег стать?

— Отчего ж… изволь…

Первосвет ещё раз глянул на камни и с какой-то опаской пришпорил коня. Тот вновь храпнул, но поехал вперёд.

— Меня зовут Первосветом, — представился парень. — Я из Жодино…

— Редкое ноне имя, — заметил старик. — А меня зови Гаврилой… Я из рода Кривичей.

Первосвет лихо соскочил с коня, подвёл его к стойлу, привязал, затем скинул сумки да седло.

— Значит из Жодино? — переспросил хозяин хутора. — Я там многих знаю…

— Веригины мы…

— Эка удивил. Там Веригиных — пруд пруди. Ты, случаем, не сын Окатия Симеоновича?

— Случаем — он, — улыбнулся Первосвет.

— Ну, это видно…

— Вы знаете моего отца?

— Было дело… давненько. Мы с твоим батькой, почитай, наверное, только вдвоём-то из всего отряда и остались, — старик вздохнул и взялся за вилы. — А ты, Первуша, правильно сделал, когда камешек положил. А то нынешнее поколение не чтит память предков, их заповеди. Канийцами себя мнят…

— Что? — насторожился Первосвет.

Он совсем не понимал, о чём речь. Но старик замолчал, и пока парень протирал своему жеребцу вспотевшую спину, поил его да кормил, продолжал неторопливо прибирался во дворе.

Гаврила был относительно невысок, худоват, чисто выбрит. Ещё что бросалось в глаза — хоть и старенькая, местами заплатанная, но вполне ухоженная одежонка, а на ногах аккуратно подвязанные онучи.

Первосвет взвалил на плечо свои пожитки и подошёл к старику:

— Где мне можно расположиться?

— А заходи в дом, Первуша. Сейчас будем ужинать, — безразличным тоном сказал хозяин.

В доме было уютно, тепло. Пахло чем-то вкусным. В печке виднелся закопченный горшок, из которого, очевидно, и исходили запахи снеди. Судя по всему — каши.

Ужинали молча. В тишине угасающего дня было слышно, как где-то подпевает сверчок, как в окно постукивает тонкая ветка старой осины… как постреливает горящая лучина…

Сам дом тоже издавал какие-то звуки, словно будучи живым существом. И Первосвету вдруг подумалось, что и эта изба, и её хозяин, похожи друг на друга. Такие же старые, но вполне ладные.

— Извини, отец, коли скажу что-то дурное… но вижу, ты тут один, — подал голос Первосвет.

Он облизал ложку, а второй рукой потянулся к краюхе ржаного хлеба.

— Один, — согласно кивнул старик. И бесстрастно продолжил: — Жена была… дети были… давно… очень давно… Да вот видишь — уже и нету их…

Веки полуприкрыли его поблекшие печальные глаза. На впалых щеках проступили морщины.

— Вы служили? — уверенно проговорил Первосвет. Он даже не спрашивал, скорее — утверждал.

Многое в поведение указывало на то. И Первосвет живо сделал выводы.

Старик вздохнул и скупо ответил:

— Служил… отслужил… и награду получил…

Гаврила грустно усмехнулся. Потом зачерпнул ложкой очередную порцию каши и закинул её в рот. Неспешно отрезал себе ещё один ломоть хлеба, крепко посолил его и, хмуро уставившись в стол, стал откусывать да вяло жевать.

— Давно были, — вдруг снова повторил старик. — Теперь я вот один остался… Доживу свой век и…

Он не закончил, лишь глубоко вдохнул.

Тут Первосвет догадался, про какие «возложенные камни» мог говорить хозяин хутора. Ведь по дороге парню повстречалась невысокая пирамидка, уложенная из небольших валунов. Если верить народной молве — это место невинно убиенных. И всякий проезжающий мимо, должен был положить свой камешек…

«Но откуда старик знал? — спрашивал сам себя Первосвет. — Или догадался? Странный он какой-то… Неужто язычник?»

Гигант даже замер с ложкой возле рта.

Каменное кольцо вокруг двора — защитные межники… в избе нет ни одного образа… намёки на заповеди предков… недовольство всем канийским…

«Язычник! — Первосвет почувствовал, как пересохло во рту. А из памяти тут же полезли истории, слышанные в далёком детстве. — Вот меня угораздило».

Старик поднял взгляд и с какой-то лукавой искоркой поглядел на Первосвета.

— Значит, ты Веригин, — ровным голосом проговорил он. — Твои предки не отсюда… Они из Хадагана. Старого древнего Хадагана, а не того жалкого подобия, что мы сейчас видим.

— Неправда, — тихо возмутился Первосвет. — Мы — канийцы, и всегда…

— Эх, парнишка. Не знаешь ты своих предков. Не знаешь историю своего рода.

— Можно подумать, вам она известна.

— Можно и так сказать, — Гаврила Кривич отложил свою ложку и, сощурив взгляд, уставился на гостя. — Когда Сарнаут постигла страшная участь быть поглощенным Астралом, некий Демир, известный кузнец, сказал людям, что знает, как спасти их земли. Он стал ковать громадную цепь, которой приказал опоясать сей край. Там, где она ложилась — земля проваливалась вглубь…

— А! — скривился Первосвет. — Я слышал эту сказку. Таким образом, появилась Малиновка… Верно? А звеньев цепи не хватило, и она кончилась где-то в лукоморье…

— В Гнилых Топях, — поправил старик. — И это не сказка… А кузнец Демир — некогда плененный канийцами хадаганский оружейник. За спасение, люди прозвали его Веригой… С тех давних пор наш Удел многие сотни лет был самой чистой «землёй». Потому здесь поселились единороги.

— Но их уже давным-давно нет.

— К сожалению, из-за того, что цепь Демира не была закончена, в наш край смогли пробраться феморы — злые духи. Это они стали заражать гнилью Удел. Сначала — Кудыкина плешь… потом Гнилые топи… Окаянные дебри… А за природой пошли и людские души.

— Вы тоже ждёте, что явится Белый Всадник… или Витязь… что он найдёт конец той цепи и сможет изгнать отсюда «порчу»?

— Я не жду… я знаю…

2

…Началась первая неделя месяца Святого Лекса, а Бор, не смотря на предыдущие заявления, судя по всему, так и не собрался уходить из Старой слободки. Прутик каждый день жил ожиданием того, что северянин заявится и прямо с порога скажет, мол, всё — пошли. Но этого не происходило. Бор кого-то ждал. И кого-то важного.

Он порой сердито мерил шагами комнатку, а то просто куда-то уходил и пропадал до самого вечера.

Прутик это связывал со встречами Бора с Бобровским. Уж весьма частенько они уединялись дома у «царевича» и о чём-то болтали друг с другом. Хотя внешне и не было понятно, как северянин в действительности относится к Ивану Стефановичу.

Семён вообще подозревал, что Бор не просто так везде ходит да расспрашивает. Он не тот человек, которой любопытен по праздности.

А вообще, Прутику вдруг подумалось, что Бор, не смотря на весьма суровый нрав, резкость в общении и прямоту, не смотря на астральных демонов, периодически пляшущих в его глазах, умеет вызывать расположение людей.

«Честных людей», — поправил сам себя парень.

Он исподтишка поглядел на обветренное лицо северянина, от которого сквозило загадочной харизмой… Женщинам такой типаж должен был нравиться. Безусловно — должен.

На третий день после той утренней драки в комнатку постучали, Прутик испуганно вздрогнул. Надо сказать, что сейчас он выглядел весьма болезненно. И при этом почти безвылазно сидел в комнатке.

Поначалу пареньку каким-то чудом удавалось избегать тех воспоминаний, которые были связанны с нападением людей Белого Витязя. В особенности момента хладнокровного убийства северянином Часлава Северского. Но навязчивые картины вновь и вновь вставали в воспаленном мозгу Семёна. И чем ближе подкрадывалось время ночи, тем муторнее было на душе.

Эту черную меланхолию заметила и Агния. Она, как уже и все жители слободки, прослышала, что приключилось рано поутру. И было видно, что эта весть её испугала. На людях ведунья вела себя весьма сдержанно. А стоило как-то им с Семёном остаться наедине, как Агния горячо залепетала:

— Едва услышала, что тебя били… думала, с ума сойду!

— Всё обошлось, — с глупой улыбкой на устах, отвечал Семён.

— Нет, не обошлось. Я вижу… вижу, что с тобой что-то не так…

— Да глупости! — отмахнулся парень, тут же покрываясь липким потом. — Ерунда…

Агния вздохнула и отошла к печи.

Прутик поглядел на её манящие тонкие полуголые щиколотки, стыдливо выглядывающие из-под подкатанной юбки; на гордый стан; на вертлявую головку, украшенную тонким обручем, и в сердце Семёна заползала приятная истома. Щёки покрыл стыдливый румянец.

Он потупил взор, а его мысли вдруг ни с того, ни с сего умчались к Заячьему… к тонконогим белоствольным берёзовым рощам… к волнистым холмам лугов… к старой заводи, где в тени раскидистых ракит, сиживали на воде крикливые утки…

А потом… потом, словно дунул ветер, и воспоминания улетучились, а с ними пришёл стыд. Прутик сжался в комок, сгорбил спину и плечи, и ему вдруг подумалось, что он недостаточно ценил и любил окружающих его людей. Особенно тех, кто и сам его любил. Например, своих же родителей — отца да мать.

И вслед за этим нахлынуло раскаяние…

У него, молодого крепкого парня, вся жизнь ещё впереди. А у них, у родителей, большая её часть уже минула… в заботах о быте, о семье, о детях… Их силы неуклонно истощались… А ведь и они когда-то были молодыми, когда-то мечтали, строили планы… переживали вместе и радости, и скорби…

«И пусть мирные наслаждения будут вам наградой», — тут же из пыльных полок памяти вынырнула строка святых писаний.

Прутику показалось, что он прозрел, что смотрит на мир совершенно иными глазами…

Агния крутилась у печи, тихо сама себе подпевая. В её глазах виднелся едва скрываемый блеск… вернее — свет… Да-да, именно свет.

Она любила. Сокровенно, отчаянно, и была счастлива этим фактом. И для неё потерять Прутика — удар страшнее происшествия той злополучной ночи, в которую Ядвига пыталась то ли сгубить, то ли заколдовать.

И Прутик испугался… за свою жизнь… Он был в отчаянии. И стыд, и горечь, и куча иных чувств раздирали его душу на части. Ведь он теперь не принадлежал себе. Погибнуть — значило обречь на горести всех, кого и он любил, и кто его любил. Это было ужасно…

Не хотелось ни есть, ни пить, ни выходить из комнаты. Бор почти что силой заставлял хотя бы спускаться в трактир обедать. Прутик безвольно соглашался, но при этом всё одно долго сидел перед едой, глядя опустошённым взглядом прямо перед собой.

Северянин догадывался, что происходит, но ничего не предпринимал. Скорее всего, он рассчитывал, что Прутик справиться сам.

Однажды он принёс пареньку эльфийскую кольчужку.

— Тебе, наверное, будет нужнее, — однобоко улыбаясь, проговорил Бор. — Мне она как-то руку спасла… в Сиверии…

Прутик осторожно взял подарок и долго крутил его в руках.

— Смелее! — подбодрил северянин. — Одевай её на рубаху…

— Она будет бросаться в глаза, — растерянно отвечал Семён.

— И что? — удивился Бор. — Ну, ты… ты… Эх!

Он развернулся и пошёл по своим делам. Прутик покраснел, но чуть позже всё-таки одел кольчужку.

И вот этим вечером раздался стук в дверь. Внутрь вошёл Фома. Он прицепил на лицо свою обычную улыбочку и сообщил, что в трактир пришёл какой-то человек. Судя по всему, Бор просил парня сообщить, когда тот появится, иначе Прутик не мог объяснить те монеты, которые северянин тут же протянул Фоме.

— Ты со мной? — не оборачиваясь, бросил северянин Семёну.

Остаться одному не хотелось. Парень тут же вскочил и засеменил следом за своим старшим товарищем.

Спустились вниз, Бор показал пальцем Прутику, куда тому сесть, а сам тут же пропал с глаз. Семён устало вздохнул и забился в уголок.

По соседству у закопченного немытого окошка сидели трое ратников из числа людей Никитова. Они лениво потягивали пиво, коротая свободное время за игрой.

Прутик невольно посмотрел в их сторону. Кажется, солдаты играли в «жгута». В замасленном кулаке ближайшего из них виднелись старенькие карты… судя по всему эльфийские.

«Точно ихние, — подумал Прутик, различая характерные масти: — «Вино», «жир»… Эльфийские. Никаких тебе хадаганских «кубков» да «мечей».

— А мы ить вам нижника! — довольно скалясь, замахнулся солдат справа. Он тут же кинул на стол какую-то картинку.

— Во-на како тобе свезло! — скривился другой ратник. — Уж-но не с Нихазом ты, Ягода, ить условился?

— А кабы и так? — снова оскалился везунчик.

Он довольно погладил свой лоснящийся затылок и подмигнул любопытствующему Прутику. Последний тут же смутился. А секундой позже Семён сообразил, что этот удачливый игрок, которого прозвали Ягодой, явно косит: его левый глаз смотрел прямо на парня, а правый в это время убежал в сторону. Лицо ратника тут же потеряло умное выражение.

— Вот и мы, — послышался сзади голос Бора.

Он был не один, а с каким-то поизношенным человечком. Обычный местный выпивоха, каких в слободке пруд пруди.

— Ты, значит, Агафон? — сурово спросил северянин, показав жестом тому сесть напротив Прутика.

— Агась, мы енто! — кивнул головой человечек. — Агафон, значит, Водопьянов. А чо?

Прутику показалось, что он где-то видел этого пьянчугу. И едва Агафон заговорил, Семён всё вспомнил.

Это было накануне нападения. Прутик как раз возвращался от Агнии, и едва подошёл к трактиру, как из него «выползли» двое забулдыг, один из которых и был Водопьяновым. Он ещё тогда за что-то поругивал Ивана Бобровского.

— Я за тобой давно бегаю, — зло проговорил Бор, наклоняясь над сухопарой фигурой мастерового.

Тот испуганно покосился на клинки, замаячившие перед его носом, а в особенности его «расстроил» фальшион, находившийся ближе всего.

Прутик тут же посочувствовал Агафону. Он тоже, ещё в день той случайной первой встречи с Бором, произошедшей на улочках Новограда, испугано таращился на его мечи. Не всякий раз увидишь перед собой столь необычное оружие. Причём явно древнее… Таких сейчас не делают.

Семён и сейчас вновь взглянул на эфес фальшиона, на тот загнутый выступ, спускающийся к «яблоку». Бор как-то мимоходом назвал его «гвоздём».

— Помогает сохранить пальцы, — пояснял назначение выступа северянин.

Он старательно ухаживал за оружием, смазывал его, полировал, точил, обстукивал молоточком.

— Первый такой меч, — продолжал рассказывать Бор, поглядывая на лезвие фальшиона, — сделали из косы…

— Из чего?

Северянин замер и обернулся к парню.

— Из косы, — повторил он. — Погляди на его форму. Чем не коса?

— А кто сделал?

— Точно не скажу… Но по слухам, это был некий Малкус Кабан. Кто он, доподлинно не знаю, — скривился Бор, явно чувствуя, что блеснуть познаниями не удалось. — Но форма вышла весьма удачная. При достаточной сноровке, можно с первого раза отрубить башку. — Бор отложил фальшион и тут же продемонстрировал остальные свои клинки. — Это сакс… Правильнее было бы назвать — «длинный сакс». Смотри, какое у него толстое лезвие… Мастерский тычок и пробьёшь даже кольчугу. Вот, правда, мне пока этого сделать не удалось.

Бор чуть рассмеялся и протянул сакс Прутику. Тот неохотно принял коротенький клинок. Перед глазами вновь встали зарубленные Бором люди, их окровавленные тела, вспоротые животы… и ещё голова Северского…

По телу пробежала дрожь, которая тут же передалась рукам. Клинок затрясся и Бор тут же забрал его обратно.

Прутик проглотил ком в горле и уставился на «яблоко» сакса.

— Что это? — спросил Семён, кивая на фигурку на конце навершия.

— Ворон.

— У всех ваших мечей почти одинаковое «яблоко»… фигурка…

— Это потому что, все их делал один мастер… А это красавица Лютая. На самом деле «кошкодёр», хотя форма гарды несколько необычна… В близком бою, особенно при всеобщей свалке — вещица знатная, незаменимая.

Бор взял в руки фальшион и «кошкодёр», занял стойку и тут же нанёс несколько ударов невидимому противнику. То, как двигался и атаковал северянин привело Прутика в трепет, и, даже можно сказать — жуткий восторг. В ту же секунду в памяти Семёна вновь всплыла сцена с Чаславом Северским, и тело охватила оторопь. А на разум нахлынули волны страха…

— А чаво за мною-то бегать? — разорвал ткань воспоминаний хриплый голос Агафона.

— Иван Бобровский очень сердит, — всё тем же тоном, пронизанным нотками нетерпимости и некоторой надменности, сказал Бор. — Ты прячешься от него. Взял деньги и…

— Клянусь вам, я лишь… лишь…

На этом Водопьянов запнулся и больше не нашёл, что ответить.

— Итак? — Бор погладил бородку и кинул косой взгляд на Прутика. — Ты где должен был бы сейчас быть?

Агафон «сдулся». Потупил взор, виновато склонил голову и забормотал что-то невразумительное. Мол, нелёгкая попутала, и он все деньги, выданные Бобровским, просадил в трактире. Говорил, что ему очень стыдно появиться на глаза. А ещё страшно…

— Страшно? — не понял Бор.

Если судить по внешнему виду, то, кажется, северянин вообще не понимал, о чём ему талдычит Агафон.

— Оно-то идтить надо к Янтарному морю, а дороги вишь сейчас какие! Всякая гадина повылезала… То большущи пауки, то козлоногие шалят…

— Козлоногие? Это кто такие?

— Да твари такие… то ли люди, то ли звери… Нихаз их всех ить разберёт!

— Сатиры? — подал голос Прутик.

Бор быстро повернулся к нему:

— Как ты сказал? Сатиры? — северянин задумался.

Он мысленно вернулся к давешним событиям, когда пару лет назад ему довелось выполнять кое-какие поручения Сыскного приказа в западной части Светолесья. Это случилось до последнего штурма Орешка.

Будучи недалеко от Западной верфи, рыская по скалам в поисках астральных кристаллов для гибберлингов-провидцев, Бор натолкнулся на злобную вонючую двуногую тварь. Убить её оказалось не таким уж и сложным делом, однако попотеть пришлось…

— Эльфы их называют сатирами, — рассказал тогда один тамошних гибберлингов. Кажется, его звали Брас.

— Как?

— Сатирами. Никогда не слышал? — отвечал брат Браса Брюс.

— Есть одна легенда, — продолжали рассказ гибберлинги, — что сатиры произошли от людей. Говорят, что некогда, в прадавние времена, в одном древнем лесу был некий волшебный источник, из которого разрешалось пить только зверям. Однажды местная девушка пошла по грибы да ягоды со своим маленьким братцем. И он выпил из источника. Прямо из бьющего из-под земли ключа… Сей источник, говорят, до нынешних пор находится где-то в лесах Темноводья…

Бор несколько взволновано огляделся по сторонам и негромко пробубнил под нос:

— Сатиры… источник…

— Ну, мне-то не ведомо, как их правильно называть, — отвечал Агафон. — Козлоногие и есть козлоногие.

— Вот что, братец! — оскалился Бор. — Пойдём-ка к Ивану Бобровскому. Там всё ему и расскажешь…

— Я? Да… да… не могу я…

Северянин демонстративно положил руку на «яблоко» фальшиона. Водопьянов снова сгорбился, наклонил голову и печально вздохнул.

— Может-но ить вам расскажу? — тихо спросил Агафон.

— Пойдём ко мне! — приказным тоном заявил Бор.

Он тут же развернулся и, не дожидаясь слов согласия от Водопьянова, зашагал наверх.

Рассказ Агафона был сумбурным. Бор несколько раз просил ого повторить кое-какие моменты, а потом выпроводил пьянчугу восвояси, обязав держать язык за зубами.

— Ты что-то понял? — спросил северянин у Прутика.

— Не очень… Про какой такой астральный янтарь он рассказывал?

— Штука такая — астральный янтарь! — сердито бросил Бор. Скорее всего, он и сам не мог рассказать, что это за «штука». — Придётся мне вновь к эльфам обращаться… Нихаз их дери!

— Зачем? — не понял Семён.

— Нужен тот, кто растолкует что да к чему. Я на тебя понадеялся… Всё-таки обучался в университете!

Прутик густо покраснел.

— Ну, мы… я… не проходил эти… эти…

— Не гунди, я уже это понял.

— А, может, вы у Бобровского спросите? Зачем, мол, ему астральный янтарь?

— Спросите, — перекривлял Бор Прутика. — Было бы всё так легко и просто… Вот что, Семён, никому ни полслова. Слышал?

— А…

— Никому! — Бор положил руку на клинок.

— Понял…

Северянин погладил бороду и вдруг сказал:

— А ну-ка, расскажи, что именно ты услышал от Агафона.

— Э-э-э… Ничего не слышал.

— Тьфу ты, нелёгкая! — Бор дальше выругался на гибберлингском. — Это не проверка. Мне просто хочется понять, что услышал ты. Лично ты. Ясно?

Прутик кивнул и нерешительно начал:

— Надо… кажется… отправиться на самый стык моря и Астрала. Верно? — но Бор не отвечал. Он сощурился и продолжал глядеть на Прутика. — Где-то там и находится астральный янтарь. В вечернюю пору, в лучах заходящего солнца он начинает излучать белый цвет. Именно так, можно его и найти…

— Именно так, — повторил Бор. — Меня удивляет, что Бобровский приказал Агафону принести именно двенадцать кусков.

— Что удивляет? Количество?

— Да, — кивнул головой северянин.

— Ну… цифра, конечно, интересная… Есть же двенадцать месяцев в году… двенадцать Великомучеников…

— Это похоже на какой-то обряд. Колдовской…

— Возможно, — согласился Прутик. — Тем более янтарь требуется омыть в каких-то источниках…тут я не совсем понял каких…

— За то мне понятно, — загадочно сказал Бор.

— О! Вы знаете, я кое-что вспомнил. На алхимии нам рассказывали про обычный янтарь.

— И что?

— Из этого камня делают любовные амулеты. А белый янтарь — может избавить от всех болезней…

— Н-да! Весьма интересно! — язвительно проговорил северянин. — И что нам до всего этого?

— А-а-а… ну, ещё помню точно, что нам говорили, будто в пузырьках, которые попадаются в нём, могут находиться духи. Вернее, в них поселяются или злые, или добрые силы. Всё зависит от…

— То есть, эти пузырьки — своего рода ёмкости для духов?

— Наверное…

— Н-да! Амулеты… любовь… потусторонние силы… Н-да! Понятного мало…

Бор вздохнул и тут же направился вон из комнаты.

— Вы уходите? — испугано спросил Прутик.

— Да. А что?

— Что мне делать?

— Держать язык за зубами.

Бор остановился.

— Мы по-прежнему ждём одного человечка, — пояснил северянин.

— А Агафон?

— Причём тут этот пьянчуга! — недовольно фыркнул Бор, открывая двери…

И вот уже началась первая неделя месяца Святого Лекса, а нужного северянину человека всё ещё не было.

Четвёртый день к ряду дождило. Причём весьма обильно, земля не успевала впитывать воду. Старая слободка теперь напоминала городок посреди озера: здоровенные непроходимые лужи, чавкающая грязь, в которой утопаешь, чуть ли не по колено, и дождь… дождь… дождь… То мелкий, то затяжной, то сильный. То мряка, то изморось, то ливень.

Местные жители говорили, что это вполне типично для их края. И такая погодка теперь будет стоять аж до начала лета.

— Чего закис? — спросил вошедший в комнату Бор. — По Агнии замечтался?

Прутик нахмурился и отвернулся. Вчера он побывал у ведуньи и они в первый раз немного повздорили.

«Вот верно говорят, — про себя усмехнулся северянин, — бабы к себе постелью крепко привязывают».

— Сегодня у нас с тобой одно важное дело, — сообщил Бор.

— Какое? — без охоты в голосе спросил Прутик.

— В гости пойдём. Собирайся…

3

Погода была гнусной. Солнце не показывалось, небо заполонили серые тучи. Чтобы попасть к дому Велеслава, надо было пройти всю слободку. Пройти мимо местных людишек, делающих вид, что им нет никакого дела, до бредущих по улочке людей…

А на самом деле? — После той стычки с людьми Белого Витязя, народец испугался. Сильно испугался…

Оно, конечно, с другой стороны как бы и понятно: столь кровавые события тут редкость. Царившая в слободке патриархальность, всё же не позволяла мыслить и поступать как-то по-иному. И «столичный гость», не устоявший перед искушением жестоко отмстить обидчикам — яростно нарушил благую гладь этого болотца, зовущегося Старой слободкой.

Да, болотца! Вот если бы подобное свершил кто-то из местных, тогда сие мирно дремлющее (но только для стороннего глаза) осиное гнездо не заворошилось бы. А тут побежали к старосте, побежали к Бобровскому.

Так и слышу их слова: «Этот дикарь с Ингоса… Позор! Гнать в три шеи!»

Тьфу, на вас! Противно… Плевать я хотел на ваше болото! Плевать!

Мы с Прутиком продолжали старательно перешагивать лужи, обходить грязь. Всё кругом было пропитано влагой, сыростью. Да такой, что аж невольно пробирала дрожь.

Мне и без всего этого было тоскливо. Настроение дрянное. Хочется чего-то… А чего именно — не пойму.

Твою мать! Ну, зачем я себя обманываю? Зачем хорохорюсь перед самим же собой, мол, чихать хотел на то, что думают слободкинские? Ведь чувствую себя загнанным в угол волком. С каждым часом, даже минутой моё настроение не то чтобы портилось, оно «закипало»…

Ну да, мои взгляды на жизненные устои отличаются от местных. Но я хотя бы честен. А вот если покопаться в сём болоте, в головах слободкинцев, то тут и не такое всплывёт. И спрашивается, кто из нас будет «дикарём»?

Нет, я, конечно же, должен попытался урезонить «пробудившегося» Сверра. Пусть его натура и требует выхода эмоций, однако, контроль над собой прежде всего прочего.

Если быть честным, то мне никак не удавалось успокоиться после встречи с Сомом. И больше всего пугало странное удовольствие, которое я, не смотря на всё, получил от той схватки. Было, пожалуй, даже поприятней столкновения с бандитами на Битом тракте. И кровь до сих пор бурлила, играла… А ещё это ощущение силы… непомерной силы…

Ну, а во-вторых, надо согласиться, что я всё же не Прутик, не подобный ему книжный червь. Все эти тайные встречи, копания в мыслях иных людей, попытках разгадать чего же они на самом-то деле хотят… это всё затягивает, заставляет тебя не расслабляться, не рассусоливать сопли. Иначе…

Стой… стой… стой… Это блажь! Бор, это всё блажь! Ты просто сходишь тут с ума. В этой нихазовой Старой слободке, в этом гнилом месте!

— Очнись, приди в себя! Ты же трезво мыслящий человек. Успокойся, походи туда-сюда, и…

— Что «и»? Какое на хрен «и»? Я превращаюсь в… в… злобного медведя-шатуна! Скоро буду на людей кидаться! Вон, на Прутика, например…

— Не кинешься. Возьмёшь себя в руки, успокоишься…

И вот так споришь сам с собой, теряешь самообладание. Причём, судя по всему, уже и сторонним наблюдателям видно состояние моего «я», моего пробудившегося Сверра.

— Сторонние? Это кто? — свирепеет последний.

— Кто да кто! Семён вон косится, боится… Я интуитивно чувствую, что теряю с ним связь.

— Ну и Нихаз с ним! Что тебе до Прутика? Он сделает своё дело и «до свидания».

— Да пошёл ты! — злюсь на себя, пинаю траву.

Да, Семёна, конечно, сильно напугало столкновение с людьми Белого Витязя. И я, дурак, тоже маху дал. И ещё какого! Теперь пареньку вообще не ясно друг я, или кто-то другой. Наверное, думает, что чудовище…

Всё… стой… разошёлся… Не выспался, что ли?

Кстати, о снах! В последнее время они стали меня беспокоить.

Нет, мне не видятся кошмары, или ужасы. Просто… просто картинки во снах стали столь живы и ярки, что я порой теряюсь и не вижу границ, разделяющих сей мир и мир сновидения. Разум настолько глубоко погружается в оный, что поутру я встаю с уверенностью, будто нахожусь в действительности нового сна…

Оглядываюсь — а нет, в треклятой слободке.

Во снах, кажется, не было повторений. Все они были о разном. Я не склоняюсь считать их чем-то пророческим… Хотя… хотя…

Стоп! Арг… Да, Арг! Так или иначе, но в кое-каких снах я встречаю его знак… Странно, что это только сейчас вспомнилось.

Спрашивается, а почему Арг? Только ли от того, что он мой Покровитель?

А кто он вообще такой? Что я о нём знаю? Может, спросить у Прутика? Или лучше пойти в местную церковь к Лучезару, этой странной (если судить по рассказам Семёна) личности, ведь это-поди его парафия?..

Пожалуй, всё же надо сходить к священнику. Арг будет предлогом для беседы…

Решено — сегодня же навещу этого человека.

Итак, сны… К чему они? Может, это страх? Его действие? А, может, следствие умственного перенапряжения? — Хрен поймёшь!

Я обернулся к Прутику. Он брёл позади, углублённый в свои собственные мысли.

Славный малый. Не знаю отчего, но он мне нравился. Возможно, дело в его открытости и честности.

Влюбился в местную знахарку… Агнию… Эх, молодость, молодость!

Что-то я отвлёкся… Да, странное всё же это место — Удел Валиров. И странно оно действует на меня… Вон как тут всё заплелось! Целый клубок неразрешённых проблем. Я бы даже сказал — гора! Да, гора запутанных дел и невыполненных обещаний.

Взять вот Никитова — командора Защитников Лиги. Новоград предписывал мне тесно сотрудничать с этой личностью… Решить вкупе с ним загадку Белого Витязя. А как её можно решать, если голова Никитова (который хоть сейчас и вышел из запоя) забита иными проблемами?

То он вчера вот жаловался на стаи черных волков, заполонивших Зачарованную пущу. То рассказывал пугающие истории о Гнилых топях и Окаянных дебрях. Мол, ползёт оттуда нечисть всякая.

Я скривился, но всё же попросил уточнить. Никитов тут же перешёл на шёпот:

— Язычники…

— Что «язычники»?

— Местный народец до сих пор придерживается старых верований… языческих… Думаешь, церковь тут всех уже окрутила?

— Я ничего не думаю, — лениво ответил ему, а сам хотел уже уходить.

— Полагаю, втихаря тут всякие тёмные делишки свершаются… Может, и обряды какие… кровавые… с жертвами…

— Тьфу! — я рассердился.

Но Никитов с жаром стал пояснять:

— В лесах ещё иногда можно найти деревянных идолов. Например, Мраву.

— Это что? Или кто?

— Точно тебе не отвечу… Знаю, что изображают его в виде старца с клюкой, которой он ковыряет истлевшие кости. Люди верят, что Мрава извлекает из-под земли останки умерших.

— Зачем?

— Я же не язычник, их верований не знаю… Мне этот Мрава вообще на Нихаза похож. Те кто его видел, описывают так: высокий старец с длинной бородой, на плече у него, говорят, сидит ворона, а из-под ног выползают муравьи…

Всё это было сказано таким тоном, будто Никитов выдавал мне страшную тайну.

— А теперь вот, — продолжал командор, — Окаянные дебри заполонили громадные твари… На плато Коба эльфы таких прозывали «белыми муравьями». Мне про то одни знакомцы поведали…

Я никак не мог взять в толк, что Никитов мне хочет сказать. Причём тут деревянный идол, Мрава, вороны да муравьи?

— Ну как же! — пытался пояснить командор. Глаза его воспалёно заблестели. — На Битом тракте да в Зачарованной пуще этих ворон развелось — видимо-невидимо. И наглые такие… Люди жалуются, что эти птицы порой кидаются в драку. А за Речицей — «белые муравьи»… Разве не видна связь?

— Нет, — отрицательно махнул я головой.

Командор тряхнул головой.

— Ну… ну… Как ты не поймёшь! Это всё язычники… призывают своего Мраву… или Нихаза… Вот гадина всякая и полезла.

— А что в топях? — переспросил я.

— На островках среди болот творится неладное… Тут ведь в прадавние времена какой-то особый лес был.

Я напрягся, вспоминая рассказы Непоседы о легендарных живых Древах, одно из которых мне нужно было отыскать с помощью друида. Да вот со всей этой темноводинской суетой, сие задание старейшины гибберлингов я вовсе отвёл на задний двор. Отвёл, привязал и почти забыл… а обещал выполнить его в первую очередь.

Стыдно, Бор! За самого себя… Ведь ты же человек своего слова.

— И что до того леса? — спросил я.

— Ни один «жодинец» не живёт за Речицей. И знаешь почему? Места там гиблые. Можно такое повстречать, мало не покажется…

— Значит, виноваты язычники, — с иронией заметил я.

— Ну да… А, может, всё из-за тех джунских развалин. Вдруг «благодаря» им природа одурманилась. Эти джуны ещё те были поганцы. Слыхал, небось, что они «магию крови» практиковали? И ещё Нихазу поклонялись? Что если язычники переняли у джунов культ? Вот тебе и Мрава…

Я устало вздохнул. А командор ещё несколько минут переливал из пустого в порожнее. Мне вдруг ни с того, ни с сего подумалось, что вдруг Сарнаут — на самом деле лишь сон богов. И всё к тому подводит…

Начинаю выстраивать целостную картину, эдакую пирамиду, кто кому снится, и понимаю, что не в силах охватить даже её малой части. И вот (продолжаю рассуждать я) проснутся Сарн и Нихаз, и нас — людей, эльфов, орков и прочих — не станет. Ибо и не было нас вовсе. Мы только образы, выдуманные богами.

Глупости какие-то… Лучше бы ты, Бор, думал о том, как распутать все эти темноводинские бредни… Вон Бобровскому обещал найти стрелу, а? И что? Обещал ему с Агафоном разобраться…

Кстати, насчёт этого пьяницы Агафона и его рассказа об астральном янтаре. Не похоже, что он этим когда-то действительно промышлял. Такое ощущение, что ему кто-то это всё также поведал, как и он нам с Прутиком. Бобровский тоже это понял, хоть виду и не показал. Он-то думал, что наткнулся на мастера, а Агафон оказался обычным жуликоватым брехунцом.

— Ты как-то говорил, что можешь предложить свои услуги, верно? — спросил «царевич», когда я рассказал ему о своей встрече с Водопьяновым. — Мне необходим астральный янтарь… Очень.

— Могу ли я спросить зачем?

— Гм! Пока ответа не жди…

— Не вызываю доверия?

На это Бобровский промолчал. Он потупил взор и глухим голосом снова спросил:

— Так ты возьмёшься за это дело?

— То есть, как я понимаю, мало принести этот янтарь. Необходимо выполнить «ритуал». Так?

— Верно… Нужно омыть камни в источниках. Один находится в Ружской пуще.

— У козлоногих?

Иван кивнул и тяжело вздохнул:

— Да, там живут эти вонючие твари. А второй источник… Его надо искать на Кудыкиной плеши. За джунскими развалинами.

— Надеюсь, вы понимаете, что быстро это задание сделать не получится. И мало того…

— Понимаю. Ведь даже если бы Агафон сам принёс мне янтарь, то его нужно было бы кому-то относить к источникам.

— А что это за источники такие?

— «Дикая вода»…

— Это точно?

— Не спрашивай… За что купил, за то продал.

Я, молча, кивнул. Было ясно, что эта так званая «покупка» была произведена у Калистра ди Дусера. Его рука, его советы…

Значит, это эльфу необходим омытый астральный янтарь. И если я выполню просьбу Бобровского, то вполне возможно стану на шаг ближе к Калистру, где бы тот не скрывался.

— От своего обещания помочь — не отказываюсь, — твёрдо сказал я. — Вижу дело нелёгкое, потому…

— Если ты его решишь, — резко приблизился ко мне Бобровский, — если его выполнишь, то мы с тобой поладим… во всех интересующих вопросах…

— Вы о Белом Витязе? — на всякий случай уточнил я.

— Да… У меня есть кое-какие намётки. Пока суд да дело, я уточню кое-что и поделюсь с тобой.

Мы пожали друг другу руки и разошлись…

Итак, у меня куча дел. Какое первым выполнять — даже не знаю.

Вот и окраина слободки. Пока вспоминал, рассуждал, болтал с самим собой, мы с Прутиком добрались до нужного места.

Недалеко от околицы, стоял мрачный неухоженный дом. Сразу было видно, что его хозяин тут бывает нечасто.

Во дворе, густо поросшем травой, виднелась громадная фигура матёрого медведя. Этот зверь лениво возлежал под чахлой вишнёвой порослью, стебли которой были густо побиты мутной бурой камедью. Он изредка кидал косые недовольные взгляды на прибывших к его хозяину людей.

Меня насторожил этот взгляд. Такой бывает у тех, кто способен на спонтанные поступки. А медведь, что греха таить, не кошечка, и даже не козочка. Если уж что ему в голову стукнет, то он и не подумает отступиться.

Вороны тут же недобро «закаркали». Они вообще в последнее время стали себя вести весьма активно. Я объяснял это самому себе тем, что «семейка» напиталась моей силой да чужой кровушкой, и теперь в некотором роде «пробудилась».

Больше всех «каркала» Лютая. Кстати, она постоянно советовала мне присмотреться к Прутику.

— Что с ним не так? — спрашивал я.

— Странная личность, — уклончиво отвечала Лютая. — У него особый дар… Может поэтому его так призраки занимают.

— Причём тут призраки? Какой дар? — настаивал я на прямом ответе. Но «кошкодёр» по-женски увиливала и уходила от ответа.

В очередной день подобных «бесед», в разговор вступили братья.

— Большинство существ, — говорил серьёзный фальшион Поющий, — видят мир обычно…

— Как это?

— Глазами, — поправил неугомонный сакс Неистовый.

— А надо по-другому?

— Можно и по-другому, — ответил Поющий. — Так, как его видят боги.

Такие ответы привели меня в тупик.

— Сразу видно что вас… Воронов… ковали эльфы. Во фразах столько пафоса, «воды»… и прочей ерунды… что… что…

Закончить предложение я не успел, поскольку в этот момент появился сам виновник разговора. Прутик остановился и поглядел на меня испуганным взглядом… Вернее, не на меня… Я тут же едва-едва сдержал себя, чтобы не обернуться и поглядеть на кого он так таращится.

Вороны недовольно «зашипели».

— Он нас видит, — сказала Лютая. — Как пить дать — видит.

— Не может этого быть, — улыбнулся я. — Вас даже я не вижу… только слышу…

— А он видит… по-особому… Он чувствует…

Прутик тут же потупил взор, сжался и протопал мимо, словно желая поскорее убежать.

А я задумался. Сильно задумался, и в очередной раз пришёл к твёрдому убеждению, что события, происходящие вокруг меня, как, впрочем, и те личности, что их свершают, или способствуют тому, не случайны.

Итак, мы были во дворе друида Велеслава. Самого хозяина не было видно, скорее всего, он был в доме.

Мы с Семёном переглянулись, и постарались обойти медведя стороной, да так, чтобы при этом не дать ему повода к нападению, если он таковое задумывал.

Дверь резко отворилась и на порог вышел коренастый человек.

— Добрый день! Я — Бор, посланник от Фродди Непоседы. Он должен был вам сообщить о моём прибытии, — быстро проговорил я.

— Угу…

Друид не выглядел дружелюбным. И меня это удивило.

Вороны притихли и даже, как мне показалось, чуток испугались. Велеслав пристально нас осмотрел, а только затем пригласил к себе в дом.

— Как прошла охота на единорогов? — поинтересовался я, едва очутился внутри избы.

— Охота? — усмехнулся Велеслав. — Я этим не промышлял.

— Ах, да! Ляпнул невпопад… Вы искали «слезы» единорогов… кажется.

— Пхе! Откуда вам это известно? — удивился друид.

— Мой друг рассказал, — лукаво улыбнулся я, присаживаясь на потемневшую лавку.

Прутик же остался стоять у двери.

— Да, вы правы, я искал и «слёзы» единорогов тоже… Увы, скверна не пощадила этих благородных животных.

Велеслав о чём-то задумался, а потом вдруг предложил березового кваса:

— Не хотите опробовать? Здесь, в Темноводье, таким никто не балуется.

— А в голову не стукнет?

— Нет… слабоват…

— Вот поэтому и не балуются, — снова улыбнулся я.

Велеслав отошёл в сторонку и вскоре протянул нам по большому ковшу своего напитка. Я заметил у него на дальней лавке несколько вишнёвых полешков. С них были содраны камешки мутной камеди.

Велеслав перехватил мой взгляд и, чуть ухмыляясь, пробормотал:

— Слободкинские жалуются, что деревья в садах хворь оцепила. Вот-но я и гляжу…

— И как?

— Пока не как, — развёл руками друид. — Кстати, мне сразу стало понятно, кто вы, и зачем сюда пожаловали.

Велеслав присел рядом со мной.

— Раз так, то смею спросить о том, когда мы с вами отправимся к Древу.

— Завтра. Устроит?

— Да, — кивнул я, не ожидая столь быстрого решения. — Но как же «вишнёвая болезнь»?

— Природа мудра… Деревья, при верном уходе, сами излечатся. А камедь… вон Лучезару скажу чтобы отдавали. Он из неё миру делать будет.

Наверное, это была шутка. Но узколобая, понятная только друидам.

— Куда будет лежать наш путь? — поинтересовался я.

— К лукоморью… Вернее, к мысу Туманный.

Вот это удача! К лукоморью! — мелькнуло у меня в голове. — Как специально… аж удивительно!

Действительно, отправляясь туда, можно было заодно разрешить вопрос с астральным янтарём.

— Тогда… мы пойдём с моим товарищем собираться, — поднялся я, довольно улыбаясь.

Велеслав одобрительно кивнул и проводил нас взглядом своих совиных глаз…

4

…В помещении сильно пахло миррой. Тихо потрескивали восковые свечки у тёмных образов Великомучеников.

— Блистательный Арг, — кивнул головой Лучезар. — Вот он…

— Вижу, — сухо отвечал я, глядя в печальные глаза длинноволосого Великомученика. В самом низу золотом сиял его знак — похожий на серп луны, рядом с которым примостился маленький круг. — Странно… очень странно…

— Что вам странно?

— Мне мой товарищ, Прутик, который заходил как-то к вам по поводу призраков, сказал, что имена погибших в Астрале двенадцати великих магов, стали известны не так уж и давно… Около ста лет назад. И их нам, вроде, сообщил Скракан…

— И что тут странного? Я никак не могу понять, — Лучезар вздыбил лоб и внимательно поглядел на меня. — Двенадцать членов Конклава, павших в неравной борьбе с прожорливым Астралом…

— Странно то, что до этого о павших магах не было ни слуху, ни духу…

— Почему вы так считаете? — тон священника не поменялся.

Я резко поднял кулак, останавливая его «величавую речь». В конце концов, он не перед своим приходом выступает. Мне тут песнопения не нужны.

— А ещё странно, что их было двенадцать.

— Извините, я что-то не понял, — смутился священник.

Кажется, он не лукавил. Я тут же предложил оставить эту тему.

— Судя по всему, вы в этом крае давно, — заметил я. — Семён сказал, что вы даже занялись изучением джунских табличек… «куриного бога»… От скуки видно? Или я ошибаюсь?

— Слободкинцы падки на всякие глупости, — криво улыбнулся Лучезар. — То, что они эти камешки вешают в курятнике, полагая таким образом увеличить несучесть… или величину яйца… это, конечно, полная глупость. Вы, думаю, согласны?

— Угу… Меня удивляет другое, — я повернулся к священнику, — разве церковь одобряет подобные изыскания? Зачем вам исписанные значками камешки? На них ведь слов молитв нет, и…

— Это простой интерес и…

— Вы ведь не всегда были священником? — перебил я.

Лучезар побледнел. Он нервно облизал губы и чуть закашлялся.

— Чернокнижник? — я спросил прямо.

— Ну-у…

— У вас на запястье проглядывается «пикуаж».

Священник вздрогнул, явно понимая значение сего эльфийского термина. А я негромко процитировал строчку из святых книг: «И не делайте рисунков на телах ваших, не нарезайте на себе письмён чёрных…»

— Это было давно, — пояснил Лучезар. — Всякий в молодости может выбрать не ту дорожку…

— Я вас ни в чём не осуждаю. Вон эльфы за ради красоты расписывают свои тела… Всякие розы рисуют, иные цветы да листья деревьев…

— У них своя культура, свои взгляды, — буркнул священник.

Ему явно не понравилось сравнение человека с эльфом.

— Итак? — подвёл я итог.

Вернее демонстрировал Лучезару эдакое всезнайство. Мол, я про тебя, священник, всё ведаю. Может, сам что хочешь сказать?

Тот закашлялся, спрятал глаза.

— Я хоть тут и давно, — негромко и как-то неохотно заговорил Лучезар, — но… но…

— Хотите, расскажу вам свои ощущения от сего места? От Старой слободки? — наклонился я вперёд.

— Извольте.

— Недобрые они… Ой, какие недобрые, эти ощущения! Котёл начинает закипать… Предчувствую, что произойдёт это очень скоро.

— Котёл? — иносказаний, судя по всему, Лучезар не понял.

Он поднял глаза и пристально посмотрел в мои. Было видно, что сейчас в этом человеке что-то борется. И он хотел бы рассказать мне обо всём, что его терзает, но никак не мог собраться силами.

— Горе человеку от него же самого, — проговорил Лучезар. — И надо человеку держаться Света…

— Что? — я напрягся. — Забавно! Очень забавно…

— Тут нет ничего забавного, — сощурился Лучезар.

— Я о своём… Вы меня просто не поняли. Заговорили о Свете, а мне тут как раз кое-что вспомнилось из прошлого…

Лучезар выглядел напряжённым. Я как можно мягче улыбнулся и вслух процитировал: «Храни нас Свет от непроглядного мрака…»

— Всё верно сказал? Не ошибся?

— Верно, — согласно кивнул священник.

— Поглядите сюда, — с этими словами я вытянул рожок лютоволка. — Видите тут надпись?

— Где вы добыли такую вещицу? — удивился священник, принимая из моих рук инструмент.

— Нашёл в Клыкастом лесу… за Малиновкой… Повстречал там лютоволка, а потом, как он удалился, нашёл вот это…

— Лютоволка? Неужто ещё есть такие звери?

— Попадаются.

— Может, это ещё один дух? — спросил, будто у самого себя, Лучезар.

— Что за очередной дух? — ехидно спросил я.

— Ну… боюсь, вы не сможете понять… Нет! Я нисколько не хочу обидеть, просто… просто…

— Что за блеяние! — я возмутился.

— Я… ну…

Лицо священника стало красным. Было заметно, что он рассердился.

— Местные жители давным-давно верили, что у богов есть помощники, которых они прозывали духами.

— Замечательно! — улыбнулся я. — И что же здесь мне бы не удалось понять? Продолжайте.

— У Мравы — свои духи, вроде как злые и недобрые. У Живы, понятное дело, наоборот…

— Мрава? Жива? Что-то я уже про это слыхал. Ну-ну, и дальше.

— А дальше — ничего… Я лишь предположил, что не является ли тот лютоволк — неким духом.

— Или «стражем»?

— Или им… Как, например, хранитель Древа.

— Кто? Повторите.

— На мысе Туманном, говорят, есть некое могучее и древнее Древо, одно из последних, что некогда росли в заповедных лесах Сарнаута. Когда-то из-под его сени на Удел Валиров распространялась благодать… А вот сейчас на эту землю поползла какая-то напасть… гниль…

— Что за хранитель?

— Сарн его знает! Люди туда не ходят, ибо назад никто не возвращается.

— И почему?

— Вы спрашивает серьёзно, или играете со мной?

— Серьёзно. Какие уж тут шутки!

— Вот что, господин Бор, признаюсь вам: в точности никто не расскажет, что на том мысе творится. Ни «жодинцы», ни поморцы… никто… даже эльфы всезнающие…

Для верности слов, священник даже сильно замотал головой.

— В тумане всякое бывает, — продолжил Лучезар. — Люди и с ума сходят, а то мёртвым сном засыпают…

Мы скрестили наши взгляды. Священник тут же отвёл глаза:

— Я передаю лишь слухи… Сам никогда не ходил в те края. Спросите лучше у друида Велеслава… может, ему чего известно.

— Спрошу. Обязательно.

Лучезар поморщил лоб. Он поглядывал на меня как-то странно, словно пытался прицениться.

— Так что скажете про этот рожок? — я кивнул на инструмент.

— Необычная вещица…

Теперь я смекнул, отчего Лучезара в слободке прозывали Мышью. После почти каждой фразы, особенно той, которую он, очевидно, считал «весьма умной», священник характерно поводил верхней губой. И выходило так, что усы, и без того топорщащиеся кверху, начинали дёргаться, точь-в-точь, как у хитроватой мышки, внимательно изучающей чужой амбар. Тут ещё добавь глаза навыкате, их блеск — и вот тебе полная картина.

Стало ясно, что Лучезар ничего толкового про рожок не расскажет. Даже если и знает.

В общем, нормальной беседы у нас не вышло. И друга я себе не нажил.

— Гм! — Лучезар вывел меня из раздумий. Он вернул инструмент и пристально уставился на меня.

— Видите ли… господин Бор… Гм! Религии Света много сотен лет… Спросите у себя, почему был так долог её путь, в особенности здесь, в Уделе Валиров?

— Честно скажу, что ответа не имею.

— Потому как с ней сюда хлынула не только вера… скажем, к примеру в грядущее возрождение и бессмертие… Сюда пришли «цепи». В борьбе со «скверной», церковь породила страх этого самого Света. Страх наказания…

— Ого! Да вы, господин священник, какой-то раскольник! — это я сказал с улыбкой.

Но Лучезар нахмурился.

— Коли у вас заноза в пальце, — суровым тоном отвечал он, — то вы, безусловно, отправитесь к лекарю. Что он станет делать?

— Лечить.

— Верно… именно лечить… А не отрывать в отместку второй.

— Что значит «в отместку»?

— А то и значит, что вас не станут карать за то, что вы загнали в палец занозу. Церковь же отчего-то стала забывать своё основное назначение. У неё появились свои «лекари».

— Паладины?

— Они самые. И как вы понимаете, их задачей стало «вырывание здорового пальца».

— Вас послушать, так вы против паладинов?

— Я за более «мягкий» способ влияния на умы людей. Не радикальный… Понимаете?

— Это я понимаю… Но не возьму в толк, к чему эти речи?

— «Жодинцы» в душе остались верны старым верованиям. И те как бы трансформировались… своего рода перетекли в религию Света. Вернее сказать, у них выросли собственные представления.

— Ересь? — попытался уточнить я.

Лучезар нахмурился. Сравнение ему не понравилось.

— Вся эта земля пропитана древними… мудрствованиями… Я приехал сюда врачевать и людей, и их души. Но чтобы это сделать, приходиться внимательным образом изучать…

— Как вы ловко обошлись с терминами. Теперь не удивительно, что мне сообщали, будто вы, священник, сдружились с Велеславом… с друидом… человеком почти что языческих взглядов…

— Не сдружился, — отмахнулся священник. — Мы с ним ведём беседы… иногда спорим…

— Кто побеждает?

— Я остаюсь верным Свету.

— А он? Велеслав?

— Он добрый человек…

Н-да, этот Лучезар очень острожная личность. Лисица…

— Вас смущает знак Сыскного приказа? — открыто спросил я. — Так признаюсь: я не карающий меч. Меня просто интересует истина.

— Зачем она вам?

— Это слишком широкий вопрос… И разве человек не может тянуться к ней, к истине, как скажем, цветок к солнцу? Во всех народах это изначально заложено.

— Гм!..

— Вы думаете, я не искренен?

— Тянутся к истине — это, конечно, хорошо. Но что это даёт? Например вам?

Я вздохнул. Не то направление беседы мы выбрали.

— Покой. Этого достаточно? — сердито спросил я, при этом демонстрируя своим видом, что собираюсь уходить.

— Вы хотите честного разговора? — наклонился вперёд Лучезар. — О чём именно?

— Например, о людях, населяющих сей край.

— Гм! Ну… извольте… Люди здесь такие же, как и везде. Всех терзают одни и те же проблемы. Возьмите Новоград, или Плагат, или забитую деревню на Фороксе… Ингосе…

— И? Продолжайте…

— Народ тяготеет к сильной руке… Сейчас это видно, как никогда. Люди вспоминают былое величие. Вспоминают старых императоров. Большинство полагает, что не случись Катаклизма, то Кания жила бы во стократ лучше, нежели сейчас. Моё мнение таково, что не пройдёт и полувека, как найдётся кто-то, провозглашающий себя новым правителем.

— Императором?

— Пожалуй, сразу нет… Позже, несколько позже — это вполне возможно.

— Вы говорите о Кании? Или всей Лиге?

— Обо всей Лиге, конечно.

— Но это ведь означает власть не только над людьми. Но и над эльфами, гибберлингами…

— Безусловно. Думаете, что это невозможно? — Лучезар скривился. — Гм! Понимаете ли, Бор… э-э-э… Гм! Сейчас идёт некий процесс насаждения в Лиге единообразия. То бишь нивелируется…

— Что?

— Э-э… стирается, так понятней? В общем, стирается разнообразие взглядов и верований… устоев… народов, населяющих аллоды Лиги. Всё пытаются привести к общей массе. Частенько как образчик используют Хадаган.

— Вы говорите какими-то сложными понятиями. Кто пытается? Эльфы? Канийцы? Или, быть может, гибберлинги?

— Зря иронизируете. Если вы хотите услышать конкретные имена, то я не смогу их назвать. Просто не знаю. Но это силы, которые в той или иной мере властвуют во всех народах Лиги. В самом воздухе витает некая идея так званой универсализации…

Я нахмурился. До чего же некоторые любят блистать своими умными словечками! Аж противно.

— Мятежи, вспыхивающие то там, то тут, лишнее тому подтверждение. Тем самым нас хотят всех привести к такой мысли, что виной всему — разногласия. Это они ослабляют Лигу. Хадаган силён, потому что един!

— Ого!

— Да, так нам пытаются разъяснить неудачи в войне с Империей. Слишком много в Лиге земель, которые необходимо держать в узде, в повиновении. А как это сделать? Вот зачем необходима единая дисциплинированная армия Лиги, а не разрозненные отряды канийцев, гибберлингов или эльфов. Вот зачем нужна единая религия — Церковь Света, и нужны её защитники — паладины. Вокруг всего этого кишат подкупы, принуждения… обещания… Что ещё?

— Стойте, стойте! Ну, вы загнули!

— Вы сомневаетесь?

— Ладно… допустим… А что вы скажете про легенду о Белом… Всаднике? Или Витязе?

— О! Самое интересное во всей этой сложной игре, что некто намеренно культивирует эту идею. Будто хочет опробовать её на малой территории.

— Кто же они? — вновь попытался я прояснить ситуацию.

— Всё те же силы, что толкают Лигу к универсализации.

— Церковь? Паладины? Армия — Защитники Лиги? Или сосредоточившийся в Новограде Совет?

— Вы многого хотите узнать от простого священника…

— Простого? Вот уж не подумал бы… в особенности после этого разговора.

Лучезар потупил взор.

— Придёт такое время, что даже за подобные разговоры нас с вами будут ссылать в солевые копи.

— Не придёт.

— Вы наивны. Это удивительно!

— Я вас выслушал, но не согласен. Если канийцы и эльфы как-то может и образуют некое… некое подобие империи… то вот гибберлинги — никогда не поддержат сию идею. Я достаточно много времени провёл с ними и с уверенностью заявляю…

— Не станет Фродди Непоседы — всё может поменяться. Мне как-то сообщали, что даже в стане гибберлингов разногласия.

— Они есть везде. Но вот основная проблема, которая препятствует вашей «универисили…» Тьфу ты!

— Универсализации.

— Вот-вот, ей самой! Основное препятствие — это Церковь Света. Гибберлинги не идут на компромисс в этом вопросе…

— Верно… как и здешние язычники…

— А они тут есть?

— Безусловно. Только стороннему глазу это не видно.

— Может быть тогда… вы хотите сказать… и все эти «нечистоты» появились тут, чтобы препятствовать распространению религии Света?

— «Нечистоты»? Вы о чём?

— О пауках, о проклятых единорогах… о «белых муравьях»… каких-то там ещё тварях в топях и чащах…

— Гм! Возможно… как вариант… Но боюсь, что дело может быть и в том, что людей пытаются привести к иной мысли: без Света — нет спасения.

— Не пойму вас… Вы за церковь, или против?

— А я вам отвечу. Но прежде, ответьте вы: что сейчас правит в мире? В нашем мире — будь то Кания, или Хадаган?

— Интересно, и что же?

— Магия да наука. Они так сдружились меж собой, что разницы не видно… Но разве могут эти две вещи (сие слово Лучезар произнёс с таким отвращением, будто говорил о какой-то мерзости) заполнить пропасть, возникающую в нашем сознании, нашем «я»?

— Какой пропасти?

— Духовной… духовной, господин Бор. И Сарн, Бог Света, и Нихаз, Бог Тьмы, борются за людское сердце. И вот эта борьба является духовным ростом личности. А не какое-то там умение ловко превращать камни в золото.

— Вот тебе раз! Чем вам наука и магия досадили? Зачем же вы тогда изучаете джунские камешки?

— Вы меня не поняли. Я хотел сказать, что однобокость приводит к уродствам. Человек начинает себя чувствовать чуть ли не богом! Эдаким всемогущим существом. Я хочу сказать, что вовсе не против магических практик, алхимии и…

— Некромантии, — добавил я.

— Гм! — Лучезар замер глубоко вздохнул. — Не надо ёрничать. Во всяком деле есть и святое и грешное. Моя задача, как священника — найти Свет, пусть даже и во Тьме.

— Поэтому вы… то есть Церковь, так рьяно призывает громить Хадаган.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, судя по всему, вы ведь полагаете, будто Нихаз стоит за Империей. Это ведь он извратил суть религиозных воззрений, а? Он стал причиной ереси?

— Нельзя так говорить.

— Как?

— Будто Сарн за Канию, а Нихаз — за Хадаган. Это полная чушь!.. Я думал, что вы поняли моё отношение к паладинам. Чему вы так удивились?

Честно говоря, я действительно удивился. И не смог совладать с лицом.

— В общем, — негромко ответил я, — вы вроде бы и священник, и людей зовёте к Свету, но такое ощущение, что и сами заблудились меж понятиями и терминами… Кстати, знал я одного, подобного вам человека… Он сам был из местных… из темноводинских… Тоже рассуждал умно и в чём-то схоже. Про справедливость, про то что люди в душе не могут мириться с неправдой, про терпимость и понимание…

— Да? — приподнял брови Лучезар. — И кто эта личность?

— Он звал себя Голубем. Может, слыхали?

— Гм!.. Понятно…

— Вижу, что вы его знаете.

— В нашей среде его многие знают. Не скажу, что в хорошем ключе.

— А он тут, часом, не появлялся?

— Да уж лет пять, как я его не видел.

Мы помолчали, наверное, с минуту. Каждый обдумал своё, и при этом пытался понять сущность оппонента.

Не скажу, что меж нами с Лучезаром растаял невидимый лёд эдакого недоверия, но, кажется, начало тому было положено.

— Я завтра ухожу с Семёном и Велеславом в Поморье. Не знаю, сколько мы будем отсутствовать…

— У вас там дело? Или так?

— Дело. Конечно, же дело. У меня их пруд пруди…

— Как я понимаю, вы вернётесь?

— Ещё бы. Не все загадки разгаданы, — тут я улыбнулся и подмигнул священнику.

Он же наоборот нахмурился и хмыкнул.

— Думаю, это не последняя наша встреча, — продолжил я. — Мы ещё с вами обсудим и «униви-и-и…» В общем, её самую. Да причастность к сему Белого Витязя.

Лучезар вновь поморщил лоб и угукнул. Потом мы распрощались, и я вышел из церкви вон…

5

Сырая трава прижималась к земле, словно искала у той тепла. Или защиты. Утро было холодным, но безоблачным. Изо рта путников выбивались лёгкие клубы пара.

Среди деревьев носились птицы. Вот застрекотала сорока, вдалеке «заработал» неутомимый дятел, а за поворотом подле глубокой лужи скакал пёстрый удод. Он живо взмахнул крыльями, едва завидел людей.

— Пару дней, — подал голос друид, — и потеплеет.

Медведь, шедший прямо за ним, будто «поддакнул» своему хозяину, издав глухое ворчание.

— Вы так уверенно сказали, — улыбнулся Семён.

Ему всё же этот друид чем-то нравился. Прутик также, правда, заметил, что Бор отчего-то несколько сторонится Велеслава. И причин сего он найти не мог.

Второй день они шли по Поморскому тракту. Друид сообщил, что к обеду они доберутся до развилки.

— Повернём на запад — окажемся к вечеру недалече от Глубокой пристани, — рассказывал Велеслав. — Там, за Малиновкой — уже и Поморье. Но нам надо на юго-восток через Ружскую пущу… за запретные межники…

Друид явно хотел добавить что-то ещё, но осёкся и замолчал.

Если бы сейчас перед глазами у нашей троицы была карта Темноводья, они бы легко смогли увидеть, куда им предстояло придти.

Юго-западная часть аллода представляла собой огромную впадину, даже вернее — своеобразную чашу, которая в далёком прошлом заполнилась водой. Так появилось вытянутое Янтарное море. Его южный край ограничивали Зубчатые скалы, за которыми лежал таинственный Астрал. С запада в море упирался Зуреньский Серп. Вообще, эта часть моря была самой глубокой.

А на востоке море было мелким, его дно — илистым. Это и понятно, поскольку с этой стороны оно формировалось за счёт стоков из вонючего болота — Гнилых Топей, которые в свою очередь образовались растекшейся по местности Речицей. Сразу за лукоморьем были раскиданы сотни мелких-мелких островков, поросших высокой травой. Рыбаки никогда не плавали в этих местах, и вообще не считали эту часть настоящим морем.

Речица, начинавшаяся, как и Малиновка, в северных горах, отделяла с востока Удел Валиров от непроходимых Окаянных Дебрей, и в конце мелела, растекалась, образовывая Гнилые Топи — огромнейшее жуткое болото, в котором обитали весьма странные твари. Если верить эльфам, такие существа некогда обитали в древнем Сарнауте, до Катаклизма. Слободкинцы рассказывали о плотоядных жабах, невероятно больших ядовитых сколопендрах, и ещё стрекозах, размерами с собаку. Командор Никитов упоминал «белых муравьёв», друид Велеслав говорил об злобных грибах и ходячих деревьях. Понятное дело, что никто, будучи в здравом уме, не имел даже мысли, чтобы лазить в тех местах. Отсюда и столько слухов да баек.

Вот так размышляя, Бор продолжал идти дальше. Прутик же приблизился к друиду и стал расспрашивать о местных лесах.

Велеславу вдруг подумалось, что он, не смотря на столь краткое время, уже достаточно изучил Семёна. Добрый, открытый, любознательный парень… явно попавший под влияние столь могучей фигуры, как Бор. Прутик был веточкой, захваченной стремительным потоком мрачного, вернее даже — сумеречного нрава северянина.

Велеслав впервые решился поговорить с пареньком открыто. Дождавшись момента, когда они в некотором роде остались наедине, друид словно невзначай проронил:

— Ты словно восхищаешься им.

— Кем? — Прутик скорчил умное лицо.

— Да Бором, конечно же.

— Восхищаюсь? — удивился парень, начиная прислушиваться к своим чувствам. — Вы ошибаетесь.

— Не думаю, — усмехнулся друид. — Северянин тебя буквально «очаровал»… Я в иносказательном смысле. Он захватил твою душу и ты подчинился этому.

Семён вспыхнул и стал отнекиваться. Он свободомыслящий человек и никто пока не подчинил его. Да, приходиться следовать обстоятельствам. Так же делают все, но…

— Но! — перебил Велеслав. — В тайне… где-то в глубине своей души, ты противишься Бору. Тебе не нравятся его поступки, мысли… Хотя ты и оправдываешь его. Да, оправдываешь. И придёт такой момент, когда ты будешь слепо идти за ним и делать всё, что он тебе скажет.

— Вы… вы… вы… Гм! Я подозревал… я понял, что вы с Бором тайно боретесь друг с другом. У вас обоих какое-то неприятие. Странное неприятие. Вроде и на одной с ним стороне, и делаете одно дело, а… а…

— Я старше тебя. Я опытнее… может, и мудрее. Да, сейчас Бор, как ты сказал, на одной со мной стороне. Но это лишь временное явление. Дороги разойдутся и он непременно воспользуется случаем уйти от меня подальше.

Друид вздохнул и потёр переносицу.

— Мы не нравимся друг другу, — продолжил он, после небольшой паузы. — Согласен, это так. Но приходиться мириться…

— Вот видите! — как-то обрадовано проговорил Прутик. — И вы миритесь с ним, с его мыслями и действиями. Так что тут мы квиты. Я с таким же успехом мог бы сказать, что вы тоже попали под влияние Бора…

— Это разные вещи, — отмахнулся Велеслав. — Жаль, что ты меня не понял. Когда-нибудь Бор встретит самого себя. И вот тогда ты увидишь, кто одержит победу… Это все увидят.

Уже вечером они вновь продолжили утренний разговор.

— Я вас действительно не понимаю, признался Прутик.

— Боги Сарнаута в достижении своих целей не брезгуют ни Светом, ни Тьмой. И никому не спастись…

— Спастись?

Откуда не возьмись, возникла фигура северянина, отходившего по нужде.

— Спастись? — повторил он вопрос. — Вы о чём тут оба говорите?

Внешне казалось, что Бор не понимает сути разговора.

— От чего? Или кого? — продолжил он, присаживаясь на корточки перед разожжённым костром.

— Слова… пустые слова, — чуть улыбнулся Велеслав, незаметно подмигивая Прутику. — Свет… Тьма… добро… зло… справедливость… мы с Семёном об этом…

Бор недоверчиво поглядел на друида, потом на Прутика и полез в свою котомку.

— Нашли время для подобных бесед, — недовольно пробурчал он.

— Да так получилось, — продолжал говорить Велеслав. — Разговоры… вернее — намёки… да-да, намёки на то, что в нашем мире давно уж появилось зло, и никуда от этого…

Бор вздрогнул. Последнее сказанное друидом слово привело его в неясный трепет. И хоть северянин не хотел признаваться даже самому себе, но он ощутил тонкие струйки страха, скользнувшие в душу.

— В мире? — переспросил северянин. — Или в здешних лесах?

— И тут тоже. Думаю, Сарн давно забыл о существовании Темноводья.

— Сарн? — скривился Бор. — Или боги?

— Пхе! По-вашему, и Нихазу тут нечего делать?

— По-моему… боги имеют своих поклонников в обоих лагерях.

Друид нахмурился и пристально уставился на северянина.

— Да уж договаривайте! — несколько нервно проговорил Велеслав.

— Вы тут говорили о справедливости? Мне думается, что это, пожалуй, та незримая… неосязаемая штучка, которую мы выдумали для собственных оправданий. Нет ни Света, ни Тьмы…

— Как это нет?

— А так! Нет и всё…

— Глупости.

— Постойте, — вмешался Прутик. — Бор говорит иносказательно. Я верно понял?

Северянин вдруг улыбнулся и кивнул головой.

— Верно, мой друг. Я думаю, что в Темноводье идёт вовсе не такая игра, какую нам рисуют умные головы.

— Ваши «иносказания» столь сложны, — недовольно пробурчал друид, — что вовсе не понятны.

— Я говорю о третьей силе. Это она показывает нам противостояние Света и Тьмы, Сарна и Нихаза. А меж тем, сама же на этом и выигрывает, поскольку мы не замечаем её присутствия.

— Третья сила? И кто она?

— О, если б я это знал…

Велеслав задумался. А меж тем к разговору вновь подключился Прутик:

— Это же какой силой надо обладать, чтобы бороться на равных с богами!

— Верно. Ты снова прав, Семён.

— Но такую… силу нельзя скрыть! Мы бы всё равно заметили.

— А как видишь — не заметили.

— Почему же?

— Потому что поделили мир на Свет и Тьму. Вот кто стоит за твоими поступками? Сарн? Нихаз?

Прутик пожал плечами.

— Когда как, — подсказал друид. — Люди не святы… могут и грешить…

— На то и опирается третья сторона.

— Ну, допустим — ладно… согласимся с её существованием… И с тем, что мы слепы, и потому не видим… Но боги! Разве они слепы?

— Боги… А в каких богов верят друиды?

— Гм! А если скажу, что в таких же, что и все остальные?

— Все ли?

— На что вы намекаете?

— По-моему, в нашем мире пробудился культ… нового бога…

— Какого? — желваки Велеслава резко «надулись».

Бор молчал. Он задумчиво глядел на своих товарищей.

— Боюсь… что пока и сам не знаю какого, — сухо проговорил он. А потом резко изменил выражение своего лица на более простодушное, и как бы перешёл на иную тему: — Значит, действительно, что таких громадных пауков, которых тут развелось видимо-невидимо, в Уделе Валиров никогда не было?

— Это правда, — ответил спокойным голосом друид. Он пока не мог взять в толк, куда направляет ход беседы Бор.

— Если это правда, то вы, думаю, согласитесь, что на пустом месте ничего не возникает. Тем же паукам необходимо и время… и пища, чтобы достигнуть таких размеров. Верно ли я рассуждаю?

— Верно, — кивнул Велеслав.

Медведь, сидевший позади друида, закрыл глаза и стал подрёмывать.

«Хоть и зверь, а ведёт себя, будто человек», — отметил северянин.

— Места тут тёмные, — говорил друид, — чащи да буреломы… волки когда-никогда бродят…

— Вы хотите сказать, что никто не обращал внимания на пропадавших людей? — спросил Бор.

— Обращал… не обращал… так бывало не раз… и не два… Хотя… хотя ходили неясные слухи.

— А извне мог ли кто-то занести сюда эту… «заразу»?

— Извне? Конечно мог… А мог и сам сотворить.

Что-то в поведении Велеслава поменялось. Причём заметно.

— Есть в этом крае одна личность, — сдержанно рассказывал он. — Его кличут Сполохом. Он тоже друид, как и я…

— И?

— Всё что знаю, так это то, будто Сполох снюхался с Белым Витязем. И теперь вполне возможно он использует нашу древнюю магию вовсе не во благо.

— Друид, значит.

— Да? А ты уж на кого подумал?

Бор нахмурился. Ему совсем не хотелось делиться собственными размышлениями. В памяти раз от раза вставали воспоминая тех событий, что произошли в Сиверии, в Проклятом Храме Мен-Хаттон. И ещё всплывал разговор с Негусом Хатхаром, первосвященником Тэпа… беседы с Голубем… рассказ Рожинова о роли эльфов во всех делишках Сарнаута. И не только их одних.

Как бы северянину не хотелось признаваться, но он никак не мог ухватить за кончик этот клубок мыслей, никак не мог его распутать. Было понятно, что тут есть какая-то взаимосвязь, но уловить её было отчего-то очень трудно.

— Так уж случилось, — заговорил Велеслав, не дождавшись разъяснений от северянина, — что в Темноводье никто не является тем, кем кажется. Никто! Даже тот же Лучезар — местный священник.

— А с ним-то что не так? — с удивлением спросил Прутик.

— Скажу просто: мне как-то говорил один… человек, что в молодые годы наш Лучезар много чем «баловался». Недаром его как-то обвиняли в ереси…

— Что? — подскочил Прутик.

— Тс-с! — друид приложил палец к губам. — Я ничего не говорил.

— Ясное дело! — усмехнулся Бор. — А тот человек, что вам это говорил… его, часом, не Голубем звали?

— Не помню, — отмахнулся друид.

Но сделал он это как-то наиграно.

— Итак, очередной некромант, скрывающийся от правды, — подвёл итог Бор.

— Некромант? Почему вы так говорите? — недоверчиво скривился Прутик.

— Почему, да почему… Потому что встречался с ним и он признался…

Семён даже вскочил от удивления. А друид уже поглядел на северянина совсем другим взглядом.

Зачарованные стрелы в костре трещали так, словно их ломали через колено. Темнота ночи уже поглотила всё вокруг. На какую-то секунду Прутику вообще показалось, будто весь мир пропал. И нет ничего, кроме небольшого пятачка земли, виднеющегося в грохочущем пламени костра.

Где-то далеко ухнула сова. Потом вдруг треснула ветка… Семён поёжился.

— Ночь некромантов, — довольно громко, и притом намеренно громко, сказал Велеслав.

Друид смотрел на Семёна.

— Что это значит? — осторожно спросил парень.

— О! Сегодняшняя ночь весьма знаменательна. Слышал ли ты о Пляске Смерти?

— Нет, — растерянно пробормотал Прутик.

— Сегодня та самая ночь, когда мёртвым позволено вставать из своих могил, — с едкой ухмылкой на устах, говорил Велеслав. Ему доставляло некоторое удовольствие пугать паренька. — Сегодня покойники начинают свой жуткий хоровод. И горе тому человеку, которого восставшие мертвецы втянут в эту пляску.

— Почему?

— Потому что, — подал голос Бор, — он будет плясать до тех пор, пока замертво не упадёт на землю. А следующей весной в эту самую ночь, будучи уже мертвецом, встанет из могилы, чтобы до рассвета… водить хороводы.

Последнюю фразу Бор сказал с какой-то подковыркой. При этом он глядел на друида немигающим «драконьим взглядом».

— Этой легенде много… много лет, — продолжил северянин. — И до сих пор никто никогда своими собственными глазами не видел танцующих мертвецов. Народ Зэм — не в счёт.

— Так, может, их и нет? — осторожно спросил Прутик.

— Ожившие мертвецы — это не сказки, — ответил Бор. — Мы все идём по невидимой тонкой грани. И слева пропасть, и справа пропасть…

— Это вы к чему? — не понял Семён.

— А к тому, что всё в этом мире условно.

— Вот-вот, — согласился друид, неоднозначно глядя на Прутика. — Мы как раз вот перед этим с Семёном-то… к этому выводу и пришли…

— Да? — наигранным тоном спросил Бор, протягивая к пламени свои ладони. — Забавно. Очень забавно… Мне тут, кстати, один совет дали…

— Кто? — сощурился друид.

Семён вдруг почти физически ощутил, как пространство вокруг буквально напряглось. За плечами у Бора опять возникли неясные тени. Медведь негромко рыкнул, уже проснувшись, и стал на четвереньки. Велеслав медленно облизал губы, не сводя взгляда с северянина.

— Скажем так, я это прочитал, — ответил Бор. — Совет прост: «В темные времена следует найти и призвать в помощь того, кто несёт Свет».

— И вы нашли такого? — поинтересовался друид.

— Может, это я сам…

Друид удивлённо закрутил головой.

— Чудесная выходит ночка, — улыбнулся Бор. Он поднял голову к небу и с какой-то подковыркой сказал: — Вместо покойников на свет божий теперь вылазят… пауки да змеи… Кто же в этом виноват, что Удел Валиров поразила «зараза»?

— Проклятье. Всё дело в нём, — уверенно сказал Велеслав.

— Ой ли!

— Да… Пауки в лесах, болотные грибы, гигантские многоножки… Это всё результат навалившегося на замок чудовищного проклятья.

— А вы, Велеслав, не хотите ничего добавь про вашего Сполоха? — быстро спросил Бор.

Прутик сразу заметил, как поменялся в лице друид. Он… испугался. Да, действительно испугался, хотя пытался это всячески скрыть.

— Когда вспомню, — глухим голосом проговорил Велеслав, — обязательно поделюсь.

После этих слов друид тут же отправился спать. Бор подмигнул Прутику и тоже примостился в сторонке.

Утром все молча позавтракали и тронулись в дорогу. И снова Прутик ощутил странное напряжение между Бором и Велеславом. Ощутил на каком-то вполне физическом уровне. Их «фехтование» меж собой начинало раздражать парня.

Шли эти двое на некотором расстоянии друг от друга. Первым двигался друид с медведем, позади плёлся северянин. Семён же терялся, не зная кого держаться.

Вот ударил ветер. Он, подобно невидимому великану, нырявшему в воду, резко раздвинул зелёные ветви, предоставив взору тёмную синь высокого купола неба. А потом тот стремительно «поплыл» среди тугих крон. Зашумела листва, затрещали сучья…

Быть буре. Как пить дать, — Прутик огляделся по сторонам и догнал друида.

Ему вдруг захотелось продолжить вчерашний разговор про некромантов.

— А вы на них знаетесь? — спрашивал Прутик.

— Не очень… в общих чертах, так сказать.

Речь Велеслава была чистой, что выдавало в нём человека образованного. Семён сразу это подметил.

— И всё же? — настаивал паренёк.

— Тут уж лучше пообщаться с тем же Лучезаром, — отвечал друид, кидая косой взгляд на идущего позади Бора.

Северянин, казалось, был углублён в свои мысли и не слушал разговор своих товарищей.

— То что известно мне, — продолжал Велеслав, — некроманты умеют манипулировать энергией других существ.

— Манипулировать? — переспросил паренёк. Не смотря на уже сложившееся о друиде мнение, Прутик не ожидал услышать подобных слов от того.

— Да, — кивнул головой Велеслав, начиная «уходить» в рассуждения. — В среде эльфов некромантия считается уделом не всех, а лишь… избранных… Слышал ли ты о Красоте? В том понимании, которое придают ему именно эльфы?

— Конечно, — Прутик сделал умное лицо, подспудно вспоминая всё, что действительно слышал про этот постулат.

— Существует несколько направлений понятия о Красоте… Это чтобы ты понял…

— Да, я знаю, — закивал головой Семён.

— Одно из направлений — Красота Смерти. Семья ди Дазирэ… большинство её членов… приняли этот постулат, и теперь практикуют магию смерти. Причём, как я понял, они даже продвинулись гораздо глубже, нежели Дом ди Дусеров. Хотя… хотя не мне о том судить…

— А в чём вообще сила некромантии?

— В чём её сила? — переспросил друид, снова кидая косой взгляд на Бора, лицо которого по-прежнему носила печать размышлений. — Они могут каким-то образом отбирать и передавать жизненную энергию различным существам.

— Лечить?

— Возможно… Понимаешь, долгое время магия смерти была запрещённым умением. И лучше всех в Сарнауте, пожалуй, им владели, да и сейчас владеют, люди племени Зэм. Для них она стала своего рода наукой, смыслом существования. Ведь согласись, сотни лет поиска бессмертия не прошли просто так… не могли пройти… Ладно, когда вернёшься в Старую слободку, сходи к Лучезару и поговори с ним более предметней. Что я знаю? Да, в общем-то, ничего…

— А, правда, что у некромантов тоже есть помощники? Как у вас, у друидов? — Семён кивнул на медведя.

— Да, в некотором роде… Только это нежить, контролируемая своим хозяином.

Прутик обернулся и вдруг понял, что не заметил, когда от них с Велеславом отстал Бор. Но удивляться он не стал. Северянин не маленький ребёнок.

— А не считаете ли вы, — продолжил разговор Семён, — что «зараза», о которой мы говорили вечером, тоже своего рода некромантия?

— Возможно, — уклонился от прямого ответа Велеслав.

Дорога пошла над обрывом. Если хорошо присмотреться, то шагах в трёхстах книзу можно было увидеть Малиновку. Яркие сполохи водной глади пробивались сквозь хмурые деревья.

Прутик залюбовался открывшимся видом и не заметил, как обо что-то споткнулся. Зарывшись носом в гнилую листву, он сердито выругался, пытаясь встать. Но правая стопа вовсе не хотела слушаться.

— Замри! — раздался резкий окрик Велеслава.

Тут же взревел медведь.

Прутик испуганно поднял голову и почти интуитивно успел оттолкнуть себя руками. В ту же секунду, почти что перед самым носом, промчалась чёрная тень.

Чья-то рука схватила Семёна за шиворот и потянула к себе. Потом послышались непонятные слова, глаза резанула тонкая белая вспышка.

Прутик сел на колени, поглядел на правую стопу, застрявшую в… в серых неясных лохмотьях…. паутины…

— О, Сарн! — парня тут же прошиб пот.

Он поднял голову и увидел справа перед собой напряжённую фигуру друида, сжимавшую в руках посох. Напротив него стоял подняв передние лапы громадный паучище.

Ещё одна вспышка и друид опустил посох.

— Всё! — довольно проговори он.

Черный паук не двигался. Он по-прежнему стоял в атакующей позе.

Прутик тоже позволил себе выдохнуть и чуть расслабиться.

Надо же — быть на грани своей погибели и… и… Нет, это просто везение какое-то! — Семён поглядел на дрожащие пальцы и судорожно сглотнул. — Везение…

Парень огляделся и ему тут же в глаза бросилась фигура Бора. Северянин стоял в сторонке, прислонившись плечом к стволу дерева и внимательно глядел на друида. Глядел так, словно это он послал паука, как своего рода испытание. И теперь оценивал действия «своего ученика»…

Бор явно не торопился. Прутика он словно и не замечал. А Велеслав же копошился у замершего тела паука, и живо распарывал твердоватый панцирь. Бурча какие-то непонятные слова себе под нос, друид вытянул из нутра чудища что-то мерзкое, склизкое и несуразное. Лапы паука вдруг мелко-мелко задрожали.

— Он живой? — испугано спросил Прутик, яростно сдирая с обуви толстую лохматую «верёвку» паутины, протянувшейся попрёк дороги.

Она была умело замаскирована, так что невнимательный путник легко мог перецепиться и свалиться наземь. Вот тут из засады и нападал спрятавшийся паук.

— Подыхает… Я его парализовал, а теперь… Да, не бойся, он уже тебя не тронет.

И только теперь друид заметил фигуру безразлично стоявшего в сторонке Бора. Тот странно усмехнулся и неторопливо подошёл к своим товарищам.

— Неплохо, — кивнул головой северянин. — Вы прямо-таки поднаторели в этом деле. Зачем нужны железы?

— Противоядие, — спокойно отвечал друид.

Бор улыбнулся, но как-то косо, а потом похлопал Прутика по плечу:

— Молодец! И кольчужка не сгодилась, — северянин рассмеялся. — А вот наш с тобой общий товарищ — Первосвет — сейчас бы разблевался…

6

…Избитая фраза, избитая мысль: «Я чувствую, что создан для чего-то большего». Пожалуй, каждое разумное существо — человек, эльф, гибберлинг — полагает, что появился на этот свет не просто так. Не ради забавы богов, а для каких-то великих дел. Но вот подкрадывается конец твоей жизни, и ты с ужасом понимаешь, что, собственно, многое упустил, многое не сделал. А то что сотворил — порой больше ужасает, чем восхищает.

Первосвет поднял голову, сощурился. В набрякшем тучами небе промчались какие-то птицы.

Какие же порой глупости могут лезть в голову, — подумалось ему. — Для чего создан человек? А для чего созданы птицы? Небо? Весь мир, наконец?

Парень вздохнул и бросил очередной камешек на памятную пирамидку — могилку убитых жены и детей Гаврилы Кривича. Если верить его словам, то семья погибла из-за нападения стаи волков, в то самое время, когда он проходил службу где-то… где-то на далёком аллоде… вместе с Окатием Веригиным.

Гаврила сильно беспокоил Первосвета. Хотя, в нём было что-то притягательное, но парень до сих пор не мог понять, что именно.

— Вы жалеете о своих годах? О своих делах? О выборе? — спросил поутру перед отъездом Первосвет. — Жалеете, что поставили военную службу впереди собственной семьи? Думаете ли о том, что произошло бы, если бы вы находились рядом с ними, а не за сто тысяч вёрст отсюда?

Первосвет не стал лукавить и задал вопросы, что говорится, в лоб. Гаврила задумчиво почесал макушку. Его блеклые глаза натянулись влагой, пальцы едва-едва задрожали.

— Я тебе расскажу одну историю… Слышал её от своего дядьки, когда мне было, как тебе.

Гаврила сжал кулаки и спокойным голосом продолжил:

— Один человек поехал в город продавать свой урожай яблок. Но вышло так, что в том году у большинства людей в садах вызрело множество этих плодов. Яблоки не покупали… ни одной штуки не продалось… И тогда человек пошёл в церковь. Он думал, что если помолиться, если купить благовоний и расставить ароматных свечей у ликов Великомучеников, то удача ему улыбнётся. Он так и сделал, однако и на следующий день ничего не продал. В подобных попытках он провёл неделю. Истратил немало средств на мирру, свечи… А потом в сердцах стал ругаться и пинать мешки с яблоками. Он кричал ввысь: «Зачем в этом году приключился такой хороший урожай? Почему яблоки выросли у всех и теперь никто их не покупает? Уж лучше цвет побил бы град!» Мимо проходил старик. Он услышал слова этого человека и дал ему совет — раздать яблоки всем, кого повстречает на своём пути. «Зачем мне это? — рассердился торговец. — Какая от того польза? Какая выгода?» «Выгода? — улыбнулся старик. — А вот и увидишь». Человек так и сделал, как посоветовал ему незнакомец. Раздал свои яблоки и уехал домой.

— И? — наклонился Первосвет.

Он ожидал какого-то экзотического финала.

— На следующий год весь цвет побило градом, — сообщил Кривич. — Был неурожай… мало у кого в садах созрели яблоки.

— А у того человека?

— Тоже…

— И в чём смысл этой истории? А? — парень почесал кончик носа. — Хотите сказать, что те люди, которым он раздал яблоки, вспомнили про него и принесли ему подарки от трудов своих?

— Нет. Никто не пришёл, ничего не принёс, — отвернул взгляд Гаврила. — А вот вспомнить?.. Да, вспоминали того чудака, что раздавал в прошлом году свой урожай за просто так. Вспоминали добрым словом…

— И всё?

— Всё, — развёл руками Гаврила. — Ты думал, что на него польётся золотой дождь? Или неурожай минет его сад?

— Типа того.

— Как видишь — этого не случилось.

— Тогда в чём была выгода? — махнул головой Первосвет. — Тот старик же сказал, что он её должен будет увидеть. И где она? Или, быть может, он спас голодных? Нуждающихся? — радостно сообразил Первосвет.

— Нет. Голодных и нуждающихся среди тех людей не было.

— Ха! Твою мать… В чём секрет? В чём польза того поступка?

— В том, что бы просто раздать своё…

— Извините, но я не понимаю сути этой истории. Она кажется мне несусветной глупостью.

— Тогда не спрашивай о сожалении, — хмыкнул Кривич. — Делай своё дело… какое бы оно ни было. И не оглядывайся назад.

— Н-да! Выходит, что справедливой награды нет ни для кого. Или я продам яблоки, или оставлю их гнить, или раздам — результат один. Так? Или этот человек на самом деле был страшным грешником? — допытывался Первосвет. — Поэтому и его сад постигла злая участь.

Гаврила промолчал. Он вытер старческие глаза и встал с лавки.

— Я прав? — настаивал Первосвет.

— Тот человек хотел знать, как ему поступить. Незнакомец ему подсказал…

— Что подсказал? Раздать яблоки?

— Хотя бы и так. Не надо ждать награды там, где её нет.

— Глупая история. Глупая… не поучительная…

— Вся наша жизнь состоит из таких вот глупых историй. Поступки могут быть сколь угодно нелогичными… бесцельными… Кому-то удаётся, конечно, урвать «награду». Но это случайность.

— Случайность?

Гаврила пошёл во двор, так и не удостоив парня ответом. Первосвет некоторое время сидел в доме, раздумывая над тем, что его так рассердило.

Потом сложил свою котомку и направился к выходу.

В дальнем углу двора виднелся явно старинный, обложенный камнем, колодец, подле которого, скрючившись под тяжестью лет, росла толстая кривая яблоня. Она уже не плодоносила, но хозяин не торопился её спиливать. Возможно из-за того, что дерево давало тень в дни летнего зноя. А, возможно, не спиливал просто так, без какой-либо цели…

«Ведь вся наша жизнь — нелогична и бесцельна!» — усмехнулся Первосвет, запрягающий своего коня.

Гаврила неторопливо прибирался по хозяйству. Он, казалось, даже не обращал внимания на своего гостя, углубившись в собственные проблемы.

— Будь здоров, отец! — бросил на прощание Первосвет, подъезжая к Кривичу. — Авось когда-нибудь свидимся… Спасибо тебе за хлеб-соль.

— И ты езжай, добрый молодец. Вспоминай иногда старика-отшельника.

На том и разошлись…

От каменной пирамидки Первосвет повернул на юго-запад. Путь пролегал сквозь тёмный вязовый лес, где-нигде разбавленный осиновыми рощицами. Частенько попадались тихие неглубокие ручейки, берега которых в одних местах густо поросли высоченной крапивой, в других были покрыты зарослями крушины, или лабазника.

После обеда пошёл дождь. Стало ясно — он будет затяжным. Где-то далеко-далеко раздались раскаты грома. Первосвет накинул на плечи плащ, на голову капор и продолжил свой путь.

Он очень хотел к вечеру добраться до заброшенных поселений. Ночевать в лесу не хотелось. Во-первых, тут было сыро. А во-вторых… просто не хотелось…

Но вот уже начинало смеркаться, а на пути Первосвета по-прежнему вставали лишь лесные заросли. Дождь хоть и затих, но изморось продолжала опускаться на траву и кроны деревьев.

Первосвет озяб. Ладони замёрзли, пальцы задубели и не слушались.

Наконец, чаща стала редеть. Конь уже не так часто спотыкался, и минут через десять Первосвет выехал на длинную поляну.

Который день путешествия привёл к тому, что лес начинал давить на голову. В прямом смысле… Такие вот поляны вообще были редкостью. Но именно сейчас Первосвет как никогда ощутил некоторое облегчение. Теперь было можно отдохнуть и глазу, и мозгу, и вообще… На душе сразу же стало теплее.

Первосвет долго осматривался и, наконец, выбрал места для бивака. Мир вокруг, конечно же, пропитался сыростью, поэтому надеяться на то, что хоть где-то можно найти сухой клочок земли — было наивно. Парень развёл костёр, раскинул на ветках плащ, который тут же запарил, и потом стал распрягать лошадь. Та довольно всхрапнула, мотнула головой и принялась лениво пожёвывать траву.

Усталость брала своё. Первосвет раззевался, но взял себя в руки и смастерил небольшой навес. Потом полез в котомку, достал уже опротивевшее вяленое мясо (особенно сильно это ощущалось после вчерашнего ужина в доме старика Кривича) и неторопливо принялся его жевать.

Мысли в голове еле-еле шевелились, так что Первосвет даже не заметил, как начал проваливаться в дремоту. Несколько раз он пытался её побороть, но лишь всё глубже увязал в трясине сна.

Пробудился Первосвет от того, что ему вдруг показалось, будто рядом кто-то есть. Он никак не мог вспомнить, когда лёг, когда укрылся. Тело затекло, а в голове всё ещё стоял туман.

Костёр давно погас. В темноте южной ночи хорошо виднелись едва-едва алеющие угольки. В вышине, среди сероватых лохмотьев рваных облаков виднелась тусклая луна, похожая на матовое пятно.

Первосвет встал и потянулся до хруста костей. Слышно было, как рядом громко храпнул пасущийся конь.

Поёжившись из-за ночной прохлады, Первосвет попытался вновь развести костёр, и когда это ему удалось, он вновь прилёг на старое место и укрылся. До утра было ещё далеко, но сон прошёл сам собой. Откуда-то повылезали разнообразные мыслишки. Они, словно старички на завалинке, перешёптывались друг с другом, переговаривались.

— Не спишь? — чей-то тихий голос всполошил расслабившегося Первосвета.

Он резко поднялся на локте. И тут же из-за блёклого дыма показалась тёмная человеческая фигура.

— И мне не спится, — проговорила она.

Голос был знаком. Но Первосвет с трудом это понял, а ещё с большим трудом сообразил, что тот принадлежал Бору.

И как только это стало ясно, фигура северянина стала чётче. Дым развеялся, и в сполохах костра вырисовалось лицо Бора, в особенности его блестящие глаза.

Он присел, поправил палкой горящие ветки и сделал такой жест, мол, лежи, Первосвет, не вставай.

Северянин поглядел в очистившееся небо, где одиноко светила луна, поблескивали звёзды, и негромко процитировал строку из святых писаний: «…взираю я на небеса, и на луну и звёзды, и сердце моё поёт хвалу Сарну». Первосвет тут же рефлекторно поднял взгляд ввысь.

— Не нашёл единорогов? — тихо спросил Бор.

— Нет, — замотал головой паренёк. — Ни одного… Даже толком следов не видел. Если, конечно, не считать того диаманта.

— Прямо-таки прячутся от тебя, — послышался тихий смешок. Такой тихий, что больше походил на треск горящей веточки.

— Хотел спросить, а почему тебя так волнуют единороги? — Первосвет вновь прилёг, опираясь отяжелевшей головой о свою руку. — Что в них такого особенного?

Бор молчал. Он напряжённо вглядывался в тонкие язычки костра, словно хотел в них что-то найти. Белёсые клубы дыма чуть загустели и осторожно потянулись к ночному небу.

— Обычно полагают, — негромко сказал северянин, — что единороги служат Сарну.

— Ну так это… э-э… Разве не так?

Бор поправил ветки, пламя чуть усилилось, и его свет выхватил из темноты ночи всю фигуру северянина. Он поднял глаза и проговорил:

— А вот драконы — слуги Нихаза.

— Зачем ты мне это всё рассказываешь?

— Может, хочу посоветоваться… Я, видишь ли, на Новой Земле помог слуге Бога Тьмы.

— Кому? — не понял Первосвет.

— Дракону… А теперь вот, думаю, пришёл черёд помочь слугам Света.

Бор тихо-тихо рассмеялся.

— У меня, друг мой, есть одна тайна, которую мало кто знает. Это тайна моего происхождения…

Первосвет напрягся. Бор, судя по всему, вовсе не шутил.

— Моя кровь — это кровь единорогов. Моё сердце — сердце дракона. А тело принадлежит Сверру.

— А… разве такое возможно?

— Но я же существую, значит — возможно.

Первосвет даже не знал, как отреагировать. Не то, чтобы он не поверил своему товарищу, его больше испугал тот факт, что признание сделано глубокой ночью. И мало того — сам-то реальный Бор находился отсюда за сто вёрст!

Кто вот сейчас сидит у костра? Призрак? — Первосвет почувствовал, как по спине пробежал холодок. — О, Сарн, спаси и сохрани!

— Кому я служу? — продолжал говорить Бор. Его глаза сверлили темноту ночи. В них сверкнул странный блеск, который Первосвет сравнил с безумством. — Нихазу? Сарну? Или им обоим?

Бор обратил свой взор на стушевавшегося товарища.

— Вот ты спросил, мол, зачем мне единороги? Проклятые единороги?

— Да-а, — пролепетал пересохшими губами Первосвет.

— А затем, что это неправильно.

— Что неправильно?

— Единороги не должны служить Тьме. Как и драконы — Свету.

— Но… а… э-э…

Первосвет растерянно приподнялся.

«Кто из нас бредит? — подумалось ему. — Что вообще происходит? Может, я сошёл с ума?»

— А зачем Нихазу единороги? — осторожно спросил непонимающий происходящего Первосвет.

— Нихазу? Возможно, они ему и не нужны. А вот третьей стороне… — загадочно отвечал Бор.

— Что?

— Мне кажется, что кто-то намеренно делает так, чтобы мы верили в совсем иные вещи, чем те, которые тут на самом деле происходят. Всё из-за этого Проклятия…

— Ты о Валирском замке?

— Да, о тех событиях, что там произошли много-много лет назад.

— Но разве тут не вина Дома ди Дусер?

— Возможно… Но вот зачем им это — мне не ясно.

— Простая зависть. Ди Дусеры потеряли влияние, проиграли на Великом Балу…

— А мне думается, — перебил Бор, — что ди Дусеры сами стали заложниками чьей-то игры. Что если есть некто, кто направил их силу в своё благо?

— Как это?

— Очень просто… Некоторые представители этой семьи связались с культистами Тэпа. Помнишь Сиверию? Мен-Хаттон?

— Помню… конечно, помню.

— Мне выпало схватиться с Негусом Хатхаром. До сих пор вспоминаю ту его странную фразу: «Ди Дусеры молодцы, свои роли хорошо сыграли». Со временем всё подзабывается. Но сейчас… сейчас вдруг ни с того, ни с сего моя память возвращает разум к тем событиям в Проклятом Храме.

— Я ведь тогда упал без сознания… когда ты дрался с тем Восставшим.

— Да-да, он вас… усыпил… кажется… Знаешь, что он ещё сказал? Что я ничегошеньки не понимаю! Что я, как тот голем, которого создали для служения своему хозяину.

— Какому хозяину? Сарну, что ли? Нихазу?

— Тэпу! Великому и могучему богу… Ха! Так тогда его назвал Негус Хатхар.

— А-а…

— А я ему ответил, что моё имя — Бёрр, что значит «рожденный», — северянин говорил без иронии, вполне серьёзно. — Что я видел, кто обустраивал наше небо, обустраивал нашу землю. Что я видел самих Великих Драконов, видел рассвет и падение джунов… Ха! Вот так-то!

Первосвет сел и потуплено уставился в огонь. Его трусило. Страх прокрался в самое нутро.

«О, Сарн! Спаси… спаси… Я схожу с ума! Кругом какие-то видения!» — Первосвет зажмурился и тихо-тихо зашептал слова молитвы.

Когда он вновь открыл глаза, то Бора не было. Зато в ночном небе промелькнула темная-темная тень. Показалось, будто она раскрыла громадные крылья и, сделав вираж, скрылась за кронами деревьев.

— Показалось. Точно показалось, — убеждал парень сам себя, потирая слезившиеся глаза. — Это ночная птица… или облако…

Из-за нервного перенапряжения навалилась такая сонливость, что не было сил бороться. Первосвет несколько раз зевнул и свалился навзничь.

Проснулся он от громкого ржания.

Солнце давным-давно встало. В небе не было ни одной тучки, ни одного облачка. Радостно пели птицы, жужжали насекомые. Стреноженная лошадь недовольно отмахивалась хвостом от слепней.

Голова была тяжёлой, словно после перепоя. В памяти пытались пробудиться смутные события ночи.

— Приснится же ерунда такая! — буркнул Первосвет, поднимаясь на ноги.

Быстрый завтрак, быстрые сборы и через полчаса гигант продолжил свою поездку к заброшенным слободкам.

День обещал быть пригожим. Хотя высоко в кронах деревьев гулял ветер. К обеду лес загустел, потемнел. Стали частенько попадаться гнездовья ворон.

На одной из полян Первосвет вдруг заметил дохлую сову. Приблизившись к ней, он увидел прикреплённое к лапе послание. Тело птицы было сильно изуродовано, скорее всего, постарались или местные вороны, или мелкие зверьки.

Быстро спешившись, Первосвет снял с совиной лапы письмо.

— Ничего себе! — присвистнул он, обращая внимание на печать. — Знак самого Айденуса!

Тут резко дёрнулась лошадь.

— Стой, дура! — схватил за поводья Первосвет. Он попытался залезть в седло, что удалось не сразу. — Да стой, тебе сказал! Какого хрена ты…

Договорить он не успел. Слева послышался глухой рык.

Первосвет повернулся и обомлел: в десятке шагов у кривого вяза стояла громадная фигура чёрного волка.

— Нихазова тварь! — прошептал встревоженный гигант.

Ему в Жодино рассказывали, что в последнее время в лесах, в особенности тех, что ближе к Калиновому мосту, появились стаи чёрных волков. Но то ведь севернее, а не тут, недалеко от Ружской пущи.

Внешне Первосвет пытался не показывать испуга. Конечно, вид чёрного волка, громадины размером с доброго бычка, приводил в трепет, но парень пытался осадить свою трусливую половинку.

Да, отчаянные бесшабашные смельчаки, конечно, бывают только в былинах да сказках. В реальности даже самый храбрый и отчаянный охотник может бояться. Да и ничего в том предосудительного нет. Страх помогает чётко мыслить, верно действовать.

Лошадь медленно пятилась назад. Первосвет натянул поводья, а второй рукой полез за мечом.

— Тпру! — приказным тоном проговорил парень.

Волк пригнул голову и сделал несколько осторожных шажков. Глаза Первосвета приковались к огромным звериным клыкам.

«Что делать? Что делать-то? Ехать мимо? — Первосвет прикидывал варианты. — Твою мать! Вот не свезло!»

— Чего зыришь? — Первосвет попытался сохранить силу своего голоса.

И ему это удалось. Парень в душе обрадовался.

В конце концов, не факт, что волк набросится. Пусть он и матёрый, гад, но не всякий хищник затевает драку. У волков тоже мозги есть. Первосвет для него опасный противник. Не имея козырей, лучше с человеком не тягаться. Это тебе не заблудший ягнёнок…

Так рассуждая, Первосвет слегка пришпорил коня, и направил его вправо, решаясь избежать схватки. Сам же продолжал говорить хоть что-нибудь, главное спокойным уверенным тоном, и не спускать при этом глаз с хищника.

Тот снова оскалился, словно подначивая: «Обоссался? Куда ж ты, храбрец-удалец?»

— Пошёл ты, сучара! — отвечал парень, крепче сжимая меч. — Шагай себе… не то пеняй на себя.

В ответ — грозный рык. Волк не боялся. Он, как опытный боец — показывал свою силу. Показывал, что может дать сдачи.

«А я, дурак, ещё и броню не надел… Жарко видите ли!» — парень готов был надавать себе тумаков, за подобную беспечность.

— Какого хрена? — сердито бросил Первосвет, не рискуя переходить на крик. В таком случае, волк мог принять это как сигнал к бою, как вызов. Тут же перед глазами встал образ Бора. Как бы он поступил? — Я… я… я тебя не боюсь! Слышишь? Вертел таких как ты…

Договорить парень не успел. Лошадь резко заржала — испугалась, не выдержала. И тут же мигом рванула с места. Первосвет кубарем полетел в траву, кляня себя за то, что не смог усидеть.

Дальше, как в тумане. В голове крутилась только одна мысль: только бы ничего себе не сломать.

Его тело громко шлёпнулось наземь. Но он тут же подскочил. А вот о меч выронил. Тот улетел куда-то в траву.

— Твою мать! Безрукий собачий хрен! — клял себя Первосвет.

Волк был доволен. В его поведении проявилась смелость и желание атаковать. Причём немедленно. Побег лошади, падение человека — всё это ему казалось знаками удачи.

Всё! Конец! — Первосвет почувствовал, как его кинуло в жар. Как руки и ноги стали чужими, непослушными.

Волк резко замолк, но всё ещё скалился. Сейчас он броситься. Вопьётся прямо в горло.

— Возьми себя в руки! Ты ж мужик! Каниец! — Первосвет встряхнулся и выставил левую руку вперёд. Правой же приготовился прикрывать шею. Волк ведь если что, будет метить именно сюда.

Прыжок, произошёл почти мгновенно. Укус здоровенных челюстей не достиг шеи. Зубы лишь оцарапали левую руку. Мало того, пальцы Первосвета ухватили волка за грудки. Потом потянулись к звериному горлу. Вторая рука цапнула за холку.

Казалось, это было удачей для Первосвета. Благодаря своей массе, парень устоял на ногах, не свалился на землю, да ещё сделал свой захват…

Но волк выскользнул и тут же пошёл на второй прыжок. Первосвет даже не понял, что сам стал делать. Он инстинктивно выставил руки вперёд, пытаясь вновь схватить волка за его горло. Получилось хоть и плохо, но более удачно. И это очень удивило нападавшую сторону. И ещё удивило следующее: когда вдруг на зверя сверху навалилась здоровенная человеческая туша, жёстко давящая книзу. Возможность вырваться таяла на глазах.

Первосвет давил изо всех сил. Кажется, даже ругался, кричал. Он боялся ослабить хватку. Боялся, что мощные лапы могут случаем нанести опасный удар в живот, или грудь. И тогда на землю вывалятся кишки и прочие внутренности и… и… и настанет конец…

Нет, этого нельзя было не допустить. Никаким образом!

Волк злобно рычал, клацал челюстями. Ему не хватало сил, чтобы вырваться из медвежьих объятий. Одна рука противника сжимала железными пальцами горло, другая давила вверх под челюсть, не давая той сделать удачный укус. Тело и лапы прижали, нет возможности вывернуться.

Волк чувствовал в своей пасти человеческую кровь… солоноватую… с металлическим привкусом… Но это было не то. Ведь его клыки не впились в шею жертвы, не разорвали артерию… Да и можно ли считать Первосвета жертвой? Вот, пожалуй, непоправимая ошибка. И если не вырваться — то… то… то жертвой окажется сам зверь…

Свет в глазах стремительно меркнул. Счёт шел на секунды… Силы иссякали. А гигант не ослаблял своих пальцев. Он навалился всем телом. Тяжёлым грузным телом… Дышал в ухо, натужно сопел… что-то кричал… да, кричал…

— Сдохни же, сволочь! — проорал Первосвет. Его глаза вытаращились в безумном желании убить врага.

И тот вдруг замер.

«Не может быть! — парень испугано глядел в потускневшие глаза волка. — Притворяется?»

Но зверь не шевелился. Не дышал.

С минуту Первосвет всё ещё оставался в таком положении, а потом позволил разжаться окровавленным пальцам.

Тело трусило мелкой дрожью. Зубы же отклацывали барабанную дробь. Первосвет попытался встать, но сил уже не было.

— Мать его так! — хрипел он, отползая в сторону, и продолжая обращаться к мертвому волку. — Я же тебя предупреждал! Говорил, чтобы ты уходил… Получил? А? Тварь нихазова! Сдох? Ты сдох?

Зверь не шевелился. Первосвет с трудом сел на колени. Перед его глазами всё закружилось, заскакало.

Последнее, что запомнилось, так это стремительно наступающая тьма… липкая неприятная тьма. И Первосвет, как он не старался, мгновенно провалился в глубокий колодец беспамятства.

7

Кто-то похрапывал на ухо и трепал за щёку. Первосвет открыл глаза и тут же зажмурился. Свет казался сильно ярким, хотя небо затянуло «выпачканными» облаками.

Вечерело. Громко стрекотали цикады. Доносился характерный стук неутомимого дятла, ищущего жуков-короедов.

Над лицом склонился конь, который несколько раз лизнул своего хозяина в щёку.

— И я рад тебя видеть, — прохрипел Первосвет. — Удрал? Бросил? Совести у тебя нет…

Животное тряхнула головой, уздечка тут же загремела металлическим перезвоном.

Первосвет откашлялся и попытался сесть. Это было трудно. Болело всё: руки, ноги, спина. Гигант осмотрелся, пытаясь понять степень своих ран.

Вроде выглядело не так уж плохо. На ладонях множество порезов, царапин, запёкшаяся кровь. Кожа чуток распухла. Пальцы на месте, ни одного не откусили… Порвана куртка, особенно рукава…

«Живой, и слава Сарну!» — Первосвет схватился за уздечку, и, громко кряхтя, попытался встать.

Это удалось сделать аж с третьей попытки. В голове всё ещё шумело. На негнущихся ногах Первосвет доковылял до тела волка, над которым уже кружились несколько мух.

— Получил своё! — злорадно прошипел парень.

Он чуть отдышался и затем принялся промывать порезы водой из фляги, памятуя, что звериная слюна может оказаться заразной.

Лошадь всё ещё сторонилась и нервно поглядывала на издохшего хищника.

— Рассказать кому — так не поверят, — хмыкнул Первосвет.

Он встряхнулся и принялся искать меч, улетевший куда-то в траву. Тут же подспудно вспомнилось про найденное письмо с печатью Айденуса. Оно валялось в нескольких шагах от места схватки.

— И куда эта сова летела? — бубнил под нос Первосвет.

Он несколько неуверенно попытался разломать печать, подумывая о том, что в данном случае поступает некрасиво. Письмо ведь адресовалось не ему, так что он вроде как не имел морального права его читать. Но с другой стороны, как узнать к кому летела сова.

Ровные строчки, вычурные буковки… Айденус обращался к командору Никитову. Послание было кратким. В нём говорилось о том, что на северо-западе Темноводья, за Малиновкой, в лесу Тысячи Крыльев, всполошились авиаки.

«К сожалению, — читал Первосвет, — этот крылатый народец занял сторону пресловутого Белого Витязя. Это странно, ибо с давних времён авиаки славились своей мудростью. Они чтили силу и доблесть. Я полагаю, что их живой ум затуманен…»

— Гм! — недовольно хмыкнул Первосвет.

В его крае авиаков не очень жаловали, особенно с тех пор, как те грубо обвинили жителей Кании в жадности и глупости. В их земли не лазили, в дела не вмешивались. Все знали, что может ожидать случайного путника…

«Слишком много мы им воли дали! — вспоминались слова, когда-то слышанные Первосветом на сходках. — Дальше Лешни и сунутся страшно. Ну, забрёл охотник. Или грибник. Так это ж понять можно! Люди-то понимают! А эти, прости Сарн, гадёныши — кидаются в драку. Убить готовы!.. Нет! Мы им точно много воли дали! Прижать им хвосты, вот что надо!»

Да, Айденус слишком мягок в словах к этим тварям, — подумал Первосвет. Сам он никогда не видел живого авиака. Только на лубочных картинках, показываемых детям да праздным перехожим на торговищах. Там были изображены уродцы с жуткими мордами, увенчанные длинными хищными загнутыми книзу клювами. А ещё с огромными птичьими крыльями за спиной. В когтистых пальцах рук эти твари сжимали кривые мечи. Вместо ног у авиаков были нарисованы орлиные лапы.

Там же на торговищах сказывали, будто эти странные твари в большом числе проживают на каком-то далёком аллоде… Как же он назывался? А-а-а… А-а-а… Абе-…

Первосвет нахмурился. Отчего-то очень хотелось вспомнить название, будто это могло чем-то помочь.

И уже когда парень хотел плюнуть, само собой всплыло: «Авилон — пристанище авиаков, или «носимых ветром». Такая подпись была под одной из тех картинок.

Первосвет ещё раз пробежался по строчкам и аккуратно убрал послание в свою котомку.

«Надо будет, — подумалось ему, когда он пытался заскочить на коня, — отдать его Никитову. Пусть думает, что делать».

Сам же Первосвет вдруг прикинул, когда же попадёт в Старую слободку. Уже седьмица, как он шатается по лесам в поисках единорогов, которых, может быть, тут и нету.

Вот куда сейчас ехать? — Первосвет слегка пришпорил лошадь и та неторопливо поплелась в чащу. — Что если мне придётся месяц шататься от Речицы до Малиновки? От Ружской пущи до Калинова моста?

Вспомнилась вчерашняя ночь и привидевшийся Бор. И ещё та странная тень в небе, умчавшаяся на юго-запад.

«С ума схожу… Уж лучше в Сиверию вернуться. Ей-ей! — Первосвет злобно плюнул наземь. — Ладно… ещё три дня — и точка! Возвращаюсь в Старую слободку, ждать Бора. Обрыдло это… это…»

Он не нашёл сравнения и снова сплюнул.

На ночлег он стал у какого-то очередного «усика» Речицы. Разжёг сильный костёр, плотно поел, тут же жалея, что не прихватил из дома вина. Батя предлагал, но Первосвет тогда скорчил мину, мол, да ты что! Я ж воин. Ратник. Надо же держать себя в руках.

— Да это ж домашнее… нашенское, — улыбался Окатий.

— Спасибо, батя. Но… ты ж сам понимаешь… В лесу с этим баловать не стоит.

— Так ты не в лесу. С товарищами своими.

— Когда я их увижу, — улыбнулся Первосвет. — Бывайте!

Он крепко обнял всех своих близких и ловко вскочил на коня. Мать, как полагается, всплакнула и осенила сына святым знамением.

— Храни тебя Сарн! — прошептала она, утирая слезы…

Первосвет, вспоминая эту сцену, вдруг и сам прослезился. Наверное (мелькнуло в его голове) это от того, что я сегодня чуть не погиб. Вот бы мать расстроилась… и батя… и вообще…

С этой мыслью Первосвет вдруг замер и впал в ступор. Ему стало страшно… Но не от того, что он испугался схватки с волком, а из-за жалости к близким. Второй раз они бы просто не пережили известия о гибели сына… единственного сына…

Фух, ты! — тряхнул отяжелевшей головой Первосвет.

Он сжал кулаки, да так, что аж костяшки побелели.

Ясно, что боги давали ему шанс. Но долго ли такое будет длиться? Может до тех пор, пока он не женится, и пока не родится у него сын… наследник рода? Вот тогда и зась! Тогда и конец… Тогда ни одного шанса…

Фух, ты! Ну, и глупости лезут в башку! — Первосвет сердито пнул корягу.

Потемнело быстро. На ночь поднялся прохладный ветерок. Небо, едва видимое сквозь густые кроны деревьев, затянуло тучами.

На всякий случай Первосвет соорудил навес над головой и стал моститься спать. Но сон, как назло, не шёл. Перед внутренним взором проносились картины схватки с волком. Снова нос ощутил зловонное дыхание хищника… снова заныли мышцы, кости… саднили исцарапанные пальцы…

«Надо огня побольше, — решил Первосвет. — Это отпугнёт диких зверей…»

И едва он подбросил веток, едва пламя разгорелось, как послышался громкий хруст веток.

Первосвет схватился за свой скеггокс, надеясь, что вид этого оружия отпугнёт недоброго человека (ведь зверь навряд ли рискнёт подходить к огню) и вскочил на ноги.

— Эй! Кто там? Покажись! — недовольно бросил Первосвет в темноту.

Тишина… лишь потрескивает костёр… шумит в листве ветерок… Показалось. Да и мало ли чего в лесу ночью может происходить. Может, это старое дерево стонет. А, может, енот пробежал, случайно на сухую ветку стал.

Так я собственной тени скоро стану пугаться, — рассержено забормотал Первосвет. Он сел на место и вновь подбросил в костер веток. — Повезло… мне сегодня крупно повезло… Ненавижу, когда так получается. Злость берёт. Такая злость… с ума спятишь…

Со стороны, быть может, видится что-то иное. Будто всё под контролем. Даже вижу, как кто-нибудь бы сказал: «Какой смелый и отчаянный парень! Боец!» Но когда находишься, что говорится, внутри кувшина, то ясно понимаешь, в каком дурацком положении очутился. Выхода нет. Кругом гладкие стенки и ты барахтаешься… барахтаешься… как та лягушка из сказки.

Неприятно… Конечно, неприятно. Я бы даже сказал — ужасно неприятно… Ведь у того волка были реальные шансы меня загрызть. И в какой-то момент мне казалось, что так и произойдёт…

А почему же у него не вышло? Чудо? Случайность?

Вот самые мучимые для меня вопросы! И они звучат, словно насмешка.

Потом, когда я расскажу своим знакомым… и родным… в общем, всем… когда я им расскажу эту историю, они сочтут меня храбрецом. Незаслуженно сочтут!

Да, я силён. Да, бываю ловок. Не раз вступал в схватки… и… всегда боялся… Правда, в собственных глазах я оправдывал себя тем, что все боятся. Ну, ведь все же боятся! Даже Защитники Лиги! Даже охотники на демонов! И пираты порою трусят… и бандиты… и маги… и… и… Бор тоже боится! Должен бояться…

А если нет? Если он не такой трус?

А почему собственно ты полагаешь себя трусом? Честное слово, ответь! Ты разве убежал? — Нет. — А, может, сдался? — Нет. Боролся же… — Тогда вот что, приятель! Успокойся, уйми дрожь в коленках. Возьми себя в руки. А это паршивое настроение засунь куда подальше. Понял?

И вот так спрашиваю, а сам понимаю, что не то я выбрал в этой жизни. Не ту стезю… Конечно, покой и уверенность мне придают совсем иные дела. Согласись, что ты тайно мечтаешь о другом! Видишь возле себя красавицу жену, детишек… уютный дом… рядом благоухающий садик…

Картинка перед глазами мигом разрушилась. Вновь послышался громкий хруст ломающихся веточек. К биваку кто-то приближался.

Первосвет напрягся. Его глаза распахнулись, внимательно вглядываясь в темноту ночи.

Да, сюда, к огню, действительно кто-то шёл. Чёрное-пречёрное пятно качалось из стороны в сторону. Оно неуклонно приближалось.

Первосвет напрягся. Прикидывая свои дальнейшие действия.

«Надо будет заорать! — решил парень. — Крик пугает… Едва эта тварь… или кто он там ещё… приблизиться, я заору! Громко заору!»

Конь тоже вёл себя весьма встревожено.

— Только бы не стая чёрных волков! — пробормотал под нос Первосвет.

Он был уверен, что это будут именно они. Ведь чего больше всего опасаешься, то обычно и происходит.

«Костёр должен их отпугнуть! — успокаивал себя Первосвет. — Огонь вообще пугает животных… они не рискнут приблизиться…»

Но пятно приближалось. И становилось всё больше и больше… Мало того, на фоне темноты появилось слабоватое свечение. Знакомое свечение… Первосвет напрягал зрение, пытаясь понять, пытаясь определить характер надвигающейся угрозы. Ноги ощутили лёгкое и мерное подрагивание земли…

Это были шаги.

— Нихаз меня раздери! — испугано пролепетал парень.

В круг света вошёл огромный-преогромный… чёрный единорог… Его налитые кровью глазища уставились на человека. Да ещё этот светящийся рог… таким пронзить — плёвое дело…

Гневливец… или Гнедаш… в народе немало прозваний у этой твари… По-любому, это был именно он.

Размер единорога впечатлял. Это животное было раза в два… а то и в три больше самой крупной лошади. Первосвет, будучи и сам немаленького роста, едва-едва достигал макушкой до морды этого зверя.

Гневливец громко выдохнул. Его ноздри, в которые мог поместиться кулак, напряглись. Глаза выпучились.

— Тихо… тихо… спокойно…

Первосвет старался, чтобы тон его голоса звучал уверенно. Сам он нервно сжимал древко скеггокса и прикидывал, что делать, если вдруг единорог кинется на него.

Но Гневливец не двигался. Он упорно глядел на человека, иногда похрапывая и раздувая ноздри. И лишь спустя минуту, он двинулся вперёд, но не на Первосвета, а в сторонку. Сделал пяток шагов и остановился, снова поглядел на парня.

Тот встревожено глядел на пульсирующий тонким светом рог. Гневливец слегка тряхнул головой и его густая длинная грива разлетелась в стороны.

— Чего тебе? — пересохшим ртом пробормотал Первосвет.

Единорог сделал ещё пару шагов и стал боком к человеку.

— Ты меня… зовёшь… что ли? — вроде как сообразил парень. — За собой?

Гневливец негромко заржал и повернулся задом. Выглядело это так, словно зверь хотел сказать: «Идём».

И Первосвет сделал осторожный шаг. Единорог тут же поплёлся в темноту ночи. Неспешно, и при этом постоянно оглядываясь, двигается ли следом человек.

Первосвет взял из костра ветку и пошёл на некотором расстоянии от Гневливца. В голове парня крутились всякие глупые мысли. Рисовались ужасные картины. Но он продолжал следовать за единорогом.

Вот они отошли на пятьдесят шагов… на сто… уже и костёр стало плохо видно…

— Куда ты меня тянешь? — пробормотал под нос Первосвет.

Он старательно освещал путь перед собой. Казалось, что чаща становится непроходимей. Что в ней скрываются какие-то чудища. Факел тускнел, а вот свет рога Гневливца становился всё ярче.

Прошло около часа, когда единорог вывел Первосвета на поляну. Впереди в лунном свете виднелись заброшенные избы. В окне одной из них парень заметил огонёк.

— Что дальше? — осторожно спросил Первосвет.

Гневливец храпнул и мотнул головой.

— Мне туда? К тому домику?

Снова кивок.

— А потом?

Единорог повернулся к человеку и приблизился вплотную к нему. В лицо Первосвета ударил неприятный запах, исходящий изо рта животного. Такой запах бывает… бывает… у плотоядного зверя…

— Ладно, я пойду, — поспешил сказать парень, вдруг понимая, что Гневливец, скорее всего, питается вовсе не травой, и не овсом.

От этой мысли по спине пробежал холодок.

Первосвет потопал вперёд. Факел совсем потух и он выбросил его в сторону.

Минут десять и парень достиг покосившейся избы. В её окне по-прежнему виднелся пляшущий огонёк.

Дверь вдруг резко распахнулась и на пороге показалась человеческая фигура.

— Кто там бродит в ночи? — рявкнул мужской голос. — Ты кто такой? Что тут делаешь?

— Я? — растерялся Первосвет. — Путник… Шёл по лесу, вижу огонёк. Дай, думаю, загляну…

— Ты один? — человек вышел вперёд. Доски под его ногами жалобно заскрипели.

— Я? — Первосвет оглянулся: Гневлица на опушке не было. — Да, вроде, один…

— Гм! Интересно… Ты кто вообще такой?

— Меня зовут Первосветом… Я из рода Веригиных. Жодинец.

— Если судить по фамилии, то твои предки были хадаганцами.

— В смысле?

— Веригин… на «ин» заканчивается. Все, кто так или иначе связан с Хадаганом, обычно так и помечали.

— А! Слушай, может, пустишь в дом?

— Тут полно других пустых изб… Выбирай себе любую.

— А ты, братец, не больно гостеприимен.

— Я тебя на чай с баранками не звал.

Человек рассмеялся и подпёр бока руками.

— А вы — не местный, — предположил Первосвет. — Из Сиверии?

— Что? — напрягся незнакомец. — Допустим… не местный… И?

— А зовут как?

— Тебе-то зачем?.. Слушай, иди-ка себе, куда шёл… Я гостей не жалую.

— Да я так и понял.

Незнакомец уставился на скеггокс в руке Первосвета.

— Ладно, — резко сказал он. — Хочешь зайти? Валяй!

— Спасибо, — буркнул парень, неспешно поднимаясь по ступеням. — Так как вас звать-то?

— Мечислав… Лютов… каниец… причём настоящий… истинный…

— Я уже по фамилии понял, — огрызнулся Первосвет, проходя в избу.

Внутри в полуразрушенной печи горел огонь. Пахло сыростью и чем-то ещё. Дерево под ногами трещало, пищало, стонало… Казалось, что оно вот-вот рассыплется и Первосвет провалился в образовавшуюся дыру.

— Что вы в нашем крае делаете? — спросил парень, оглядываясь по сторонам.

Мечислав зашёл следом и несколько нервно отреагировал на вопрос:

— Не твоё дело! Вот тебе уголок, можешь там располагаться. А ко мне не лезь! Понял?

— Понял, — кивнул Первосвет. — Я не хотел обидеть… Просто в наши леса разбойники со всех аллодов хлынули. Вот и…

— Я не разбойник! Ясно! И вообще — хватит болтать. Я устал.

Первосвет кивнул и подошёл к полуразвалившейся лавке, на которую ему указывал Мечислав. Потом положил на неё скеггокс и опустился на краешек.

— Неплохое у тебя оружие, — хмуро заметил Лютов, подбрасывая в печь дровишек.

— Да уж…

— Твоё?

— Теперь — да.

От этой фразы Мечислав напрягся и кинул странный взгляд на гостя.

— А ты сам-то чего по лесам шастаешь? — спросил Лютов.

На то, что он был сиверийцем, указывал весь его внешний вид. И форма лица, и уклад бороды, да и характерный лук, стоявший у стены. А вот говор был необычный. Слишком чистый… Скорее даже столичный…

— «Слёзы единорогов» ищу, — пошутил Первосвет.

— Что? — Лютов аж подскочил.

Было видно, как он бросил быстрый взгляд на неприметную сумку, лежащую у стены.

— Я сказал нечто дурное? — удивился Первосвет.

— Ты кто такой? Кто тебя послал? — зашипел, как раскалённое на сковороде масло, Мечислав.

— Никто…

— Врёшь! — рука Лютова опустилась на гарду, висевшего на поясе меча. — Тогда зачем тебе «слезы единорогов»?

— А вы что же… их собираете?

— Я… я…

— Спокойнее, — встал Первосвет. — Я лишь пошутил…

— Убирайся отсюда! Иди туда, откуда пришёл! — рассвирепел Мечислав.

— Ладно… ладно… ухожу…

Парень взял оружие и, стараясь не оборачиваться спиной к непонятно отчего разозлившемуся Лютову, направился к выходу.

— Быстрее! — гаркнул тот.

— Ухожу-ухожу… Ну, вы прям… прям какой-то перепуганный… Не знал, что на вас так единороги влияют…

— Убирайся! Да от тебя самого за три версты воняет ими… единорогами! — исходя слюной проорал Лютов.

Его глаза заблестели, черты лица заострились.

— Точно! — Мечислав ткнул пальцем в сторону Первосвета. — От тебя действительно несёт… Ага!

Лютов выхватил меч и вдруг кинулся в драку.

— Думал, я не догадаюсь? — кричал он. — Этот дурень… Гнедаш… Сам не может меня изловить, так подсылает всяких…

Он нанёс удар сверху. Первосвет едва успел парировать древком скеггокса. И сам тут же толкнул нападавшего в грудь.

Парень ещё не был готов к полнокровной схватке. Ему думалось как-то отделаться от неё. Избежать. Но Мечислав был настроен серьёзно. Он свирепо кидался на Первосвета, явно намереваясь того убить.

— Ты рехнулся? Давай-ка успокоимся, — примиряюще бросил парень.

Выпученные глаза, блуждающий взгляд, разлетающиеся в стороны слюни — всё это явно указывало на безумие Лютова. Или крайнюю форму перевозбуждения. Первосвет даже чуток растерялся, оторопел.

— Твой Гнедаш останется ни с чем! — заорал Мечеслав. В его глазах мелькнул страх. Он явно боялся того единорога. — Слышал меня? Иди и скажи ему это!

— Обязательно скажу…

Эти слова слегка приуспокоили Лютова. Он замер в размышлении, а Первосвет возьми и ляпни:

— А что ты от него прячешь? «Слезы единорогов»?

Лютов не ответил, а снова рубанул с плеча. Было видно, что мечем он владеет плохо. Может, как лучник — он ничего, но как ратник значительно уступал.

— Ты сам понимаешь, кому служишь? — спрашивал Лютов.

Из-за разговоров, его дыхание сбилось. На лбу проступили крупные капли пота.

— Это Дух Мщения! — продолжал Мечислав. — Он сожрёт и тебя!

Удар… финт справа… наскок… снова удар… укол… финт слева…

Первосвет оборонялся, пытаясь не отступать назад. Топором в избе не намашешься: потолок низок, стены близко — нормального замаха не получается. Но парень бился уверенно.

Надо было на что-то решаться. Судя по всему Лютов только ещё больше заводился. Его глаза блестели безумием.

Первосвет подумал, что этот сивериец, скорее всего, и есть тот охотник на единорогов. Может поэтому Гневливец и привёл парня к нему. Вот только с какой целью? И почему его, Первосвета?

Эти мысли вихрем промчались в голове. В результате парень чуть её не лишился. Надо было сосредоточиться на схватке, а не на причинах её возбудивших.

Меч опасно близко пролетел пред носом. Первосвет даже успел заметить несколько зазубрин на его кончике. И в следующий момент он прыгнул вперёд, толкая плечом Лютова.

Тот хотел отступить, но то ли запутался в ногах, то ли споткнулся, и в результате громко рухнул на пол. Первосвет не успел понять, что он сделал, как его скеггокс со страшным хрустом прорубил грудную клетку. Горло Мечислава забулькало и он фонтаном выплюнул вверх густые струи крови. Изо рта поползли пузыри, глаза расфокусировались, затуманились, и через несколько мгновений Лютов затих.

Первосвет с удивлением поглядел на свои руки, будто они были чужими. Будто это вовсе не он только что дрался с Мечиславом.

Парень выпрямился, огляделся, при этом нервно и как-то испуганно покусывая свои губы. Его «догнало» только сейчас. Руки слегка трусились, кровь билась в висках, и этот стук эхом уходил в мозг… в разум…

Это был раж… исступление, которое охватывает бойца… ярость… неистовство… Вот отчего кипела кровь, вот отчего туманился разум… хищно раздувались ноздри.

Взять себя в руки было сложно. Первосвет вспомнил, как себя чувствовал после кровавой схватки, будь она на Битом тракте, в Сиверии или Безымянном острове. Ощущение нельзя было назвать ни омерзительным, ни приятным. Это было что-то иное… что-то невероятное…

Когда разум «отпустило», Первосвет наклонился над телом и потянул за тесёмку на шее. Через пару секунд в его руке очутился любопытный кулон в виде головы волка. Сорвав его резким рывком, Первосвет выпрямился и направился к той самой сумке, на которую Лютов периодически бросал свой взгляд. Внутри её оказались несколько небольших рогов и с десяток довольно крупных диамантов.

Снаружи послышалось раскатистое ржание. Выглянув в окно. Первосвет увидел Гневливца. Он стоял в нескольких десятках шагов от избы и яростно выбивал копытом землю.

Парень прихватил сумку и вышел наружу. Он приблизился к единорогу и громко спросил:

— Ты за этим меня сюда привёл? — с этими словами он швырнул сумку вперёд.

Из неё выпали кусочки рогов, выкатилось несколько крупных диамантов. Гневливец наклонился и в мгновение ока слизал те языком. Первосвет от удивления открыл рот. Тут ему показалось, что рог животного стал «накалятся». А сам Гневливец посветлел.

— Я свободен? — крикнул Первосвет.

Единорог замер, а потом сильно стукнул копытом. Послышался характерный металлический звук. После чего Гневливец отошёл в сторону, громко и весьма довольно похрапывая. Первосвет сделал пару шагов и наклонился у небольшой ямы, образовавшейся в том месте, где животное барабанило копытом.

В призрачном свете луны была видна надколотая крышка сундука. Дерево ещё не совсем сгнило, а вот петли и железные обручи, судя по всему, сильно проржавели. Пришлось потратить какое-то время, чтобы откопать эту крышку, сорвать замок.

Внутри лежал свёрток, уже разворачивая который, разум Первосвета осенила догадка. Это был меч. И не простой… Это был Заступник. Без всяких сомнений!

8

…Сидеть в засеке было немножко скучновато. Я осторожно наблюдал за бредущими по лесной тропе козлоногими. Рядом в кустах неподвижно расположился Велеслав со своим вечно дремлющим медведем, а чуть поодаль — Прутик. Мы не хотели, чтобы наши пути хоть как-то пересекались с варварами. Было решено обождать, пока козлоногие не скроются в чаще.

Забавно порой выходит, — думалось мне. Вспомнилась Сиверия с её жителями. Среди всей массы людей, там обитали и гоблины, и водяники, и орки… и великаны… И там, конечно, они играли немаловажную роль.

В Темноводье же… тут… границы миров обозначены «межниками», за которые никому из людей ходить не рекомендуют. Местными племенами диких существ пугают детишек. Не удивительно, что за пределам валирских земель нет ни одного поселения «жодинцев».

В Ружской пуще обитали козлоногие (или по-эльфийски — сатиры). В Берложьей чаще — медвеухие. А ещё говорят, что на севере, за Малиновкой, в лесу Тысячи Крыльев, есть некие авиаки… Это тоже эльфийское слово. Один из местные как-то назвал их «финистами».

Но эти племена вообще не заметны. Люди делают вид, что их нет. А они в свою очередь — не лезут в дела людей. Живут в своём маленьком мирке, даже не представляя какие глобальные изменения произошли в Сарнауте.

Забавно, правда? — вопрос адресовался мне самому. И в ответ я только усмехнулся.

Лёг на спину, гляжу ввысь, сквозь густую крону дерева. Нежно-голубые лоскутки неба радуют глаз. И ещё… и ещё они возвращают сознание к далёким (теперь уже далёким), но очень приятным воспоминаниям… К Зае. Да-да, к ней… к Корчаковой…У неё была вот рубаха вот точно такого же нежно-голубого оттенка.

Что-то внутри резануло. Было больно, я аж скривился и застонал.

О, боги, где мне взять силы, забыть её. Совсем забыть!

Легче всего было бы её возненавидеть. Заставить себя так сделать. Придумать тысячу оправданий этой самой ненависти… Но не могу. Не могу… не могу…

Неужели, я всё ещё её люблю? Или это ревность, что она ушла к другому? Пусть лучше ревность… О, да, пусть она!

Нихаз всё это подери! — мне хотелось закричать. Страшно захотелось. Но я останавливал себя, во-первых, хотя бы из-за чувства самосохранения. Козлоногие тут же кинутся в драку. За себя я не переживал, а вот мои спутники… Они могли пострадать.

А, во-вторых… А что во-вторых? — Ничего.

Эх, Бор, Бор! Ответь, как быть со Стояной? А? Молчишь?

Рядом закопошился Прутик. Я перевёл взгляд на него и тут же вспомнил, как стал невольным свидетелем сцены прощания меж ним и Агнией. Тогда меня это заставило улыбнуться. Было забавно наблюдать, как милуются двое влюблённых.

А сейчас… сейчас я завидовал. Может, зря уехал из Сккьёрфборха? Избежал бы всех этих… глупых страданий… и воспоминаний…

Надо забыть! Отрезать, как ненужное. И выбросить. Не надо себя жалеть! Слышишь, Бор?

Я камень… я холодный гранит… я лёд Нордхейма, которого никогда не касалось солнце… я… я… Дурак я! Глупый заяц, попавший в силки.

Вороны зашептались и сообщили мне, что козлоногие удалились. Можно двигаться дальше.

Я встал и подал знак товарищам, что всё в порядке. Никто из них не усомнился в моих словах. Безоговорочно поверили.

Первыми снова пошли Велеслав и его медведь. Следом засеменил Прутик.

Ему, кстати, явно было трудновато с нами. Он тяготился «недопониманием» (так я это мягко говоря, называл) возникшим между мной и Велеславом. Очутившись в своеобразной пропасти, Семён пытался её заполнить своими рассказами. Вернее, теми знаниями, которые он получил в университете. Хотел сблизить, наладить мосты между двумя «лагерями».

Помнится, как позавчера вечером он старался это сделать. Начал с того, что, не отрывая палочки от земли, единым росчерком нарисовал семиконечную звезду. Я, честно говоря, не был знаком с сим знаком, в отличие от встрепенувшегося друида. Тот тут же приблизился и, кивая головой на изображение, деловито спросил:

— Седмица?

— Она самая. Звезда магов, — улыбнулся Прутик. Потом он повернулся ко мне и вдруг спросил: — Знаете, отчего в неделе семь дней?

Я пожал плечами, но всё же тактично сделал вид, будто мне интересно.

— Вот… вот причина, — паренёк несколько раз ткнул палочкой в рисунок. — Это Седмица — Звезда магов. Или ещё Эльфийская звезда. Кстати, они её называют септаграммой.

— И что?

— Некогда было такое течение в Церкви Света… Его последователей называли «бесполыми». Они верили в то, что у богов нет ни мужских, ни женских начал.

Прутик улыбнулся, облизал губы. Его глаза заблестели, даже заискрились.

Н-да, — мелькнуло у меня в голове. — Не для него Посольский приказ. Не для него это паучье гнездо. Ему бы в свой университет… к книгам…

— Они также соотносили Сарна скорее со злом, чем с добром, — донёсся до меня, сквозь пелену размышлений, возбуждённый голос Семёна, продолжающего рассказывать о «бесполых». — За что и были преследуемы…

— Ты, кажется, отвлёкся, — заметил я. — Вот к чему эти ереси?

— Ну… Я хотел сказать, что….

— Ты хотел рассказать, почему в неделе семь дней.

— А, точно, — обрадовано проговорил Прутик. — Это по числу помощников богов. Первый из них — это солнце. Второй — луна. Третий помощник…

— И чему вас только в Новограде не учили! — усмехнулся я, ковыряя костёр.

— Во-первых, это не совсем бред, как вы подумали. А во-вторых, я это вычитал в книгах Клементиниума.

— Ясно. Удивительно, что измышлений еретиков приняли за основу недели…

— Гм! Не всё в рассуждениях «бесполых» было ересью. Я вообще вам много бы смог рассказать чего иного. Например, почему ночь и день насчитывают по двенадцать часов. А ещё — отчего в часе шестьдесят минут… Хотите? — и, не дожидаясь подтверждения, Семён тут же продолжил: — О, это интересная история. Она тянется от самих джун. Те полагали, что двенадцать Драконов за день совершают по шестьдесят шагов, — Прутик показал кулак с выставленным указательным пальцем. — И ночью, соответственно, тоже шестьдесят шагов. Как бы переносят на себе и передавая друг другу, солнце, а потом и луну. Итого, небесные светила меняют своего «хозяина» двенадцать раз днём и столько же раз ночью. Понимаете? — на лице Семёна расплылась дурацкая улыбка.

Я поднял руку и прекратил поток слов Прутика. Слушать этот бред мне не хотелось:

— Давай не сейчас…

— Двенадцать Драконов? — подал голос Велеслав. — Что за странное число?

— Почему странное? — возмутился Прутик.

— Потому что раса джун уничтожила восемь Великих Драконов. Разве не так?

Семён растерянно пожал плечами и пробормотал что-то про «упущенный момент».

— Я точно помню, что в книге Лорана ди Вевра было число двенадцать. Ну, конечно! Он же и объяснял математические знания джун. Говорил о системе счисления…

— Правильнее было бы сравнить это число с количеством Великомучеников, — заметил Велеслав. — Ты, парень, часом не перепутал?

— Нет! — уверенно сказал Прутик. — В те далёкие времена не было никаких Святых! Ни Капра, ни Ирсена, ни Арга… Все эти маги появились позже.

— Да и то со слов Скракана, — усмехнулся я.

Друид нахмурился.

— Рассказа, конечно, интересный… я бы сказал — забавный, но верится с трудом. Конечно, про Великих Драконов мы знаем мало, однако…

— Однако, — перебил я, — однако эльфам, написавших ту книжку, виднее, сколько было Драконов.

Сказал — отрезал. Мне хотелось прекратить бессмысленный спор.

Прутик расстроился. Но не из-за того, что ему не верили, а, скорее, поскольку винил себя в том, что «мостик» не наладился. Мы с Велеславом по-прежнему остались на разных берегах.

Вообще, странный разговор у нас в тот вечер вышел. Казалось бы, ну подумаешь, Прутику захотелось блеснуть знаниями. Я тоже мог бы много чего порассказать о своих приключениях, о всяких дивах дивных, которые мне встречались на пути. Думаю, и Велеславу есть чем похвастаться.

Но дело в другом. В чём-то ином… таком воздушном, незаметном… Вот засел в моей голове этот разговор, жалит, будто невытянутая заноза. И причина не ясна…

— Стой! — послышался негромкий окрик друида, шедшего во главе нашей группки.

Мы с Прутиком неспешно приблизились к Велеславу. Тот деловито осмотрелся, а потом с таким же деловитым видом сообщил нам, что мы покидаем земли сатиров.

— Вот как? — удивился я.

— Да, на мыс Туманный они не захаживают.

— Отчего?

— Поди, у них узнай…

Фраза прозвучала беззлобно, но она меня насторожила. Я пошептался с Воронами, и те вдруг сказали, что невдалеке есть небольшой отряд козлоногих. И что они даже знают о нас, но не преследуют.

Велеслав кивнул головой вперёд и я увидел за деревьями несколько шестов, на концах которых было установлено что-то типа трещоток. Сейчас ветер отсутствовал, но, вполне очевидно, что когда он поднимался, эти штуки начинали издавать те самые щёлкающие звуки, слышанные мной раннее.

— Они по всей границе с мысом стоят, — пояснил Велеслав. — Не спрашивайте об их назначении, я сего не ведаю. Может, нужны, чтобы отгонять непрошеных гостей, а, может, предупреждать о том, что это начало, или конец земли сатиров.

— Чего ж тогда подобных трещоток нет со стороны Удела Валиров? — вполне резонно заметил Прутик. — Это их «межники»?

Велеслав вновь пожал плечами и пошёл вперёд. И тут поднялся легкий ветерок и до слуха тут же донёсся противное стрекотание.

— Такое и мёртвого разбудит, — бросил я, оглядываясь назад.

К вечеру мы остановились на овальной поляне, где и разбили бивак. Я по обыкновению занялся костром. Потом мы стали располагаться к ужину. Прутик что-то рассказывал, я слушал вполуха, а Велеслав, казалось, и вовсе углубился в собственные мысли. Выглядел он мрачным и каким-то даже уставшим. Впрочем, я сам был не прочь отдохнуть. Чувствовалось, как за день вымоталось и тело, и разум.

А Прутик (вот что значит молодость), продолжал о чём-то болтать:

— Большей частью все цивилизованные народы так или иначе опираются на работу Великого эльфийского Мага Найана. На его «Летописи минувшего». В них он пытается описать наш мир от самого сотворения Сарном до…

— Пхе! — это восклицание «пробудило» меня.

Велеслав отложил в сторону свою флягу и недовольно скривился. Надо сказать, его поведение чуть-чуть настораживало.

Меня давно удивляло его тайное пристрастие к этой вот страной фляжечке. Он старался её не очень-то демонстрировать, и, мало того, никогда не делился тем, что содержалось в ней.

— Пхе! — повторил друид. — Нет веры этим эльфам.

— Но… но… — Прутик не мог найти слов для дальнейшего разговора.

Он растерянно поглядел на меня, потом снова на Велеслава.

— Они никогда нас, людей, не считали равными себе, — продолжил угрюмо говорить друид. — А мы за ними бегаем… подбираем «крохи»… и ещё тем наивно гордимся…

— Ты чего, брат? — вмешался я. — Устал? Или съел что-то не то?

Велеслав потёр виски, зажмурился и тяжко вздохнул.

— Вам сложно понять, — отмахнулся он. Жест получился точь-в-точь какой бывает у выпившего человека.

— Ну, то что эльфы тебе не нравятся, это мы поняли…

— Не нравятся! — фыркнул друид. — Они слишком заносчивы… много о себе эдакого думают…

— Ты их так хорошо знаешь, — иронизировал я.

— Достаточно хорошо. Они, между прочим, до сих пор нас всех считают существами второго сорта. Помню, как один из них рассказывал… даже хвастался, можно сказать… что древние эльфы целое собрание устроили между собой. Всё решали. Стоит ли людей, орков, гоблинов считать разумными! Во как!

Мы с Прутиком переглянулись. На лице парня читалось некоторое недопонимание. Я тут же подумал о том, что стоит как-то смягчить ситуацию.

— Мол, боги, если таковые вообще есть, создали всех остальных для того, чтобы «обслуживать» эльфов, — оскалился Велеслав.

— Ого, тебя занесло! — я пошевелил палочкой зачарованные стрелы в костре. — Сейчас начнёшь про высокие темы мыслить.

— И начну! Вот что я вам скажу, друзья: ни Сарна, ни Нихаза на самом деле нет. Эльфы нам голову морочат. Боги существуют только тут! — друид ткнул пальцем себе в лоб. — Тут! В голове… в разуме… И мы сами определяем кому служим, чью сторону избираем. Ведь согласись, что нет идеальных… святых личностей… Как, в прочем, и абсолютных злодеев. Всё тут!

Он снова ткнул себя в лоб.

— Но древние джуны, те же эльфы… да и люди… Их посещали и Нихаз, и Сарн! — возразил Прутик.

— Есть Свет. Есть Тьма, — отрезал друид.

— Ты устал, — сказал я, примирительно. — Ложись-ка, отдохни…

— Устал? — друид погладил по голове своего дремлющего медведя. Видно, собирался мыслями. — Нет… нет… Помнишь, мы говорили о «слезах единорога»?

— Было такое, — кивнул я, пока ещё не очень понимая, к чему склоняется тема разговора.

— Я искал не диаманты, а самих единорогов. Эти существа… эти великие существа… Эх! Вам не понять.

— Не понять? — усмехнулся я. — Странно… Вот уж не думал, что такой простенький вопрос окажется…

— Простенький? — пробурчал Велеслав. Он всё больше и больше распалялся. — Мы… мы всегда поступаем правильно… Мы все и всегда поступаем правильно, — чётко чеканя слова, говорил друид. — Всегда можем объяснить с разумной точки зрения любое собственное деяние. Верно? А единороги… эти «чистые» существа… они ведь не всякому являются…

Друид казался пьяным. Я придал своему тону и словам больше твёрдости и официальности:

— Велеслав, мне кажется, вы сегодня выкурили не табак, а что-то забористей. Какого хрена вы мелете?

— Я же предупреждал… вы не поймёте… никто не поймёт… Я не курил, а решился попить из «дикого источника».

С этими словами друид кивнул на флягу.

— Это вода… из того источника, который сторожат козлоногие? — поинтересовался я. — Или с Кудыкиной плеши?

— Это… отсюда… Это источник Жизни. Вот отчего его так старательно прячут и сторожат козлоногие. Всякого, кто отопьёт его вод… ожидает прозрение…

— Или сумасшествие! Видели бы вы себя со стороны.

— А что будет с вами, господин Бор? Когда вы отопьёте этой воды? — насупился друид.

— Скоро узнаем… И, надеюсь, что к тому времени, фляга не опустеет.

— Пхе! — недовольно тряхнул головой Велеслав.

— Или вам хочется занять моё место?

Друид открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, но тут подключился Прутик.

— Из «дикого источника»? — удивлённо проговорил он. — Теперь понятно, отчего в слободке козлоногих прозывали… гм!

Парень спохватился, явно понимая, что едва не оскорбил словом «пьяница» друида. Но тот или не заметил, или сделал вид. Велеслав вновь сильно потёр виски и, зевая, умостился на медведе.

— Не понимаете… ничего не понимаете, — пробурчал он, закрывая глаза. — Не испытывали вас духи страстей… никого…

Мы переглянулись с Прутиком. Тот растерянно пожал плечами и вздохнул.

Хороший он парень. Честный, открытый. Вот кончим мы поход, завершим дела… куда ему податься? Возвращаться в Посольский приказ? Оставаться здесь, в Уделе Валиров со своей Агнией?

А кто я такой, чтобы решать за него? Да и вообще, уж коли Сарн с Нихазом послали мне такого человека на жизненном пути, значит так надо. Значит его книга уже написана, действия определены. Просто так ничего не бывает, и, думаю, Бор, ты в этом уже смог убедиться. Не один раз смог…

Вспомнилась та сцена с напавшим на паренька пауком. Боги явно к нему благоволили. Ведь даже кольчуга не пригодилась… И при этом я намеренно не пошёл его спасать. Проверял… Глядел, что будет дальше…

И вот оно как вышло, — я удовлетворённо вздохнул и прилёг на бок. Подложил под голову руку и закрыл глаза. Мысли в голове застывали на месте, словно остывающий кисель. Откуда-то издалека слышалось приятное урчание. Я незаметно для себя последовал за ним, будто веточка подхваченная потоком воды. И разум устало «зевал», засыпал… а сознание уносилось всё дальше, дальше… и дальше…

Ну, утро вечера мудренее, как говорят старики. Отдыхай, Бор. Завтра новые дела, новые свершения…

9

Нельзя было сказать, что Бор и Велеслав поладили друг с другом. Но и меж тем они не гавкались. У Прутика сложилось впечатление, что оба пришли к некоторому паритету. Один был нужен другому, чтобы выполнить некое поручение гибберлингов, то бишь найти загадочное Древо. А второй, связанный, скорее всего, обещанием помощи, не мог пока действовать иначе.

Семён написал о сём, зачеркнул, пожмакал бумагу… и снова написал, и снова порвал. В последнюю неделю он не выслал в Посольский приказ ни одного отчёта. Это грозило большим нагоняем… И это ещё мягкое выражение! Но Семён не мог себя пересилить, да и не хотел.

Путешествовать по Уделу Валиров было по-своему интересно. Путешествовать вообще было увлекательным делом. Хотя вот к вечеру Прутик сильно изматывался. Он едва-едва мог заставлять себя ужинать, а потом проваливался в сон без сновидений. И снова утро, снова в путь с новыми силами, впечатлениями…

Семён завёл странную привычку вести с самим собой молчаливый разговор по поводу увиденного. Делал он это в форме некого рассказа, представляя себя великим путешественником (вроде Гаспара ди Тристеса или Георга ди Грандера), которому вдруг взбрело в голову на старости лет надиктовывать своим помощникам мемуары. Сначала это было очень забавно, но со временем таким «беседы» превратились в своего рода ритуал. Это успокаивало, давало пищу к размышлениям, выводам. Мысли упорядочивались.

В свете костра чернила казались необычайно тёмными. И какими-то жирными. Перо медленно царапало бумагу, рука выводила буковки. А мысли были не здесь. Думалось об Агнии, о будущем.

А ещё вот уши «горели»…

«Наверное, меня кто-то вспоминает, — подумалось Прутику. Он поначалу улыбнулся сам себе: — Агния? Конечно, она… Или кто в Посольском приказе?»

Последнее слово вызвало приступ недовольства. Семён отложил письменные принадлежности и решил последовать примеру своих товарищей, которые уже давно крепко спали. Прутик быстро и практически механически пролепетал слова обычной молитвы и незаметно для себе задремал…

Наступило тихое утро. Прутик проснулся, потянулся. Густая небесная синева медленно меняла свой оттенок на нежно-голубой. На востоке зажигалась золотая заря. Весь мир вокруг был покрыт влажной сединой, густо-густо укутавшей листву и траву. Воздух был свеж и прозрачен.

Семён потянулся и сел. И тут же понял, что утро началось несколько необычно. Во-первых, парень проснулся раньше всех. Обычно, его товарищи в это время уже давным-давно бодрствовали, но на теперешний момент, они всё ещё спали. Семён раздул огонь побольше, повесил над ним котелок с водой и попытался разбудить Бора.

Тот еле-еле открыл глаза, глядя на своего сотоварища абсолютно бессмысленным взглядом. И не было в нём того «сверровского острия», пронзающего насквозь, а лишь какая-то безразличность.

— Чего тебе? — устало побормотал северянин.

Он зевнул, явно намереваясь снова прилечь.

— Так это… утро уже давно… глубокое…

— Н-да? — Бор огляделся и тяжко вздохнул. — Растолкай этого… Велеслава… А то он вчера здорово набрался той «дикой воды».

Друид тоже с трудом поднялся. Его медведь открыл левый глаз и сердито рыкнул.

— А ну тихо! — огрызнулся Велеслав своему сторожу. — Ну я… мы… и дали! Уже час, как должны были бы быть в пути.

Все трое плотно позавтракали. Разговаривали мало и всё не по существу.

— Далеко ещё? — устало спросил Бор.

— Я у того Древа и не был… Просто знаю, куда идти, — отвечал безразличным тоном Велеслав.

— Здорово! — недовольно воскликнул северянин.

Вскоре группа тронулась в путь. Снова впереди друид со своим медведем, за ним Прутик, тянущий в руке осточертевшую клетку с почтовыми птицами, а замыкал всё это Бор.

Утро было чудесным. На небе ни облачка; солнце весело щекочет лучиками, пробиваясь сквозь листву высоченных деревьев; по лесу погуливает свежий ветерок. Благодать…

Прутик улыбнулся, глядя ввысь. Тут сзади послышались сдавленные ругательства: Бор в очередной раз споткнулся и едва не упал на землю.

— Устал что-то, — лениво оправдался он. Что тоже, кстати, было удивительно. — Ноги не несут.

Велеслав остановился, хотел усмехнуться, но вышло так, будто он скривился.

— Можем свернуть в сторонку, — предложил он. — Тут верстах в двадцати, как идти на юг, есть эльфийская усадьба — Золотая Поляна.

— Да? — попытался изобразить удивление Бор. — Откуда она тут?

— Там издавна стоял джунский портал. Эльфы его присмотрели. Теперь… теперь считай, охраняют, поскольку портал-то действующий, — друид смачно зевнул и тряхнул головой. — С него на Тенебру легко попасть. А поморцы… вот ушлые ребята… привозят к усадьбе свои уловы. Там недалеко от неё, на бережку пролива, пристань сделали. Эльфийская называется… Слыхал?

— Нет, — отрицательно мотнул головой северянин.

— Поморцы торгуют с Тенеброй? — поинтересовался Прутик.

— Ну да. Что-то типа того… Эльфы любят кушать морскую рыбу, — друид улыбнулся. Его фраза явно носила какой-то дополнительный смысл, но Прутик не смог понять какой. — Да и янтарь… Мыс Туманный не жилой. Слава о нём бродит недобрая. Поморцы стороной обходят, а эльфам… не будь тут портала… вообще бы не приезжали.

— Неохота туда идти, — отмахнулся Бор. — Сначала вот найдём Древо… решим гибберлингские вопросы, а вот потом, может, и заглянем.

— Ну, как хотите. Древо, так Древо…

Друид сощурил один глаз и негромко пропел:

Вырастало одно дерево

Одно дерево дубовое.

Сколь высокое, столь красивое;

Корни его в земле,

Ветви его в солёном море,

Вершина его в синем небе.

Тут Велеслав вновь зевнул. А с ним широко разинул пасть и его мишка.

— Ого! Сейчас и меня вдвоём проглотите, — попытался пошутить Бор, сам зевая.

Снова тронулись в дорогу. Но теперь не только северянин спотыкался, а и друид. Прутик настороженно глядел на своих товарищей, не понимая, что происходит. Где-то в глубине мозга мелькнула мысль: «А не съели ли эти двое чего-то не того? Откуда такая сонливость? Или на пару «дикой воды» напились?»

Становилось жарко. Или так казалось. Прутик не мог определиться. Его уши отчего-то нестерпимо «горели». Если верить бабским приметам, то его, видно, действительно кто-то вспоминал.

— Всё, привал! — крикнул сзади Бор.

— Согласен, — ответил друид.

Оба устало опустились на землю. Медведь недовольно рыкнул и ткнул носом своего хозяина. Друид сердито отмахнулся и устало растянулся под кустом.

Прутик поставил клетку и только сейчас заметил, что оставшиеся две птицы лежат навзничь, словно мёртвые.

— Что за ерунда? — пробормотал он, открывая дверку и вытягивая одно из неподвижных телец.

Сердце парня сжалось в комок. Он испуганно огляделся и решительно подошёл к Бору.

— Тут это… вот… гляди…

Но северянин даже глаз не открыл.

«Что такое? — смутился Прутик. Он осторожно потряс Бора за плечо, но тот не двигался. — Э-э, что происходит?»

Семён подумал о страшном, и приложил своё ухо к груди северянина. Сердце того билось… медленно, но билось… Скорее всего, Бор спал. Так же, как спал и Велеслав, лёжа головой на боку своего медведя.

Но почему эти двое не хотели пробуждаться? Это сильно встревожило парня. Он вскочил на ноги и растерянно заходил взад-вперёд.

«Что делать? Что делать?» — одна и та же мысль жалила мозг.

Никаких разумных подсказок в голову не приходило. И тут раздалось громкое карканье.

Прутик вздрогнул, обернулся: возле тела северянина скакали три жирные здоровенные вороны.

— Пошли прочь! — шикнул на них Семён.

Но птицы не собирались улетать. Они чуть подскочили к пареньку и ещё громче заорали.

«Уже примчались, гадины! — рассердился Прутик, ища глазами, чем бы в этих ворон кинуть. — О, Сарн, неужели птицы что-то чувствуют?»

Семён старался отогнать недобрые мысли. Сам выломал ветку и стремительно подошёл к птицам.

— Пошли вон! — прикрикнул он на них, замахиваясь.

Вороны не испугались. Они заорали своими противными голосами, прямо-таки кидаясь на парня. Одна из птиц раскинула крылья и стремительно бросилась в лицо Прутика.

Тот испуганно взвизгнул и закрыл руками глаза. В следующую секунду он свалился навзничь.

— Вставай! — послышался властный женский голос.

Он доносился откуда-то издалека. В голове стоял странный туман, мысли сбились.

Когда Прутик открыл глаза, то с удивлением увидел, что стоит на четвереньках, а в ладони у него не выломанная ветка, а «кошкодёр».

«Когда я его успел схватить?» — мелькнула мыслишка.

— Вставай! — вновь послышался властный голос.

Прутик оглянулся — никого.

— Не теряй времени, охламон! — продолжала командовать женщина-невидимка. — Чеши во всю мочь к Древу!

— Кто здесь?

— Я, — и тут же смешок. — Что у тебя в руке?

— Меч…

— Держи меня крепче.

— Кого?

— Меч, твою мать! — яростно крикнул голос.

— С кем я говорю? — Прутик поднялся и огляделся.

Ворон уже не было. Зато, в глаза бросилась… ожившая змейка на руке Бора. Она бесстрастно глядела на Семёна своими красными глазами-рубинчиками. При этом изредка шипела, высовывая маленький язычок.

— Какого… Что тут происходит?

— О! Прозрел! — хихикнул голос. — Живо иди к Древу! Иначе эти двое — Бор с Велеславом, отправятся прямиком в чистилище.

— Да кто же это говорит?

— Ну, ты охламон! Меня зовут Лютой. Это я у тебя в руках. И буду с тобой, пока мои братья сторожат сон хозяина.

Первосвет с удивлением поглядел на «кошкодёр».

— А что с ним, с Бором-то? И друидом?

— Сон… беспробудный сон… Вы шли да спотыкались. Глядели обо что?

— Нет.

— О кости… человеческие… Мы сейчас в таком месте, куда даже звери и птицы не забредают.

И только сейчас Прутик понял, что кроме шума ветра, он ничего больше не слышит. Бабочки не порхали, цикады не стрекотали… А вот медведь бодрствовал. Он приоткрыл один глаз и недовольно глядел на парня.

— А где все? — Прутик огляделся.

— Умерли… Ха-ха! — Лютая рассмеялась. — Ты собираешься идти?

— Зачем мне к Древу? И где его искать?

— Поверни на юго-запад… вон к тому грабу. Шевелись!

Прутик подскочил и послушно пошёл в указанном направлении. В его голове по-прежнему шумело. Уши всё также «горели», но в целом он чувствовал себя нормально.

— Мы пытались предупредить хозяина, но он словно оглох, — сердито бурчала Лютая.

— А ты… человек? — осторожно поинтересовался Прутик. — Я хотел сказать… Искра?

— Нет. Я следствие эльфийской магии. И не только её… Смотри под ноги!

После этих слов Семён споткнулся. А когда поглядел обо что — обомлел. Из земли торчала часть человеческого черепа.

— О, Сарн! Спаси и сохрани!

Пройдя саженей двести, Прутик очутился на краю обрыва. Далеко-далеко внизу, наверное, в версте отсюда, виднелось огромное… Нет! Просто гигантское дерево. Оно весьма значительно торчало над всем лесом.

— Это оно? — спросил Прутик.

— Оно… оно… Будь осторожен, когда начнёшь спускаться. Тут многие голову свернули.

— Спасибо, — испугано прошептал Семён.

И он медленно стал спускаться. Земля под ногами в буквальном смысле хотела выскользнуть, так и норовя отправить человека кувырком к подножью пригорка. Каким-то чудом Прутик пару-тройку раз избежал возможного падения.

Внизу парило, как в бане. Стояла лёгкая туманная дымка. Прутик взмок до последней нитки. Дышать было трудно.

Здесь, как и предупреждала Лютая, виднелись чьи-то останки. Гнилые кости, обтянутые истлевшей тканью. Иногда ржавые доспехи и оружие.

— Вот он — мыс Туманный, — несколько весело проговорила Лютая. — Иди по тропке и не сворачивай в чащу.

— Почему?

— Там кое-какие твари завелись… плотоядные…

И снова смешок. Казалось, что Лютой доставляет удовольствие попугивать парня.

С каждым шагом туман становился гуще. Прутик даже не успел сообразить, когда тот поглотил и его, и лес, и тропу под ногами. Мир потускнел и словно куда-то исчез…

Семён встал, как вкопанный. Вокруг него медленно-медленно копошилась белёсая мгла. Стояла тишина. Не было ясно, ни откуда Прутик пришёл, ни куда идёт. Не было даже ясно день сейчас или ночь. Парень полностью потерял ориентацию в пространстве.

— Что-то это мне всё не нравится, — пролепетал он, обращаясь к Лютой, ища в ней поддержки.

Где-то громко треснула ветка. Потом что-то зачавкало. От этих звуков по спине пробежал неприятный холодок.

— Иди, не стой на месте! — сурово сказала Лютая.

Тон её «голоса» заметно поменялся. И это ещё больше встревожило Семёна.

Несколько шагов и нога вдруг вляпалась во что-то липкое. Широкая слизистая полоса пересекала тропу, уходя в копошащиеся струи белесого тумана. Масса была весьма клейкой. Прутик даже с некоторым трудом оторвал стопу.

— Фу! — он зажал пальцами нос. Воняло чем-то тухлым.

Лёгкое шуршание справа заставило парня напрячь зрение. Ему показалось, что кто-то движется в его сторону. Рука с «кошкодёром» сама собой выступила вперёд.

Шурх-х-х… шурх-х-х… потом лёгкий свист… треск веточек и снова шурх-х-х…

Из перетекающих друг в друга клубов, вынырнула сероватая масса. Через несколько секунд стало ясно, что она вовсе не серая — в том вина проклятого густого тумана. Она имела ярко-малиновый цвет и двигалась прямо по тропе в направлении стоящего на ней человека.

Шурх-х… свист… шелест опавшей листвы… шурх-х-х… шурх-х-х… тонкий свист, — это смачно причмокивающее нечто продолжало уверенно ползти вперёд.

Прутик сощурился, пытаясь различить хоть какие-то детали. А когда это, наконец, удалось, он почувствовал, как его волосы встали дыбом. Ведь к нему приближался исполинских размеров слизень цвета сочного куска свежего мяса.

10

Прутика мутило. Видно всё же зацепила та последняя из жирных скользких тварей. Плюнула прямо в лицо, и хоть парень едва увернулся, в нос ударил неприятный кислый смрад, Семён чудом не развалился на земле. Устоял. А иначе сейчас бы его тело растянули бы по частям, и сожрали бы без стеснения.

Семён поглядел на изорванную рубаху, тускло блестевшую под ней кольчужку, на лезвие «кошкодёра», и брезгливо поморщился. Оружие из рук выпускать он не стал. В конце концов, не будь его, ему вряд ли бы удалось одолеть эту оголтелую стаю голодных слизней.

Парень стиснул зубы и упорно шагал вперёд. Туман меж тем редел и вскоре вовсе рассеялся. Стало даже легче дышать.

Прутик остановился, вытер рукавом пот со лба, а затем сделал глубокий вдох. Ему ещё ни разу не приходилось вот так по-настоящему махать мечем. Но, не смотря на это, Семён с удовлетворением отметил, что он не струсил и справился. Конечно, слизни это не стая волков, или шайка бандитов, однако опасность, исходящая от них, была весьма реальна.

«Интересно, что бы на это сказал Бор? — спросил сам у себя Прутик. Он оглянулся назад и прислушался. — Вроде, никто не преследует».

До Древа было не так уж и далеко: каких-то пару-тройку сотен саженей. Его могучая крона, похожая на гигантский шатёр, закрыла небо и солнце, создавая приятную прохладу. Тихий ветерок змейкой шелестел в высокой густой листве. Под ногами пружинила приземистая сочная трава.

Не смотря на все эти несколько ослабляющие внимание моменты, Прутик чувствовал странное напряжение. Ему казалось, что кто-то внимательно следит за его перемещением. Эту же мысль подтвердила Лютая:

— Не делай резких движений. Ему это не нравится…

— Кому? — одними губами прошептал Семён.

— Стражу.

И только «кошкодёр» это сказала, как Прутик заметил два громадных ярко-жёлтых глаза, внимательно уставившихся на незваного гостя. Ветки кустов «растворили» фигуру затаившегося зверя, так что понадобились значительные усилия, чтобы хоть что-то различить и понять.

Послышалось утробное урчание и вновь уши Прутика «запылали» огнём. Он осторожно, не делая резких движений, выставил вперёд руку с мечем.

Кусты раздвинулись и вперёд мягко и практически беззвучно выступил здоровенный котище. Прутику невольно подумалось, что длинная буроватая грива, делала похожей морду этого зверя на виденное парнем в Погостовой Яме бородатое солнце, нарисованное на стягах местных солдат. Взгляд Семёна приковался к огромным клыкам, похожими на короткие загнутые кинжалы.

«Это тебе не слизней лупить! — мелькнуло в голове Прутика. — Такая зверюга враз сожрёт и не подавится».

— Не трусь! — подала голос Лютая. — Гаркни на него. Что есть мочи гаркни!

Семён кивнул головой и сдавленно произнёс:

— А ну, брысь… иди отсюда…

Зверь оскалился, ещё больше обнажая свои страшные клыки.

— Да крикни же! — сердито буркнула Лютая.

— А-а-а-а…

Семён заорал, как резанный. Котище зашипело, прижало уши к голове, но больше вперёд не двигалось.

— А-а-а-а… Поди вон! — слегка махнул кончиком меча парень. Его голос стал по-женски визгливым. — Пш-ш-шёл! Он не слушается, — вдруг пожаловался Семён, одновременно понимая, как смешно выглядит со стороны.

Зверь вздыбил спину, стал боком и чуть отошёл назад.

Несмотря на страх, Прутик всё же попытался взять себя в руки.

«Да, я не воин… не силач, — мысли стремительно закружились в его голове, будто осенняя листва, поднятая резким порывом ветра. — И что же с того? Бежать?»

Прутик рассердился. И на самого себя, на своё малодушие. И на собственное физическое бессилие. Понятно, что вот он — конец… Один прыжок этой желтошкурой великанской кошки, и её мощные клыкастые челюсти разорвут тщедушную людскую плоть… Разрежут, как… как… И настанет конец…

О, Нихаз бы всё это побрал! — Семён сжал гарду «кошкодёра». — Зачем я послушался эту Лютую?

Прутик ни на что не надеялся, а болтовню оправдывающегося клинка, просто оборвал. Толку от неё никакого. Да и не надо его, Семёна, успокаивать. Он не маленький мальчишка. Примет смерть стоя.

И только это подумал, как тут же сознание наполнилось жалостью к самому себе. Ведь такой молодой, ещё ничего в жизни не повидавший…

Рука, сжимающая «кошкодёр», задрожала. Зверь пригнулся к земле. Какие-то секунды и он бросится.

— Ну, давай, скотина! — зло бросил Прутик. — Надеюсь, я тебе хоть усы подровняю…

«Обращаюсь к тебе, о могущественный Сарн, Бог Света! — залепетал под нос паренёк. Его руки дрожали, голос колебался. Слова молитвы давались с трудом. — Будь благосклонен к тому, кто в сию нелёгкую годину просит у тебя защиты! Убереги меня… и да пусть ярость… — Прутик запнулся. В оригинале надо было продолжить словами «ярость стихий», но сейчас речь шла об иной опасности. Семён быстро-быстро облизал губы и подправил молитву по-своему: — Пусть ярость дикого зверя уляжется… О, Сарн, будь милостив ко мне! Услышь мой ничтожный голос, ибо взывает к тебе твоё создание. Прошу, услышь мои молитву… Помоги изгнать прочь чёрный страх, изъедающий мой разум… разрывающий моё сердце!»

Слова нисколько не успокоили парня. Даже напротив — разволновали. Стало ещё больше жаль себя… такого молодого… ещё ничего толком не повидавшего и не познавшего.

Всё бесполезно! Нет силы в мече, нет спасения в молитве… и разум слаб… Он забился в уголок и отказывается мыслить. Всё бесполезно!

И сейчас… вот именно сейчас… придёт конец… Тело умрёт… погибнет разум… Искра умчится в чистилище…

О, Сарн! Да как же так? — Прутик плакал. Картинка перед глазами помутнела.

А зверь медлил. Может, чего-то ждал, а, может, игрался с жертвой. Оттягивал её конец, мучил временем. Секунды тянулись, словно года. Семён жутко потел и трясся…. трясся… трясся…

Но вот поднялся ветер. Он плюнул в лицо парня пылью, отчего тот резко зажмурился. И вдруг послышался тихий шёпот.

— Уймись! Пойди прочь!

Прутик живо прочистил глаза и огляделся. Котище сердито тряхнул хвостом и неожиданно быстро скользнул в кусты, из которых и появился.

— Нас приглашают, — подала голос Лютая. — Иди смелей.

— Кто? К-к-куда? — Семён недоумевал.

Он ещё раз осмотрелся и лишь потом позволил себе (да и то осторожно) пойти по направлению к Древу.

Тихий голос… шепот… словно порхающая меж цветов бабочка… Прутик даже на секунду замер.

«Странно… Тут никого, — думалось ему. — Неужели схожу с ума?»

И снова шёпот… разговор без слов… Он звучал прямо в голове, прямо под костьми черепа. Прутик удивлённо попятился.

— Обычный человек, — разочаровано проговорил неизвестный с тяжёлым вздохом. — Кто ты? Откуда?

— А ты кто?

— Я? — голос удивился. Потом послышался… смех. — Подойди ко мне, человечек. Удивительный человечек…

— К кому подойти?

Тут встряла Лютая:

— Тебя кличет само Древо, глупенький!

Семён задрал голову вверх и открыл рот. Он никогда не слышал, чтобы деревья разговаривали…

— Кто… кто тебя сюда привел? И зачем ты пришёл? — вновь послышался голос внутри головы Прутика.

— Да я сам сопровождающий, — со смешком отвечал Прутик.

— Неправда… сюда пришёл только ты…

— Но… но… я вовсе не собирался. Мы шли втроём!

— И где твои друзья?

— Далеко. Я их оставил спящими аж на пригорке.

— Вот видишь — спящими. Мой Баюн умелец, — весело сказал голос. — Его трудно побороть.

— Баюн? Это кто?

— Мой страж… тот, кто не хотел тебя пропускать.

— А, этот! — Прутик махнул в сторону кустов, где виднелись любопытные кошачьи глаза — Так это он приспал их? А как?

— На то он и страж, — и снова смешок. — А ты, как я вижу, одолел слизней, и даже самого жирного… главного из них…

— Кого? — растерянно заклипал глазами Прутик.

Он всё ещё никак не мог придти в себя. Стоял, крутил головой во все стороны, не решив, идти ли ему дальше, или нет.

— Слизней… этих жадных тварей… Они давно хотели полакомиться соками Древа.

Прутик тут же отметил этот странный оборот. Почему «соками Древа», а не «моими соками»?

А голос продолжал:

— Баюн своим урчанием распугал и приспал всё живое в округе. Окромя глухих слизней… И некому было спасти от них Древо… защитить… А тут явился ты!

— Бывает, — пожал плечами Прутик, все ещё не понимая, о чём он разговаривает с этим таинственным голосом. — А откуда тут такие твари? Я нигде о таких и не слышал, и не читал.

— В Темноводье много какой скверны развелось, — печально сказал голос. — Итак, зачем ты пришёл сюда?

— Я? Говорю же, что сопровождаю… И всё!

— А что нужно твоим друзьям?

— Ну… ну… я точно не скажу…

— Ладно, — мягко проурчал голос. — Я прикажу Баюну «отпустить» твоих друзей. Пусть идут, мы поговорим.

И «друзья» — Бор с Велеславом, пришли где-то аж через час. Их вид вовсе не указывал на недавнюю сонливость и расслабленность. У северянина вновь возродился его страшный взгляд, друид же тоже был не менее решителен. Оба выглядели довольными.

Однако Прутику тут же подумалось, что это «довольство» — лишь внешний лоск. Всё же эти двое были несколько раздосадованы, и скорее всего от того, что Семён каким-то непонятным образом избежал последствий «урчания» Баюна, не поддался сну. А вот они, тёртые калачи, не смогли устоять… Прутик даже тайно загордился собой.

Обожжённые ветрами и исцарапанные морозами щёки Бора отчего-то стали ещё более красными. На них чётко проступили тонкие чёрточки капилляров. Завязанные на макушке в тугой узел волосы растрепались. И вообще Семёну вдруг показалось, что северянин пытался всячески скрыть эдакую внутреннюю напряженность.

Он деловито приблизился к Прутику и забрал свой «кошкодёр». Черты его лица заострились, в глазах блеснуло волнение.

Выглянувший из кустов Баюн, недовольно фыркнул и обнажил желтоватые клыки. В ответ ему рыкнул медведь Велеслава, и котище в мгновение ока скрылся с глаз.

— Я не ошибся, утверждая, что тебя необходимо взять с собой! — ухмыльнулся Бор, обращаясь к Семёну. — Что ты нам пригодишься.

— Ну, да, — согласился друид. — Я был не прав, признаюсь…

— Имеющий глаза, да узрит, — весело отвечал северянин.

Эти двое — Бор и Велеслав, загадочно переглянулись друг с другом.

— Я не понял вас… Вы… вы… знали что? — растерянно пробормотал Семён.

— Мы предполагали, что ты станешь нашим «ключиком», — отвечал друид. Он мягко улыбнулся и повторился: — Я - проводник, а ты, друг мой, «ключик» от сего места…

Семён заклипал глазами, глядя то на северянина, то на друида.

— То есть… то есть… вы знали, что тут… тут такое… И что я… сам…

— Догадывались, — вставил своё слово северянин. Причём тоном, отрезающим всякие возражения.

Но Семёна кинуло в жар и он рассерженно бросил:

— А если бы у меня ничего не вышло? Если бы меня сожрал этот страж? — парень раскраснелся, разволновался.

— Не сожрал бы! — хлопнул его по плечу северянин.

— Вы оба… вы оба просто… омерзительны!

— Ого, какой слог! — добродушно рассмеялся Бор. — Привыкай, что в этой жизни нас всех используют. А вообще, ты молодец! Вороны были правы, когда советовали более внимательно приглядеться к тебе.

— Ну как, познакомился с местным духом? — поинтересовался друид, направляясь поближе к необхватному стволу Древа.

— С кем? — переспросил Прутик.

В этот момент дорогу и ему и друиду преградил северянин. Он жестом приказал оставаться на месте, и сказал, что лично подойдёт к Древу.

Велеслав недовольно поморщился, но послушался. Он чуть полуобернулся к Прутику и ответил через плечо:

— Местного духа…

— Вы имеете в виду голос Древа? — спросил парень.

Ему, вообще-то, не хотелось сейчас видеть ни Бора, ни друида. Семёна кинуло в жар, в голове плясали бесы.

— Он так представился? — несколько лениво поинтересовался Велеслав.

— Ну… не совсем…

— Пхе! Это, друг мой, дух сего места. Ты ведь у нас обладаешь особым даром: видеть невидимое, слышать неслышимое.

Друид рассмеялся. Но по-доброму, без злобы и поддевки. Но Семён ещё больше рассердился.

Северянин это заметил. Наверное, поэтому решился на откровенный разговор:

— Понимаешь, друг мой… всегда есть обстоятельства… Как же Бернар их называл? — Бор щёлкнул пальцами, словно это как-то ускоряло память. — Э-э… э-э… Обстоятельства… непреодолимой силы… Точно так!

Прутик был сосредоточен. Он глядел то на северянина, то на стоящего с боку Велеслава. Его вдруг начали пугать предстоящие объяснения.

— Это, как оступиться на ровном месте, — продолжал Бор. — Хотя на самом деле, когда уже позже осмысливаешь произошедшее, то приходишь к удивительному выводу: какая-то мелочь испортила всё дело. Бывает так, а?

И друид, и парень кивнули.

— Но если ты предугадал и вроде как предостерегся, то тут же возникает куда более утончённые «мелочишки», которых тяжело победить. И дело всё одно рушится…

— К чему эти измышления? — нетерпеливо спросил Семён.

— К тому, что надо позволять этим обстоятельствам случаться.

— Но тогда же…

— Тогда, ты должен успеть овладеть ими, да и именно в тот момент, когда они расслаблено ставят подножку. Я говорю о тебе, Прутик. Да-да, о тебе…

— Я вас н-н-не понимаю, — испугался парень, чуть заикнувшись.

Он стал искать взглядом поддержки у друида, но тот лишь усмехнулся в усы.

— После той стычки с пауком, я лишь больше утвердился в своей правоте. Боги ещё раз показали мне, что дали спасительные «соломинки», чтобы я не ушибся… чтобы не сломал себе шею…

— Соломинки?

— Тебя и… Первосвета, — Бор рассмеялся. — Конечно, я только-только учусь, но… но результат меня уже радует.

— Бор хочет сказать, — вступил в разговор друид, — что он выступил своего рода манком, на который позарились эти самые «обстоятельства».

— Да, — кивнул северянин. — Прутика в расчёт не взяли. Как и Первосвета… Кстати, он «освободил» Гневливца, — северянин довольно рассмеялся.

— Что? — тут пришёл черёд удивляться Велеславу.

Бор довольно потёр руки и вдруг сказал:

— Ну, а третья моя «соломинка» — это Велеслав…

— Чего вдруг? — неожиданно возмутился друид.

Семён перестал понимать сути разговора. Было только ясно одно — его использовали, причём без его же ведома.

— Я и сам был такой «соломинкой», — несколько грустно продолжил Бор.

— Для кого, позвольте спросить? — съехидничал друид.

— Для богов…

— Для обоих, что ли?

— Велеслав, не будьте глупее, чем кажетесь. Я вам не раз пытался сказать, что все мы служим обоим богам.

— Н-да… трудно не согласиться!

Друид хмыкнул, но, не смотря на ехидный тон, стало ясно, что он все понял.

— А теперь? Что поменялось теперь? — спросил Велеслав, явно перехватывая вопрос у Прутика, который так и крутился у него на языке.

— И это я вам уже говорил… когда-то… Здесь в Темноводье, пробудилась третья сила…

— Здесь?

— Ну… именно тут она весьма явно проявилась… Мне приходилось с ней столкнуться в Сиверии… частично на Новой Земле…

— И что это за сила?

— Лично я предполагаю… я предполагаю, что это Тэп.

— Кто? Что? — друид сто раз поменялся в лице. — Да вы понимаете… понимаете, с кем его равняете?

— А вы?

— Пхе!

Друид отошёл в сторону. Прутик растерянно поглядел на обоих своих товарищей, чувствуя себя лишним.

Бор слегка улыбнулся, и, посчитав разговор оконченным, подошёл вплотную к стволу Древа. На его фоне он выглядел жалким муравьишкой, заползшим на бревно. Северянин коснулся рукой до выщербленной коры, задрал голову вверх и, кажется, что-то зашептал.

— Пусть тебя не смущает его внешний вид, — махнул головой в сторону северянина Велеслав. — Бор — не человек.

— А кто? — не понял парень.

— Боги его знают, кто он на самом деле… Мой друг — Непоседа, гибберлингский Старейшина, говорит, что в жилах Бора святая кровь единорогов. А его сердце принадлежит самому Великому Дракону…

— И что это значит?

— Пхе! Если бы я точно знал… если бы я вообще что-то знал!

— А что говорит по этому поводу ваш Старейшина?

— Его больше заботит тот вопрос, даст ли Древо своё Семя.

Друид тихо рассмеялся и вдруг заметил:

— Как нам с тобой сказал Бор: «Имеющий глаза, да узрит»? Так?

— Наверное… похоже, что так…

— Что ж, вот и будем с тобой глядеть да разбираться… сами…

В это время северянин развернулся и стал отмеривать шаги на юг.

— Что он делает? — поинтересовался парень.

— Ищет нам безопасное место.

— Безопасное?

— Пхе! Ты наивно думаешь, что тут, под сенью Древа, нам ничего не угрожает? Дело не в том страже, что так тебя испугал. И не в тех слизнях, которых ты одолел в лесу. Сегодня мы с тобой можем оказаться свидетелями такого… пхе!.. такого, чего не видел ни один из смертных… Это Древо жило ещё до Катаклизма. Оно ведает много такого, что мы с тобой даже и представить не можем.

Сказано это было без пафоса и именно из-за этого по спине Семёна пробежал неприятный холодок.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил Прутик.

— Я же друид… В старые времена мы жили в таких вот лесах.

— В старые времена? Это тоже до Катаклизма?

— Да-да…

Бор остановился и жестом подозвал своих товарищей. Сам же, не дожидаясь их, стал разводить костёр из своих зачарованных стрел.

— Оставайтесь тут! — сурово сказал северянин, когда друид со своим медведем и Семён приблизились к нему. — Располагайтесь, дело нам предстоит долгое.

Тут Бор вдруг стал разоружаться. Он сложил всё оружие в одну кучку, потом что-то поправил в ней. Отошёл в сторонку, поглядел и снова вернулся, чтобы поправить.

Семён попытался понять, что происходит и только спустя какую-то пару минут вдруг понял, что видит перед собой стилизованный знак Арга.

— Это и есть безопасное место? — спросил друид, оглядываясь по сторонам.

— А ты не чувствуешь? — хмыкнул Бор.

И тут Прутик вдруг понял, что уже не испытывает мандража. Что его окутало некой уверенностью и спокойствием. Стало значительно легче на душе.

Северянин меж тем разделся до пояса, скинул торбазы, и вытянул из костра небольшой уголёк.

— Твой мишка может сплоховать, — сказал Бор друиду. — Я дам вам ещё одного защитника.

С этими словами он надрезал ножом руку, сжал в той уголёк и что-то зашептал. Прутик даже наклонился вперёд, чтобы услышать что именно говорит северянин. А тот резким движением отбросил в сторону дымящийся уголёк, который в мгновение ока обернулся огневолком.

— Хфитнир, сядь здесь! — властно указал место северянин.

Потом он снял с руки серебряную змейку, а с пальца кольцо. Никто и ничто не должно было ему мешать.

— Много же у тебя помощников, — усмехнулся друид.

Бор сделал вид, что не заметил колкости в словах Велеслава. Он стряхнул капли крови в огонь, который вспыхнул и жадно потянулся к северянину. Прутику даже показалось, что он ластится, как щенок.

Но этого не могло быть по-правде. Это было марево, — убеждал себя парень.

Бор подошёл к Велеславу и протянул ему руку в требовательном жесте.

— Ты уверен? — несколько недовольно спросил друид.

Бор молчал. Он сурово глядел в глаза Велеслава.

— Да ты безумен! — как-то испугано воскликнул друид. — Неужто действительно смерти не боишься?

Северянин побледнел. Его глаза нервно забегали.

— Кончай болтать! — резко отрезал он.

Прутик вдруг осознал, что Бор боится. Но тут и парадокс: он этим и живится. Ощущение такое, словно он испытывает… судьбу… богов… Словно хочет найти тот предел, за который он не сможет перешагнуть. И явно этот «передел» не здесь… и не сейчас… А боги его знают где!.. и когда…

— Ну же! — нетерпеливо затряс рукой северянин.

— Ладно, — сдался Велеслав. — «Соломинка». Значит я тоже «соломинка»… Ты, полагаю, знаешь что делаешь…

Друид полез в свою котомку и вытянул флягу в которой держал «дикую воду». Бор резким движением забрал её и тряхнул, определяя на слух количество жидкости внутри неё. Судя по лицу, северянина удовлетворил результат проверки.

Но он снова протянул руку и подёргал пальцами, мол, давай ещё.

Прутик удивился. Он вообще глядел на это всё, словно на какой-то диковинный сон.

— Что? — скорчил непонимающую ничего мину Велеслав.

Но он явно перебарщивал с мимикой. Даже слепому становилось ясно, что он прекрасно знает, чего хочет от него Бор.

— Пхе! Ладно! — процедил сквозь зубы друид, вновь ныряя в свою котомку.

Несколько секунд и он вытянул ещё одну небольшую флягу.

— С Кудыкиной плеши? — спросил Бор.

— Да, — недовольно отвечал друид. — Но я бы не советовал смешивать эти «дикие воды».

Северянин не ответил. Он нервно облизал губы и присел у костра.

— Не жалей, что я их забрал, — сказал он друиду. — Ведь для того ты и наполнял их.

— Для того, — кивнул головой Велеслав. — Знал бы Фродди Непоседа каких усилий мне это стоило. Прокрасться и набрать «дикой воды»… это дело весьма трудное… и опасное…

— Я скоро уйду к Древу, — чуть-чуть взволновано сказал Бор, глядя на ластящиеся языки пламени. — А вы… оставайтесь здесь. И это не просьба!

— А что может случиться? — поинтересовался Прутик, хотя понимал, что ему никто не ответит.

Он вдруг понял, что больше не слышит таинственного голоса. Что молчат также и колдовские мечи северянина. И что вообще уже наступил вечер.

«Так быстро?» — удивился парень, оглядываясь по сторонам.

А Бор по-прежнему сидел у костра и чего-то ждал. Зажатые в руке фляги с «дикой водой» из обоих источником Темноводья, волей-неволей притягивали взгляд Прутика.

— Сегодня будет звездное небо, — вдруг сказал друид, махая рукой ввысь. — Ясное звездное небо…

Семён поднял голову, но ничего кроме кроны не увидел. Начинало стремительно темнеть.

Бор выдохнул и встал. Он неторопливо отряхнул колени, и, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал:

— Первосвет, как я уже говорил, справился с моим заданием. Этой ночью сюда наконец-то заглянут единороги… Ну, и не только они.

Северянин развернулся и ушёл к Древу. Там он присел прямо у ствола, лицом к нему. И как догадался Прутик, Бор стал пить из фляг с «дикой водой».

11

…Кажется, впереди забрезжил свет… тусклый, желтоватый свет… Я так устал брести в этой темноте, изредка на что-то натыкаясь, словно слепой щенок, поэтому с радостью воспринял перемены. И тут же свернул: скорее к нему, скорее к свету.

Тот тихо мерцал, становясь всё больше. Лишь спустя какую-то минуту-другую, я понял, что вижу огонёк свечи… свечей… Они стояли на каменном помосте, освещая лишь небольшой пятачок пространства. Тут же в голове мелькнуло, что подобное мне уже доводилось видеть… Но где? Неужто в каком-то храме? Или… в чистилище?..

Нет, нет… не может быть…

И хоть я ускорил шаг, но как назло, дорога казалась очень долгой. Тоненькие огоньки печально приплясывали, маня к себе. Судя по всему, складывалось так, что я мог идти к ним годы. Но стоило протянуть руку и как бы схватиться, и вот через мгновение меня унесло вперёд. Да так сильно, что… куда-то выбросило.

Здесь было светло. Я зажмурился, а когда вновь осторожно приоткрыл глаза, увидел, что сижу возле какого-то невероятно толстенного дерева.

— Смотрите, он моргает! — раздалось рядом.

Голос принадлежал Прутику. Он был весьма громким и звонким, так что я невольно скривился.

— Зачем так кричать? — сказал ему… хотел сказать…

Во рту пересохло, из горла не вырвалось ни слова, только глухой хрип.

Тело затекло, руки-ноги не слушались. Они будто были налиты свинцом. Кажется, я невольно простонал и в следующее мгновение упал на траву.

Перед глазами маячил высокий зелёный купол Древа. Сквозь листву пробивались пятна нежно-голубого неба.

— Возьми! Выпей! — перед глазами замаячила физиономия друида.

Он влил мне в рот чего-то терпкого, похожего то ли на перебродивший квас, то ли на своеобразное пиво, продолжая постоянно повторять, мол, давай-давай пей.

— Полегчало? — спустя минуту спросил он.

В голове действительно настало прояснение.

— Полегчало. А у вас всё… в порядке? — поинтересовался я, пытаясь присесть.

— Пхе! Можно и так сказать.

Я сощурился, сосредоточился… Нельзя было потерять, выбросить из памяти ни одного мига, из тех что я провёл ТАМ… в этом загадочном «там»…

Велеслав, словно поняв мои мысли, тут же сказал:

— Расскажи… так ты ничего не упустишь… Обычно, беседа помогает упорядочить мысли. Помогает выстроить цельность картины.

— Я хочу есть. Очень хочу есть…

— Это и не удивительно! Ты… «отсутствовал» двое суток, — друид улыбнулся. — Это не так уж и долго… Говорят, легендарный первочеловек по имени Бёрр тоже как-то провёл в Живом лесу без еды и воды двенадцать дней.

— Причём тут Живой лес… Да и в сказках не такое бывает! — отмахнулся я, поднимаясь на свои «деревянные» негнущиеся ноги.

Велеслав отчего-то слишком уж весело рассмеялся. Я покосился на Прутика: тот по-прежнему выглядел взволнованным. Было заметно, что парень хочет что-то сказать, но сдерживается.

Друид некоторое время рылся в своей котомке, а потом протянул мне из неё кусок вяленого мяса и сухари. Ел я жадно, запивая всё это друидской настойкой.

Прутик и Велеслав стояли в сторонке. По их лицам явно читалось, что они страстно желают узнать о моих «приключениях». Но вот я не очень-то желал ими делиться.

Сам же при этом пытался найти точку отсчёта. Но как не старался, за оную мог взять только факт своего прихода (откуда?) к тому необычному «перекрёстку».

Ещё раз сосредоточившись, я попытался восстановить картину.

…В серой мгле того странного места, виднелся абсолютно гладкий рукотворный обелиск из темного камня. На нём были выбиты ровные строчки какого-то послания, или сообщения. Язык был мне не известен.

Влево и вправо от сего места, изгибаясь змеями, разбегались узенькие каменистые тропы. Они выглядывали среди торчащих, будто диковинные грибы весьма причудливой формы, валунов. Было видно, что этими тропами пользовались частенько.

Я крутил головой, не в силах решиться, куда следовать дальше. При этом зачем-то стал принюхиваться, и в последнюю секунду сообразил, что… что я — не человек… что у меня не руки, а какие-то когтистые звериные лапы, но при этом с длинными узловатыми пальцами… а сзади торчит хвост…

Тьфу ты, нелёгкая! — я поморщился. — Что за мерзость!

Видение тут же исчезло. Перед глазами были обычные человеческие руки, только грязные. Сам я был одет в какие-то лохмотья. За плечом висели связанные вместе сапоги…

Откуда я иду? Куда? И вообще, кто я такой? — эти мысли вихрем пролетели в сознании, и тут же развеялись. Их место занял неясный страх.

Я на несколько секунд (так мне показалось) закрыл глаза, а когда снова их открыл, то понял, что мир вокруг чуть-чуть преобразился. Во-первых, тропы стали шире, валунов меньше, и большинство из них поросло буроватым лишайником.

Сколько же это времени прошло? Неужто я заснул? Если да, то выходит на годы…

Рассуждать разумно было сложно. Что-то постоянно отвлекало, и я мог по несколько раз возвращаться к одной и той же мысли.

Обелиск потемнел, буквы на нём потускнели и даже истёрлись. Я же чувствовал себя вполне отдохнувшим. Попало и чувство неясной тревоги… вернее, оно притупилось… Стало безразлично.

Я ещё раз огляделся и пошёл направо. Тропы на вид были одинаковыми, поэтому особого смысла в выборе направления не было. Двинулся, что говорится, наобум.

Мне по-прежнему было абсолютно не понятно, где я нахожусь. Над головой было тёмное небо, шагах в двадцати от тропы растянулась непроглядная серая мгла. Ни ветерка, ни звука… всё недвижимо… И только я в одиночестве бреду по виляющей из стороны в сторону тропе…

Я? А кто я? — вот тут мне стало страшно. Память не могла выдать ни одного воспоминания.

И тут через тропу промчался небольшой мохнатый зверёк. Он сделал несколько стремительных прыжков, прежде чем снова раствориться во мгле. На ум пришла мысль, что зверь весьма схож с зайцем… А ещё вдруг подумалось, что он пересёк мой путь слева направо… а это явно недобрый признак…

Я остановился, огляделся. От обелиска отошёл не так уж и далеко — шагов на сто. Может вернуться, пойти другой дорогой?

В иное время, я бы плюнул и двинулся бы дальше, но сейчас… сейчас всё казалось не таким уж простеньким… И к тому же, моё сознание находилось в неком встревоженном состоянии. А откуда исходила тревога — было непонятно.

Вернувшись назад, я ещё раз подошёл к строчкам, провёл по буквам рукой и тут же ощутил лёгкое тепло, исходящее от них.

«Направо пойдёшь — коня потеряешь, — вспомнилось ни с того, ни с сего. — Гм! Может, тут именно это и написано? Какую тогда стезю выбрать? Стезю Правды? Стезю Кривды?»

Пока это думал, уж на левой тропе появился всё тот же мохнатый зверёк. Он сел посреди неё, словно преграждая дорогу.

«Заяц, — определил я. — Точно, заяц. Вон как ловко ушами шевелит… Так-с… Значит, мне остаётся дорога прямо — Стезя Мудрости».

Стало смешно. Надо же, какая символичность!

Огляделся — и вдруг понял, что от обелиска ведёт и третья тропинка. Но она была едва-едва заметна. Вся поросшая жесткой бурой травой, так что не удивительно, что я её раньше не замечал.

— Итак, прямо пойдёшь…

Закончить не смог — не вспомнил…

— Эй, Бор! — кто-то тронул меня за плечо.

Я тряхнул головой, отгоняя сонную муть. Рядом стояли Велеслав и Прутик. Оказывается, что я уже доел мясо, и теперь сидел с глупым видом на земле, глядя в пустоту.

— С вами всё в порядке? — спросил Семён.

Я встал, огляделся и отошёл шагов на двадцать вправо. Прутик и Велеслав засеменили следом за мной. Они, молча переглядывались друг с другом, явно считая, что я немного не в себе.

— Вот тут! — я топнул ногой по земле.

Друид и Прутик уставились в указанное место, да так пристально, словно увидали там горстку золота.

— Что «тут»? — первым спросил друид.

— Копайте тут…

— Чем?

Я обернулся и свистнул. Хфитнир, сидящий далеко в сторонке, резво поднялся и подбежал ко мне. Потом огневолк без всякой команды принялся раскапывать землю. А через несколько секунд к нам, переваливаясь с боку на бок, приблизился и медведь. Он неохотно принялся тоже раскапывать яму, при этом ворчливо порыкивая.

Я устало присел на задницу и мозг сам собой отключился, снова возвращая меня к той тропе.

…Помню, что мне всё время казалось, будто справа кто-то есть… И этот кто-то (а, может, и что-то) явно «виделось» периферией глаза. Но каждый раз поворачиваясь, я никого и ничего не находил. Но вот именно сейчас на каком-то подсознательном уровне ощутил чужое присутствие.

Из серого тумана выступил пока ещё тускловатый белый свет. Он медленно приближался к тропе. А я ждал, не двигался.

Не знаю, сколько прошло времени, тут всё казалось очень долгим… и вот мгла расступилась, и глазам предстал огромный единорог. Невероятно огромный.

Он приблизился и, словно здороваясь, махнул головой. Тусклый свет исходил из его длинного рога. Зверь встал на одно колено, словно приглашая меня сесть ему на спину.

Я тут же вспомнил (и откуда, только?), что этого единорога зовут Гневливец. Он стоял и ждал, когда я соизволю взгромоздиться ему на спину.

Мои колебания разрешились через несколько секунд. Мгла слева от тропы заколебалась, словно ожила. Какая-то часть стала тёмной, будто надвигающаяся грозовая туча. И вот — к нам вышел… Вернее, я сначала ощутил ещё чьё-то присутствие. А потом туман расступился и из него стремительно появился невероятных размеров чудище. Оно расправило крылья и тут же сделало пару глубоких взмахов.

Дракон. Я сразу ощутил мощь этой твари. Серебристая чешуя тускло отбликивала светом от рога Гневливца.

Итак — справа от меня единорог, слева — дракон… Их сердитые взгляды словно говорили: «Ну, кого ты выберешь, приятель?»

Я понял, что это ловушка и, стараясь ни глядеть ни на кого из этих двоих, двинулся дальше.

«Быстрей бы дойти!» — крутилось в голове. А самого аж трусило от переполняющих душу эмоций.

И тут же: а куда я иду? Куда так бегу? — ответов не было.

Мы все втроём продолжали двигаться вперёд. Чудища шли поодаль…

Медведь громко рыкнул и отодвинулся. Я вышел из оцепенения и поднялся. Из выкопанной глубокой ямы потянуло сыростью, гнилью… Хотя, мне думается, это было порождением моего воображения.

Хфитнир заурчал и в один прыжок выбрался наверх. Внизу виднелся ещё не до конца освобожденный от земли человеческий скелет.

— Ого! — вырвалось у Прутика.

Действительно «ого»: скелет был огромен. Он лежал со скрещёнными на груди руками, а в его кистях был зажат небольшой белый камень, отдалённо смахивающий на яйцо.

— Кто он? — послышался дрожащий голос Прутика.

— Пхе! Это Бёрр, — буркнул в ответ друид. — Народная молва гласит, что его похоронили под одним из Древ Живого леса…

Я осторожно спустился и почти что вырвал гладкий каменный овал из рук гигантского скелета.

— Что это? — снова спросил, дрожащий от трепета, Семён.

— То, что просил для своего народа Непоседа, — ответил я, прикидывая вес «яйца».

— Семя Великого Древа? Странное оно… какое-то, — на лице Семёна отразилось неверие.

— Пхе! А ты что ожидал увидеть? — друид усмехнулся и тронул пальцами поверхности белого камня.

Я протянул Семя Велеславу и вылез из могилы.

— Как вы знали, где искать? — не отставал парень.

— Как? — переспросил я, глядя вверх на могучую тугую крону.

…В синеющей дали едва-едва наметились туманные очертания какого-то громадного дерева. Тропа явно вела к нему. Тут уже не было никаких сомнений.

Мгла рассеялась. Оба чудища — дракон и единорог, продолжали идти вместе со мной. Я невольно любовался ими. Их тела были настолько полны изящества… и ещё эдакой дикой красоты… нескрываемой силы… Как тут не восхищаться!

Чем ближе мы подходили к дереву, тем яснее мне становилось, что оно огромно. Отчего-то на ум пришло сравнение с горой.

Что-то заставило меня оглянуться. И тут я с удивлением увидел, что нет ни единорога, ни дракона. Что я одиноко бреду по извилистой каменистой тропе, тонкой лентой вьющейся среди этой нелюдимой мрачной местности.

Чем ближе я подходил к дереву, тем больше понимал его истинные размеры. И вот, когда до него оставалось не более полуверсты, в высоте грязного мглистого неба вспыхнул стремительно падающий вниз огненный шар, вокруг которого закружилось с дюжину громадных теней, отдалённо смахивающих на драконов. Казалось, они пытались остановить падение этого жуткого небесного пламени. Тени отчаянно кидались на шар, но было понятно, что они ничего не могут сделать.

В какой-то момент трое из них поднырнули под огонь. В следующее секунду тот взорвался снопом искр, а ещё спустя мгновение шар разлетелся на части, а те три тени ярко вспыхнули и камнем упали вниз. Один из кусков небесного пламени, похожий на белогривого единорога, со страшным свистом влетел в ствол дерева, и на нём тут же появилась длинная трещина. Из неё мне в глаза ударил ослепительный свет. Такой ослепительный, что пришлось закрыть лицо руками.

Когда я снова смог открыть глаза — мир вокруг преобразился. В нежно-голубом небе, освещаемом золотой монетой солнца, носились разноцветные стаи птиц. Земля была укрыта изумрудным травяным одеялом, по которому скакали какие-то звери. А у широкой трещины ствола, из которой бил всё тот же яркий свет, стояли какие-то люди. Было слишком далеко, чтобы я смог разглядеть их, но в сознании вдруг родилась чёткая уверенность, что это эльфы… а ещё краснокожие джуны… они стояли чуть поодаль… особняком…

Но вот, неясно откуда, может быть из-за ствола, появилась ещё одна фигура. То был высокий длинноволосый человек. Он нёс в руках сумку из серебристой струящейся ткани. Все — и эльфы, и джуны, и ещё какие-то неясные существа — хлынули к нему. А улыбающийся незнакомец неспешно опускал правую руку в нутро своей сумки, потом что-то доставал оттуда и также неспешно отшвыривал в сторону.

Помню, что и самому захотелось приблизиться, поглядеть, что прячется в дивной сумке, но глазам каждую секунду становилось всё невыносимей из-за ослепительного света, льющегося из трещины. И чем пристальней я приглядывался, тем тускнее становился мир вокруг. Тем нечётче виднелись предметы, вещи, существа.

А потом… потом был бесконечный путь назад… Я так устал… устал брести в этой темноте, постоянно на что-то натыкаясь. Очередное падение и… я проснулся.

Тело от неподвижности замлело. Кажется, был глубокий вечер. Недалеко потрескивал костёр, возле которого молча сидели Семён и Велеслав. Я не стал показывать им, что уже пробудился.

— Мне нравится ранняя осень, — тихо произнёс Прутик. Очевидно, я услышал продолжение его беседы с друидом. — Когда листья на деревьях только-только начинают желтеть… воздух не такой холодный… Тогда небо таких необычных красок… А иногда идёт тихий печальный дождик… изморось… Вижу себя у окошка… под крышей сарая Овсова. Снаружи тихо… чуть накрапывает… По поросшей мхом черепице скребётся ветками толстая берёза…

— А я как-то никогда и не задумывался, что нравится мне, — прервал воспоминания голос Велеслава. — И где именно…

— Вы бывали на многих аллодах? — осторожно спросил Прутик.

— Бывал, — неопределённо ответил друид.

— А на Ингосе? — Семён после этих слов махнул головой в мою сторону.

— Что? — Велеслав повернулся к пареньку и как-то даже в некотором роде по-совиному заклипал глазами.

— Ну… на Ингосе… какая там природа?

— Чего тебе вдруг эта дыра заинтересовала?

— Так… просто так… Удивительно!

— Что тебе «удивительно»? — безразличным тоном спросил друид.

Он поправил ветки в костре и покосился в мою сторону.

— Каким мир был до Катаклизма, — ответил парень несколько мечтательно.

— Каким? Думаю… суровым…

— Почему?

— Ибо таким его создал Сарн.

— А мне думается, что Бог Света сотворил его прекрасным, а вот Бог Тьмы всё испоганил.

— Это примитивные рассуждения, — сердитым тоном ответил Велеслав.

Его медведь тут же глухо рыкнул, словно поддакивая хозяину.

— Отчего же! — возмутился Прутик. — Сарн… он как бы закрывает собой весь мир, стараясь не пускать сюда разрушительную Тьму.

Друид рассмеялся.

— Ты наивен… как, впрочем, и все люди. Сарн подобен улитке, что не может покинуть свою раковину. Она ему и дом, и тюрьма…

— Ха! Ну, вы сравнили! Дом и тюрьма! Выходит, он своего рода заложник самого себя?

— Возможно — так, а возможно, что его загнали в эту «раковину».

— Кто?

— Ну… например, Нихаз.

— Зачем?

— А зачем садят в тюрьму?

— Да ну! Он бог! Может поступать, как ему заблагорассудится. Нихаз ему не указ! Он его противник… наверное, равный по силам.

— Пхе! Может быть… может быть… Вот твой друг, Бор, точно должен знать.

— Почему вы так решили?

— Чутьё, — тихо рассмеялся друид.

— Ну вы ведь сами не верите ни в Нихаза, ни в Сарна? Так? Вы ведь недавно об том рассказывали…

— Я говорил не совсем об этом.

— А что вы думаете про того… мертвеца, что покоится под Древом? Про Бёрра?

— А что про него думать? — удивился Велеслав.

— Он тоже был из ваших? Из друидов?

— В некотором роде… Он был первым, кто насадил Живой лес.

— А зачем это ему?

— Так создавался Сарнаут…

— «Раковина»?

— Пхе! Вот что, друг мой, скажу тебе то, что не пишут в книжках: изначально вокруг была лишь Тьма. И Свет не мог дотянуться до всех пределов этого мира, ибо был спрятан внутри… «раковины»… А тёмные стражи, вы их зовёте Драконами, всячески не давали тому поменяться… измениться… Но вот во Тьму ворвались единороги, заключённые в небесном метеорите. И один из них…

— Гневливец?

— Верно. Своим волшебным рогом он расколол «раковину» и выпустил Свет.

— Сарна?

— Мы, друиды, обычно говорим о Свете и Тьме. Никаких богов, помнишь?

Велеслав на некоторое время замолчал. Сквозь полуприкрытые веки, я видел, как он возится у костра, подбрасывая ветки.

— Когда пришли единороги, они одолели трёх стражей.

— То бишь троих из двенадцати Драконов? А почему вы тогда удивились сему числу, когда я рассказывал о том, как образовался год?

— Дело в том, что я и сам не особо вникал в суть наших, друидских, повествований. Как будто у меня были замылины глаза… Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю?

— В некотором роде, — кивнул Прутик.

— И вот, — продолжил рассказ Велеслав, — один из павших, Серебряный Дракон, проникся благостью Света.

— Это как?

Друид пожал плечами, а сам сказал следующее:

— Он обратился в первочеловека… в Бёрра.

Прутик несказанно удивился. Он какое-то время произносил только восклицания, а потом задумался и замолчал. Велеслав тоже безмолвствовал.

Мне страшно хотелось потянуться. За всё время этой беседы, я всячески сдерживался. Но вот теперь решил «проявиться»: потянулся и тут же сел.

— О! Проснулся, — усмехнулся Велеслав.

— Где Семя подевалось?

— Я его прибрал.

— Ты сам его доставишь Непоседе? — спрашивал я, вновь ощущая голод и жажду.

— Если желаешь…

— Пожалуй, было бы неплохо. У меня… у нас с Прутиком в Темноводье ещё кое-какие дела.

— И куда вы с ним отправитесь?

Я полез за едой. От голода аж подташнивало.

— К поморцам, — бросил через плечо друиду. — Дорогу покажешь?

— Угу, — буркнул друид.

Он тут же встал и пошёл к своему медведю. А я жадно впился зубами в мясо. А когда вдоволь насытился, вновь завалился спать…

12

Утро пахло набухшей от влаги сырой землёй, густыми запахами трав, чуток горчило полынью. В сизом безоблачном небе, появилось холодное солнце. Оно золотом окрасило верхушки деревьев, коньки покатых крыш, далёкий купол слободкинской колокольни. До слуха доносилось мычания недоенных коров, где-то весело повизгивали свиньи, надрывно кукарекали пропитыми голосами местные ободранные голодранцы-петухи, наперебой перекрикивая друг друга. В Жабьей луже гоготали довольные гуси.

Первосвет закрыл глаза, втянул носом тугой утренний воздух, ощущая разом десятки привычных знакомых запахов, которые тут же рождали в голове мимолётные, но красочные пузырьки эдаких застывших картин-видений. Они живо вспыхивали в сознании, тут же гасли, за ними стремительно рождались следующие, и так длилось довольно долго.

— Доброе ить утречко! — громкий хрипловатый голос мигом разорвал невидимую ткань хрупкого мира, возвращая Первосвета в слободку.

Он открыл глаза и упёрся взглядом в мощного коренастого ратника. Мозг всё ещё отказывался воспринимать действительность. Мысли лениво плескались, тянулись, словно застывающий кисель.

— Что тебе? — безразличным тоном спросил Первосвет.

— Командор просит вас-де придти для разговора.

— У-у-у… Скажи, скоро приду, — парень даже толком не посмотрел на ратника.

А тот, с видом человека выполнившего поручение и от того считающегося свободным, живо повернулся, сверкнув тугим бритым затылком, и весело зашагал прочь. Первосвет зевнул и потянулся до хруста костей.

Он приехал в слободку вчера поздно вечером. Первым делом посетил командора, протянув ему письмо от Айденуса, обнаруженное в лесу. Потом они перекинулись парой фраз о том да о сём, и наш гигант поехал в трактир, полагая что на этом он свой «долг» перед Никитовым выполнил. Плотно поужинав, Первосвет заперся в своей комнате, где развернул найденный меч. Тело охватил волнительный трепет. Как-никак, а в его руках был сам Заступник — легендарное оружие Белого Всадника. Парень был уверен, что нашёл именно его. Вернее, его ему преподнёс в дар освобождённый от Тьмы Гневливец.

До позднего часа он чистил, правил этот меч, а сам всё никак не мог взять в толк, почему именно ему в некотором роде «дали» честь найти его.

В этом есть какой-то знак! — подумалось Первосвету. Он замер, поглядел на тонкое пламя лучины и довольно заулыбался. — Вот оно… вот оно моё предназначение…

Первосвет едва смог унять дрожь в руках. Перед глазами вставал его собственный образ, вздымающий кверху Заступник… а за спиной виделись толпы почитателей… И до слуха донеслись сладкие выкрики: «Первосвет! Первосвет Веригин!» И виделись толпы…

«О, Сарн! Что за глупости!» — гигант сильно-сильно замотал головой.

Мысли о Заступнике никак не хотели униматься. Больше всего Первосвета занимало то, что именно он нашёл сей меч. А это значит… значит…

«Нихаз его знает, что это на самом деле значит!» — гигант встал и несколько раз взмахнул мечом. Тот с тугим звуком рассёк густой воздух небольшого помещения.

Потом бережно закутав его в кусок ткани, Первосвет завалился спать. Сон, на удивление, нахлынул быстро. Видно, сказалась усталость похода.

По привычке, парень встал рано. Плотно поел и сейчас вот сидел на завалинке у трактира, глядя на утренние красоты.

«Интересно, чего меня зовёт Никитов? — потянулся гигант. — Может, случилось чего? Или весть какая от Бора пришла?»

Первосвет вернулся в свою комнатку, где живо приоделся, прицепил к поясу Заступник, а затем деловито пошёл к командору.

— Вы ведь тоже из Сыскного приказа? — встретил его вопросом Никитов, едва парень перешагнул порог его дома.

Выглядел командор весьма помято. На желтушном лице явно проглядывались следы ночной гулянки.

Парень удивился. Только вот вчера с ним встречались, он командору найденное письмо отдавал. Что за странная забывчивость, мол, кто я за личность такая?

— Не совсем из Сыскного… просто…

Закончить Первосвету не дали. Командор скривился и недовольно бросил:

— Езжайте-ка в Калинов мост! Я тебе в придачу парочку ратников дам. Там дела по вашей части…

— Какие? — не понял парень.

— Да вот письмо прибыло от купчишек. Говорят, там на дороге кто-то балует.

— Кто?

— Езжайте-ка и разберись! — рявкнул Никитов.

Первосвет вспыхнул. Он не любил подобного обращения. Руки так и зачесались дать затрещину.

— А где Бор задевался? — чуть мягче спросил командор.

Честно говоря, ему стало даже легче дышаться, как из слободки пропал северянин. Но из некоторого чувства тактичности, он поинтересовался, хотя ответ и не слышал. В голове Никитова плясали хмельные бесята.

— Чего мне куда-то ехать! — возмутился раскрасневшийся Первосвет. — Мне Бор сказал дожидаться его тут, в слободке.

— А я тебе сказал ехать в Калинов мост. Или в холодную захотел?

— Что? — напрягся гигант.

Его рука легла на рукоять Заступника. Тут же нервная дрожь унялась, её место заняла уверенность в собственных силах.

— А то! — поднялся на трясущиеся ноги командор. На меч Первосвета он даже не глянул. — Ты с кем тут споришь? Сейчас вот прикажу послание в столицу написать, что, мол, ты тут воду баламутишь, да законную власть не слушаешь. И побежишь, милок, аж пятки засверкают.

«Он от того такой дерзкий, — рассуждал Первосвет, — потому как Бора тут нет. А то сразу бы смелости поубавилось!»

— Хватит тут гонять лягушек из-под подушек! — сиплым голосом бухтел Никитов. Его мутный глаз шарил в это время по столу, в поисках опохмела. — Делом займись!

— Вы мне не указ! — подбоченился Первосвет.

— Пш-шёл вон! Не то прикажу парням тебе розог дать.

Гигант понимал, что всё равно придётся ехать в Калинов мост. Он ведь не Бор, который одним только взглядом усмиряет своих оппонентов.

— Ягода! — гаркнул не своим голосом командор.

И в дом вошёл всё тот же широкомордый ратник, который приходил к Первосвету.

— Снаряжайся! — приказал Никитов. — Поедешь с этим вот… с этой вот дылдой. И Матвея возьми.

— А куды-ить нам?

— Туды! — не оборачиваясь огрызнулся командор. — Оно ить твой новый начальник.

Первосвет от удивления прикрякнул и, не меняя глупого выражения на лице, поглядел на Ягоду. Глаза у ратника заметно косили. А сам он на вид был весьма тёртым калачом, удачно выезжающем на глупости окружающих. И те по наивности полагали Ягоду одарённым удачей мужичком.

Командор сделал жест, мол, уходите все прочь, и, тяжело выдыхая хмельной воздух из своей груди, потянулся к кружке с недопитым пивом.

— Давненько йаво таким ить озлобленным не видал! — хмыкнул Ягода, едва он с Первосветом вышел наружу.

Ратник несколько растерянно потирал свой вспотевший затылок.

— Како вас звут-то?

— Первосвет.

— И куды-но нам?

— В Калинов мост.

— О-о! — недовольно махнул головой Ягода.

Его косящий глаз шально завертелся, придавая лицу ратника выражение дикости. Тут он присвистнул и кому-то махнул рукой. Через какое-то время из-за кустов вышел худощавый сутулый человек, очевидно, тот самый Матвей, которого приказал взять с собой командор.

— Едем? — деловито спросил Первосвет.

А самому ой как не хотелось подчиняться. Вспомнилась Сиверия и все эти пустопорожние приказы, постоянные нагоняи.

— Погодь! — зачесал в ухе Ягода. — Брюхо ить пустует-де, а тоды значить чаво?

— Чаво? — насупился Первосвет.

— Наполнить йаво надо ить! Всё оно ить отсель исходит! — ратник шлёпнул обеими ладонями по животу.

Его товарищ громко расхохотался:

— Так… так, — и кивает головой, да ус покручивает. — А нас куды-де отправляют?

— В Калинов мост, братец!

— Ядрить твою козу! — Матвей хлопнул себя по сухой ляжке и сплюнул наземь.

«Зачем мне такие попутчики? — подумал Первосвет. — Добра от таких не дождёшься».

— Ну, коль желаете, то брюхо своё и набивайте, — буркнул гигант.

— А ты чо?

— А я поеду. Потом догоните…

Да постой-де ить! — Ягода плеснул руками. — Чаво туды-ить торопитися?

Ратники засеменили за широко шагающим Первосветом.

— Чаво да чаво! — рассерженно бухтел тот. — Енто вон у свого командора пытайте.

— Да ты-де, брат, поди не знашь, чаво тобе в Калинов мост Никитов отсылает!

— А ты, значит, знаешь, — остановился Первосвет.

— То все наши знають, чо тама приключилося! — всунул свой нос Матвей. — На Железном-то тракте купчишек побили-де. Сильно ить побили. Они жалобу и написали.

— Кто побил?

— Тёмное то дело! — хмыкнул Ягода. — Поначалу, змеи изжалили нещадно… Ночью-де ить выскочили, да на спящих-то напали. А двое в лес с испугу драпанули. Дык от них ить только потом-де части нашли…

— Какие «части»? — не совсем сообразил Первосвет.

Ратники вновь захохотали. В ту же секунду парень ощутил, как по спине пробежал холодок.

— И это всё? — насупился Первосвет. — Я, было, подумал, что разбойники напали, а тут…

— Места ить там тёмные, — заметил Матвей. — Запретные… Может-де, и лиходеи какие в чаще затесались.

— Вы меня отговариваете? — не понял Первосвет.

— Да что ты! — косоглазый Ягода вдруг озорно рассмеялся.

Он ловко перемахнул через вонючую промоину, поравнялся с парнем и несколько зло бросил:

— Всё ить имеет свой-де конец, своё начало…

— Это ты к чему?

— Поесть бы нам… перед дальнею-то дорогой. Сие доброе начало было бы. С набитым пузом… оно ить и веселее, и приятней в нихазову дыру-то лезть!

Матвей загоготал.

— Ну, вы и болваны! — беззлобно отвечал Первосвет, полезая рукой в кошель.

— Вот видно ить добрый ты малый! — обрадовался Ягода, поглаживая живот. — Не расписной какой сукин кот.

До трактира было уже недалеко. Первосвет вытянул несколько медяков, прикидывая насколько тех хватит, и затем приказным тоном проговорил:

— Ну вот что: даю вам час, не больше. Сам пока свои вещи соберу. А потом с вами… без вас… вот с этого места уезжаю. Ясно?

И Матвей, и Ягода согласно закивали, а сами поглядывали на монеты.

«Видать, тут, в слободке, даже у служивого люда дела совсем плохоньки», — подумалось Первосвету.

И он высыпал медяки в широкую ладонь Ягоды…

13

Не смотря на погожее безоблачное небо, светлую природу сих мест, в самом воздухе всё ещё витало некое напряжение. Прутик много раз оглядывался. Ему казалось, что он снова слышит тихое «Шурх-х-х…» И снова ему видятся мясистые гигантские слизни.

Парень замирал, всматриваясь в кусты, но там никого не было. Семён облегчённо выдыхал и периодически интересовался у друида, когда они достигнут Малиновки.

— Скоро, — однообразно отвечал тот, продолжая идти по одним только ему ведомым тропам.

Хфитнира Бор отпустил. Хотя, как понимать «отпустил»? В какой-то момент Прутик заметил, что огневолка не стало. На немой вопрос, северянин протянул парню потухший уголёк, и, озорно подмигнув, прошагал мимо.

Без огневолка стало ещё мрачнее. Так казалось пареньку. Он старался держаться ближе к медведю, полагая, что звериное чутьё того не подведёт.

Вспомнилась та первая ночь, когда Бор, испив по очереди «дикой воды» из фляг друида, перестал реагировать на окружающий мир. В какой-то момент из сырой белёсой мглы появились молчаливые призраки. Огневолк зло оскалился, его угольная шерсть стала дыбом, по телу пробежались огненные сполохи.

Прутик и сам ощутил тревогу, но старался держаться смело. Он покосился на друида, судорожно сжимающего свой посох, поглядел на напрягшегося медведя. Мысли в голове перемешались, всё время хотелось встать и убежать прочь.

Один из призраков приблизился. Он был похож на лошадь… Второй же, выскочивший с другой стороны, раскинул бледные туманные крылья и… зарычал.

По спине Семёна пробежался холодок. Он тут же подбросил в костёр несколько веток и сел ближе к огневолку.

— Они скоро уйдут, — послышался знакомый шёпот местного духа. — Ты не бойся!

— А я и не боюсь, — пересохшими губами пробормотал в ответ Прутик.

Друид услышал парня и сжал посох крепче. Но, слава Сарну, никто не нападал. Так относительно благополучно минула сия ночь, быстро пробежал день и вот наступила следующая.

Чтобы хоть как-то скрасить тягостные минуты ожидания, Прутик и Велеслав тихо переговаривались.

— Что такое «дикая» вода? — спрашивал Семён.

— О, это сильная штука! — друид неторопливо почесал кончик носа. Его глаза округлились, вновь «превращая» лицо в совиную мордочку. — Тут, в Темноводье, есть два источника «дикой» воды. Один, как ты понял, находится во владениях козлоногих. Его зовут источником Жизни, или Живы. Второй же протекает в Кудыкиной плеши. Это источник Мравы.

— Смерти?

Велеслав нахмурился, но не ответил. Он, казалось, стал прислушиваться к окружающему миру.

— Тебе в детстве сказок не сказывали? — вдруг спросил друид. — Про то, как доброго молодца, убитого врагами, оживляют с помощью волшебных вод, а?

— Было… рассказывали…

— Ну, вот тебе и ответ, что такое «дикая» вода, — Велеслав хитро улыбнулся.

Этой ночью вокруг лагеря в сером непроглядном промозглом тумане бродили мрачные тени. Были слышны лёгкие потрескивания, приторные почмакивания. Иногда казалось, будто кто-то бубнит над самым ухом. Дремлющий Прутик вскакивал на ноги, озирался, но никого не видал.

Огневолк изредка вставал и обходил по кругу бивак, принюхивался, рычал. Видно отпугивая недобрые силы.

Вспоминая всё это, Семён тут же накладывал сие на слышанные в детстве байки и страшилки. Не всё сказанное тогда, могло быть выдумкой…

— Смотри под ноги! — дёрнул кто-то парня за плечо.

Прутик задумался, замечтался и едва не свалился в глухую яму, вырытую у лещины.

— Что это? — не мог он сообразить, поглядывая на замаскированные в глубине колья.

— Нихаз его знает! — пожал плечами Бор. — Ловушка какая-то…

— На кого?

Северянин пожал плечами и указал куда-то пальцем. Парень проследил направление и увидел шагах в двадцати вросший в землю чёрный камень. Он так контрастировал с зеленью сего места, что казался абсолютно чужеродной вещью. И от того вызывал неясный трепет.

Прутик не удержался и подошёл к этому камню. На гладкой матовой поверхности виднелись какие-то удивительно красивые знаки… или буквы…

«И кто-то же такие выбил!» — тронул «завитушки» своими пальцами паренёк. Его кожа ощутила тепло.

— Межник, — послышался сзади голос друида. — Очередной межник.

Велеслав сурово глядел на вкопанный валун, демонстративно не приближаясь к оному.

— Вот мы и покидаем мыс Туманный, — заметил друид.

— А вы знаете, что тут написано?

— Предупреждение… Кто прямо пойдёт, того смерть ждёт.

— Да? — Прутик не поверил.

Ему казалось, что друид шутит. Но лицо Велеслава оставалось неизменным. А его совиные глаза стали ещё более круглыми и большими.

— Прямо — это на мыс? — уточнил Семён.

— Прямо — это за камень. Пройдёшь мимо него — назад не вернёшься.

Велеслав тряхнул головой и пошёл за Бором, который уже скрылся за деревьями.

Друид, как и обещал, привёл Бора и Прутика к устью Малиновки. На том берегу, густо поросшим высокими соснами, виднелась низенькая рыбацкая хижина. Друид спустился к воде и громко свистнул. Меньше чем через минуту, из дверей домика выглянул человечек. Он приложил руку к глазам, всматриваясь в сторону свиста.

Заметив людей, он на какое-то время вернулся в дом (видно собрался да приоделся), а потом деловито стал спускать на воду длинную лодку, запрятанную за кустами.

— Он вам поможет, — сказал друид, вернувшись к Прутику и Бору. — Рассчитаетесь с ним честь по чести…

Бор молча кивнул и сел на корточки.

Лодочник уверенно грёб в сторону гостей. Течение реки здесь было нескорым. Зеленоватая мутная водица лениво плескалась о пологие берега. Через пару десятков минут поморец достиг ожидающей его троицы.

— Гей, хозяин! — живо обратился к нему друид. Очевидно, он шапочно знал сего человека. — Помоги моим товарищам. Им надобно в Натопу попасть. Проведёшь до тракта?

Лодочник кивнул, при этом успев оглядеть гостей. Его цепкий глаз обшарил почище рук уличного воришки. Бор это оценил и даже улыбнулся.

— Ну, прощай, Велеслав! — обернулся северянин к друиду.

— Давай! — отвечал тот, протягивая ладонь. — Ещё свидимся…

— Возможно.

Северянин пожал руку и с лёгкостью запрыгнул в лодку. Прутик подошёл к Велеславу, и тот негромко, чтоб услышал только парень, проговорил:

— Держи ухо востро! Помни, что я тебе рассказывал, — при этих словах друид слегка кивнул в сторону примащивающегося в лодке Бора.

— Угу, — кивнул Семён и тоже пожал широкую ладонь друида.

Парень не был столь ловким, как северянин. В лодку он залез, едва при этом пару раз не свалившись в Малиновку. Лодочник улыбался, очевидно его забавляло отсутствие сноровки у Прутика.

Потом он легко оттолкнулся веслом и, сделав несколько широких гребков, живо набрал скорость. Велеслав некоторое время провожал взглядом своих товарищей, а потом вернулся к медведю, дремавшему невдалеке, и, растолкав зверя, скрылся с ним в лесу.

Семёну стало грустно. Он зачерпнул рукой прохладную водицу за бортом и тяжко вздохнул. Бор же прикрыл глаза и, казалось, заснул.

Лодочник по-прежнему уверенно грёб к противоположному берегу. Прутик переключился на него, рассматривая поморца с нескрываемым любопытством.

На нём были широкие черные штаны, заправленные в узкие голенища остроносых сапог. Выцветшая долгополая рубаха голубого оттенка, подпоясанная холщовым поясом, была украшена на вороте «рыбным орнаментом». На голове красовалась круглая плетёная шляпа из отбеленной соломы. Под ней виднелись жёсткие коротко стриженые блеклые волосы светлого оттенка. Гладко выбритое овальное лицо с длинным прямым носом. Полные губы, прозрачные серые глаза, золотистая кожа.

Так и не скажешь, что это потомок зуреньцев, — размышлял Прутик. — И теперь понятно, отчего в некоторых книгах писали фразу «янтарные люди».

Только сейчас Семён сообразил, что лодочник его о чём-то спросил. Парень растерянно часто замигал, чем вызвал добродушный смех.

Ответил Бор. И судя по всему на гибберлингском. Кажется, поморец его понял и они вдвоём рассмеялись.

«Наверное, — подумалось Прутику, — Бор снова отпустил сальную шуточку».

— Меня зовут Бор, — представился северянин, обращаясь к гребцу.

Тот кивнул и представился сам:

— Мартиныш. В Натопу путь держите? По делам?

— В гости, — хмыкнул северянин, подмигивая Семёну.

Говор у лодочника был необычный. Слух резала явная артикуляция звука «а», и ещё подмена «е» на «э». Выходило забавно: «Па-а-чэ-му?» или «Со-а-лн-н-цэ». Причём, это был не длинный звук, а разбитие.

— Ма-а-р-ти-ныш. В На-а-то-пу пут дэ-э-ржи-тэ? Па-а дэ-лам?

Прутик сразу и не понял смысла услышанных фраз. И это не смотря на то, что он себя считал довольно подготовленным человеком.

Вскоре доплыли до берега. Бор снова ловко выскочил из лодки и слегка размялся. Прутик снова опасался свалиться в реку и потому чуть ли не выползал на землю. Поморец помог пареньку, потом затянул на сушу лодку и предложил следовать за ним.

— Через час будем у тракта, — сообщил он.

— Как долго идти до Натопы? — поинтересовался Бор.

— Два дня. Пройдёте сначала Сосновец, Лучин лог, а там уже и рукой подать. У нас тут хуторков да малых посёлков много… Всё рыбацкие.

— А вы чего так далеко делаете?

— Сети ставлю. В устье много рыбы водится.

— Пресноводной?

— Ну, конечно, не морской! — засмеялся Мартиныш.

В лесу стояла духота. Прутик чувствовал, что выдыхается, но проситься не стал.

К Поморскому тракту добрались весьма скоро. Дорога была утоптана, сразу видно что ей частенько пользовались. Она шла от Глубокой пристани к побережью Янтарного моря, виляя широкой лентой среди рыбацких посёлков.

Бор поблагодарил Мартиныша и протянул ему деньги.

— Нет, я не возьму, — отмахнулся тот. — Доброе дело не стоит денег!

— Но… но…

Северянин растерялся. Прутику даже показалось, что он взглядом ищет поддержку у него самого.

— Чем же вас отблагодарить? — нашёлся Бор.

— Табака нет ли?

— Увы, мой друг, я не курю.

— Это… жаль… Но, да ничего! — рыбак улыбнулся, снял шляпу, прощаясь с гостями.

Потом снова показал рукой, куда тем идти и, весело насвистывая, побрёл назад к своей хижине.

— Чудной человек! — вслух сказал Прутик.

— Обычный, — пожал плечами Бор. — Ну, давай-ка чуток передохнём и в путь.

— Угу, — обрадовался Семён, присаживаясь на землю.

Северянин достал еду и разделил её на части. Ели молча, каждый думал о своём. А потом оба снова тронулись в путь.

К вечеру тракт вышел к берегу моря. Нос Прутика уловил запах гниющей тины. А на опушке соснового бора ему в лицо ударил солёный ветер.

— Здесь и заночуем! — перекрикивая прибой, проговорил Бор.

Он живо развёл костёр из зачарованных стрел и стал готовиться ко сну. А Прутик ещё долго стоял на берегу, глядя на бескрайнюю водную гладь. Такого природного «явления» Семён даже себе представить не мог. В голове крутилось сравнение с Астралом, но в отличии от того, море казалось живым.

Мир уверенно окутывала кромешная тьма. Старые сосны почти вплотную подходили к морскому берегу. И глядя на них, на Прутика накатывало чувство всепоглощающего одиночества. Где-то вдалеке слышались крики диких гусей, сидевших на беспокойных свинцовых водах. Море уходило в бесконечность и там сливалось воедино с тёмно-малиновым закатом.

Когда-то, говорят, — мелькнуло в голове паренька, — в Сарнауте подобных водных гладей было немало. Сколько же надо иметь мужества, чтобы одолеть это… это… море! Чтобы выйти на утлом судёнышке навстречу волнам! Ветру!

Прутик ещё долго не мог заснуть. Он прислушивался к прибою, к шуму ветра, к скрипу старых сосен. И все страхи, что накопились за последнюю неделю, теперь казались каким-то пшыком… полной ерундой…

Закрывая усталые глаза, Семён чувствовал, как его куда-то уносит. Куда-то далеко-далеко…

Content

Александр Меньшов
В краю молчаливого эха

Часть 1. Стоящие по праву

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть 2. Сталь, битая ржою

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 3. Запретные межники

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13