Эрика Косачевская

Ночь Патриарха

Издательство «Алетейя» представляет читателю пятую книгу Эрики Косачевской «Ночь Патриарха» — включающую роман-эссе, давший название книге, а также, автобиографическую повесть «Осколки памяти» и рассказ «Мат», написанный в ироническом духе. Ранее ею опубликованы 4 книги прозы: «Станция»(Кёльн, 2003), «Местожительство»(СПб, 2006), «Дочки-матери»(СПб, 2007), «Балкон»(СПб, 2009).

Эрика Косачевская, окончившая Московский Архитектурный институт, кандидат архитектуры, с 1997 г. проживает в Кёльне. Предлагаемая читателю «Ночь Патриарха» — это пятая книга, написанная ею в эмиграции. В своём романе автор пытается понять и осмыслить исторические предпосылки, которые привели к неограниченной власти над великой страной плохо образованного, злобного тирана, принесшего народам страны множество бед и утрат.

Осколки в ночи

Балкон, как называлась одна из предыдущих книг Эрики Косачевской, стал продуктивной творческой площадкой для писательницы. Одна за другой в издательстве «Алетейя» выходят книги, создавшие оригинальную художественную панораму жизни советской и постсоветской интеллигенции в России и в то же время последовательно выразившие изящно-домостроительный внутренний мир автора. У Эрики Косачевской уже сформировался свой читатель, которому вполне уютно живется в ее книгах, независимо от Местожительства (так называлась первая из книг), да и от возраста. Ее книги интересны представителям разных поколений, а не только тем, кто всё описанное переживал вместе с автором — Дочки, матери (так называлась следующая книга, которая включала роман и две повести, объединенные темой взаимоотношений детей и родителей)…

Теперь возникло желание напрямую поделиться со своим читателем сокровенными мыслями, по-женски свести, наконец, счеты с историей, вспомнить, как все было на самом деле и даже раскрыть некоторые «псевдонимы» своих героев, рассказав, кем они в действительности были в реальной жизни, как по-настоящему сложились их судьбы.

Первую часть книги занимает «фантазия на тему Маркеса», как определяет жанр сам автор, «Ночь патриарха».

Хотя автор в своём романе ни разу не упомянул имя Сталина, всем понятно, речь идёт о великом вожде, «самом любимом и мудром на земле человеке, лучшем и добром друге всех детей, лётчиков, танкистов, железнодорожников, колхозников, полярников и так далее, и так далее…»

Конечно, трудно сейчас сказать что-то новое, после всего, что написано о Сталине и вокруг Сталина. Но Эрике Косачевской, вероятно, все же хочется, прежде всего, самой себе попытаться ответить на вопрос, как могло получиться, чтобы такой невзрачный с виду и ничтожный внутренне человечишка смог так долго повелевать такой великой страной. «Патриарх одновременно уважал и презирал этот народ, который, с одной стороны, удивлял его терпением, простодушием, выносливостью, готовностью охотно поверить в самую, казалось бы, невероятную, предложенную ему нелепость, а с другой стороны, восхищал беспредельным мужеством, несгибаемой стойкостью и какой-то невероятной бесшабашной отвагой. У ног его лежала самая большая в мире страна, послушная, задавленная страхом, и в то же время обожающая его, своего диктатора. Он знал, что его за глаза называют «хозяин», и это льстило ему. Он действительно чувствовал себя хозяином страны, властителем народа. Эти нищие рабы, целующие плётку тирана, готовые отдать за него жизнь, в общем, достойны презрения! Необыкновенно талантливый, изобретательный, одновременно ленивый и трудолюбивый, слишком много пьющий, совершенно непостижимый, противоречивый русский народ не переставал удивлять и восхищать Патриарха!»

Судя по датам написания автор работал над этой темой около 8 лет.

Эрика Косачевская недаром в подзаголовке сослалась на Маркеса. Если читатель помнит, в его романе одинокий престарелый патриарх, неограниченный властитель страны, оказалось, всю жизнь был неграмотным. И только на склоне дней одна знакомая проститутка научила его читать. Аналогия здесь в том, что в борьбе за власть сильные соперники отдают её, на их взгляд, самому безобидному претенденту. Но механизм абсолютной власти таков, что тот, кто захватил её верхушку, становится настолько всевластен, что скинуть его оттуда становится практически невозможным.

Между прочим, Габриель Гарсиа Маркес какое-то время работал корреспондентом в сталинской Москве и в собирательном образе его патриарха нашли отражение не только латиноамериканские диктаторы.

Вторая часть книги названа «Осколки памяти». Это иной тип литературы, компактной и «точечной». «Мы с мамой у детского врача, и меня кладут голенькую спинкой на специальные весы. Хотя они застланы клеёнкой, но она страшно холодная, и мне очень неприятно. Я это запомнила, и когда у меня появился собственный ребенок, я обязательно застилала детские весы тканной пелёнкой». С одной стороны, осколки личной судьбы, а с другой, благодаря точным деталям — настоящая энциклопедия выживания поколения и народа в целом. «Жизненный опыт показал, что отрезы были самым верным средством вложения денег. В дни лихолетий, так часто обрушивающихся на страну, деньги были ничто, золото и драгоценности тоже обесценивались, и только отрезы были капиталом. Их можно было в случае нужды продать, выгодно обменять на продукты. Количество отрезов в семье свидетельствовало об уровне ее благосостояния. За отрезами внимательно ухаживали — проветривали, спасали от моли, их давали в приданное.

Мама с тетей Любой хранили отрезы на случай самой крайней нужды. Потом из одного вывезенного нами отреза мне сшили, когда я уезжала из Канска в Москву учиться, демисезонное пальто. А другой отрез отличного серого шевиота, привезенный папой еще в 1936 году из командировки во Владивосток, проделал с нами путь из Хабаровска в Харьков, затем в Челябинск и Канск, где в 1952 году был преподнесен мне в качестве свадебного подарка. Отрез уехал вместе с нами в Москву, и мы сшили из него мужу костюм».

Осколки — осколками, архитектура — архитектурой (основная профессия по жизни, о чем хотелось бы больше почитать и в книгах, кстати все рисунки к обложкам ее книг Эрика Косачевская выполняла сама), но писательница-то по большому счету — портниха! И красную мантию убийцы для исторического театра может сшить, и лоскутам найти в хозяйстве применение. Думаю, из вывезенных «отрезов» памяти у Эрики Косачевской получится еще немало носких художественных изделий под любую погоду.

Александр Люсый

Ночь Патриарха

Фантазия на тему Маркеса «Осень патриарха»

Патриарх и его окружение ужинали на ближней даче в Кунцево. Засиделись допоздна. После ужина вождю в который раз захотелось посмотреть любимый им фильм «Воздушный извозчик» с Целиковской и Жаровым. Никто не посмел уехать. Хотя гости устали и хотели спать, все старательно смеялись в нужных местах, даже серьёзный Булганин тихо хихикал в седую бородку. Громче всех заливался смешливый хохотун, круглый толстячок Хрущев. Разъезжались уже в пятом часу. Подозрительно дружная парочка — Берия и Маленков уехали в одной машине. Они потому и держатся вместе, что самые умные в этой компании. Слишком много власти взяли себе: за одним стоит могущественное МВД, а за другим — Политбюро ЦК со всем партийным аппаратом.

Ну ничего… И не с такими приходилось справляться. Этот хитрый Берия слишком засиделся на своём месте. Патриарх твёрдо знал, что руководителей органов безопасности надо менять каждые три, максимум четыре года. Он не хотел, чтобы с ним произошло то же, что с Лениным, когда «великий вождь мирового пролетариата» по существу был бессилен перед Дзержинским с его могущественной ВЧК, поставившей себя и над Центральным комитетом партии, и над Советом народных комиссаров.

В конце 1940 года вождь уже хотел было убрать Берию и даже начал действовать, выведя у него из подчинения Наркомат госбезопасности. Но тут началась война с Германией, стал вопрос быть или не быть державе, и, учитывая незаурядные организаторские способности Берии, всё пришлось вернуть назад. Только из-за войны этот наглый и коварный мингрел задержался на своём месте, а не пошёл по стопам его предшественников — Ягоды и Ежова.

Пора, пора этого хитрого и опасного соратника убирать. Патриарх постепенно подыскивает ему заместителя, чтобы тот вошёл в курс дела и возглавил МВД после снятия Берии, на которого вождь свалит вину во всех перегибах и жестокостях — проверенная тактика. Патриарх опять уже вывел из-под его патроната МГБ. Это только первый шаг, но чувствовалось, что Лаврентий насторожился — он не дурак и вождя знает лучше других.

Патриарх перешёл в кабинет и уселся в свое старое любимое кресло. Он вообще любил старые вещи, привыкал к ним, донашивал до неприличия. Говорят, таким же был царь Александр Третий… Могучий был царь — вернул назад большинство вольностей, дарованных народу его отцом Александром Вторым — «освободителем»: опять запретил принимать в гимназии крестьянских детей, а в университеты — детей не дворян, отменил право крестьян покидать свои наделы без разрешения помещиков, зажал опять судебную систему. Главное, царь изменил завету отца — оставаться в самых близких дружественных отношениях с соседней Германией, а позволил заключить Тройственный союз между Германией, Австро-Венгрией и Италией, явно направленный против России.

Николай Второй в противовес этому союзу вынужден был заключить Тройственное соглашение России с Францией и Англией (Антанту), одним из пунктов которого было ведение войны со странами Тройственного союза до победного конца. Условиями союза Россия должна была после победы получить вожделенные проливы Босфор и Дарданеллы, а также Стамбул — колыбель Византийского православия.

Заключение Александром Третьим союза Антанты окончательно поставило крест на дружественных отношениях России и Германии, хотя правящие династии этих стран имели довольно близкие родственные связи. Своими недальновидными действиями два последних царя по существу поместили Россию и Германию по разные стороны фронта в Первой мировой войне, что закончилось для одной стороны падением династии Романовых и Февральской буржуазной революцией, а для другой стороны падением династии Гогенцоллернов и установлением в Германии республиканского правительства. Как Германии, так и России не везло с правителями.

Патриарху нестерпимо хотелось курить, но врачи заявили, что у него высокое давление и запретили категорически. Да он и сам чувствовал, что нельзя — очень болела голова. Он сосал пустую трубку, создавая иллюзию курения, и это несколько подавляло его желание.

Спать совершенно не хотелось. Можно бы принять оставленное врачом снотворное, но было боязно. Вождь всегда был недоверчиво настроен к своему окружению, а с возрастом его подозрительность ещё усилилась. Памятуя предсказание старой ассирийки, он не доверял никому из этих, лечивших его, эскулапов. Предстоит еще одна бесконечная и тягостная, бессонная ночь, когда в голову лезут всякие грустные мысли о бренности всего сущего, о ничтожной малости жизни по сравнению с вечностью вселенной. В лучшем случае удастся уснуть только под утро. За окном уныло воет ветер, методично качая деревья с голыми чёрными ветвями, и это ещё больше усиливает ощущения тоски и одиночества…

Настроение, как почти всегда в последнее время, было пакостным, побаливала печень, сдавливало виски, мучила боль в затылке. Врачи уверяли, что против высокого давления нужно принимать специальные таблетки. А как их принимать, когда не знаешь, чего они туда намешали? Конечно, надо бы… Да опять-таки было боязно, хотя и произошло уже два микро-инсульта.

Вождь остро чувствовал, что стареет, что уже нет свойственной ему жёсткой хватки, умения быстро, когда всё было поставлено на карту, находить единственное верное решение, нет уже того несокрушимого напора, перед которыми раньше пасовали его «соратники», эти говнюки, которых он своей милостью сохранил для жизни только из-за их ничтожности.

А какие у него были стоящие, умные враги — Троцкий, Зиновьев, Бухарин, Каменев — интеллигенты, получившие Европейское образование, начитанные, блестяще владеющие искусством риторики. Или этот ненавистный великолепный Тухачевский, породистый, отлично сложённый красавец, синеглазый любимец женщин. Где они? Он переиграл всех, уничтожил их, раздавленных, оплёванных, корчащихся в собственной блевотине. Останки их давно истлели, и никто никогда даже не узнает, где они похоронены.

Каким смелым, устрашающим был Зиновьев, которого называли в Питере «Григорием Грозным». Он с необыкновенной выдумкой, с таким огромным энтузиазмом выполнял для Ленина всю чёрную работу — проводил ночные рейды по квартирам аристократов, крупных чиновников, офицеров, банкиров, а потом всех арестованных без суда и следствия заталкивали в баржи, которые топили в Финском заливе.

Это Зиновьев подал пример фабрикации групповых дел заговорщиков, которые после соответствующей обработки подписывали показания, изобличающие их в контрреволюционной деятельности. Правда, у него получилась «накладка», когда по такому сфабрикованному делу арестовали известного поэта Николая Гумилева, мирно ведущего литературные семинары для пишущей молодежи.

Арест получил огласку, и вся питерская интеллигенция возмутилась. Горький лично обратился к Ленину, и тот ему обещал, что Гумилева освободят. Но оказалось, что этого поэта выпускать нельзя, поскольку он слишком много знал о методах работы ЧК, а сам уже имел, как позже стали говорить, «нетоварный» вид. Поэтому Ленин соврал Горькому, что опоздал, и Гумилева уже расстреляли, а Максимыч сам виноват, что не обратился к вождю раньше.

Такие штучки с Горьким «великий вождь мирового пролетариата» проделывал уже не в первый раз. Точно по такому же сценарию была разыграна ситуация, когда Горький ходатайствовал о сохранении жизни великим князьям, заключенным в Петропавловскую крепость. Ленин тогда тоже уверял, что опоздал, а всех великих князей после этого быстро расстреляли. Вот у кого Патриарх заимствовал постулат: «нет человека — нет проблемы».

И этот Зиновьев — «Григорий Грозный», который с такой легкостью посылал на смерть других, перед расстрелом сам не мог идти на подгибающихся ногах и, потеряв всякое достоинство, моля о пощаде, обнимал, обливая слезами, сапоги конвоиров. В противовес ему, интеллигентный Каменев принял смерть молча и достойно.

Вождь с удовольствием слушал доклады о том, кто как себя вёл на допросах и перед расстрелом. Только немногих не удалось сломать. Так погиб, проклиная Кобу, «злобного тирана, предателя ленинских идеалов коммунистической партии», старинный друг юности Авель Енукидзе, когда-то познакомивший его с семьёй Аллилуевых в ещё дореволюционные времена, крёстный отец его покойной жены Нади, любимый «дядя Авель» его детей — Светланы и Васи.

Наивный чудак… Как будто у Ленина были какие-то идеалы! Все его якобы идеалы служили только одному — достижению абсолютной власти, о которой он, невзрачный, лысый, больной сифилисом человечек, обуреваемый мужскими комплексами, помощник адвоката, проигравший все до единого из двенадцати порученных ему дел, мечтал, как о компенсации за свои прошлые неудачи. Именно у него Патриарх учился цинизму, умению подбросить народу лозунги, которые должны зажечь людей, чтобы привести властителя к цели. С него брал пример беззастенчиво врать, но говорить народу то, что тот хотел от него в данный момент услышать, а самое главное, находить врагов, указывать на тех, кто конкретно виноват в неудачах.

Ещё Макиавелли в начале XVI века в своем сочинении «Государь» — настольной книге каждого диктатора — писал, что умение управлять народом, один из главных залогов успеха всякого царствования. А позже Патриарх сам вычитал, что Гёте считал управление государством — ремеслом, которому нужно специально учиться и к которому необходимо иметь определённые способности. Мудрый был старик!

И он, Патриарх, постепенно в совершенстве овладел искусством манипулировать этим непостижимым русским народом. Первые выводы он сделал после того, как увидел, с какой легкостью русский народ отказался от веками почитаемого царя-батюшки — помазанника Божьего. А после этого уже легче лёгкого большевикам удалось натравить рабочих и крестьян — единственных, согласно Марксу, производителей материальных ценностей, на «буржуев», заставив уверовать, что только отобрав награбленное ими добро, этим, самым эффективным способом, можно достичь светлого будущего. Ленин бросил лозунг: «Грабь награбленное!», и тут же завоевал душу этого народа, который, очертя голову, бросился крушить вековые устои России.

Патриарх одновременно уважал и презирал этот народ, который, с одной стороны, удивлял его терпением, простодушием, выносливостью, готовностью охотно поверить в самую, казалось бы, невероятную, предложенную ему нелепость, а с другой стороны, восхищал беспредельным мужеством, несгибаемой стойкостью и какой-то невероятной бесшабашной отвагой. У ног его лежала самая большая в мире страна, послушная, задавленная страхом, и в то же время обожающая его, своего диктатора. Он знал, что его за глаза называют «хозяин», и это льстило ему. Он действительно чувствовал себя хозяином страны, властителем народа. Эти нищие рабы, целующие плётку тирана, готовые отдать за него жизнь, в общем, достойны презрения! Необыкновенно талантливый, изобретательный, одновременно ленивый и трудолюбивый, слишком много пьющий, совершенно непостижимый, противоречивый русский народ не переставал удивлять и восхищать Патриарха!

Ни с одним из кавказских народов, а тем более с грузинами, он не мог себе позволить так обращаться. У него, уличного оборванца, ещё в детстве сложилось глубокое почтительное отношение к «чистой» грузинской публике, зажиточной, хорошо одетой, державшейся с огромным достоинством на большом расстоянии от него — нищего мальчишки-замарашки. Высокомерное, презрительное отношение к себе тогда мало задевало его, он считал такое отношение закономерным. Но позже, когда он уже достиг своего могущества, когда под ним прогнулись все народы страны, он всё время чувствовал презрительно-пренебрежительное отношение к себе грузинской интеллигенции, не смотря ни на что, видящей в нём по-прежнему выскочку, мерзкого уличного оборванца — «садзагели бичи», как когда-то назвала его девочка с косой, перевязанной белым бантом.

Не хотели замечать, сколько он сделал для Грузии, которая всегда была в особых условиях — при всеобщем дефиците в стране продовольствия республика никогда не ощущала недостатка в продуктах. Во время войны Патриарх дал тайное указание Берии, чтобы грузинских бойцов и командиров старались не посылать на передовую. А после окончания войны вождь приказал переделать фотоснимок солдат, водружающих флаг над Рейхстагом, включив в него грузина Кантарию. И при этом ещё выбрал для тиражирования вариант, где флаг устанавливает Кантария, а русский солдат Егоров где-то внизу укрепляет этот флаг. Патриарх потому и сделал Берию самым приближенным лицом, поскольку только с ним он мог откровенно обсуждать и проводить в жизнь мероприятия, по особому патронированию вождём Грузинской республики.

Ничего не хотели принимать во внимание, и по-прежнему он чувствовал к себе высокомерное, пренебрежительное отношение грузинской интеллигенции. Подслушивающие устройства, а также сексоты, внедрённые во все слои советского общества, регулярно докладывали ему, какие разговоры ведутся в тбилисских гостиных и даже в супружеских спальнях. И не смотря ни на что, он не мог решиться на особые меры, не мог себе позволить провести тот сокрушительный разгром, который провёл в тридцатых годах в среде русской интеллигенции. Кроме того, он всегда помнил о не забытом на Кавказе обычае «кровной мести». Поэтому он и не любил приезжать в Грузию.

В России Патриарх чувствовал себя гораздо уютнее. На демонстрациях он вглядывался в лица своих ликующих подданных и пытался понять, насколько искренни выражения их чувств. Не является ли это всеобщее ликование только результатом страха перед грозящими отступникам карательными мерами? Не обманывают ли его спецслужбы? Но нет — все демонстранты с неистовым энтузиазмом приветствуют своего вождя, отталкивая друг друга, поднимают детей, чтобы те могли лучше видеть «любимого отца всех народов», мудрейшего человека на земле, доброго, всевидящего, непогрешимого, неустанно пекущегося о счастье всех людей своей страны.

Ещё в юности Патриарх вычитал и навсегда запомнил высказывание Наполеона, что для укрепления власти всякий народ нуждается в Боге и религии. Он дал народу религию — веру в светлое коммунистическое будущее, а Богом назначил себя, «понимающего и справедливого вождя — отца всех народов Советского союза». И страна с энтузиазмом радостно приняла и Бога, и эту религию.

Прожит такой огромный, непростой кусок жизни, а сколько раз всё висело на волоске. Патриарх уничтожил практически всех своих сверстников, бывших свидетелями его жалкого детства, а также бесшабашной юности, и воспитал новое поколение, которому с пелёнок вдалбливали идею о его мудрой исключительности. Выросла молодёжь, которая с фанатичной преданностью верила в него, в великого и доброго вождя, ведущего страну, не смотря на постоянные происки врагов, к благополучию и могуществу.

И вот перед ним плоды этой широкомасштабной целенаправленной работы! Патриарх каждый раз получал огромное наслаждение от созерцания на демонстрациях ликующего моря людей, от множества прославляющих его транспарантов, цветов, бесчисленного количества своих портретов и простаивал на трибуне мавзолея по 5–6 часов, пока шли демонстранты — пусть видят воочию своего любимого вождя, потом будут об этом рассказывать внукам. Ему даже нравилось, что у некоторых демонстрантов, особенно у женщин, восторги почитания его — обожаемого вождя народов — принимали характер, граничивший с истерическим безумием.

Последнее время ему уже было тяжело стоять так долго, и, кроме обычной скамеечки для увеличения роста, ему стали подставлять еще и высокую скамейку, чтобы он мог на ней незаметно сидеть.

Это сейчас он может пожинать плоды своих усилий. А какой трудный путь пришлось пройти по извилистой и каменистой дороге к власти. Сколько раз он приходил в отчаяние, казалось, что всё рушится и это конец — дальше развенчание, унижения, мучительная смерть. Но он, несмотря ни на что, помня предсказание старой ассирийки, веря в свою звезду, находил в себе новые силы и с вновь обретённым мужеством снова бросался в битву, умело используя ошибки и промахи своих противников.

Патриарх, уверовав еще с детства в своё исключительное предназначение, знал, что удача не оставит его. Он был трезвым человеком, и пусть ему не хватало образования, но он с самого начала не верил в утопическую ленинскую идею построения коммунистического государства по иерархической системе Платона: «правители-мудрецы — воины и чиновники — крестьяне и ремесленники». Поэтому на всякий случай визуально он старался держаться от Ленина подальше.

Но к удивлению Патриарха большевики не только захватили власть, но и сумели её удержать. И тогда он вплотную принял активное участие в создании нового справедливого общества, которого ещё не знало человечество. Но, как поётся в старом советском гимне «Интернационал», для того, чтобы построить новый мир, нужно до основания разрушить старый, несовершенный, и тогда «кто был ничем, тот станет всем». Как всё просто!

Большевики целеустремлённо приступили к разрушению старого мира — России с её вековыми устоями. И этот первый этап борьбы уничтожения существующего мира, чтобы на его развалинах построить новое, не виданное раннее, справедливое общество, им удался на славу.

Патриарха, обожающего свою Грузию и считавшего всё грузинское самым лучшим, коробил ленинский лозунг: «Коммунисты не имеют отечества, их цель — мировая революция!», ради которой «великий вождь мирового пролетариата» жертвовал своей страной, её интересами. Ленин открыто заявлял: «Я — большевик, и на то, что будет с Россией, мне наплевать» — смелый был человек, не боялся суда потомков. Так же, как не побоялся суда истории, яростно настаивая на расстреле всей царской семьи. Даже Троцкий, который был в то время на фронте, позже заявил, что будь он в Москве, то не позволил бы этого сделать. В крайнем случае, следовало расстрелять только одного Николая, но ни в коей мере — детей и женщин.

Этот Ленин, отчаянный авантюрист-неудачник, строил из себя великого вождя, а на самом деле был пристяжкой Парвуса, ещё большего авантюриста, чем Ленин, но только очень умного и циничного человека, а самое главное, гениального экономиста.

В значительной мере Парвусу, замалчиваемой теперь личности, Россия обязана многими своими бедами, начиная с поражения в Японской войне. Он тогда получил от Японии два миллиона фунтов стерлингов — огромную по тем временам сумму, часть из которой перепала Ленину на организацию в Лондоне третьего съезда РСДРП и на издание партийных газет. Сколько Парвус из японских денег оставил себе, неизвестно, но только Ленина он, как сам говорил, «держал на голодном пайке, чтобы злее был».

Ещё до Японской войны Парвус стал работать на Германию, которая через него финансировала подрывную деятельность революционеров против России, возглавляемой императором «Ники», любимым кузеном и близким другом кайзера «Вили», как они друг друга называли. На немецкие деньги этот агент спровоцировал революцию 1905 года тем, что через провокаторов во главе со священником Гапоном организовал девятого января «Кровавое воскресенье», посадив заранее на деревьях Александровского сада нанятых боевиков, которые при подходе мирной демонстрации к Зимнему дворцу, открыли стрельбу по стоящим в его оцеплении солдатам.

Царь в «Кровавом воскресенье» был совсем не виноват, его даже не было в Петербурге — в это тревожное неустойчивое время он с женой и детьми отсиживался в Царскосельском дворце, а дал приказ солдатам открыть ответный огонь его очень решительный и чрезмерно самонадеянный старший дядя — великий князь Николай Николаевич. Но большевики, чтобы оправдать убийство без суда и следствия царской семьи, всё свалили на царя и позаботились о том, чтобы его прозвали «Николаем кровавым».

Это Парвус на немецкие деньги организовал через провокаторов восстания на броненосце «Потёмкин» и крейсере «Очаков», всколыхнувшие общественное мнение России. И декабрьское вооружённое восстание 1905 года в Москве тоже финансировалось немецкими деньгами. На эти средства были куплены английские винтовки самого современного образца, которыми были вооружены восставшие московские рабочие, но которых не было на вооружении регулярной русской армии.

А «советы рабочих и солдатских депутатов» — это тоже придумка Парвуса, и именно он стал первым председателем такого совета в Орехово-Зуеве. Но Патриарх позаботился о том, чтобы нигде — ни в одном учебнике, ни в одной публикации об этом никогда даже не упоминалось.

После разгрома революции 1905 года Парвус был арестован и отправлен в Сибирь на каторжные работы, но ему удалось бежать. После долгих скитаний, в конце концов, он оказался в Турции, где помог её правителю Энверу-Паше выйти из тяжелейшего экономического кризиса. Парвус честно отрабатывал немецкие деньги, уговорив Турцию, владеющую проливами Босфор и Дарданеллы, стать союзницей Германии и заблокировать русский флот в Черном море. Тем самым он надолго закрепил противостояние Турции и России, мечтающей много веков, начиная с Вещего Олега, «повесить щит на вратах Царьграда»: отобрать у турок имеющие стратегическое значение проливы и вернуть мусульманский Стамбул — колыбель православия Константинополь — в лоно православной церкви.

В Швейцарии Парвус опять воссоединился с Лениным, и их часто видели в одном из Цюрихских кафе, где эти два великих авантюриста, склонив друг к другу головы, тихо обсуждали варианты решения мировых проблем. Парвус, березниковский еврей, окончивший Цюрихский университет по курсу экономики и финансов, разработал идею, что для мировой революции совсем не обязательно пролетариату завоёвывать власть в каждой стране — достаточно захватить власть в одной из богатых стран и, реквизировав её богатства, на эти деньги путем экспансии капитала постепенно захватывать власть в других странах — вначале экономическую, а затем и политическую.

Это Парвус заставил Ленина уверовать в теорию построения идеального коммунистического общества по архаичной схеме Платона — великого философа Древнего Рима, жившего в V веке до нашей эры. Этот мыслитель разработал модель оптимального устройства государства, население которого можно представить в виде пирамиды. Оно делится на три иерархических сословия: на самом верху — элитарная часть общества — «правители-мудрецы». Средний сословный уровень составляют «воины и чиновники». А в самом низу этой пирамиды — наиболее многочисленный слой населения: «крестьяне и ремесленники», которые, создавая материальные ценности, обеспечивают существование верхним слоям общества.

Два друга-соратника расходились только в одном: Ленин считал, что для захвата власти лучше всего подходит Швейцария, а Парвус, отрабатывая немецкие деньги, настаивал, что это должна быть Россия.

Парвус считал Ленина, обуреваемого бредовой идеей своей великой роли вождя Всемирной пролетарской революции, плохим стратегом и никчёмным экономистом, но прекрасным тактиком, которому нельзя отказать в решительности и отваге. По его мнению, никто лучше этого, одержимого властью, бесноватого Ленина, не мог провести в жизнь план разрушения и ограбления России «в целях развития мировой революции». Ему удалось убедить в этом своих немецких хозяев, и как показала история, он оказался прав.

Когда произошла Февральская буржуазно-демократическая революция и была свергнута монархия, вся руководящая верхушка революционеров разных мастей, в том числе и Ленин, находилась в эмиграции. И тогда именно Парвус организовал проезд 176 революционеров-эмигрантов в запломбированных вагонах из Швейцарии в Петроград через территорию Германии — страны, находящейся с Россией в состоянии войны. Ленин вез с собой составленные вместе с другом-соратником, названый впоследствии «Апрельскими тезисами» — план поэтапного захвата власти, а сам Парвус прихватил чемодан денег для финансирования дальнейшего развития революции и перерастания её в социалистическую. После захвата власти большевиками «великий вождь мирового пролетариата», как стали называть Ленина, позаботился о том, чтобы причастность Парвуса к авторству «Апрельских тезисов» нигде не упоминалась.

А он, Патриарх, после Февральской Буржуазно-демократической революции, благодаря амнистии, объявленной Временным правительством, поспешил из очередной ссылки в Петроград — его очень тревожила судьба архивов сыскного ведомства. Поэтому он не стал ждать весеннего потепления и отправился в дорогу, когда было ещё очень холодно, Патриарх страшно мёрз, поскольку, как всегда, был недостаточно тепло одет. И Каменев, с которым они вместе добирались поездом до Петрограда, подарил ему тогда пару своих теплых носков.

Видимо, архивы сыскного ведомства волновали ни одного его, поскольку они сгорели еще до их приезда в Петроград. И Патриарх с легким сердцем принял участие в осуществлении поставленной Лениным задачи — захватить власть в стране и добиться превращения буржуазно-демократической революции в социалистическую.

Июльская вылазка большевиков была первой неудавшейся попыткой захвата власти, и тоже проводилась на немецкие деньги. Патриарх был тогда не в курсе дела, но Троцкий позже, находясь уже в эмиграции, проболтался, что каждому участнику неудавшегося переворота было заплачено по 5 рублей.

А между тем, Временное правительство добралось до секретных архивов ведомства разведки (которые, как оказалось, к досаде Ленина не сгорели) и опубликовало документы, что тот много лет был платным немецким агентом, получая деньги на организацию подрывной деятельности против России. Ильича должны были арестовать, и Патриарх его с Зиновьевым вначале спрятал на квартире своих старинных друзей Аллилуевых, а затем переправил в Разлив под Сестрорецком, где они до осени прожили на покосе в шалаше приятеля Аллилуевых — рабочего Елизарова. С наступлением холодов пару пришлось переправить в Выборг.

Троцкий, прибывший в марте из Англии и избранный председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, отказался бежать. Он отсидел в тюрьме два месяца и, конечно, рисковал, поскольку в условиях военного времени его запросто могли повесить. Но этот хитрец, очевидно, хорошо был осведомлён о новых планах захвата власти большевиками, и отсидка в тюрьме только прибавила ему популярности. На Невском проспекте тогда висел плакат-растяжка парадоксального содержания: «Долой еврея Керенского! Да здравствует Троцкий!»

Поскольку «вождь мирового пролетариата» находился в бегах, а «второй вождь революции» Троцкий сидел в тюрьме, Ленин попросил Патриарха провести назначенный заранее V съезд партии. А у него даже не было приличного костюма, и Аллилуевы, у которых он, как обычно, остановился, по своей инициативе купили ему костюм. Но поскольку Патриарх не любил рубашек с галстуками, по его просьбе жена Аллилуева костюм перешила и сделала из него френч.

Патриарх очень тщательно и ответственно отнёсся к своему первому публичному выступлению. Он вначале произнёс вступительную речь, подробно осветив особенности существующего положения в России и задачи партии на данном этапе истории, а затем уже в прениях по личной просьбе Ленина выступил с докладом по национальному вопросу. Патриарх заранее написал обе речи и выучил их наизусть. Говорил без бумажки, негромко, убедительно и спокойно, короткими фразами. Зная свой грузинский акцент, он избегал трудно произносимых для него слов. Ленин остался им очень доволен. А Патриарх такой стиль выступлений принял для себя на всю жизнь.

На основании анализа июльского поражения сделали вывод, что своими силами, несмотря на слабость Временного правительства, власть не захватить: рабочие не поддержали выступление болыневиков, а Кронштадтские матросы и солдаты-дезертиры, вопреки их показной воинственности, при столкновении с верными правительству Керенского регулярными частями, разбежались при первых же выстрелах.

Парвус с новой энергией взялся за дело. Пока Ленин отсиживался в Выборге, он договорился с кайзеровским правительством, что большевикам в захвате власти помогут расположенные на территории Финляндии два полка военнопленных — поданных стран, воюющих с Россией. Поскольку эти военнопленные не владели устаревшими винтовками Мосина, которые имелись в Петроградском арсенале, ночью тайно из Германии подошёл корабль «Ястреб», вёзший современное оружие и боеприпасы, а также тянущий за собой баржу с артиллерией на борту. Именно эти вооруженные полки холодной ночью 25 октября 1917 года помогли большевикам взять власть во главе со срочно прибывшим из Финляндии Лениным. Он потом любовно называл эти подразделения «отрядами доблестных интернационалистов». На самом деле это были военнопленные — австрийцы, немцы, венгры, чехи, словаки и другие народы — граждане стран-противников России.

Ленин, как очень тщеславный человек, решил насладиться плодами своей победы и организовал парад. По его замыслу отряды «интернационалистов» должны были, маршируя строем мимо наспех построенной у входа в Смольный трибуны, прокричать: «Да здравствует мировая пролетарская революция!» Но вместо этого солдаты прокричали по-немецки «Да здравствует кайзер Вильгельм!» Он, Патриарх, с трудом скрывая злорадство, наблюдал в каком бешенстве был «вождь мирового пролетариата».

Большевики уверяли возмущённую общественность, что захват ими власти — это временная мера, которая только призвана покончить с царящим в стране хаосом двоевластия: разногласий между Временным правительством, а также Советом солдатских и рабочих депутатов. Как только будет избрано Учредительное собрание, большевики тут же отдадут власть законно избранному им новому правительству.

Но, несмотря на то, что большевики употребили полученную незаконно власть, чтобы максимально повлиять на итоги голосования, выборы они с треском проиграли — набрали чуть больше 20% голосов. Бал правили эсеры, лидер которых Чернов был избран главой правительства. А Ленин с Троцким даже не попали в состав кабинета. И тогда два полка «интернационалистов», оцепив плотным кольцом Таврический дворец, помогли отряду матросов-анархистов под руководством Железнякова разогнать этот законно избранный орган государственной власти. Патриарх от Ленина получил очередной урок, как может и должен вести себя вождь в подобных ситуациях.

Полки «интернационалистов» защитили Петроград от конницы казачьего генерала Краснова, пытающегося вернуть России законно избранную власть. Краснов тогда был удивлён тем, откуда у большевиков появились пушки. А позже «доблестные интернационалисты» вместе с артиллерией были переправлены в Москву, где разгромили антибольшевистское восстание. Обстреляв из своих пушек последний оплот восставших — Московский кремль, «интернационалисты» взяли его штурмом, перебив оборонявшихся там мальчишек — юнкеров, студентов и гимназистов.

Ленин позже для истории стал разрабатывать версию, что это были латышские стрелки. Но любому человеку, мало-мальски знающему тогдашнюю обстановку, было ясно, что двух полков вооруженных современным немецким оружием и артиллерией латышей взять было неоткуда.

Получив власть, Ленин стал вводить в государственное устройство России соответствующую революционным веяниями — новую терминологию, более полно отражающую революционность момента. Вместо Совета министров новое правительство стало называться «Советом народных комиссаров» с наркоматами вместо министерств и наркомами вместо министров. Чтобы как-то успокоить общественное мнение, создали якобы «коалиционное» правительство, в котором руководство незначительной части не самых ответственных наркоматов было отдано меньшевикам и эсерам.

За содействие в захвате власти Ленин обязался немцам, к тому времени, как уже было ясно всем, проигравшим войну, подписать сепаратный мир, заплатить огромную контрибуцию в шесть миллиардов марок, отдать им Польшу и Прибалтику, часть Белоруссии и Закавказья, а также обеспечить продовольственные поставки всерьёз голодавшей к тому времени Германии.

Патриарх помнит, с каким бешеным напором Ленин преодолевал сопротивление большинства в ЦК партии, возражавшего против кабальных условий Брест-Литовского договора, который превращал Россию по существу в протекторат практически поверженной Германии. Его поддержали только бывшие в курсе дела Зиновьев, а также Троцкий, который потом полномочным представителем правительства поехал в Брест на переговоры.

Чаще всего в истории всё тайное рано или поздно становится явным. Ленин, придя к власти, постарался уничтожить в русских архивах следы «Секретного протокола» — приложения к Брест-Литовскому договору. Но немцы — педантичные, аккуратные люди. В 1945 году после разгрома Германии союзники в кайзеровских архивах обнаружили и этот «Секретный протокол», и другие документы, добросовестно свидетельствующие о том, когда, кому и сколько было заплачено за дестабилизацию обстановки в России, за развал восточного фронта и сепаратный мир.

Патриарх узнал об этом в 1945 году на встрече руководителей союзных держав в Потсдаме. Тогда, как и Черчилль, так и сменивший его позже Эттли, обещали вождю, что эти документы никогда не будут преданы огласке. Союзники в то время не хотели осложнять отношения с ним, Верховным главнокомандующим сильнейшей Красной армии, прекрасно обученной, отлично оснащённой, приобретшей богатый опыт в боях с побеждённым фашизмом и, главное, пользующейся во всём мире огромным авторитетом. А Патриарх надеялся, что эти протоколы канули в вечность и мир никогда не узнает, что большевики пришли к власти на немецкие деньги и на немецких штыках.

Ленин и его команда, как только захватили власть, стали тут же, согласно разработанному вместе с Парвусом плану, проводить массовые экспроприации средств банков, страховых касс, заводов, фабрик, частных граждан — «собирали деньги на мировую пролетарскую революцию». Создавалось впечатление, что большевики не были уверены, что удержатся у власти, и поэтому очень торопились.

Когда Парвус прибыл в Петроград, он был приятно поражён той огромной суммой, которую успели награбить большевики — 2,5 миллиарда золотых рублей по курсу 1913 года. Но он был отличным экономистом, и после тщательной проверки выяснил, что это не все деньги — 78 миллионов прилипло к рукам исполнителей. Чрезвычайная комиссия провела расследование и выявила, что виновными оказались глава Кронштадтской ЧК, бывший друг Распутина князь Андронников, а также любимые ученики Парвуса — Урицкий и Володарский, специально приставленные к Ленину, чтобы этот, чрезмерно экзальтированный вождь, не преподнёс неожиданных сюрпризов.

Андронников пользовался большим авторитетом среди Кронштадтских матросов, и Ленин велел действовать «архиделикатно». Сфабриковали дело по обвинению князя в шпионаже в пользу Германии, и он был расстрелян после того, как из него выбили все подписи и номера зарубежных банковских счетов.

На широко известных ленинских соратников Урицкого и Володарского, также вернувших деньги, преданный сподвижник Дзержинского — Бокий организовал якобы «покушение левых эсеров», и оба были похоронены с почестями. Эти воры официально были признаны верными ленинцами, без страха и упрека служившими делу Великой пролетарской революции, их именами в разных городах были названы улицы, клубы, школы. А их гибель, как и покушение на Ленина эсерки Каплан, были использованы большевиками в качестве повода объявить «Красный террор», чтобы под этим лозунгом продолжить ограбление России, а главное, уничтожить существующую и подавить потенциальную оппозицию.

Кроме того, выяснилось, что проворовался также и Зиновьев. Но Ленин взял под защиту своего старого друга, который был ему нужен ещё и потому, что занимал пост председателя исполкома Третьего Коминтерна, а «великий вождь мирового пролетариата» не хотел международной огласки.

Потом этот Интернационал, проповедующий завиральную ленинскую идею единственно возможного строительства социализма только в мировом масштабе, Патриарху пришлось разогнать. Время показало, что на мировую пролетарскую революцию рассчитывать не приходится и нужно строить социализм в одной, отдельно взятой стране — в России.

Тогда же получили сведения, что некоторых из арестованных великих князей кто-то выпускает из Петропавловской крепости за большие деньги и к этому причастны верхушка ЦК, а также Дзержинский с Бокием. Взбешённый Ленин грозился разогнать ВЧК, но Дзержинский только улыбался: к тому времени власть в стране фактически уже принадлежала чекистам, поставившим себя и над партийным, и над управленческим аппаратом. Патриарх запомнил навсегда эту улыбку, и уже тогда сделал для себя соответствующие выводы.

Вот опять кольнуло в печени, и к горлу подобралась противная тошнота. Патриарх взял бутылку любимого «Киндзмараули» и налил себе одну треть бокала. Он отпил глоток, подержал несколько секунд во рту и только тогда проглотил. Чудесное вино! Сохранился только один небольшой виноградник в Кахетии, весь урожай которого идет исключительно на изготовление вина для вождя. Тошнота чуть прошла.

Стареет он, нет прежних сил, несокрушимой воли к действию. А самое главное, нет уже неудержимого стремления к абсолютному всевластию, пропало желание постоянно доказывать не только другим, но и самому себе неограниченную власть «хозяина» над страной. Уже не таким нестерпимым стал огонь, всю жизнь сжигающий его изнутри, заставляющий всё время, начиная с самого детства, утверждать свою значимость в этом жестоком, несправедливом к нему, мире. В принципе он достиг, чего хотел, и теперь у него вообще не осталось никаких честолюбивых желаний, устремлений.

Патриарх в который раз стал вспоминать своё детство и путь, который он, рождённый в жалкой хибаре, щуплый, малорослый, никем не любимый, всеми презираемый мальчишка с потраченным оспой лицом и искалеченной левой рукой, прошел в течение жизни.

В детстве он любил в сумерках забредать в нижний приречный район Гори, где стояли красивые дома и жили богатые люди. Он заглядывали в освещённые окна, за которыми происходила незнакомая для него, сказочно чудесная жизнь, слышалась музыка, звенел счастливый детский смех. У одного раскрытого окна Сосо останавливался чаще, чем около других. Прекрасная фортепьянная музыка, раздававшаяся в доме, завораживала его.

Однажды он залез на стоящую около дома чинару и заглянул в комнату. За роялем сидела девочка с длиной каштановой косой, перевязанной на затылке большим белым бантом. Тонкие пальцы ловко двигались по клавиатуре. Девочка показалась Сосо невероятно красивой — он таких раньше никогда не видел.

Потом он регулярно приходил к этому дому, залезал на чинару и слушал незнакомую ему прежде, завораживающую, удивительно красивую музыку. Он часто видел эту девочку, выходящей из дверей в сопровождении горничной с нотной папкой в руках. Иногда девочку сопровождал молодой человек, очевидно, её брат.

Как-то, когда Сосо залез на свою чинару, его заметил городовой и, грубо обозвав «паршивым пащенком», пригрозил, что, если ещё раз увидит его около дома, то сдаст в участок. После этого Сосо приходилось быть крайне осторожным: он подходил к дому только после того, как убеждался, что городовой дежурит в другом месте. Это был его первый в жизни урок конспирации.

Когда Сосо приняли в духовное училище, вместо старого рванья, отдаваемого матери после того, как его по очереди уже относило несколько поколений мальчишек хозяев, у которых Кето подённо работала, он получил новую форму — голубую рубашечку-косоворотку и серые брючки. Это была его первая приличная одежда.

В классе он был самым малорослым и хилым, но с первых же дней ему удалось утвердиться, благодаря своей смелости и отваге. Тщедушный Сосо дал понять, что задевать его небезопасно. Кроме того, он оказался очень способным, быстро усваивал новый материал и, главное, у него была необыкновенная память. Он, практически никогда не встречавшийся до этого с русским языком, очень скоро стал довольно правильно говорить по-русски, обладая приличным запасом слов. Но от грузинского акцента, как ни пытался, он не мог избавиться всю жизнь.

Постепенно Сосо стал приобретать в училище всё больший авторитет, поскольку без особых усилий отлично учился, а кроме этого, обладал прекрасной реакцией и редко встречающейся интуицией. Он быстро стал чувствовать, что умнее и способнее своих соучеников. Несмотря на то, что Сосо по-прежнему оставался самым маленьким и хилым, мальчишки стали считаться с ним и даже уважать.

Позже, когда он стал руководителем «команды», а проще говоря, бандитской шайки, занимавшейся экспроприацией ценностей у тбилисских и бакинских богатеев, все хитроумные планы операций были придуманы и разработаны им самим — только тогда уже не Сосо, а Кобой.

Спустя какое-то время после поступления в Духовное училище, приобретший уверенность Сосо, аккуратно причёсанный, одетый в свою, как он считал, «чудесную» школьную форму, пришёл к дому, где жила девочка с косой, перевязанной белым бантом. Из окон по-прежнему слышалась красивая фортепьянная музыка.

Через 20 минут музыка смолкла и девочка вышла из дома в сопровождении своего брата. Сосо, прячась за чинарами, сделал круг и пошёл им навстречу. Но они, разговаривая между собой, его просто не приметили. Сосо повторил свой манёвр, но на него опять не обратили внимания. Когда он попался навстречу сестре и брату в третий раз, его, наконец, заметили.

— Что от тебя хочет этот проходимец? Ты что, знакома с ним? — спросил молодой человек.

— Как ты мог подумать? Я в первый раз вижу этого противного «садзагели бичи»[1], — ответила презрительно девочка.

А Сосо так гордился своей новой формой, которая, как он полагал, сделала из него достойного человека!

Несколько дней он тайком по ночам собирал камни и складывал их в кустах за чинарой. И как только Сосо посчитал, что камней набралось достаточно, поздней ночью, когда в доме все спали, он ожесточённо стал швырять их в окна особняка. Со звоном посыпались стёкла, жалобно звякнули струны рояля. Очевидно, часть камней попала в инструмент. В доме зажёгся свет, засуетились люди. Когда послышались свистки городовых, Сосо уже был далеко.

Будучи на вершине власти, Патриарх, никогда не прощавший обид, приказал разыскать девочку с белым бантом и её брата. Спецслужбы, несмотря на то, что он не знал ни имени, ни фамилии девочки, нашли её. Патриарху сообщили, что брат её погиб в 1916 году на Германском фронте, а сама девочка вышла замуж, теперь она — вдова, у неё пятеро детей и двое внуков. И тем не менее, вождь приказал отправить её в исправительно-трудовой лагерь. Он не забывал даже очень старых обид.

Патриарх вытребовал дело этой девочки. Оказывается, её звали Нино. На него смотрела с фотографии седая расплывшаяся старуха — грузинские женщины стареют рано. Он с интересом пролистал дело, чтобы узнать, что же ей инкриминировали, и подивился изобретательности своих спецслужб: Нино «созналась», что была осведомителем полиции, и по её доносу был разгромлен подпольный кружок молодых революционеров, которым руководил юный Иосиф Джугашвили. Интересно, узнала ли она в «любимом вожде всех трудящихся» — «хозяине» страны, как его называют сподвижники, щуплого, малорослого мальчишку, которого она когда-то в детстве обозвала «садзагели бичи». Скорее всего, нет…

Теперь, наверное, этой Нино уже нет в живых. Да и сам он глубокий старик. Каждый месяц ему приносят жалование — запечатанные банковскими ленточками пачки банкнот, которые он, не считая, бросает в ящик письменного стола. Уже все ящики переполнены ими. А зачем ему деньги, если у него и так всё есть? Он мог бы купить на них, что угодно, кроме только молодости и здоровья. А все остальное ему ни к чему…

Профессор Боголюбцев, занимавшийся научными исследованиями по продлению человеческой жизни, обещал вождю, что сделает так, чтобы тот жил до 150 лет. Сколько денег вгрохали в его исследования: создали специальный институт, выделили здание, а сам профессор умер в 64 года. И главное, Патриарх уже сам не знает, хочет ли он жить до 150 лет — пропал сжигающий его всю жизнь огонь желания самоутверждения. Как это грустно ничего не хотеть…

Но это не совсем верно: вождю хотелось простого тепла и покоя, его всё чаще стали одолевать приступы скуки и глубочайшей хандры. Ему надоели его застолья с «говнюками-соратниками», надоело в который раз испытывать их «на прочность», когда ради шутки Микояну за ленточку шляпы засовывали морковку или, когда подкладывали помидор на стул толстозадому Маленкову. Надоело заставлять задыхающегося, обливающегося потом круглого толстячка Хрущёва плясать до изнеможения украинский гопак. Ему надоела его последняя пассия — экономка Валечка, ласковая и податливая русская баба, которую он делит с её мужем, одним из охранников, считающим за честь, что великий вождь спит с его женой. Патриарх прекрасно знает, что Валечка приставлена к нему Берией, но ему всё равно. Есть образное русское слово — «обрыдло». Та вот, ему всё именно обрыдло!

А какое наслаждение он получал прежде от самого процесса борьбы, когда всё было поставлено на карту, проигрыш которой означал неминуемую гибель! Какое испытывал удовлетворение, когда он эту карту выигрывал! Как он торжествовал, когда получил доклад о последних днях Гитлера, этого выскочки, в своё время обманувшего и переигравшего его, мудрого вождя, великого хитреца из всех хитрецов!

Этот самовлюблённый фюрер, должно быть, даже не подозревал, что он — плод просчёта Патриарха, когда тот в 1928 году на шестом съезде Интернационала пошел на раскол коммунистов и социал-демократов.

Тогда сложилась обстановка, аналогичная той, что произошла в 1903 году на втором съезде РСДРП, когда Ильичу пришлось пойти, как он говорил, на «размежевание» партии на большевиков и меньшевиков. В противном случае, он, скорее всего, не только не был бы избран первым секретарём Центрального комитета, а даже вообще мог не попасть в ЦК, что стало бы для него личной трагедией. «Размежевание» очень ослабило партию большевиков, которая стала после этого одной из самых малочисленных и слабых. Но болезненно честолюбивого Ленина это устраивало больше, чем потеря роли вождя в сильной партии.

Чтобы сохранить лидерство, учитывая уроки «вождя мирового пролетариата», Патриарх добился раскола Третьего Интернационала, и вообще исключил из него многих, из имевших там большинство социал-демократов. В силу этого они и коммунисты пошли на выборы немецкого парламента раздельными списками. Но Патриарх не учёл состояния в то время немецкого общества, униженного и разорённого грабительскими условиями Версальского договора. Неожиданно для всех и даже для него самого, Гитлер, игравший на струнах уязвлённого самолюбия немцев, обещав им реванш, и этим нашедший отклик в их сердцах, в январе 1933 года выиграл выборы в парламент. За нацистов было отдано 11,7 миллионов голосов избирателей, в то время как социал-демократы получили немногим более семи миллионов, а коммунисты — вообще менее шести.

Если бы коммунисты и социал-демократы не размежевались, а пошли бы на выборы общим списком, то фюрер не получил бы власть законным путём из рук канцлера Гинденбурга, и тот бы после долгих сомнений ни уступил настояниям крупных промышленников, видевших в приходе к управлению страной воинственного Гитлера хорошие перспективы развития для своих отраслей.

Поскольку Гитлер совсем не был готов к этому, его штурмовые отряды, нацеленные на насильственные меры по захвату власти и состоящие в большинстве из отпетых головорезов, а зачастую вообще из уголовников, оказались не у дел. Его коричневорубашечники по-прежнему разбойничали, маршировали с угрожающим видом по улицам городов, пугая население, мешая созданию нового облика фюрера, доброго и мудрого вождя народа.

И тут Патриарх понял, что они с Гитлером родственны по духу: фюрер однажды устроил «ночь длинных ножей» и перерезал спящих штурмовиков вместе с их шефом, своим старым другом Рэмом. Придя к власти, Гитлер на всякий случай вообще ликвидировал должность канцлера Германии.

Ленин и Гитлер — очень похожие друг на друга, оба лживые, бесноватые, жестокие, беспринципные — были его вдохновителями, вождями-учителями, с которых он брал пример, которые, как и он, понимали, что для диктатора не могут существовать такие устарелые понятия, как дружба, благородство, верность слову, порядочность, благодарность, сострадание к поверженному врагу. Эти библейские понятия имеют значение для простого обывателя, а для великих вождей они не существуют — у повелителей иные мерки, другая шкала ценностей.

Патриарх велел Ежову достать для него «Майн кампф» на русском языке и убедился, что они с фюрером «одной крови». Один был хозяином огромнейшей страны, другой — покорителем Европы. Это были два врага — два соперника-конкурента, оба были во власти мечты завоевания мира и оба готовились к грядущей войне за осуществление этой великой мечты.

Гитлер начал вначале осторожно «пробовать Европу на зуб». Но после того как Европейские страны проглотили «аншлюс» Австрии и раздел Чехословакии, фюрер решил, что может позволить себе всё. Наивные интеллигентные европейцы полагали, что Мюнхенское соглашение по растерзанию Чехословакии решило все противоречия, и самоуверенный недальновидный премьер-министр Чемберлен по возвращении в Лондон хвастливо заявил: «Я привёз вам мир!».

А Патриарх был лучшим психологом, чем эти выродившиеся аристократы. С самого начала он понимал, что со стороны фюрера это был только тактический ход и, пожертвовав Чехословакией, Европа ещё больше подогрела аппетит Гитлера.

Уже тогда Патриарх был уверен, что рано или поздно Германия и Россия столкнутся друг с другом. В СССР началась постепенно набиравшая силу массированная идеологическая подготовка к грядущей войне. Была отодвинута на задний план великая идея интернационализма, но зато вытащена из пыльной кладовой и возрождена забытая с царских времён идея великодержавности России.

Задействованы были все средства информации: поэты и композиторы создавали патриотические воинственные песни, которые потом озвучивались по радио, исполнялись на концертах, разучивались в школах и клубах. В кинотеатрах шли фильмы с военной тематикой. На предприятиях создавались кружки боевой подготовки; молодёжь училась стрелять, чтобы получить значок «Ворошиловский стрелок», сдавала нормы ГТО — «Готов к труду и обороне». Профессии лётчика и танкиста стали самыми популярными. Страна жила под девизом известной песни: «Если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов!»

Европа была на время успокоена Мюнхенским соглашением, но только не Патриарх. Поскольку они с фюрером были «одной крови», братья по духу, то лучше понимали друг друга, чем эти простодушные европейцы, культивирующие такие архаичные понятия, как благородство, порядочность, верность данному слову.

И Польша, отхватившая по Мюнхенскому соглашению кусок растерзанной Чехословакии, наивно ликовала, даже не подозревая, что именно она станет следующей жертвой алчного фюрера.

А Патриарх стал демонстративно заигрывать с Западом. На Политбюро открыто обсуждались варианты помощи Чехословакии, для выработки которых в Европу был послан военком Ворошилов. Всё это очень напугало фюрера, боявшегося прихода СССР в Англо-Французскую коалицию, и облегчило работу спецслужбам, через которые Патриарх стал искать сближения со своим единомышленником.

Нарком иностранных дел Молотов несколько раз негласно съездил в Германию, где встречался со своим бывшим гимназическим другом Риббентропом, ставшим у Гитлера министром иностранных дел. Они когда-то в Петербурге учились в одном классе «Питер-шуле», где преподавание велось на немецком языке. Два друга Иохим Риббентроп и Слава Скрябин (настоящая фамилия Молотова) — оба были влюблены в ученицу соседней женской школы «Анне-шуле» Анечку Горенко, ставшую впоследствии известной поэтессой Анной Ахматовой. По данным спецслужб семья Риббентропов через Швецию в 1914 году выехала из Петербурга в Германию, после того, как с объявлением войны в Питере начались «патриотические» вылазки населения против немецких магазинов, типографий и других предприятий, хозяевами которых были немцы.

Бывшие друзья нашли общий язык, и наконец, в октябре 1939 года во Львове тайная личная встреча по будущему разделу мира между Патриархом и Гитлером состоялась. Согласно секретному меморандуму, Россия получит Прибалтику, а также юго-западный кусок Польши с преобладающим украинским и белорусским населением.

Риббентроп прилетел в Москву, где и был подписан пакт о ненападении двух стран, поднимались тосты за здоровье Патриарха и фюрера. Но обе стороны отчётливо понимали, что это союз друзей-соперников.

Патриарх, любивший всегда испытывать людей «на прочность», не отказал себе и тогда в удовольствии: когда пили за здоровье присутствующих гостей, он предложил сначала выпить за здоровье Риббентропа, представляющего государство, официально проповедующее антисемитизм, а затем и за здоровье Кагановича. И Лазарь, и Риббентроп послушно пили за здоровье друг друга.

Два «великих вождя» Гитлер и Сталин вели игру, понимая, что противостояние между ними неизбежно, в обеих странах работали разведки, докладывая, что они обе целенаправленно готовятся к войне.

В СССР ещё усиленней стали идеологизировать потерянные за понятиями всеобщего интернационализма принципы возрождения великой державы, величия нации-заступницы, её исторической ответственности перед народами мира.

Вторая мировая война началась 1 сентября 1939 года, когда Гитлер, инсценировав нападение поляков на немецкую радиостанцию, вторгся в Польшу. Франция и Англия тут же объявили Германии войну, а Советский союз, согласно заключенному с фюрером соглашению, «защищая права» проживающих в Закарпатье украинцев и белорусов, отхватил себе юго-восточный кусочек Польши.

В 1940 году «по просьбе трудящихся» Литвы, Латвии и Эстонии» наши войска вошли в Прибалтику. Была организована встреча ликующим населением войск Красной Армии, «освободившей трудовой народ от ига помещиков и капиталистов». В первые же дни в республиках были созданы свои КГБ, которые сходу начали раскручивать вал репрессий. За предвоенный период, немногим более чем за год, в республиках Прибалтики было арестовано от 2,5 до 5 процентов их населения. Тех, кого посчитали самыми опасными для советской власти, расстреляли, а большинство выслали в сибирские исправительно-трудовые лагеря — строить «светлое социалистическое будущее» страны.

Чтобы снять напряжение и создать видимость какой-то справедливости, Патриарх вернул Литве захваченный Польшей Вильнюс, бывший ещё в 15 веке столицей Великого Литовского княжества. И этот древний город вновь стал её столицей.

После такого простого, практически без сопротивления захвата Польши, фюрер вошел во вкус и обратил свои интересы на Запад. Под натиском немецких войск пали Дания, Норвегия, Бельгия, Голландия, Люксембург, Франция, Югославия, Албания. Эти победы предвосхищали самые смелые мечты даже самого Гитлера. Мощные клинья танковых атак, поддерживаемые авиацией, массовые десанты за линию фронта, сразу же начинающие действия против врага с тыла, стали отлаженной тактикой немецкой армии, неизменно приносящей ей успех. Высшие немецкие военачальники — Гудериан, Манштейн, Штюрмлер и другие^2, тайно в конце двадцатых годов получившие образование в военных училищах России, показали себя способными учениками. После каждой победы фюрера вождь не забывал слать ему поздравительные телеграммы.

Патриарх тоже решил развить свои успехи. Его вдохновляла идея возвращения страны к границам царской Российской империи, и для начала он потребовал от Румынии возврата Бессарабии — когда-то принадлежащего России богатого нефтеносного района. Захват Бессарабии не был обусловлен секретным «Пактом Молотова-Риббентропа», и Патриарх претендовал на большее, чем договаривались. Но Гитлер ещё не был готов к войне с СССР и уговорил свою союзницу Румынию уступить. А за это Патриарх обещал фюреру, что будет продавать ему нефть в неограниченном количестве. Бессарабию объединили с Молдавской автономной республикой, бывшей до этого частью Украины, и в составе СССР возникла новая — шестнадцатая союзная республика — Молдавская.

Военное руководство страны давно волновало, что финская граница проходит почти рядом с Ленинградом. По инициативе Патриарха с Финляндией были затеяны переговоры об обмене территориями: взамен района, прилегающего к Ленинграду, Финляндии предлагалась такая же по площади территория в северной, необжитой части Карелии. С самого начала было ясно, что обмен не равноценный и Финское правительство на него никогда не согласится. Тем более, что по территории, на которую претендовала Россия, проходила хорошо укреплённая оборонительная «Линия Маннергейма» глубиной 95 километров. Белыми нитками было шито, что предложение СССР только повод для начала войны.

Переговоры, как и ожидалось, зашли в тупик, и 26 ноября 1939 года был разыгран сценарий «обстрела финскими орудиями наших войск». Протест финнов не был услышан, и Красная Армия, несмотря на уже наступившую зиму, начала военные действия. После этого Советский Союз был исключен из Лиги Наций. Но Патриарху на это было уже наплевать — он пошёл «ва-банк».

Было дано указание вождя покончить с Финляндией за 12 дней, и уже имелся план переселения финнов на пустующие земли в Сибирь. Но финские солдаты оказали жесточайшее сопротивление, и они были лучше подготовлены, чем наши, к ведению войны в зимних условиях. Война затянулась, Красная Армия несла колоссальные потери: были убиты, замерзли в снегу, пропали без вести более 200 тысяч бойцов и командиров, а раненных и обмороженных было в четыре раза больше. Но потенциалы стран были не равными, и Маннергейм был вынужден принять предлагаемые условия СССР.

Печальный опыт Финской войны фактически показал полную военную неподготовленность Красной Армии. Взбешённый Патриарх снял Ворошилова с поста Наркома обороны и навсегда удалил от себя своего старого друга. А не расстрелял, как любого другого на его месте, только за его собачью преданность. Вместо Ворошилова он назначил Наркомом обороны Тимошенко.

Всему миру было ясно, что СССР усиленно готовится к войне, но когда Гитлер, опередив советские войска, первым вторгся на территорию СССР и тем самым овладел ситуацией, Патриарх негодовал, что «коварный фюрер» его переиграл.

Ещё с 1940 года Патриарх знал о разработках немецкого плана «Барбаросса», спецслужбы неоднократно сообщали ему, что Гитлер вот-вот начнёт войну, и даже указывали день и точное время её начала — на рассвете 22 июня. Об этом же докладывал из Японии его глубоко засекреченный тайный агент Зорге. Но Патриарх не верил, поскольку по сообщениям агентуры не было никаких свидетельств о подготовке немецких войск к войне с СССР, не поступало никаких сведений о заготовке тёплого обмундирования, морозостойких смазочных масел и топлива. Патриарх решил, что это блеф, разыгрываемый фюрером, поскольку Гитлер вёл войну с Англией, а борьба на два фронта стала бы затеей безумца.

Фюрер понимал уязвимость Германии в случае такого положения и поэтому решил быстро разделаться с Англией. Германский флот, подготовленный для массового десанта, тайно ночью был сосредоточен у Французских берегов Ла-Манша. Но хорошо сработала английская разведка: накануне предполагаемой высадки Великобритания совершила массовый авиационный налёт и немецкий флот был практически уничтожен.

Надеялись, что эта неудача фюрера охладит его пыл. Но на всякий случай вдоль Западной границы началось усиленное строительство оборонительных укреплений, на сооружении которых было задействовано более 370 тысяч человек. Аэродромы перенесли ближе к границе, а военные части стали незаметно по ночам передислоцировать на запад.

Кроме того, пока ещё формально существовал совместный договор о дружбе двух великих вождей — братьев по духу, отмеченных великой печатью истории, и, хотя он первым собирался этот договор нарушить, Патриарха возмутил «безнравственный» поступок Гитлера, опередившего его. Патриарх недооценил беспринципность и коварство этого выскочки, переигравшего его — вождя, считавшего себя величайшим хитрецом из хитрецов, мудрейшим человеком из всех живущих на земле.

А самоуверенному недалёкому фюреру вскружили голову его победы на Западном фронте, и после оккупации за две недели Франции, он решил на какое-то время прекратить военные действия по захвату Англии. Немецкий вождь предполагал быстро разделаться с СССР, пока страна ни подготовилась окончательно к войне с Германией — ему очень были нужны российские источники нефти, поскольку фашистская армия давно уже испытывала дефицит в топливе, а также в смазочных средствах для своих механизированных частей и авиации. Этот легкомысленный авантюрист действительно не готовил армию к войне в зимних условиях, поскольку окрылённый своими предыдущими военными успехами, рассчитывал разгромить Россию ещё до наступления зимних холодов.

Неудачная война Советского Союза с оказавшей жесточайшее сопротивление маленькой Финляндией подогрела воинственные планы Гитлера, и он торопился начать войну, пока СССР не успел перестроить свой военный потенциал с учётом уроков Финской кампании.

И Тимошенко, и Будённый предупреждали вождя, что фюрер сосредоточил на восточной границе 240 механизированных дивизий, что недалеко от границ строятся новые аэродромы. Но Патриарх считал, что это специально устраиваемые Гитлером демонстрации — не совсем же фюрер идиот, чтобы воевать на два фронта.

А немецкие войска действительно на рассвете 22 июня мощными механизированными клиньями, поддерживаемыми артиллерией и авиацией, по всей западной границе вторглись на территорию страны. Новые, придвинутые ближе к границе советские аэродромы в первую же ночь были разбомблены вместе с не успевшими взлететь восемьюстами самолётов. Бомбежкам подверглись Минск, Киев, Брест и другие города.

Патриарх издал приказ отогнать врага к границе и перейти в наступление на его территории. Но советские войска были бессильны, и немецкие части неудержимо вторгались всё дальше и дальше вглубь страны.

К началу октября были сданы Минск, Киев, Ржев, Вязьма, Смоленск, Рига. Враг стоял по существу у самой Москвы — граница фронта проходила уже через Лобню и Дедовск.

Патриарх никогда не мог забыть пережитого в октябре 1941 года состояния унижения и растерянности, когда посчитал, что Москва будет сдана, война проиграна, а у него самого на всякий случай была припрятана в сейфе ампула с цианистым калием.

Столица была заминирована, и исполнители только ждали сигнала. Уже расстреляли 500 политических заключенных, сидящих в московских тюрьмах, в том числе сына Парвуса, которого, как заложника, держали в тюрьме почти 20 лет, а также лидера эсеров Марию Спиридонову, сидевшую в тюрьме с 1918 года — со времени поражения восстания эсеров, выступивших тогда против кабальных условий Брест-Литовского договора. Уже были вывезены важнейшие архивы спецслужб, эвакуированы фонды Третьяковской галереи и Пушкинского музея. В Тюмень тайно вывезли в специально оборудованном вагоне мумифицированное тело Ленина, а караул для отвода глаз охранял пустой мавзолей. Была заминирована ближняя дача Патриарха в Кунцево.

Населению раздали имеющееся на складах продовольствие, по богатым квартирам и магазинам орудовали шайки мародёров, управляющие домами продавали за деньги и драгоценности оставленные выехавшими москвичами квартиры. По улицам ветер носил обрывки бумаг.

Город охватила паника. Толпы москвичей осаждали вокзалы, брали штурмом поезда. Кто мог, уезжал на машинах, мотоциклах, велосипедах, остальные уходили из города пешком.

Вождь готовился к эвакуации в Куйбышев — предполагаемую новую столицу страны на случай сдачи Москвы. Туда он уже отправил семью и туда уже уехали представители властей, а его самого на запасном пути ждал под парами персональный поезд. Он даже дал Берии поручение немедленно через третьи страны связаться с Гитлером и просить мира на любых условиях. Берия выполнил поручение, но эта паскудная тварь — фюрер отказался «дружить» с Патриархом.

Тогда вождь, больной, потерянный, еще не отошедший полностью от микро-инсульта, срочно вызвал к себе из Ленинграда Жукова, и тот заверил его, что Москву можно отстоять. Вождь поверил ему, поскольку этот полководец показал свои качества, сумев организовать оборону Ленинграда, который уже считался потерянным городом.

Кроме того, Патриарх, сам считавший себя родственником сатаны, вспомнил о потусторонних силах, существованию которых он получил явное подтверждение. Его предупреждали, что не следует давать разрешение на вскрытие гробницы Тамерлана «Гур-Эмир» в Самарканде. Согласно древним преданиям, существует предсказание, что через три дня после вскрытия могилы, начнётся большая жестокая война. Нашёлся даже старик, который показывал записи в старинных священных книгах.

Но Патриарх пренебрёг этими предупреждениями — он сам считал себя другом сатаны, а о вскрытии могилы очень просил известный антрополог профессор Герасимов, который собирался по черепу восстановить облик легендарного полководца. Вождю и самому хотелось посмотреть, как выглядел в жизни этот могущественный завоеватель XV века. Поэтому он разрешил вскрыть могилу.

А ведь действительно: гробницу вскрыли 19 июня, а ровно через три дня — 22 июня Гитлер начал войну. Значит, потусторонние силы всё-таки существуют?

От верного секретаря Поскребышева, Патриарх получил информацию, что тот встречался с известной предсказательницей Матроной Московской, которая уверенно заявила, что Москва устоит и что Россия выиграет войну. Но для этого нужно с иконой Казанской Божьей матери три раза обойти столицу.

Кроме того, подсуетился Берия, который объявил, что по данным агентуры у него есть предсказания Ливанского митрополита Илии, который после трёх дней молитв на коленях и поста получил знамение, что Москва устоит и Россия выиграет войну. Но для этого нужно выпустить из лагерей и тюрем священнослужителей, начать службы в уцелевших храмах, а иконой Казанской Божьей матери три раза обнести Москву, Ленинград и Сталинград.

Патриарх немедленно приказал доставить икону, которой вначале обнесли Ленинград, а потом погрузили в самолёт и направили в Москву. Той же ночью, самолёт с иконой, как велел Илия, три раза против часовой стрелки облетел столицу. Позже святыню переправили в Сталинград. И действительно, все эти три, казалось бы, обречённых сдаче врагу города устояли, не были отданы противнику.

После победного окончания войны Патриарх наградил митрополита Илию премией своего имени, но этот наглец высокомерно отдал её детям-сиротам войны.

А провидение действительно было на стороне России: необыкновенно тёплая осень неожиданно сменилась очень ранней зимой, морозы наступили уже в начале октября.

И Жуков, мало того, что защитил Москву, так еще перешёл в наступление и впервые в истории погнал назад до самой Вязьмы считавшихся до сих пор непобедимыми немцев. Этим был сорван план гитлеровского «Блиц-крига»: его армия не была обеспечена ни тёплой одеждой, ни зимними маслами и топливом, поскольку действительно — взять Москву и завершить кампанию этот самоуверенный авантюрист-фюрер легкомысленно рассчитывал ещё до наступления холодов. Его успех во Франции, завоёванной немцами за две недели практически без сопротивления, также как и неудачная война, затеянная Патриархом в Финляндии, вскружили Гитлеру голову. Поэтому-то он и решил на какое-то время отложить завоевание Англии, быстренько в течение двух-трёх месяцев, ещё до наступления зимы разделаться с Россией, и тем самым обеспечить свою армию бакинским бензином, дефицит которого она уже давно испытывала. И только после этого фюрер намеревался вернуться к английской кампании.

У этого нахального «военного стратега» был разработан сценарий парада немецких войск на Красной площади и была сшита новая парадная форма для солдат и офицеров. Уже отпечатали пригласительные билеты на торжественное заседание в Большом театре, посвящённое победе над СССР. Но фюрер не учёл, что русские — это не французы, а Россия — далеко не Франция, и уже тогда военные авторитеты утверждали, что Германия, не имеющая ресурсов для проведения длительной кампании, обречёна, что войну она фактически уже проиграла.

С тех пор у Патриарха к Жукову было двойственное отношение: с одной стороны он уверовал в его огромный полководческий талант и позволял ему многое, чего не разрешалось прочим; с другой стороны, он не мог простить Жукову, что тот видел его растерянным, униженным, готовым пойти на мировую с этим выскочкой-ефрейтором. Но к чести Жукова он вёл себя умно и по агентурным сведениям нигде о поведении великого вождя в те тяжкие октябрьские дни 1941 года не распространялся.

А Патриарх в самое ответственное для страны время для поднятия духа населения седьмого ноября устроил на Красной площади традиционный парад в честь двадцать четвёртой годовщины «Великой октябрьской социалистической революции». (Так официально стал называться переворот, произведённый большевиками в октябре 1917 года — фактически незаконный захват ими власти.) Фортуна опять благоприятствовала России — погода была нелётной. Но, на всякий случай, парад начали на два часа раньше, чем было объявлено. Участвовавшие в параде полки, воодушевлённые лицезрением на трибуне мавзолея любимого вождя всех народов Советского Союза, прямо с Красной площади были отправлены на фронт.

Вечером на перроне станции метро «Маяковская» провели традиционное торжественное заседание, посвящённое знаменательной дате.

Патриарх, посчитавший Гитлера своим личным врагом, объявил на него охоту. Но этот стервец был как будто заговоренным: по какой-то случайности он смог избежать всех покушений — то уходил на полминуты раньше взрыва, то в последний момент отменял встречу. Судя по всему, этот мерзавец обладал невероятной интуицией.

Немного охладившись после эмоций, вызванных предательством коварного выскочки-фюрера, Патриарх здраво рассудил, что в случае устранения Гитлера, союзники немедленно станут искать сближения с его преемником, и отменил приказ о его ликвидации.

После того, как Москва выстояла, немецкие войска пытались вернуть себе превосходство в войне, но ни Ржевская «мясорубка», ни тяжёлая Сталинградская битва, в которой погибло около 500 тысяч советских солдат, ни знаменитое танковое сражение под Курском, уже не могли переломить хода кампании. После поражения на Курской дуге немецкие войска под напором Красной Армии неудержимо покатились на запад.

Летом 1944 года Патриарх — мастер устройства «отвлекалочек» — решил отблагодарить свой народ впечатляющим пропагандистским зрелищем. Он приказал провести пленных немцев по Садовому кольцу Москвы.

Впереди шла когорта из 80-ти поджавших губы, смотревших прямо перед собой генералов и офицеров высшего ранга. С некоторым разрывом за ними тянулась колонна младших офицеров и рядовых, охраняемых вооруженными советскими солдатами с ружьями на перевес.

Пленные немцы проходили мимо многочисленных зрителей в полном молчании — ни свистков, ни выкриков. Молчали даже мальчишки, облепившие деревья и крыши домов. Слышался только звук мерного шарканья по мостовой ботинок и сапог проходивших пленных.

После того, как колонна прошла, на улицу выехали поливальные машины и под ликующие крики зрителей вымыли мостовые.

На пути колонны было много, как своих, так и иностранных корреспондентов, снимавших это унизительное для немцев зрелище. Патриарху очень хотелось знать, видел ли кинозапись Гитлер. Вождь надеялся, что фюрер все это видел…

Народ ценой колоссальных потерь сумел выиграть эту войну — планируемый фюрером «Блицкриг» затянулся на 4 года.

Англия и Америка — союзники СССР против Гитлеровской коалиции — специально тянули с открытием на западе Второго фронта: они не доверяли ни Гитлеру, ни Патриарху и хотели, чтобы, как Советский Союз, так и Германия посильнее вымотали друг друга. А когда они спохватились и, наконец, высадившись в Нормандии, открыли Второй фронт, советские войска продвинулись вперёд на большее расстояние, чем они ожидали.

Союзники поставили перед своими войсками важную историческую цель — первыми захватить Берлин. В то время как уставшие, прошедшие пол Европы советские войска на подходе к Берлину увязли в непроходимых болотах перед Зеловскими высотами, армия союзников, практически не встречая серьёзного сопротивления, двинулась к немецкой столице.

И Патриарх, и всё советское командование понимало важную ответственность момента. Жуков прекрасно, с большой выдумкой подготовил операцию по форсированию считавшихся непроходимыми болот. Советские сапёры, обутые в плетённые «мокроступы», в течение ночи незаметно для противника проложили гати для прохода войск. И когда неожиданно для немцев перед самым началом рассвета русские части вышли из болот, ослепляя врага установленными на танках прожекторами, фашистские войска были в глубоком психологическом шоке. После тяжёлой битвы за взятие Зеловских высот путь к немецкой столице был открыт.

Тем не менее, взятие Берлина вылилось в тяжёлый штурм: немцы отчаянно сражались за каждую улицу, за каждый дом. Советские войска уже встретились с армией союзников у города Торгау на Эльбе, а в Берлине почти неделю всё ещё шли бои. Серьёзным сражением стал штурм Рейхстага — символа государственности страны. Но после того, как на куполе Рейхстага был установлен красный флаг СССР, немецкое командование решило, что сопротивление бессмысленно и выкинуло белый флаг.

Патриарх был удовлетворён, когда ему доложили о последних днях блокированного в своём подземном бункере Гитлера, о его жалком виде, трясущихся руках, об убийстве им его жены Евы Браун и его самоубийстве. Но больше всего он был поражён самоубийством второго лица Германии — главного идеолога фашизма — Геббельса и его жены, которые до этого отравили цианистым калием шестерых своих детей.

На мирных переговорах СССР играл «первую скрипку». Это дало возможность за счет новых территорий значительно расширить сферу послевоенного влияние СССР, в которую вошли Чехословакия, Венгрия, Румыния, Албания, Польша, Югославия, Болгария, Восточная Германия. Осуществлялась мечта Патриарха о владении миром, и когда союзники на переговорах пытались оспорить его претензии, он категорически отвечал: «эта земля полита кровью советских солдат», и союзнички вынуждены были заткнуться.

Вождь часто с удовольствием вспоминал Парад Победы на Красной площади, когда командующий парадом Жуков на белом коне докладывал принимающему парад на гнедом коне Рокоссовскому. Потом пошли войска. Приятно было смотреть на этих рослых, уверенных в себе, шагающих чеканным шагом покорителей Европы. Парад был завершён очень эффектным впечатляющим зрелищем, когда солдаты швыряли трофейные знамена немецких частей к подножию Ленинского мавзолея, на трибуне которого стоял Патриарх со своими сподвижниками. Это был час его высочайшего триумфа.

А сколько у него было таких моментов, когда казалось, что его судьба была на грани краха! Всё могло рухнуть, когда «дорогой Ильич» — этот больной сифилисом маразматик, «вождь мирового пролетариата» оставил своё дурацкое завещание, в котором всем дал по мозгам, но больше всего ему, Патриарху. Видимо, Ленину очень не хотелось отдавать с таким трудом завоёванную власть никому из этих, остающихся жить, недостойных людишек, в то время как ему — «величайшему вождю» приходится оставлять сцену жизни.

Повезло еще в том, что, облив всех помоями, Ленин не указал конкретно, кого же следует избрать вместо него — все претенденты были в глазах «великого вождя мирового пролетариата» бездарностями, не достойными, чтобы занять его место. И когда на заседании Центрального комитета партии решался вопрос о том, кто должен стать во главе партии, то есть, фактически государства — он, Патриарх, или Троцкий, то к нему с Дзержинским переметнулись Каменев и Зиновьев, боявшиеся Троцкого ещё больше, чем его.

Развернулась яростная дискуссия. Патриарх, верно оценив обстановку, во время дебатов вообще отмалчивался, скромно сидя в сторонке. Потом он, помня уроки любимого им Ивана Грозного, даже попросил отвода и заставил себя уговаривать, чтобы он дал согласие занять место Ильича. Голосующие должны были сделать выбор между грузином и евреем. Тогда Патриарх казался членам Центрального комитета безобиднее, чем заносчивый самоуверенный Троцкий. В финале Патриарх выиграл при тайном голосовании.

Позже, в 1936 году, когда решалась судьба самих Каменева и Зиновьева, эти вечные перебежчики напомнили Патриарху, что он должен быть благодарен им за поддержку его избрания Генеральным секретарём партии в 1924 году. Вождь резко ответил, что политики живут по особым меркам, а благодарность — это «пережиток буржуазной морали, что-то вроде атавистического свойства у собак». Про себя же он подумал: «Как это Каменев ещё не потребовал ответной благодарности за теплые носки, которые тот подарил, когда они в 1917 году после амнистии вместе возвращались из Сибирской ссылки».

Не менее, а даже, может быть, более угрожающая обстановка сложилась в 1934 году, когда он по результатам голосования делегатов XVII съезда партии понял, что партийный аппарат устал от его жёсткого беспощадного диктата и хочет сменить его на более мягкого Кирова. Верный, преданный Мироныч сам признался своему лучшему другу Патриарху, что ему было сделано предложение занять место вождя — стать генеральным секретарём партии, но он категорически отказался. Этим своим признанием он подписал приговор и себе, и партийной номенклатуре.

Вся обстановка на XVII съезде партии — названом «Съездом победителей», завершивших раскулачивание и социалистическую перестройку деревни, в очередной раз убедила вождя в подлости человеческой натуры. С трибуны все ораторы старались перещеголять друг друга в восхвалении Патриарха, «мудрого вождя партии», уверяли, что лучшего, чем он, руководителя нет. Сам Киров в своём выступлении 20 раз упомянул его имя. Хитрый Зиновьев покаялся в своих ошибках и торжественно провозгласил, что Патриарх самый верный и последовательный продолжатель дела Маркса, Энгельса, Ленина.

Но, когда вскрыли бюллетени тайного голосования в члены ЦК партии, оказалось, что «против» за «мудрейшего из вождей», как утверждали выступающие ораторы, было подано 292 голоса — намного больше, чем за других кандидатов. Верный Каганович подделал результаты голосования так, как будто против Патриарха было подано всего 3 голоса — столько же, как против Кирова.

Вождь понял, что участники съезда «беспринципные трусливые двурушники», и, как только опять стал генсеком, сразу стал готовиться к наступлению на оппозицию, искал повод, чтобы объявить новый «Красный террор». Стоило только об этом намекнуть верным Ягоде и Агранову, как они отлично справились с поручением. Тогда пришлось пожертвовать самым ближайшим другом, любимым «Миронычем», с которым, единственным, вождь позволял себе париться в бане, не стесняясь своей уродливой шестипалой стопы с двумя сросшимися пальцами. Но слишком много было поставлено на карту — он не мог себе позволить проиграть. И Патриарх эту карту выиграл!

Загодя, ещё в июне 1934 года они с Ягодой стали готовить законодательную базу: был принят закон о государственных контрреволюционных преступлениях, согласно которому любого человека, заподозренного в нелояльности к существующему строю, а особенно к его вождю, можно было надолго упрятать за решётку. И уже через три дня после убийства Кирова газеты опубликовали постановление президиума ЦИК, обязывающего дела обвиняемых в терроризме вести в упрощённом порядке: без присутствия стороны защиты, прошения о помиловании не принимать, а приговорённых к высшей мере наказания сразу же казнить. Это постановление дождалось своего часа.

В ноябре этого же года было введено в судебную практику «Особое совещание» при наркоме внутренних дел, так называемая «тройка», в состав которой входило по одному человеку из ведущих сотрудников НКВД, из высшего партийного, а также административного руководства. Особое совещание — ОСО обладало правом без участия представителей обвинения и защиты и даже без присутствия самого обвиняемого выносить приговоры. Это значительно упрощало дело, поскольку стало можно обходиться без требующих времени формальностей процесса судопроизводства, а самое главное, без огласки. Вначале Особое совещание имело право максимум сослать человека на срок до пяти лет. Но постепенно права ОСО расширялись: к 1937 году оно уже могло направлять в лагеря на срок до восьми лет, а к 1941 году — выносить приговоры вплоть до смертной казни.

Таким образом, Патриарх подготовил юридическую основу для подавления любой оппозиции, и когда после убийства Кирова был объявлен «Красный террор», репрессивная машина по избавлению от неугодных вождю людей заработала, как хорошо отлаженный конвейер.

Первым делом Патриарх разделался с голосовавшими против его кандидатуры делегатами пресловутого XVII партсъезда, три четверти которых он отправил в лагеря и на расстрел. Из 139 тогдашних руководителей партийного аппарата только 31 умерли своей смертью. Патриарх мстил им за гибель ближайшего друга, за то, что эти подонки-двурушники «подставили» его любимого Мироныча.

Подготовили показательный процесс, который убедил мировую общественность, что Киров был убит в результате троцкистско-зиновьевского заговора, что убивший Мироныча, подстрекаемый агентами НКВД неуравновешенный неврастеник Николаев, якобы, действовал по прямому поручению Зиновьева.

Патриарх сам придумал название организации «Объединённый центр», которым из-за границы «лично руководил» Троцкий. Правда, получилась досадная «накладка»: отель «Бристоль» в Амстердаме, в котором сын Троцкого Седов, согласно версии НКВД, якобы встречался по поручению отца с агентом из Москвы, оказалось, был снесён еще в 1917 году. Патриарх тогда врезал Ягоде по первое число и не расстрелял его только потому, что тот ещё был нужен.

Во избежание огласки, были репрессированы организаторы убийства Кирова, ленинградские сотрудники НКВД Медведь и Запорожец, действующие по прямому поручению Ягоды. Этот чудак пытался за них заступиться, и ему пришлось объяснить, что Патриарху не нужны сообщники, а только исполнители. Поведение Ягоды ещё раз убедило в правильности решения вождя: надо дать наркому НКВД подготовить и провести показательный процесс, а после этого вместо него следует назначить Ежова, который уже, как член ЦК, курировал этот наркомат, постепенно входя в курс дела, и которого, вопреки возражениям Ягоды, вождь сделал его заместителем.

Осуждённые фигуранты процесса тут же были расстреляны.

Нужно было использовать настроение общества в сложившейся обстановке. Вслед за этим сфабриковали новое дело ещё одной, «руководимой Троцким террористической организации» — теперь уже под названием «Параллельный центр», в рамках которого были уничтожены все, сколько-нибудь предполагавшиеся претенденты на власть. В число их попали Пятаков, Сокольников, Рыков, Реденс, Томский, Окуджава, Каменев, а также Бухарин и Рыков — авторы «самой гуманной в мире конституции». Их имена были вычеркнуты из истории, и создателем конституции с этих пор стал считаться сам Патриарх.

С оппозицией «вчерне» было практически покончено. Ягода был уже не нужен, и его вначале заставили перевести все деньги из-за рубежа в страну, а затем расстреляли, обвинив в шпионаже в пользу Германии, в организации убийства Кирова и в перегибах.

Следователи, бывшие свидетелями того, как были получены показания у обвиняемых, а также исполнители, готовившие дела и выносившие приговоры, через три-четыре месяца волна за волной пошли за своим наркомом. Патриарху они были нужны пока были исполнителями, но совсем стали не нужны, как сообщники. На смену им пришли новые молодые кадры, искренне и беспредельно преданные вождю, вожделенно рвущиеся к должностям и привилегиям, которые они получали из рук власти. А Патриарх всегда заботился о том, чтобы работники спецслужб хорошо оплачивались и снабжались. Ежов, занявший место Ягоды, в 4 раза увеличил жалование своим сотрудникам.

Вал репрессий всё нарастал, принимая чудовищные размеры. «Вредителемания» напоминала средневековую «охоту на ведьм»: чтобы сохраниться самому, каждый старался, опередив другого, первым выявить «вредителя» и написать донос на соседа или родственника. Стало практикой при помощи анонимных доносов решать бытовые проблемы: мстить неверным возлюбленным или изменившим супругам. Но чаще всего донос сочинялся или на сослуживца, чтобы занять его место, или на соседа, чтобы потом вселиться в его комнату.

Доносы, как правило, не подвергались проверке, а их последствия обычно не заставляли себя долго ждать. Хотя даже во времена средневековой инквизиции для осуждения человека требовалось не менее двух доносов, а анонимные доносы проверялись.

Самым любимым героем страны стал Павлик Морозов, который написал донос на родного отца, и это стоило мальчику жизни от рук отцовских родственников. С «подачи» Патриарха памятник этому пионеру-герою стал самым распространённым изваянием в стране. Школы, пионерские лагеря, города и сёла были украшены гипсовыми скульптурами этого мальчугана. Дети клялись именем Павлика Морозова защищать свою страну от кулаков и вредителей, кем бы они им ни приходились.

В рамках «Красного террора» вождь осуществил кадровую революцию, избавившись от всех сколько-нибудь заметных руководителей в столице и на местах, приведя вместо них молодых, воспитанных уже советской пропагандой, преданных ему до фанатизма сотрудников.

Хорошо, что эта машина была уже запущена, когда произошло самое страшное: в руки военной верхушки попали документы из личного архива Виссарионова — бывшего заместителя директора департамента полиции, которые, как оказалось, не сгорели в 1917 году.

Нашедший красную папку с бумагами сотрудник НКВД Штейн не знал, что с ними делать, и отвёз их в Киев, чтобы посоветоваться со своим другом, наркомом внутренних дел Украины Балицким. А тот, проверив подлинность бумаг, ознакомил с находкой первого секретаря ЦК компартии Украины Косиора и командующего Киевским военным округом Якира. По цепочке документы попали к Гамарнику, первому заместителю наркома обороны и начальнику Политуправления Красной армии, а также к Тухачевскому, разжалованному к тому времени в командующего войсками Приволжского военного округа.

Получилось, что вся военная верхушка была посвящена в так тщательно скрываемую, страшную тайну вождя. А он, Патриарх, полагал, что все бумаги сгорели во время февральской Буржуазно-демократической революции и вопрос о службе его в «охранке» навсегда закрыт.

Ещё в 1917 году в руки депутатов Государственной Думы был передан список тринадцати «двойных агентов», работающих и на революционное движение, и на охранку.

Депутаты поручили специальной комиссии разобраться в этом вопросе. Разразился грандиозный скандал: оказалось, в благодарность за получаемую информацию, полиция обеспечивала помощь фигурантам списка: после ареста и суда способствовала тому, чтобы местом их ссылки были поселения с относительно хорошими условиями проживания, обеспечивала побеги из мест ссылки и помогала в легализации на новом месте.

Самую большую известность получил скандал с депутатом Государственной Думы большевиком Малиновским. Выяснилось, что депутатское место тот получил благодаря содействию Управления полиции и Ленин знал об этом. Но «вождь мирового пролетариата» очень ценил Малиновского, поскольку его депутатство давало большевикам единственную возможность иметь трибуну в Государственной Думе. В результате депутатского расследования Комиссия выявила из общего списка 12 агентов. Все они были арестованы и судимы, включая Малиновского, несмотря на бешенное сопротивление Ленина. И только один «двойной агент» по кличке «Василий» не был выявлен.

Эти сволочи военные — поганцы, ненавидящие и боящиеся Патриарха, решили, что, наконец, настал их час. Они уже всё спланировали, организовали: договорились с ничего не знавшим о «красной папке» наркомом обороны Ворошиловым, что тот соберет внеочередной пленум ЦК, посвященный вопросам модернизации вооружения, и пригласит на него всю военную верхушку. Там будут предъявлены найденные документы, военные публично обвинят Патриарха и поставят вопрос о его снятии со всех постов. Вместо него заговорщики собирались назначить Тухачевского, а вместо Ворошилова — Якира. Они подогнали к Москве два полка Красной армии, которые должны были взять под контроль центр столицы и блокировать войска НКВД.

А хуже всего, что в курсе дела оказался Орджоникидзе, принявший сторону военных. У Патриарха и до этого времени отношения с Серго были испорчены, поскольку тот считал Кобу излишне жестоким, ослаблявшим своими действиями по уничтожению квалифицированных кадров страну, а главное, не мог простить ему расстрела своего брата Папулии и Авеля Енукидзе, их общего друга по бакинскому подполью. Следил бы лучше за своим младшим братом, чтобы тот поменьше трепал языком…

И когда вождь поехал к Серго объясниться, тот, проявив принципиальность, сказал, что в связи с открывшимися обстоятельствами Патриарх по личной инициативе должен уйти со своего поста. А если Коба откажется, то Серго сам должен будет выступить с разоблачениями. Они разругались, Патриарх, потеряв над собой контроль, впал в состояние приступа бешенства и застрелил старинного друга юности. Было объявлено, что Орджоникидзе умер от сердечного приступа, и его похоронили с почестями.

Патриарх, не раздумывая, бросился в бой, поскольку понимал, что терять ему нечего. Недаром у НКВД есть везде свои сексоты. Заговорщиков едва успели опередить и упрятать в Сухановку. После жесточайшего, с личной санкции вождя проведённого следствия их вынудили подписать обвинительное заключение, в котором была доказана вина военных в шпионаже в пользу Германии, а также в заговоре против Патриарха и других видных деятелей партии.

Сценарий суда, состав обвинителей, показания обвиняемых, вынесенный приговор были написаны заранее и лично отредактированы вождём. Каждая кандидатура тщательно взвешивалась.

Вождь посчитал, что для народа будет убедительней, если судить заговорщиков будут сами военные. В первых числах июня созвали расширенное заседание Военного совета с присутствием представителей из Военных округов и центрального аппарата. Совет продолжался 4 дня, председательствовал нарком Ворошилов. В начале заседания огласили подписанные обвиняемыми показания об их участии в «военно-фашистском заговоре». Затем с докладом выступил сам Ворошилов.

Обстановка была гнетущей, участники Военного совета сидели подавленные — они хорошо знали обвиняемых, вместе с ними работали, отдавая должное их таланту и деловым качеством. Возникал вопрос, в чём же они провинились перед вождём, что он решил убрать главную руководящую верхушку — цвет Красной армии в то время, когда уже всем было ясно, что неминуемо предстоит война с Германией. Однако все знали, что одного слова сомнения достаточно, чтобы их самих тут же навсегда отправили на Лубянку.

Выступили сорок два человека, и все, как один, изощрялись в клеймении «преступной шайки заговорщиков», каялись в отсутствии бдительности и позорном благодушии. На совете утвердили предложенный вождем состав военного суда: маршалы — Буденный, Шапошников, Блюхер; командармы — Алкснис, Белов, Дыбенко, Каширин. Председателем суда стал старый проверенный партиец Ульрихт.

Вместе с Ежовым, пришедшим к тому времени на смену Ягоде, с участием Кагановича и Молотова для первого процесса отобрали восемь, самых опасных, на взгляд Патриарха, человек — Тухачевского, Якира, Уборевича, Корка, Эйдмана, Примакова, Путну, Фельдмана. В список не попал Первый заместитель наркома обороны Гамарник, который успел перед арестом застрелиться.

Прокурором был назначен бывший когда-то членом партии эсеров, доказавший на предыдущих процессах свою преданность вождю, честолюбивый и надежный Вышинский, с которым Патриарх когда-то давно познакомился и подружился ещё в Тбилисской тюрьме. Этот талантливый юрист научно обосновал тезис, что презумпция невиновности — пережиток буржуазного правосудия и что «королевой доказательства» вины подсудимых является их собственное признание. Это, конечно, очень напоминало постулаты Средневековой инквизиции, но вождю было не до юридической чистоты правопроизводства — на нём чуть ни загорелась шкура.

Основной задачей Патриарха было не дать обвиняемым возможности публичного слова, поскольку они сами понимали, что обречены и терять им нечего. В силу этого Вышинский и помощник Главного военного прокурора Субоцкий провели допросы обвиняемых — каждого в отдельности, и они в присутствии следователей, ведущих их дела, подписали достоверность заранее составленных протоколов своих показаний. На «суде» обвиняемые не появились.

Стали готовить общественное мнение. Патриарх принял главного редактора «Правды» Мехлиса, и на следующее утро в газете была опубликована статья о происходящем судебном процессе над «немецкими шпионами и предателями, покушавшимися на жизнь великого вождя». Сообщалось, что вина подсудимых полностью доказана, они во всём признались и суд над ними будет закончен ближайшей ночью.

В тот же день Патриарх от имени ЦК партии направил на места указания немедленно организовать повсеместно митинги и обязательно вносить в резолюцию пункт с требованием для обвиняемых высшей меры наказания. По стране в течение дня на всех предприятиях, в учреждениях, учебных заведениях прокатились митинги, участники которых дружно требовали расстрела предателей. На следующий день на рассвете приговор «суда» над военными заговорщиками был приведен к исполнению. Все они были расстреляны, трупы их сожгли прямо в Сухановской тюрьме — в специально предназначенной для этого печи, а пепел их был рассеян на полях в окрестностях города Видного.

Патриарх затребовал протоколы митингов и собраний, проведенных в творческих союзах: его интересовало, как повела себя интеллигенция, в особенности писательская. Всё оказалось в порядке — эти засранцы-интеллигенты помнят из чьих рук едят свой корм. С требованием расстрела Тухачевского и остальных военных выступили Алексей Толстой, Зощенко, Леонов, Пастернак, их поддержали другие ораторы. Все присутствующие подписали резолюцию, в том числе Всеволод Вишневский, Василий Гроссман, Тынянов, Паустовский, Шолохов, Фадеев, Антакольский, Константин Симонов. Патриарх был удовлетворён — он и не ожидал ничего другого. Недаром Ленин в свое время называл творческую интеллигенцию — гнилой, считал её «публичной девкой», служащей тем, кто ей платит. А Патриарх тогда уже думал о суде потомков и, как всегда, старался как можно больше известных, авторитетных людей привлечь к этому акту, повязав их «круговой порукой».

Это был только первый шаг отлично продуманной и мастерски организованной многоходовой операции. Патриарх был собой доволен: ведь речь шла об уничтожении руководства почитаемой всеми, любимой Красной армии, которой народ восхищался и гордился. Он почувствовал уверенность и продолжил репрессии — у него не было другого выхода: любыми путями нужно было пресечь упорно расползавшиеся по стране слухи о его позорном прошлом. НКВД был полностью в его руках, Центральный комитет ВКП(б) был запуган. Вождь уже решил для себя, что время Ежова тоже истекает, и нужно использовать до конца весь его потенциал.

Вслед за главными фигурантами громкого процесса были уничтожены все сколько-нибудь видные военные специалисты, а вслед за ними и участники организации «суда».

Из ста восьми членов Военного совета в живых осталось только десять. Из сорока двух выступавших на роковом заседании Военного совета, уцелели только восемь человек. Из семи членов Военного суда остались только двое — Шапошников и Буденный. Он убрал даже Блюхера, прославленного руководителя Уральского похода, обладателя ордена «Красного Знамени» №1. Вождь уже тогда понимал, что предстоит жестокая война с Германией и, обезглавив Красную армию, он ослабляет страну. Но своей армии он боялся больше, чем Гитлера, с которым он, как со своим единомышленником, рассчитывал найти общий язык.

Народ в очередной раз поверил своему любимому вождю. Специально, чтобы сбить возникшее в обществе напряжение, к этому времени приурочили беспосадочный перелёт Чкалова, Байдукова и Белякова через Северный полюс в Америку. И ликующий народ в очередной раз слился в едином экстазе со своим обожаемым вождём, искренне неистово приветствуя его и героев-лётчиков.

Патриарх собственноручно сжёг бумаги из красной папки Виссарионова, в том числе его агентурные донесения и снабженную фотографией, подписанную им анкету, где даже указывались его агентурные клички: «Семинарист», «Медведь» и последняя — «Василий», единственный из не раскрытых в 1918 году «двойных агентов». Была достигнута главная цель — он уничтожил эту банду военных, не дав им возможности где-нибудь публично выступить с разоблачениями.

А вождь, на волне «справедливого народного гнева», продолжил репрессии. Он уничтожил тогда не только тех, кто имел отношение к документам и кто вёл расследование, но и тех, кто вообще что-либо знал об этом деле. В 1937-39 годах только работников органов безопасности было репрессировано 20 тысяч человек. Но слухи о причастности к работе в царской охранке «великого вождя всех народов» полностью пресечь не удалось — они по-прежнему упорно расползались по стране. Вождь понимал, что единственный его ход — только вперед через устрашение, через аресты, расстрелы, ссылки.

Используя настроение народа, Патриарх избавился от неугодных ему представителей писательской интеллигенции. Одним из первых он приказал расстрелять Пильняка, написавшего «Повесть непогашенной луны», в которой тот откровенно написал, что Фрунзе был убит по указанию властей. Затем вождь отправил в ссылку, а позже и в лагерь Мандельштама — автора мерзких стихов о «горце» с тихой поступью и жирными пальцами, оставляющими масляные следы на страницах книг.

Но, когда ему принесли на утверждение списки, он вычеркнул оттуда Пастернака, назвав его «безвредным небожителем», а также Шолохова, книгу которого «Тихий Дон» ценил очень высоко. Хотя и знал от Горького и Серафимовича, что написана она не самим Шолоховым, а каким-то казачьим офицером.

Вождь не дал арестовать Булгакова, поскольку ему очень нравился поставленный во МХАТе по роману этого писателя «Белая гвардия» — спектакль «Дни Турбиных», который он смотрел много раз. Этот Булгаков, очевидно для налаживания отношений с властями, написал пьесу «Баку» о подпольной боевой юности вождя и собирался поехать в Азербайджан и Грузию для поисков в местных архивах дополнительных материалов. Только этого ни хватало! Пришлось чудака вернуть с дороги, а пьесу вообще запретить.

Эти «инженеры человеческих душ», как их стали называть с подачи самого Патриарха, не понимают реальной ситуации, не знают своего места. Стоит только кого-нибудь из них прикормить, как они сразу начинают воображать, что им всё дозволено. И Есенин, и особенно Маяковский, казалось бы, не могли жаловаться на власть: в тяжёлое для страны время имели заграничные поездки со своими бабами, публичные выступления, большие тиражи книг. Маяковскому даже разрешили привезти из Франции по просьбе своей любовницы Лили Брик «маленький красный автомобильчик». И эта наглая баба на виду у всей нищей Москвы, вызывая зависть жителей, нахально разъезжала в своём, заработанном в постели, «красном автомобильчике».

Казалось бы, сиди тихо и не забывай только благодарно похваливать власть, которая тебе столько дала. Но нет… Есенин взял за правило, как только «надерётся», так тут же начинать дебоширить и обхаивать существующие порядки, жаловаться на отсутствие свобод.

А Маяковский вообще, после того, как Патриарх благосклонно оценил его поэму «Хорошо», назвав его при этом «лучшим поэтом эпохи», через несколько лет накропал поэму «Плохо», в которой по-чёрному ругал и власть, и существующую действительность.

Пришлось решение судьбы этих «пиитов» поручить начальнику Московской ЧК верному исполнительному Агранову, который при содействии своего агента Блюмкина удачно убрал Есенина, инсценировав его «самоповешение».

Спустя два года подошла очередь Маяковского. Не без помощи общих ближайших друзей и поэта, и самого Агранова — агентов НКВД супругов Осипа и Лили Брик, в квартире которых когда-то несколько лет жил Маяковский (это был модный тогда в среде русской интеллигенции «брак втроём», совершенно не понятное кавказцу-Патриарху явление), начальник Московской ЧК инсценировал самоубийство «лучшего поэта эпохи», застрелив его из своего пистолета. При этом Агранов едва ни был застигнут на месте преступления: пока он искал в бумагах Маяковского поэму «Плохо», в квартиру стучали вызванные на звук выстрела милиционеры. Убийца едва успел в последний момент ретироваться через кухню и чёрный ход, оставив в комнате свой «вальтер».

Составленный милиционерами протокол явно свидетельствовал о том, что это было не самоубийство, а Маяковский был кем-то убит из пистолета «вальтер», хотя у него самого была «баретта». А главным свидетельством убийства стал характер полученного поэтом ранения: пуля вошла в область правой ключицы, прошла наискосок тело и вышла слева, пробив селезёнку. Это указывало на то, что такое ранение человек не мог нанести себе сам и что он был убит в сидячем положении с высоты человеческого роста.

Все протоколы, так же как и патолого-анатомическое заключение, пришлось заменить. Поэта похоронили с почестями, а его именем была названа одна из главных площадей Москвы — Садово-Триумфальная. Впоследствии на этой площади был поставлен памятник поэту и она стала одним из самых модных мест свиданий москвичей.

Агранов великолепно выполнял все «скользкие» поручения Патриарха в области усмирения московской интеллигенции и стал довольно весомой политической фигурой. Слишком большой авторитет этого соратника вождя с ещё Царицынских времён стал раздражать его, и Патриарх на волне репрессий 1937-1938 годов включил его в один из списков на арест. Ему очень хотелось в этот же список вписать слишком много знающих супругов Брик, но эта умная поблядушка Лилька была неприкасаемой: её родная сестра — известная писательница Эльза Триоле стала женой влиятельного французского поэта-коммуниста Луи Арагона, с которым ни в коем случае нельзя было поссориться. И это, к досаде Патриарха, давало индульгенцию всему семейству Бриков.

После уничтожения «шайки военных-предателей» борьба с «крамолой» в 1937-1938 годах набирала обороты. В рамках НКВД ещё в 1934 году было создано специальное ведомство ГУЛАГ — Государственное управление исправительно-трудовых лагерей, число которых неукоснительно росло. Заключённые лагерей использовались на самых тяжёлых работах — в шахтах, при прокладке железных дорог и рытье каналов, в угледобывающей и лесообрабатывающей промышленности, при строительстве в условиях севера объектов различного назначения, в шахтах, где добывался уран. Результаты широкой трудовой деятельности заключенных ГУЛАГ’а стали планировать и включать в сводки отчётности Госплана. Поэтому нужно было следить, чтобы численность заключённых в лагерях обеспечивала государственное планирование. В следствие этого, работники спецслужб на местах регулярно получали разнарядки, сколько они должны были выявить и арестовать «вредителей-врагов народа».

В общей сложности к концу 1938 года были репрессированы ориентировочно двенадцать миллионов человек, из которых около миллиона были расстреляны; в тюрьмах и лагерях умерли примерно два миллиона человек. Такого размаха репрессивных мер не было за всю историю страны.

Использовав до конца потенциал Ежова, Патриарх убрал его, как в своё время Ягоду, обвинив в шпионаже в пользу Германии и свалив на него все «перегибы» в репрессиях. Появился даже термин «ежовщина». Вина вождя состояла только в том, что он «не доглядел», слишком доверился этому предателю национальных интересов. По делу Ежова не было показательного процесса — его, в соответствии с им же широко применяемой практикой, после вынесенного заочно решения Особого Совещания тихо расстреляли. Вождю, как всегда не нужны были ни свидетели, ни сообщники.

Берия, пришедший на смену Ежову, в свою очередь, сменил три четверти состава ежовского НКВД.

И всё равно, до конца Патриарх не был спокоен, потому что оставался сам Берия, который, как очень близкий соратник, был, конечно, в курсе дела. Несколько успокаивало то, что этот мингрел находился у вождя на крючке и был достаточно умён, чтобы нигде не показывать свою осведомленность. Но Патриарх уже тогда твёрдо решил, что, как только представится случай, он избавится от своего «подельника», и сам Берия — не дурак, отлично зная вождя, это понимает.

С окончательным уходом с политической арены «Ленинской гвардии» было покончено со старыми мифами и созданы новые — о великой роли Патриарха, ближайшего соратника Ленина, в свержении царского режима, в Гражданской войне, в деле становления социалистического государства, в создании самой гуманной в мире конституции.

Мертвый Ленин был ему не только безопасен, но даже полезен. Поэтому, когда Патриарх получил власть, по его указанию была несоизмеримо возвеличена роль Ильича, как великого вождя революции. На самом деле, когда Ленин в 1917 году после почти 20 лет отсутствия, в составе других эмигрантов, приехавших с ним в одном поезде, прибыл в Петроград, никакие толпы восторженных рабочих его не встречали. Он был знаком только очень узкому кругу политиков и на родине намертво забыт. Никаких «Апрельских тезисов» он с броневика не читал. Ленина вместе с Крупской без всякой помпы посадили в автомобиль и отвезли в захваченный большевиками особняк, принадлежавший балерине Ксешинской — бывшей любовницы Николая Второго.

А миф о толпах рабочих, восторженно встречающих вождя мирового пролетариата, и о чтении Лениным с крыши броневика «Апрельских тезисов» был придуман специально для истории уже после смерти «великого вождя всемирной революции». Позже на площади у Финского вокзала даже поставили памятник — Ленин с крыши броневика читает свои «Апрельские тезисы», призывая пролетарские массы к свержению Временного правительства и совершению социалистической революции.

Общепризнанными мифами, вошедшими во все учебники, стали бескорыстность и скромность Ленина, его отзывчивость, доброта и порядочность. Несколько позже была выпущена специальная книга-учебник «История ВКПб», отредактированная лично Патриархом.

Такой подход к ставшим известными политиками личностям стал для Патриарха нормой. Как только талантливый человек приобретал популярность и по понятиям вождя, мог стать потенциальным претендентом на власть, Патриарх, предварительно использовав его потенциал и выжав до конца, убирал такого претендента из жизни. При этом было только два варианта: или, как Ленина или Кирова, возвеличить, представив себя их другом и последователем; или, как было чаще всего, сделав из соперника «врага народа», уничтожить его, как Троцкого, Бухарина или Тухачевского. Поиск претендентов на его власть, со временем стал навязчивой болезненной манией вождя.

Растоптав на этот раз ни мифического, а реального претендента на его место — Тухачевского, этого самоуверенного, честолюбивого красавца — «нового Бонапарта», как его называли, любимца женщин, вождь торжествовал. Опять он ходил по острию ножа, и опять остался победителем. Видно, старая ассирийка хорошо владела своим ремеслом. Он всегда доводил дело до конца, уничтожая своих врагов, торжествуя над ними.

Какое удовлетворение он испытал, когда, наконец, удалось покончить с ненавистным Троцким! Никому Патриарх в своё время так остро ни завидовал, как ему — его умению говорить экспромтом зажигательные речи, находя очень чёткие, единственно верные слова, его образованности, его исключительным организаторским способностям.

Впервые вплотную они схлестнулись с Троцким ещё в Царицыне, когда возник спор, кто должен стать Командующим фронтом: доказавший свои высокие командирские качества Фрунзе или Ворошилов — луганский слесарь с его трёхклассным приходским образованием, но зато до самозабвения преданный Патриарху.

Троцкому, конечно, следовало отдать должное: только благодаря его необыкновенной энергии и организационному таланту за какие-то 2–3 месяца была создана Красная армия, сумевшая разгромить Белое движение, несмотря на то, что оно было активно поддержано Антантой. Троцкий лично встречался с полковником Булак-Балаховичем, который после этого принял сторону красных. Командуя своим полком, он 23 февраля 1918 года разбил войска Юденича под Нарвой. Эта была первая военная победа Красной армии, и этот день стал считаться её днём рождения^3.

Наркомвоенмора, Главнокомандующего Красной армией Троцкого считали спасителем социалистической революции. После его выступления на XII съезде партии, где Троцкий докладывал об итогах окончания Гражданской войны, делегаты несколько минут, стоя, аплодировали ему.

«Это даже неприлично. Такими овациями можно приветствовать только Ленина» — сказал с позеленевшим от злобы лицом Ворошилов имевшему такой же цвет лица Патриарху. Триумфу Троцкого на XII съезде партии позавидовали многие члены ЦК, и это добавило ему дополнительное число недоброжелателей.

Один вид Троцкого вызывал у Патриарха приступ еле сдерживаемого бешенства, и устранение этого самоуверенного соратника Ильича стало навязчивой идеей, главной жизненной целью вождя, к которой он стремился почти двадцать лет. Троцкий тоже платил ему ненавистью, а самое обидное, презрением. Патриарху доложили о как-то сказанной им в его адрес фразе: «Сколько же ядовитой злобы, иезуитской дьявольской хитрости в этом тощем тщедушном теле». Патриарх увидел в этом высказывании преследующий его всю жизнь призрак «садзагели бичи», что ещё больше озлобило его против ненавистного мерзавца.

Используя не любивших Троцкого за его самоуверенность и высокомерие членов ЦК, в том числе и Дзержинского, Патриарх, как только после смерти Ленина стал Генсеком, добился высылки «второго вождя революции» вначале в Алма-Ату, а затем за границу. А тот вольготно жил за рубежом на те огромные деньги (90 миллионов франков в швейцарских банках, а также 11 миллионов долларов в американских банках, превратившихся за почти двадцать лет, благодаря высоким процентам, в почти 60 миллионов долларов), которые он в числе других подельников Ленина вывез за рубеж «для дальнейшего развития мировой революции».

Сидел бы себе тихо, проживая украденные у страны деньги. Но нет! Этот скот печатал против Патриарха разоблачительные статьи, пользующиеся большим успехом во всём мире.

Была объявлена охота на Троцкого, который мотался из страны в страну, пытаясь скрыться от агентов советских спецслужб. Ни Англия, ни Америка, ни другие европейские страны не принимали его, поскольку не хотели осложнений с Советским союзом. Наконец, благодаря содействию художника-коммуниста Сикейроса, Троцкому удалось осесть в Мексике. Он стал трудно доступен агентам НКВД, поскольку Мексиканская полиция его тщательно охраняла. По велению Патриарха были убиты все четверо детей Троцкого, в том числе даже две дочери от первого брака.

После нескольких неудачных попыток только в 1940 году удалось убрать этого, второго после Ленина вождя революции, когда втёршийся в доверие к нему агент НКВД, испанский коммунист Маркадер проломил Троцкому голову спрятанным под плащом ледорубом.

Это было сделано вовремя, поскольку из донесений агентуры стало известно, что после неудачной Финской кампании, доказавшей миру слабость Красной армии, сын Столыпина встречался с президентом Финляндии Маннергеймом и предложил ему создать коалицию по освобождению России от агрессивного режима Патриарха. На его место были предложены две кандидатуры: Керенский и Троцкий. Первую кандидатуру Патриарх мог не принимать всерьёз — к Керенскому мировая общественность относилась неуважительно и даже иронически, называя его «опереточным героем». А Троцкий мог действительно стать опасным претендентом на власть. Вовремя убрав его, он выиграл и эту партию.

А теперь совсем не то… У него не осталось достойных врагов, не осталось соперников, торжество над которыми доставляло бы такую же радость, как прежде, и нет уже упорного желания, во что бы то ни стало, добиваться победы. И в который раз он для себя отметил, что уже не так яростно, как прежде, в душе его горит всепожирающий огонь, требующий постоянного подтверждения всевластия и всемогущества. Патриарх и так знал, что любого человека в стране, независимо от занимаемого им поста, он может уничтожить своей властью — одним мановением руки или просто вскользь сказанным словом. А ему это было уже не интересно.

Плохо только то, что в последнее время он стал прихварывать. И нет у него прежней твёрдости, а главное, появилось какое-то неясное ощущение, что власть уплывает из рук. Показалось, что «дело врачей» кто-то пытается спустить на тормозах, а он всегда доверял своей интуиции. Газеты уже не так яростно захлебываются благородным гневом в адрес «убийц в белых халатах».

Тайное убийство пользующегося мировой известностью актёра и режиссера Михоэлса — главы Еврейского антифашистского Комитета, а также расправа с членами этого комитета вместе с компанией еврейских писателей — это последняя его, публично проведенная карательная акция. И надо же себе представить, что эти засранцы-интеллигенты так и не признали своей вины, хотя до сих пор считалось, что перед методами воздействия на обвиняемых советских следователей не устоит никто!

Уж на что крепкими мужиками были Зиновьев, Тухачевский, Якир и прочая военная братия, но и те, в конце концов, сломались и подписали всё, что от них требовалось. А из-за упрямства этих евреев не удалось организовать показательный публичный процесс, чтобы всенародно обвинить их в международном сионистском заговоре и в сотрудничестве с американской разведкой. На этом основании предполагалось развернуть масштабную антиеврейскую кампанию. Он хотел использовать проверенный и неоднократно испытанный еще царским правительством приём — отвести от себя народное недовольство, направив его против евреев. Кто-то же должен нести ответственность за то, что спустя почти восемь лет после окончания войны, когда уже все страны Европы, в том числе и поверженная, разрушенная Германия, живут в достатке и изобилии, а в СССР, выигравшем войну, по-прежнему нехватка продовольствия, нищета?

Версия «вредителей-врагов народа» была отработана и не могла стать в новых условиях такой же убедительной, как в двадцатых-тридцатых годах. Да и сам народ за это время изменился: если 15–20 лет назад это были преимущественно тёмные неграмотные крестьяне и рабочие, которых агитаторы могли убедить в чём угодно, то теперь, благодаря закону о всеобщем обязательном образовании, это был уже другой, более просвещённый народ. Нужны были новые цели для направления справедливого народного гнева. Конечно, виноват пустивший глубокие корни международный сионизм во главе с империалистической Америкой.

Но, к сожалению, не получилось. Участь этих упрямцев была тихо отдана на откуп Особому совещанию, и на следующий день все они были расстреляны, кроме совсем уж престарелой восьмидесятилетней Лины Штерн.

А ведь уже был подготовлен план операции — «для защиты евреев от народного гнева» переселить их из Москвы и других крупных городов в Биробиджан, Сибирь, в Заполярье. И даже был просчитан необходимый подвижной состав для осуществления этой акции, а домоуправлениям были даны задания вместе с сотрудниками спецотделов составить списки проживающих еврейских семейств с указаниями конкретных мест их переселения и с наименованием Московских вокзалов, куда они должны явиться с вещами. Огромная проделанная работа пошла «кошке под хвост».

Патриарх счёл это своим поражением и стал опять искать компенсации в ожесточении репрессий. Его уязвлённая неудовлетворенная душа, как двигатель, нуждающийся в топливе, снова потребовала подкрепления в уверенности могущества. Он в очередной раз стал искать утверждения своей всесильности, подтверждения того, что он является властителем судьбы любого из своих поданных — «хозяином» страны, как его называли соратники, да и не только они. Вождь припомнил все, когда-то причиненные ему обиды и велел даже отыскать и наказать, кроме оскорбившей его Нино, когда-то назвавшей «садзагели бичи», но и уличных горийских мальчишек, которые обижали его в детстве.

Он всю жизнь не терпел высоких привлекательных мужчин и развлекался тем, что, случайно заметив такого удачливого человека, отмеченного наградами и почестями, без всяких причин, не будучи даже с ним знакомым, отправить этого выскочку в лагерь или даже под расстрел. В особенности, если этот баловень судьбы имел ещё и любящую, красивую жену. И тот, униженный, раздавленный, бесследно пропадал в подвалах Лубянки, недоумевая, за что подвергся репрессиям.

В его окружении все мужчины были малорослыми, за исключением разве Лазаря Кагановича, которого он любил и ценил за преданность, за его талант прекрасного организатора. Хотя Каганович официально не имел никакого образования, даже трёхклассного, он был грамотен и серьёзно начитан, а главное, был очень способным и хватким исполнителем. Путём применения жёстких, хорошо продуманных организационных мер Лазарь всегда добивался поставленных целей. И когда были под угрозой срыва сроки строительства метро, Патриарх назначил его Наркомом путей сообщения, и Каганович организовал дело так, что Московское, очень красивое метро было сдано вовремя. Оно стало в тридцатых годах очередной «отвлекалочкой» для снятия в обществе напряжения, вызванного низким уровнем жизни населения и чудовищным валом репрессий против «врагов народа». Кроме того, Каганович служил удобным прикрытием в тех случаях, когда Патриарха пытались обвинить в антисемитизме.

Несмотря на свои прекрасные деловые качества, из-за своей национальности Каганович понимал, что не может претендовать на место главы государства, и это Патриарха очень устраивало. Лазарь не скрывал, что был благодарен вождю, когда его велением Московское метро стало имени Кагановича — еврея. В отличие от других сподвижников Патриарха, Лазарь очень умеренно пользовался полагающимися ему благами, дети его учились, жена работала, а сам он имел достаточно ума, чтобы излишне не высовываться.

Вождь не мог спокойно видеть чужого мужского торжества, это вызывало у него раздражение, злобу. Так, он в своё время отправил на Лубянку журналиста Михаила Кольцова только за то, что тот, вернувшийся из Испании героем, обласканный публикой и вниманием женщин, в его присутствии посмел самодовольно упиваться своими успехами.

А когда Патриарх получил отчёт о расстреле бывших ленинских соратников, больше всего он был рад тому, что среди них был интеллигентный и относительно безобидный Бухарин — высокий обаятельный мужчина, с отличной речью русского интеллектуала, а главное, имеющий молодую красавицу жену и маленького сыночка. Ленин первый стал называть его «всеобщим любимцем партии». Но именно таких Патриарх органически не терпел. Молодую жену Бухарина он отправил в Исправительно-трудовой лагерь, а сына — в Детский дом.

Это было похоже на то, как в детстве Патриарх, рябой, некрасивый, никем нелюбимый, а только всеми презираемый тщедушный мальчишка «джагели бичи», получал наслаждение от власти над каким либо живым существом — с удовольствием мучил кошек, сжигал живьём крыс, отрывал лапки паукам и крылья мухам. А теперь его обожает и боится вся страна! Ну и что дальше?

Вождь вздрогнул от неожиданного резкого стука в стекло: ему вдруг почудилось, что прогремел выстрел. Но видно, это была ветка, сорванная яростным порывом ветра. Вот так и будет каждый раз у него сжиматься сердце от всякого стука за окном? Он несколько минут не мог успокоить сердцебиение, хотя и понимал умом, что дачу и его самого надежно защищает охрана, штат которой составляет более чем три тысячи человек, и что его испуг — это только естественный инстинкт самосохранения.

Он любил эту дачу — она была построена в соответствии с его вкусами. В отличие от принадлежавшей когда-то братьям Нобилям дачи в Зубалово, где все было открыто, на виду, Кунцевская дача располагалась в густом лесу и была огорожена высоким двойным забором. Зубаловскую дачу он тогда отдал в пользование детям, а также многочисленной родне Аллилуевых и Сванидзе, которые предпочитали переселяться туда на лето. Его сын Васька до сих пор любит проводить в Зубалово шумные обильные застолья-загулы. А сам Патриарх круглый год живёт один в так называемой «ближней» даче, расположенной в Кунцево, всего в получасе езды от Кремля. Комнаты обширного особняка были обставлены солидной, тяжёлой мебелью в соответствии с его эстетическими представлениями, которые он получил ещё в юности, посещая квартиры Тифлисских и Бакинских богачей.

Он даже немного подружился со строившим дачу архитектором Мержановым и иногда приглашал его к завтраку. Но этот нахальный мерзавец, как оказалось, стал болтать, что в жизни Патриарх совсем не такой, как его изображают в фильмах и на портретах, что он — очень маленького роста, рыжий, рябой, желтоглазый, косноязычный. А главное, что он, «любимый вождь всех народов» — неопрятен и от него пахнет немытым старческим телом, что у него руки простолюдина с короткими, сальными пальцами, которыми он оставляет жирные пятна на страницах книг. Эту байку подхватила интеллигенция, а наглый поэтишка Мандельштам, недобитый еврей, даже написал об этом стихи, которые теперь ходят по рукам. Патриарх показал этим зарвавшимся интеллигентам, где раки зимуют, отправив обоих на Лубянку.

Патриарх чувствует, что устал и пора уходить с арены борьбы. А он даже не знает, правильно ли оценят его потомки? Каким он предстанет в истории — кровожадным тираном, этаким вурдалаком-душегубом, или созидателем, получившим в наследство от Ленина ограбленную, разорённую большевиками страну и превратившим её в самую могущественную в мире индустриальную державу, которой все боятся?

Он отчётливо понимал, что между великодержавностью страны и счастьем населяющего её народа не всегда существует знак равенства, а чаще всего бывает наоборот. Примером тому может служить Российская империя — богатейшая и сильнейшая страна с самым бедным в Европе народом. Да и теперешнее экономическое состояние СССР, тратившего все ресурсы на укрепление его военной мощи, не позволяет повысить уровень благосостояния населения. Вождь отдаёт себе трезвый отчёт, что если бы страна была слабой в военном отношении, то капиталисты тотчас первым же делом скинули бы его. И поэтому военный потенциал страны по существу служит, главным образом, защите власти самого Патриарха.

А ему, несмотря на минутную слабость, не хотелось терять так тяжело завоеванную власть. В конце концов, как его оценят потомки, не самое главное: из жизни он надеялся уйти могущественным самодержцем. Правда, последнее время его стало волновать, что он — «родственник сатаны» — скажет, если придётся держать ответ перед Всевышним. Хотя ещё не известно, существует ли действительно загробная жизнь… Может быть, это вообще только поповские выдумки?

Да, дряхлеет он. Раньше такие мысли не тревожили Патриарха. Его личный врач профессор Виноградов даже рекомендовал ему самому отойти от дел по состоянию здоровья. Вождь рассвирепел и отправил возомнившего слишком много о себе профессоришку на нары к своим коллегам. Пора бы и его, и этих «врачей — убийц в белых халатах» отправить к праотцам, предварительно получив от них показания о контрреволюционной деятельности их высокопоставленных пациентов. Но Берия не дурак: сообразил, что вождь, раскрутив дело врачей, намерен провести очередную чистку и сменить ближнее окружение. Очень уж они стали самостоятельными. Даже из участи Ленинградского руководства эти недоумки не сделали для себя соответствующих выводов.

Патриарх понял, что ленинградцев пора убирать, когда ему доложили, что Кузнецову, Попкову и Вознесенскому хлопали дольше и с не меньшим энтузиазмом, чем ему — великому вождю. Подумаешь, герои блокады! Тоже мне — любимцы города! Фигуранты музея, посвященного блокаде Ленинграда! Несмотря на то, что Патриарх любил и ценил, как Воскресенского, так и Кузнецова, у него не было другого выхода. Он поручил это дело толстой бабе — Маленкову, бывшему в то время у него в немилости. И надо сказать, что тот, рассчитывая вновь вернуть благосклонность Патриарха, отлично справился с поручением.

Вечно проблемы с ленинградским руководством. Слишком большой город, вторая столица страны. Много власти в своё время взял себе Зиновьев. Но как только вождь почувствовал свою силу, он при поддержке Дзержинского убрал этого несносного Гришку, смевшего критиковать его на XIV съезде ВКП(б). Зиновьева сняли и с должности председателя Ленинградского совета, и с должности председателя Исполкома Коминтерна. На его место в Ленинград он решил направить любимого, преданного Кирова, чтобы тот расправился с этим зарвавшимся евреем, лучшим другом бесноватого Ильича.

А Мироныч тянул, миндальничал, хотя ему не очень характерна чрезмерная мягкость — под его жёстким руководством был достроен заключёнными Беломоро-Балтийский канал, на открытии которого оба друга стояли рядом. И ревнивому Патриарху уже тогда показалось, что Мироныча приветствуют неистовей и более искренне, чем его — «великого вождя всех народов». Киров очень пришёлся по сердцу ленинградским товарищам и, как видно, не только им.

Патриарх уже тогда отчётливо понял, что партийная номенклатура готовит ему замену в лице Кирова. Этого ни в коем случае допустить было нельзя, и, к сожалению, после XVII съезда партии Мироныча пришлось убрать. Конечно, потом ближайшего преданного друга, любимого Светланкой дяди Серёжи стало очень недоставать. Но Мироныч должен был знать своё место, должен был предвидеть, что соперников, даже в лице ближайших преданных друзей, великий вождь не потерпит.

А верный друг именно своей смертью послужил Патриарху: в рамках «Красного террора», объявленного тогда в связи с его убийством, Киров дал возможность вождю уничтожить всех, кто по его понятиям мог представить хотя бы малейшую угрозу его власти. Кроме делегатов XVII съезда партии, Патриарх тогда убрал еще и неугодных ему членов ЦК и даже старых, отошедших от дел большевиков, соратников Ленина, постоянно грызущихся между собой, выясняя, чья платформа была более верной и чей вклад больше в дело победы революции. Но в одном все эти «старперы» дружно сходились: они по-прежнему твердили, как попки, что социализм нельзя построить в одной, отдельно взятой стране, что нужно ждать мировой пролетарской революции. Сколько же можно ждать у моря погоды?

Уже в 1921 году стало ясно, что Ленин и его команда, очень ловко развалив и разграбив страну, не знали, что делать дальше. Платоновская утопическая система, естественно, не работала. В стране нищета, голод, продовольствия катастрофически не хватает, крестьяне, у которых согласно «продразверстке» отбирают весь хлеб, не хотят сеять и, несмотря на запреты и репрессии, сбегают в города. Промышленность, лишившись в результате введённого большевиками «Военного коммунизма», денежного стимулирования, — мертва и ничего не производит.

Ленин тогда был в глубоком кризисе. Стало понятно, что у него нет никакого, даже приблизительного плана государственного строительства. Его душевное состояние, усугублённое смертью единственной любимой им женщины Иннесы Арманд, было близко к помешательству.

Выяснилось, что по запискам Ленина, через верного ему старого партийца Шелехеса, принадлежавшего к семье известных ювелиров, ночами тайно вывозятся из Гохрана реквизированные у буржуазии ценности, которые потом реализуются, а деньги через посредников переводятся на ленинские счета в швейцарские банки. Возникло подозрение, что Ленин задумал сбежать за рубеж к своим деньгам. Шелехес был арестован и дал нужные показания.

Ленин забрасывал Дзержинского письмами, требуя освобождения своего сподвижника. Но председатель ВЧК вежливо ему отвечал, что он выполняет его же собственные распоряжения об усилении мер по защите от расхищения принадлежащих государству ценностей. К ярости Ленина Шелехеса расстреляли.

Вот тогда-то впервые Патриарх сделал для себя важный вывод о том, что главным достоинством руководителя органов безопасности должна быть неукоснительная личная преданность своему вождю.

Ленинские деньги очень пригодились позже: когда Патриарх уже получил власть и потребовал от Крупской, чтобы она перевела их в страну. Эта пародия на женщину, всю жизнь, проходившую в мальчиковых ботинках, сначала заартачилась, но вождь пригрозил, что «Ленину найдут другую вдову», и вопрос был улажен^4. Эта ленинская сучка тогда навсегда перепугалась и с тех пор стала усердно выполнять необходимую работу на доверенной ей от ЦК партии ниве просвещения — бдительно следила за методами воспитания молодого поколения. Она составляла списки неугодных партии преподавателей и профессоров, а также перечень подлежащих изъятию из публичных библиотек книг, включающих Чарскую, Лукашевич, Надсона, Достоевского, Льва Толстого, Бунина и многих других авторов, идеология которых не соответствовала принципам воспитании духа нового советского человека.

А тогда, в начале двадцатых годов не только Ленин — никто не знал, что делать с разорённой «Военным коммунизмом» страной дальше. Чтобы заставить рабочих трудиться, Троцкий предлагал организовать из них военизированные отряды с железной дисциплиной. А Ленин только и умел истерически кричать, что нужно усиливать террор, как можно больше расстреливать саботажников, укрывателей хлеба, спекулянтов, священников, белых элементов. «Расстреливать! Расстреливать, уничтожать эту сволочь!» — неистово вопил он.

Делать было нечего, как только опять ввести в обращение деньги и объявить НЭП, несмотря на возражения старой ленинской гвардии, считавшей это откатом к капитализму. Им хорошо было, получающим отличные пайки, жившим в довольстве, рассуждать о чистоте коммунистических идей. А по секретным данным в то время от голода умерло около шести миллионов человек.

Тогда партия, обтекая Ленина, раскололась на два лагеря: один — во главе с Троцким, который посчитал исторический эксперимент неудавшимся и предлагал, сбежав с добычей в другую страну, откуда начать новое наступление на капитализм. Другой лагерь — во главе с уже тогда набирающим силу Патриархом, настаивавшим, что нужно строить социалистическое государство в России — для этого еще есть ресурсы и возможности.

На стороне Троцкого были эти вечные перебежчики Зиновьев и Каменев, на зарубежных счетах которых, как и у самого Троцкого, лежали огромные деньги. Патриарха поддерживали Дзержинский и Ягода, с которым он подружился ещё тогда, когда тот приезжал с инспекцией от ЦК на Царицынский фронт.

Троцкого не любили и боялись, а тот из-за своего высокомерия и непомерных амбиций недооценивал людей. Не говоря о том, что он в своё время недооценил его, Патриарха, за что и поплатился впоследствии, Троцкий считал Ягоду только услужливым исполнительным дураком, сделав его навсегда своим врагом. А Патриарх разглядел в нем, кроме добросовестного исполнителя, ещё и хорошего, решительного организатора, умеющего угадывать желания высокого руководства. Стоило только намекнуть этому фармацевту, потомственному аптекарю, что неплохо бы иметь в недрах ЦК небольшую секретную лабораторию ядов, не оставляющих следов применения, как Ягода организовал такую лабораторию. О ней никто не знал, даже Дзержинский.

Продукты работы этой секретной лаборатории очень пригодились впоследствии, когда надо было без огласки убрать какого-либо, неугодного вождю, человека, который неожиданно умирал от паралича сердца. Результаты её исследований были применены позже, когда надо было решать вопрос с Фрунзе, Менжинским, Горьким, Бехтеревым, Ждановым да и с самим Дзержинским, который стал мешать Патриарху тем, что выступал за сохранение НЭПа и против разорения деревни, а главное, был слишком силён, независим и по агентурным сведениям в любой момент мог стать самым вероятным претендентом на власть.

Вокруг Патриарха ещё в Царицыне сформировался круг его преданных друзей-соратников — Ягода, Агранов, Ворошилов, Будённый, Власик. Именно из-за Клима произошла тогда первая стычка с наркомом обороны Троцким, который настоял, чтобы главнокомандующим фронта был назначен Фрунзе, а не луганский слесарь, совсем необразованный, но зато верный Ворошилов, как предлагал Патриарх. И это был ещё один из ждущих своего часа камней за пазухой против Троцкого, который не упускал момента, чтобы ни позубоскалить над акцентом Патриарха, над его плохой образованностью. Это Троцкий в своё время пустил в окружение Ленина кличку «недоучившийся семинарист», которую тайком между собой даже теперь применяют его недоброжелатели.

А Ворошилов остался его преданнейшим другом на всю жизнь, и как только удалось убрать Троцкого, получивший к тому времени власть Патриарх назначил вместо него наркомом по военным и морским делам, а также председателем ВРС СССР — не очень сведущего, но зато по-собачьи преданного, верного Клима. Это давало возможность быть уверенным в лояльности армии по отношении к Патриарху. Профессионализма достаточно у заместителей наркома, а окончательные решения всё равно принимал сам вождь.

Со временем вокруг Ворошилова образовалась коалиция старых сподвижников — Буденного, Блюхера, Павлова, Тимошенко, считавших, что к новой войне следует готовиться на основании учёта опыта Гражданской войны, с широким применением конных подразделений, пулемётных тачанок. Этому противостояли молодые военные во главе с Тухачевским, которые полагали, что время изменилось и новая война будет коренным образом отличаться от Гражданской тем, что это будет война технических средств — танков, самолётов, современного, более мощного и более скорострельного оружия.

Старики считали, что новая война будет позиционной. Ведь французы совсем не дураки, построив при их скупости оборонительную «Линию Мажино» длиной более 400 километров. И Финляндия на границе с Россией тоже соорудила свою оборонительную «Линию Маннергейма»

Молодые военные утверждали, что новая война будет наступательной, что при помощи мобильной техники следует, прорвав оборону противника, проникать вглубь его территории и там, закрепившись, развивать успех. И, пока ни поздно, нужно перестраивать армию именно в этом направлении.

И тут, Патриарх должен признаться самому себе, что, поддавшись эмоциям вопреки разуму, он ошибся, приняв в качестве государственной стратегии теорию сторонников Ворошилова. При этом он руководствовался ещё и тем, что она не требовала таких огромных усилий и денежных затрат, как предложения Тухачевского, которые он невольно связывал с общим неприятием самого его, как личности.

Патриарх всегда терпеть не мог этого преуспевающего полководца. Отношения между ними были испорчены ещё в 1920 году, когда «великий вождь мирового пролетариата», окрыленный победами Красной армии над Деникиным и Врангелем, пришёл к выводу, что следует начать процесс экспансии социалистической революции на запад. «Пора Европу пощупать штыком», — заявил Ленин. Он решил начать с Польши.

Тогда Тухачевский провёл успешную кампанию и подошёл к Варшаве. Оставался последний рывок, и он дал распоряжение Буденному, чтобы тот со своей Первой конной армией пришёл ему на помощь и атаковал Варшаву с юго-запада. Но Будённый, подстрекаемый Патриархом, ослушался приказа Главнокомандующего и вместо Варшавы двинулся на Львов. В силу этого Тухачевскому не только не удалось взять польскую столицу, но он был позорно разбит войсками Пилсудского и сам еле сумел унести ноги.

Даже когда рассерженный, буквально взбешённый Ленин спросил у Будённого: «Кто же ходит на Варшаву через Львов?», верный Семён не выдал друга. Командующему Первой конной армией тогда грозили большие неприятности, от которых его спас Патриарх. С тех пор Будённый стал ещё более преданным его сторонником, и Патриарх, как мог, продвигал и поддерживал Семёна, несмотря на глубокую серость друга с его, так же, как и у Ворошилова, трёхклассным образованием. Тогда острили, что должности Главнокомандующего и Наркома обороны совместили, поскольку у них было три класса начального образования на двоих, а так будет хотя бы три класса на одного^5.

Неудачная Польская кампания была единственным поражением Тухачевского, разбившего войска Деникина, Врангеля, Колчака, успешно подавившего Кронштадский мятеж, Антоновское крестьянское восстание. Но Патриарх позаботился о том, чтобы Варшавское поражение этого полководца было раздуто и интерпретировано так, как это устраивало его, вождя, и чтобы Тухачевскому об этом, как можно чаще, публично напоминали.

Так что у Патриарха с этим полководцем были давние счёты. Но первый же опыт ведения войны с соседней Финляндией показал, что прав был уже расстрелянный к тому времени «враг народа» Тухачевский. Его доводы ещё до этого были подкреплены военной практикой, когда немцы, обойдя «Линию Мажино», через Бельгию вторглись во Францию. Они применили новую для того времени тактику, забрасывая в тылы армии противника массовые воздушные десанты, которые тут же вступали в бой за оборонительными линиями врага. В течение двух недель при помощи мобильных средств немецкие войска вышли к побережью Атлантики.

А сколько времени было потеряно… И этот просчёт — одно из самых неприятных воспоминаний Патриарха. После неудачной Финской войны, он навсегда отстранил от себя Наркома военно-морских дел Ворошилова, потеряв в его лице старого преданного друга.

Спать совершенно не хотелось… Скорее всего, он уснёт только под утро. Завтра в Кремль Патриарх, очевидно, опять не поедет — нет никакого настроения общаться с людьми. Последний раз он выходил на люди 23 февраля в день очередной годовщины Красной армии. Вождь уже около двух недель сидит безвыездно на даче, и какое-то непонятное состояние у него — полная апатия, ничего не хочется делать. Ведь он всегда много и охотно работал, а сейчас почему-то странная, не свойственная ему лень. Очевидно, это уже издержки возраста… А впрочем, может быть, завтра настроение переменится, он выспится и потом, как почти всегда, приедет на работу к двум часам. Весь аппарат уже привык к его распорядку дня и не разъезжается по домам, пока горит свет в окнах кабинета вождя. А это могло быть и в час, и в два ночи, а иногда и позже.

Свирепый порыв ветра отозвался противным воем в дымовой трубе, загремел по крыше плохо закреплённым куском железа. Нужно завтра сказать коменданту, чтобы починили кровлю. Эта тягостная ночь, видно, никогда не кончится… Но, может быть, так даже лучше, что он не хочет спать. Последнее время Патриарх стал бояться своих снов.

Часто ему снились его старые любимые друзья: Алёша Сванидзе, Камо, Авель Енукидзе, Серго Орджоникидзе, Мироныч. Во сне всё было хорошо, как и раньше. Все были живы, сидели на просторной террасе в Зубалово за накрытым столом, распивали вино, разговаривали, смеялись, пели многоголосые грузинские песни, в том числе особо любимую Патриархом «Сулико». И даже Мироныч, оказалось, умел вторить в терцию. Они все его по-прежнему любили и ни в чём не упрекали.

Патриарх просыпался с чувством вины, с болью в сердце. Преданные им друзья и полученное взамен дикое, беспросветное одиночество — это была та цена, которую он заплатил за власть! И теперь он имеет эту власть — огромную, безграничную… Ну, и что? Стал ли он счастливей от этого? До конца своих дней ему так и придётся проводить любимые застолья с «говнюками-соратниками», этими презренными ничтожными подонками, от которых в любой момент можно ожидать предательского удара в спину? Вождь трезво понимал, что они с ним до тех пор, пока он в силе. А как только хотя бы чуть-чуть пошатнётся его власть, они тотчас переметнутся к противнику. И с этими сволочами он обречён проводить вечера, а потом один коротать бесконечные ночи, слушая завывание ветра, тоскливо ожидая рассвета? И это всё, что он получил в конце жизни после всех своих титанических усилий? Он уже в который раз задумывается, стоила ли полученная беспредельная власть такой высокой платы — одиночества, потери его любимых друзей… Но тяга к абсолютной власти — это была какая-то демоническая страсть сильнее его сознания. Ему обычно постоянно казалось, что власти недостаточно, что нужно ещё что-то сделать для подтверждения своей всесильности.

Другой, часто повторяющийся сон, кажется ему страшным, пророческим. Ему грезится, что он находится в горах и слышит какой-то нарастающий гул: оказывается, это сорвавшаяся с вершины огромная снежная лавина, которая со все увеличивающейся скоростью, увлекая за собой камни, деревья, дома, людей, катится прямо на него. В юности ему приходилось наблюдать такую лавину в Верхней Сванетии, когда после проведенной в очередной раз «экспроприационной акции» они с подельниками отсиживались в высокогорном селе Ушгули.

Он испытывает дикий ужас. Из лавины, сопровождаемой огромным облаком снежной пыли, слышится непонятный рёв. Патриарх прислушивается, и ему кажется, что это человеческие крики. Он приглядывается и видит, что действительно, в снежном месиве барахтается огромное количество людей. Он уже различает руки, ноги, головы с открытыми, вопящими ртами. И тут Патриарх догадывается, что эти люди — его жертвы, это они кричат в предсмертном ужасе. Он различает отдельные лица, видит много людей в военной форме — это русские солдаты-мальчишки, которых он голодных, плохо одетых, слабо вооруженных посылал волна за волной в лобовые атаки на штурм укрепленных позиций противника, поставив у них за спиной работников СМЕРШ’а с пулемётами.

Потом в снегу замелькали люди в непонятной военной форме, и Патриарх понимает, что это переданные ему немцами пленные польские офицеры — цвет нации, её генофонд, более 20 тысяч которых он приказал расстрелять в 1940 году в Катынском лесу и других глухих местах. А за ними мелькают какие-то серые измождённые и согбенные люди в телогрейках с кирками и лопатами в руках — это заключённые исправительно-трудовых лагерей, на костях которых в запредельно тяжёлых условиях он строил «светлое социалистическое будущее всего человечества».

А лавина ширится, катится все быстрее и уже грозит настичь его самого. Патриарх пытается убежать от приближающего вала, но отяжелевшие, ватные ноги не слушаются, лавина вот-вот его настигнет. Он падает, и снежная масса его накрывает. Стараясь выбраться, Патриарх беспомощно, с отчаянием барахтается в снегу. Но у него иссякают силы, и вот уже в глазах потемнело и нечем дышать.

Вождь просыпается в поту, с сердцебиением, которое никак не может унять. После таких снов у него, как правило, подскакивает давление, портится настроение. Он понимает, что стоит на краю бездны — вечности, и пора подводить итоги. А к чему он пришел? К мрачному, беспросветному одиночеству? Ни друзей рядом, ни родных — всех он уничтожил или разогнал ради достижения и удержания власти. А самое грустное, что ощущение всевластия, которого он добивался, уже не так тешит его самолюбие. Он по натуре был боец, и больше, чем победа, его увлекал сам процесс борьбы. А на новую борьбу у него уже не было ни физических, ни душевных сил…

В эти нескончаемые бессонные ночи Патриарх в который раз перебирал в памяти свои удачи и поражения.

Когда после смерти Ленина, убирая разными способами своих соперников, приобретая постепенно всё больший вес, он добился своей цели и стал, наконец, во главе огромнейшей страны, к сожалению, эта, когда-то богатейшая держава была разграблена и разорена. Нужно было как-то поднимать её из руин. Ожидание светлого будущего, из-за которого была затеяна революция и пролито столько крови, слишком затянулось.

Денег не было. Даже те деньги, которые для спасения голодающих прислал Международный Красный крест, и те деньги, которые предложил для этой же цели патриарх Тихон, Ленин и его «кодла» умудрились переправить на свои счета в зарубежные банки для «развития мировой революции». И когда у него просили средства для помощи голодающим, «вождь мирового пролетариата» жёстко отвечал: «Денег у нас нет!».

Где взять средства, чтобы восстановить ограбленную, разрушенную страну? И тогда вспомнили о «золоте партии». Менжинский, сменивший к тому времени «неожиданно» умершего Дзержинского, тайно съездил в США, а Ягода — в Швейцарию. За взятки удалось узнать и номера счетов в банках и суммы, на них лежащие. Получить эти деньги уже было технической задачей чекистов.

Только в банках США находилось денег на 8 миллиардов долларов — немыслимая по тому времени сумма. Американские газеты тогда писали, что «большевистская революция в России по существу свелась к гигантской финансовой операции по перекачке огромных денежных средств из-под русского контроля под контроль европейских и американских банков». А Ленин и его соратники, возможно, сами того не понимая, на много лет обеспечили стабильность доллара и рост американской экономики, находящейся тогда в глубоком кризисе.

И позже «Красный террор», объявленный после убийства Кирова, кроме главной цели — избавления от конкурентов-оппозиционеров, имел еще одну побочную, но не менее важную цель: вернуть награбленные большевиками средства обратно в страну. И Ягода, пришедший на смену умершему Менжинскому (которого тоже заставили вернуть в страну деньги со своих счетов, чем и был вызван сердечный приступ, приведший впоследствии его к смерти), а позже Ежов, яростно и толково взявшись за дело, выколотили деньги и из Зиновьева, и из Каменева, и из «любимца партии», как его называл Ленин, обаятельного Бухарина, и из всех остальных «верных ленинцев».

Удалось даже получить деньги Дзержинского, на счету которого лежало 80 миллионов швейцарских франков. Как только обратились к его вдове, она тут же подписала все нужные бумаги, заявив, что Феликс никогда не считал эти деньги своими.

Пытались добраться и до Парвуса, но если верить документам, он умер в 1924 году, хотя косвенные данные показывали, что он, затаившись, где-то живёт под другим именем. Возможно, он «залёг на дно», опасаясь могущественной ВЧК, которая добралась и до кассы Белого движения, и до лежащих во французских банках личных сбережений русских эмигрантов^6. На всякий случай арестовали парвусовского сына, и он до самого начала войны, пока его ни расстреляли, сидел в тюрьме в ожидании, что папочка когда-нибудь объявится и тогда можно будет добраться до его миллиардов.

Ягода, как всегда добросовестно, выполнил поручение, но он не знал, что и его тайные счета известны НКВД. Поэтому, когда со временем пришёл его черёд, он, зная, что сопротивляться бесполезно, как миленький, перевёл все свои деньги из зарубежных банков в страну…

Ну, что за банда? Кричат о преданности коммунистическим идеалам, о том, что хотят осчастливить человечество, а на самом деле обычная воровская шайка, жадная, ненасытная. В самые голодные для страны времена, сытно и обильно жрёт из царских тарелок с золотыми орлами. С удовольствием ездит на личных машинах с шофёрами. Спорят о том, кому из претендентов достанется очередная загородная дача, освободившаяся после того, как её бывший владелец был объявлен «врагом народа». И, очевидно, гонят от себя страшную мысль, что завтра таким же «врагом народа» может быть объявлен он сам и его дача перейдёт к новому владельцу, его вдова будет отправлена в Исправительно-трудовой лагерь, а дети — в специальный Детский дом. Там они пробудут до совершеннолетия, после наступления которого также разделят судьбу матери.

Он, Патриарх, понимая, что сам совсем не ангел, при всех своих недостатках никогда не был корыстолюбив. Он очень скромно пользовался благами, которые давало ему высокое положение, поскольку не нуждался в материальном подтверждении своего могущества. Единственное, что он использовал, это только возможность носить ручной работы мягкие сапоги с повышенными каблуками, которые ему были необходимы из-за его плоскостопия и сросшихся пальцев. Кроме того, эти сапоги имели специальные стельки с высокими подпятниками, которые, как и каблуки служили увеличению его роста.

Одевался он скромно: любил обычные френчи и кители, которые скрывали недостатки его фигуры — короткие ноги и отсутствие талии. Эти френчи и кители он надолго ввёл в моду, принятую партийным аппаратом. А его «говнюки-соратники», советские бароны, как только получат власть, так стремятся как можно скорее нахапать — денег, золота, бриллиантов, мехов, картин, хрусталя, ковров. Ведут себя, как зарвавшиеся нувориши, живут в Кремле, в бывших покоях Романовых, счастливы, что едят из позолоченной дорогой посуды, заводят молодых любовниц из актрис. Даже козлобородый старичок Калинин, «всесоюзный староста», как его называют, довольно легко пережив арест жены, стал увлекаться молоденькими балеринами Большого Театра. Одна из этих девочек даже выбросилась из окна, чтобы избавиться от его приставаний. Дело, конечно, пришлось замять, хотя Патриарх с удовольствием отправил бы этого старого козла на нары.

Ну ничего, вождь им покажет… Чувствуется, как они встревожились, заёрзали. Испугались, засранцы! Убрали начальника личной охраны преданного еще с царицынских времен генерала Власика. Патриарху давно доносили, что этот Власик много пьёт, устраивает безобразные оргии с женщинами. Конечно, это не дело, но пока ему всё прощалось за верность вождю. А тут лично Берия рассказал Патриарху, что этот охранник в какой-то пьяной компании якобы хвастался, что «вождь ест у него с руки». Вождь рассвирепел и велел убрать Власика. Но теперь ему кажется, что он погорячился, и всё это проделки самого Берии для того, чтобы только отстранить преданного человека и оставить Патриарха в изоляции.

Вождь чувствует, как эти «говнюки-соратники» пытаются обложить его со всех сторон. Арестовали старого секретаря вождя, послушного, терпящего на себе постоянные вспышки ярости, исполнительного и преданного простачка Поскрёбышева: плода выдумки сбежавшего за границу бывшего секретаря Патриарха — Бажанова.

В свое время, когда было указано, что все предприятия и учреждения должны иметь собственные партийные и комсомольские ячейки, возникли сложности при организации партийной ячейки такого учреждения, как Центральный Комитет партии. Проблема образовалась в связи с тем, что Политбюро рекомендовало секретарей ячеек обязательно выбирать из рабочих. А где взять такого в ЦК? И тогда Бажанов предложил секретарём партийной ячейки избрать истопника Поскрёбышева, обслуживавшего печи в помещениях этого ведомства.

Бывший истопник оказался исполнительным, ответственным работником, преданным до фанатизма Патриарху. И когда умный стервец Бажанов сбежал за границу, прихватив для своей безопасности компрометирующие вождя документы, стал вопрос, кого взять вместо него на место личного секретаря Патриарха. К тому времени Поскрёбышев успел проявить свои лучшие качества, и его решили взять для пробы. А он оказался совсем не глупым, стал понимать желания вождя с полуслова, а главное, терпеливо и спокойно переносил его неуравновешенный характер.

И вот теперь бывшего истопника, а впоследствии личного секретаря вождя — Поскрёбышева, еврейскую жену которого отправил в лагерь сам Патриарх ещё в 1938 году, Берия обвинил в связях с сионистами. А самое скверное, что верного секретаря посадили не на Лубянку, а во внутреннюю тюрьму ЦК. С Берией Патриарх как-нибудь бы договорился: старый развратник знает, что у вождя есть на него дело, и этого мингрела можно в любой момент отправить за решётку, как обыкновенного насильника, растлителя несовершеннолетних девочек, а также как убийцу председателя ЦК Армении Ханджяна, которого он пристрелил ещё в 1934 году. Все документы, свидетельствующие об этом, лежат в личном сейфе вождя, и Берия знает, что тот при надобности даст им ход.

А с Маленковым не получается. Сам Патриарх когда-то позаботился о том, чтобы партия стояла выше всех властных структур, и теперь он, потеряв безусловный контроль над Центральным Комитетом, вынужден пожинать плоды этого устройства. Он создал властную пирамиду, управляемую из одной точки, и потеря места на верхней точке пирамиды будет означать потерю абсолютной власти со всеми выходящими из этого последствиями.

Но он не из тех, которые сдаются так просто. Желание семейных радостей и покоя — это только минутная слабость, у него ещё достаточно сил, чтобы справиться с этими предателями. Патриарх чувствует, как они в страхе сплотились против него. А тайные агенты донесли, что этот идиот Поскрёбышев уже даёт показания о том, что вождь занимается своим любимым делом: тасует списки — кого на расстрел, кого в исправительно-трудовой лагерь, а кого на высылку.

Засуетились подонки! Нужно дать всем этим ничтожествам бой, как поётся в песне, «последний и решительный». Но Патриарх опять почувствовал, что ему не очень хочется ввязываться в новую драку, не хочется ещё одного публичного подтверждения своего всевластия. Он предпочёл бы тепло, покой, чтобы сидеть у горящего камина, а на ковре у ног возились бы внуки, чтобы кто-то принес горячий крепкий чай с лимоном и участливо спросил, как он себя чувствует. Ему надоело угрюмо вслушиваться по ночам в бесконечный вой весеннего ветра, раскачивающего за тёмным окном голые деревья.

Снова заныло в печени. Здоровье уже не то, и никакой властью, ни за какие деньги не купить ни здоровья, ни молодости, ни бессмертия. Столько сил потрачено для достижения вожделенного всевластия, и грустно думать, что поступь времени неумолима, а смерть равняет всех — и великих властителей, и жалких рабов.

Как хорошо вождь понимал дряхлеющих диктаторов, которые мстили остающимся жить на земле… Как они смеют жить, эти жалкие презренные людишки, когда его уже не будет? Мелкие ничтожества, прах под его сапогами, они останутся, будут пить это чудесное вино — Патриарх посмотрел на свет бокал с вином, светящимся чистым рубиновым цветом — будут есть нежный шашлык из молодого барашка, ласкать красивых женщин!

Вождь бесился от этих мыслей. Он чувствовал, как изменилось настроение его приближённых: они уже не так боялись его, как прежде. И за всем этим стоял хитрый лукавый Берия, который проделал с ним такую же штуку, как он в свое время с Лениным. Этот мингрел подчинил себе полностью МВД, расставив на всех постах преданных лично ему людей. Ах, бестия! А что он, Патриарх, без МВД, если даже не уверен, что его поддержат ЦК партии и армия?

Это очень плохо, что Берия и Маленков сдружились. Что-то он, вождь, в этом деле недоглядел. До сих пор ему удавалось манипулировать органами безопасности и партийным аппаратом, ловко стравливая их, противопоставляя друг другу. Нужно принять срочные меры, чтобы разбить эту дружную парочку.

Как он ловко в своё время расправился с Жуковым, которого — победителя в Великой отечественной войне — обожал народ и уважали на западе. А он, великий вождь, Верховный главнокомандующий армии-победительницы Европы, оказался задвинут на второй план! Он вычислил, что именно Жуков легко может стать той фигурой, которую партийная номенклатура захотела бы видеть на месте Патриарха. И тогда Жуков был снят со всех постов и назначен вначале начальником Одесского военного округа, где он по заданию партии успешно боролся с процветающим там бандитизмом. Затем этого полководца отправили с глаз ещё подальше — в Свердловск, тоже начальником военного округа.

Боялись, что за своего любимца заступится армия, но никто даже не вякнул. Видно не забыли, как вождь поступает с теми, кто поднимает против него голос. Вспомнили и Тухачевского, и Якира, и прочих. Сменить бы и этого военного министра Василевского, отправить на Лубянку, а то еще лучше в Сухановку, где тот уже точно сгинет без следа. Но у него нет твердой уверенности, что его поддержит Политбюро, и вождь в очередной раз подумал, что пожинает плоды придуманного и созданного им самим властного устройства.

Он чувствует, как эти презренные мерзавцы сплотились между собой в страхе перед ним. А идти ва-банк, как делал прежде, он уже не мог — не хватало смелости, решимости. Уже не было в его взгляде прежней твердости, а в тихом голосе скрытого холодного металла, от которого бравые генералы обмачивали штаны.

Как долго он шел к этому, всё терпел, не высовывался, когда этот наглый Троцкий с чисто еврейским желанием всюду быть первым, даже в мелочах, всё время подчёркивал свое превосходство, образованность перед ним, «недоучившимся семинаристом», выгнанным из семинарии за грабёж, не обладающим ораторским талантом, не умеющим, как этот выскочка, быстро и уверенно формулировать свои мысли, да ещё и говорящим с чудовищным грузинским акцентом, от которого он пытался избавиться всю жизнь.

Ну что же, он, «великий вождь», не учился во всяких там классических гимназиях и университетах, не изучал риторику, иностранные языки. Он и с русским языком впервые столкнулся только тогда, когда поступил в Духовное училище. Зато он прошел жестокую школу уличного детства, где право на жизнь решалось не столько кулаками, сколько умением постоять за себя. Все боялись связываться со вспыльчивым бешенным Сосо, потому что знали — этот тщедушный сухорукий мальчишка способен в любой момент взяться за нож.

У него никогда не было дома, куда можно было бы придти, расслабиться, отойти душой. Мать его не любила, жестоко била в детстве по поводу и без повода, срывая на мальчике безысходное отчаяние своего положения. Всё отягощалось ещё и тем, что маленький Сосо страдал энурезом и почти до 6 лет писался по ночам в постель. Как-то, будучи уже у власти, вождь спросил мать:

— Почему ты меня в детстве так сильно била? Ты не знала, что это была болезнь и меня нужно было не бить, а лечить?

— Я не знала, что это болезнь, — ответила мать. — У тебя был такой вредный характер, и я полагала, что ты делаешь это мне назло. А ты знаешь, как у нас было трудно с водой…

Очевидно, мать считала сына — свидетельством её греха, виновником позора. Она потому и хотела посвятить сына Богу, чтобы Сосо, став священнослужителем, замолил перед Господом её грех. Мать пыталась приучить сына ежедневно молиться вместе с ней, но подвижному мальчишке было трудно стоять на коленях. А после того, как он попросил у Бога настоящую удочку и Всевышний не выполнил его просьбы, а даже сделал наоборот — допустил, чтобы мать переломала те самодельные удочки, которые у него были, он тогда очень обиделся на Бога, перестав верить в Его справедливость. Он ещё в детстве понял, что на милость Бога рассчитывать безнадежно — если чего-нибудь хочешь добиться, то нужно рассчитывать только на самого себя.

Отец, по существу отчим, упрямого, колючего пасынка ненавидел. А настоящего отца Сосо никогда не знал. Но кто-то же дал матери приданное, чтобы она, беременная, смогла выйти замуж за этого никчёмного кинто? Кто-то помог отчиму, вечно пьяному, жестоко избивающему жену и сына, устроиться подальше от дома — в Тифлисе на должность городового? Кто-то оплачивал учение Сосо сначала в Духовном училище, а впоследствии — в Духовной семинарии?

Биография не из лучших, но он, великий вождь страны, сам себе сделал отличную биографию. Теперь она выпущена отдельной книжкой, и её, как классику, изучают в школе. А чтобы спрятать не стыкующиеся концы, пришлось хитроумными действиями изъять из архивов все документы, якобы для того, чтобы написать более полное изложение жизненного пути Патриарха. Его преданный секретарь — покойный Товстуха добросовестно выполнил поручение. Теперь пусть ищут истину. А он предусмотрительно указал в анкете неверно день и год рождения на случай, если где-то сохранились косвенные документы.

И теперь отец его — сапожник, типичный пролетарий, и руку он повредил в результате несчастного случая, а не сломал ему её в пятилетием возрасте в порыве ярости пьяный отчим. И нет уже никого, кто бы мог все это опровергнуть. Он без колебаний убрал всех свидетелей, даже старого друга юности Алёшу Сванидзе, на сестре которого был женат и в семье которого после смерти матери жил его старший сын Яков. Слишком хорошо Алёша был осведомлён о ранней юности вождя и посвящён даже был в его страшную тайну, которой вождь по глупости когда-то поделился со своим задушевным другом. И что было самым главным — судя по донесениям агентуры, Алёша не умел, как следует, держать язык за зубами.

Патриарх не мог допустить каких-либо воспоминаний или слухов, дискредитирующих великого вождя, разрушающих в глазах народа миф о его исключительности и непогрешимости. На всякий случай, чтобы нежелательные слухи не расползлись дальше, он приказал арестовать также сестру Алёши, воспитавшую его старшего сына Якова, которому она по существу заменила покойную мать. Вождь отправил в лагерь жену Алёши — Марию Сванидзе — единственную подругу покойной жены, носительницу многих секретов его семейной жизни. Он уничтожил всех, оставшихся в живых Аллилуевых, в том числе арестовал жену одного из братьев Аллилуевых, Женю — статную русскую красавицу с золотой косой, Он отправил эту свояченицу в лагерь, несмотря на то, что у него как-то после очередной ссоры с Надеждой, когда-то с этой Женей был роман.

Пришлось также убрать, инсценировав дорожную аварию, друга детства и юности Камо, вздумавшего писать воспоминания об их совместной с Кобой бурной деятельности по экспроприации ценностей у буржуев в Баку и в банках Тифлиса.

А как много славных дел они тогда провернули. Не только хитроумное ограбление Тифлисского банка, придуманное и разработанное Кобой, поразило своей дерзостью общество. Не менее широкую огласку получило виртуозное ограбление почтового парохода «Николай Первый». Они тогда взяли огромнейшую по тем временам сумму — 1,2 миллиона золотых рублей и мгновенно скрылись на заранее подготовленном быстроходном катере.

Он сам себе придумал подпольную кличку «Коба» — по-грузински «Ястреб». Особенно широкую деятельность экспроприаторы развернули в Баку, набитом миллионерами после открытия там нефти. Тогда решили зря не рисковать, а идти по более простому и более безопасному пути. Коба и его подельники похищали богатых толстосумов и отпускали их после получения выкупа. Они обложили данью всех Бакинских миллионеров, и даже братья Нобели регулярно платили им отступные.

Жизнь была захватывающе интересной; это, пожалуй, было самое счастливое для него время. Необыкновенно дерзкие хитроумные ограбления были лично им предложены и тщательно разработаны. Были предусмотрены мероприятия по отвлечению полиции, глубоко продуманы варианты отступления на все случаи возможных неожиданностей. Его организаторский талант, его умственные способности были востребованы, нашли своего «потребителя». Коба сам расставлял людей и чётко определял роль и задачи каждого участника акции.

Его «подельники» искренне восхищались им. Он был богат, уважаем, мог себе позволить широкое застолье в роскошном ресторане, имел возможность покупать самых дорогих проституток. Он посылал матери деньги, которые она никогда раньше даже не держала в руках.

Коба чувствовал себя смелым, всеми уважаемым предводителем сообщества, и это льстило его самолюбию, служило компенсацией за жалкое, унизительное детство. Он теперь ни какой-то там «садзагели бичи», он «ястреб».

Но полиции удалось внедрить в его банду провокатора, и Коба во время одного из «эксов» (так стали называть экспроприации по изыманию денег у богачей) был арестован. В лучшем случае ему грозила длительная ссылка, в худшем — смертная казнь. Но ни ехать в холодную Сибирь, ни, тем более, болтаться на виселице Кобе не хотелось. Пришлось после долгих раздумий согласиться на сделку с полицией, за что та обещала ему содействие в побеге из ссылки. По совету Алёши Сванидзе он решил, что нужно соглашаться на роль двойного агента, поскольку проведший всю жизнь на тёплом юге, совершенно не переносящий холода Коба полного срока ссылки не перенесёт. А после возвращения из Сибири он постарается не вернуться в Грузию, а затеряться где-нибудь в Москве, а ещё лучше в Петербурге или вообще за границей.

Во время одной из отсидок в Тбилисской тюрьме Коба познакомился с социал-демократами — эсдеками, которые преподали ему первые уроки политической грамоты. Оказалось, воровать и грабить можно из идейных соображений, поскольку все богатства страны созданы исключительно трудом народа. А поэтому отобрать эти средства и вернуть их своему производителю — справедливая историческая миссия.

С одним из эсдеков — молоденьким студентом-юристом Андреем Вышинским — Коба сошёлся особенно близко. Новый друг опекал Кобу, разъяснял ему негласные тюремные правила, вместе с другими политическими заключёнными защищал его от наглых наскоков уголовников. А главное, Андрей познакомил его впервые с трудами Маркса, Плеханова, Мартова и других авторов, посвящёнными вопросам социально-экономического устройства общества. Это Вышинский в своё время вывел Кобу на Ленина, с которым Коба сотрудничал и после того, как партия «размежевалась» на большевиков и меньшевиков. Теперь у него появилась высокая цель — солидную часть добытых денег он регулярно отдавал благородному делу восстановления мировой справедливости. Патриарх никогда не был жадным.

Получив относительно небольшой срок ссылки, Коба отправился в Сибирь. Ему довольно быстро устроили побег. Спустя какое-то время, ему удалось ускользнуть от надзора полиции, уехав вначале в Петербург, а потом и за границу. В Лондоне он встретился с Лениным, который возражал против его переезда. «Вождь мирового пролетариата» очень нуждался в средствах, добываемых для партии Кобой и его шайкой в Грузии, поскольку «ренегат-Каутский», который у социал-демократов был кем-то вроде казначея, при расколе партии примкнул к меньшевикам и к ярости Ленина «увёл» с собой все партийные деньги, оставив большевиков ни с чем.

В изданной официально биографии Патриарха ничего не упоминалось о бурной его жизни в этот период. В брошюре рассказывалось, как революционеры под руководством Кобы вели активную подпольную работу против царского режима.

Поэтому Патриарх посчитал ударом в спину выход в свет книги Авеля Енукидзе с воспоминаниями о Бакинском подполье, в которой никак не освещалась роль великого вождя в организации революционного движения в Закавказье. Авель имел наглость не только не упомянуть Патриарха, как одного из организаторов подпольной типографии «Нина», но даже написал, что тот не знал о её существовании. Это ставило под сомнение все создаваемые мифы о заслугах «великого вождя» в становлении первого в мире социалистического государства.

Несмотря на то, что он многим был обязан Авелю, а главным образом тем, что тот в свое время познакомил его с Аллилуевыми и это определило судьбу Кобы на всю последующую жизнь, Патриарх не мог простить выпуск этой брошюры лучшему другу. Енукидзе был объявлен главой заговора против вождя и расстрелян, как контрреволюционер, а с ним, учитывая личное обаяние Авеля, еще около восьмидесяти человек из его окружения.

Всю биографию пришлось переписывать самому. И в тюрьму в первый раз Патриарх попал не за разбой, а якобы за подпольную деятельность. Но, как говорят русские, «нет худа без добра». Если бы его тогда не посадили за разбой, неизвестно, что стало бы с ним дальше? Он не встретился бы в тюрьме с революционерами, преподавшими ему начальные уроки политграмоты, объяснившими ему законы классовой борьбы, и тогда вся жизнь Кобы могла сложиться иначе.

И тогда бы юный Коба не сделал бы главный вывод, что отбор денег у богатеев, это не ограбление, а экспроприация в пользу борцов за освобождение от эксплуатации обездоленных пролетариев.

Вместе со своим ещё уличным дружком Симоном, прозванным «Камо», армянским мальчишкой из довольно зажиточной семьи, но из-за своей национальности чувствующим себя таким же изгоем общества, как и Сосо, они искали самоутверждения. Друзья тогда провернули много рискованных дел. Не только скандальное ограбление Тифлисского банка, сопровождавшегося людскими жертвами и наделавшее грандиозного шума на весь Кавказ, но также другие славные дела подняли авторитет Кобы в глазах участников его банды на невиданную высоту. Он тогда впервые почувствовал сладкий вкус власти. А самым удобным было то, что члены большевистской организации со своей развитой подпольной сетью всякий раз помогали им «залечь на дно», спрятаться, переждать, пока ни затихнет шум.

Ленин в свое время называл его «нашим славным грузином». Еще бы! Можно быть славным за те миллионы золотых, которые он перекачал в партийную кассу. Особенно после революции 1905 года, когда Морозовы, Рябушинские, Мамонтовы и прочие благотворители ни увидели, какие грозные, беспощадные силы они подпитывали и, испугавшись этих сил, перестали перечислять деньги революционерам. Тогда только экспроприированные средства (правда, несколько позже выяснилось, что еще и немецкие деньги) обеспечивали большевикам издание партийных газет, проведение съездов и семинаров, проживание эмигрантов за границей.

А нигде не работавший Ленин позволял себе на партийные деньги жить комфортно — снимать дорогие квартиры в престижных районах, на лето из жаркого, душного Парижа перебираться в Швейцарию. Это было частью его философии: партийные вожди должны удобно жить и хорошо питаться, чтобы беречь себя для дела мировой революции. Об этом он наставительно писал своему другу Зиновьеву, отправленному на партийные деньги для лечения туберкулёза легких в Италию.

О хорошем питании высшего партийного аппарата вождь заботился даже в самую страшную зиму Деникинской блокады 1918–1919 года. Когда Москва вымирала от голода, когда съев всех кошек и собак, сожрали лошадей, а поэтому не на чем стало вывозить по ночам за город трупы умерших, Ленин сетовал, что чёрная икра и севрюга, подаваемые в кремлёвской столовой, на его взгляд, были недостаточно свежими.

И позже, когда в июне 1920 года Совнарком утвердил для своих служащих и ответственных работников ЦК очень приличный, а по тем временам просто роскошный, так называемый «совнаркомовский» паёк, в который входили мука, мясо, сахар и даже мыло, папиросы, спички, — наркомам и членам Политбюро по настоянию Ленина полагалось больше, чем другим. А в состав продуктов для него самого и Троцкого — двух «главных вождей революции» — дополнительно были включены красная и чёрная икра. Патриарху икра не полагалась. Хотя он был совсем равнодушен к икре, как вообще не любил всё рыбное, эту обиду он тоже запомнил навсегда…

Эти ленинские замашки впитал в себя и весь аппарат. Так, во время Ленинградской блокады, когда на улицах валялись неприбранные трупы умерших от голода, Жданов требовал, чтобы ему самолетом доставляли особо любимые им свежие персики.

И эти наглые бабы, жёны его соратников — Калинина и Жемчужина-Молотова — с времён ленинского беспредела привыкли рассматривать государственный карман, как свой: одна взяла из Гохрана себе соболью шубу расстрелянной императрицы Александры Фёдоровны, другая — венчальную диадему Екатерины Второй, чтобы подарить её жене американского посла. Потом, когда пришло время, им это всё припомнили.

Конечно, Ленин мог называть его «славным грузином», если годами, нигде не работая, вместе со своими друзьями, в том числе и с ненавистным Зиновьевым, жить практически на его деньги. И когда большевики взяли власть, ему надо было дать ответственный самостоятельный пост. Но он вечно ходил в пристяжных то у Фрунзе, то у Троцкого.

Пока он, Патриарх, рискуя жизнью, воевал под Царицыном, выколачивая по заданию Ленина хлеб для умирающей от голода, находящейся в Деникинской блокаде России, эти шакалы во главе с «вождём мирового пролетариата» набивали карманы. Когда он вернулся, оказалось, что, не надеясь на победу в Гражданской войне, вся ленинская банда на всякий случай переправила награбленные у страны средства в зарубежные банки, и у всех были готовы более десятка паспортов на разные фамилии в разные страны.

О царящей тогда обстановке проболтался Бухарин, считавший, что Гражданская война проиграна, пора укладывать чемоданы и, прихватив денежки, бежать с молодой женой и маленьким сынком в какую-нибудь далёкую страну. Сам Бухарин наметил для себя Аргентину, поскольку, по его словам, он «большой любитель попугаев, а там много этих птиц».

Обстановка тогда действительно считалась безнадёжной. Но, в отличие от прочих большевистских деятелей, готовых драпать за рубеж к своим деньгам, Ленин, надо отдать ему должное, был уверен, что они выстоят, поскольку, как он говорил, «нам всегда везло». И действительно, цепь случайностей, а также раздоры между главнокомандующим Деникиным и амбициозным вздорным генералом Врангелем сыграли на руку большевикам.

Главная слабость Белого движения была в том, что в нём не было единства: каждый боролся за свои идеалы — одни за восстановление монархии, другие за Учредительное собрание, а иные даже за Временное правительство. Но все они сходились в одном — непризнании заключённого большевиками Брест-Литовского договора и требования восстановления империи в границах 1914 года.

Тогда Деникин необдуманно заявил: «Мы Россией не торгуем!». Из-за этого белые потеряли важных союзников — Польшу, Финляндию и Прибалтийские страны, которые хотели только независимости, а также Германию, напуганную к тому времени большевистским монстром, которого она сама породила. А Ленин показал, что лишён этих «буржуазных предрассудков» и спокойно торговал Россией. Он всё был готов отдать за власть, что и доказал, когда, чтобы только получить эту вожделенную власть, заключил с фактически поверженной Германией сепаратный Брест-Литовский мир.

«В благодарность» за ту помощь, которую немцы ему оказали в захвате и удержании власти, Ленин сразу же стал готовить в Германии государственный переворот по типу российского и переправлять местным социал-демократам деньги, оружие, литературу, призывающую к свержению существующего строя. Когда немцы это обнаружили, они, к испугу Ленина, стали искать ему замену. Тут уже «великий вождь мирового пролетариата» запаниковал. Но осенью 1918 года Германия потерпела окончательное поражение в войне. Одним из пунктов Версальского мирного договора стали отмена просуществовавшего всего 9  месяцев Брест-Литовского договора и полный уход немцев с территории Российской империи.

Согласно условиям Версальского договора, все страны-победительницы, в том числе и Франция, не выигравшая в этой войне ни одного сражения, получили от Германии огромные контрибуции.

И только Россия, ценой жизни своих солдат ни раз спасавшая от окончательного разгрома ту же Францию, не получила ничего, а только наоборот — лишилась Польши, Финляндии, Бессарабии, Прибалтики. И, несмотря на то, что Турция — союзница Германии тоже проиграла войну, Россия должна была смириться с тем, что поставлен окончательный крест на её вековой мечте — завладеть проливами Босфор и Дарданеллы, а главное, вернуть православию Константинополь. Это была та цена, которую она заплатила победителям в Первой мировой войне за услуги, оказанные ей Германией при захвате большевиками власти — за развал Восточного фронта и сепаратный Брест-Литовский мир.

Версальский мирный договор поставил крест на четырёх империях: Российской, Германской, Австро-Венгерской и Османской.

Вскоре в Германии произошла подготовленная большевиками социалистическая революция, но она, к глубокому разочарованию «великого вождя мирового пролетариата», продержалась только девять месяцев. Немецкие социал-демократы — интеллигенты, лишённые большевистской решительности и беспринципности, не могли отважиться на те чрезвычайные кровавые меры, которые для удержания власти применили большевики. Вместо того, чтобы по их примеру, расстрелять кайзера вместе с его детьми, социал-демократическое правительство к ярости Ленина позволило всему императорскому семейству благополучно уехать в Голландию.

Карл Либкнехт и Роза Люксембург были казнены, как русские агенты, а страна стала Веймарской буржуазно-демократической республикой. Советский полпред Радек, как русский агент, был выслан из страны, а та часть реквизированных большевиками российских денег, которая была в своё время по совету Парвуса легкомысленно размещена на банковских счетах в Германии, к ярости Ленина была арестована. «Что взять от этих, лишённых решительности, добропорядочных обывателей? — возмущался он. — Они, прежде чем брать вооружённым путем вокзал, побегут покупать перронные билеты!»

Надежды Ленина, что революция в Германии станет началом Мировой пролетарской революции, вождём которой он рассчитывал стать, — рухнули. Он неистово крыл немецких социал-демократов, как «самую грязную кучку отъявленных мерзавцев, продавшуюся капиталистической сволочи».

С уходом из России немецких полков власть большевиков зашаталась. Тогда уже и сам Ленин запаниковал — Деникин был под Тулой, большевики, как говорят, «паковали чемоданы». Но Белую армию охватила эпидемия разложения: в каждом городе она натыкалась на подвалы ЧК, набитые трупами и драгоценностями. Приостановить грабежи командованию стало не под силу. Особенно тяжёлый удар в спину белым нанесли казаки: когда они в Самаре наткнулись на такие подвалы, то решили, что война для них закончена. Москва находилась в деникинском кольце и, казалось, была обречена — для взятия столицы нужен был только последний рывок. Но казаки, нагрузив свои подводы награбленными золотом и драгоценностями, с богатой добычей двинулись к себе на Кубань, на Дон, чтобы там организовать свои, независимые от России, правительства — Казачьи Рады.

Их обозы растянулись на 60 вёрст. Из восьмитысячной конницы Мамонтова, осталось менее двух тысячи сабель. Казаки оголили северо-восточное направление фронта. Но они потом сами жестоко поплатились за всё, когда большевики опять взяли власть, и местная ЧК с применением методов особого воздействия вернула всё награбленное — до последнего золотого, до самого маленького брильянтика.

После того, как Ленин, разогнав при помощи немецких военнопленных Учредительное собрание, захватил власть, и стал формировать своё правительство, Патриарху дали какой-то непонятный пост Народного комиссара по делам национальностей. Но зато, благодаря этому, он становился членом правительства — Совета Народных комиссаров. К нему напросился в работники старший из детей Аллилуевых — Фёдор, который в качестве машинистки привёл свою младшую сестру Надежду. Весь штат его Наркомата вместе с ним и машинисткой составляли эти три человека. Патриарх сейчас уже не может припомнить, чем там занимался.

Троцкому Ленин предложил пост Председателя Совнаркома (по-старому — премьер-министра), но тот благоразумно отказался, заявив, что «Россия не готова к тому, чтобы её правительство возглавил еврей». Тогда пост Председателя Совнаркома Ленин взял себе, а Троцкому отдал наркомат иностранных дел. Но, когда над Россией нависла угроза наступления Белой армии, Ленин его назначил Народным комиссаром военных и морских дел, а также Главнокомандующим Красной армией.

Ильич организовал главный направляющий орган страны — Политбюро ЦК из четырёх человек, в которое включил себя, Троцкого, Зиновьева и Патриарха. Очевидно, Ленин, полагая, что двух евреев для одного Политбюро из трёх человек — многовато, и, скорее всего, именно поэтому, чтобы создать видимость интернационализма, он включил в эту компанию Патриарха. Как видно, Ильич считал, что этот молчаливый и безобидный «славный грузин» не будет высовываться и станет голосовать, как это будет нужно «вождю мирового пролетариата».

Троцкий носился по фронтам, организуя Красную армию, а «наркомат по делам национальностей» в полном составе Ленин отправил на Царицынский Фронт, чтобы Патриарх добыл там хлеб для умирающей от голода Москве. С риском для жизни Патриарху удалось добыть и отправить в столицу два эшелона вагонов с хлебом, и он вернулся обласканный Лениным. А мерзавец Троцкий и его компания стали распространять байки о серости и косноязычности Патриарха, который, скрипя зубами, вынужден был всё это терпеть. Положение было не из лучших.

Тогда все дела вершил Совет народных комиссаров под председательством Ленина, а все ответственные посты почти сплошь позанимали эти евреи — образованные, самоуверенные, легко излагающие свои мысли. Это всё было последствием недальновидной легкомысленной политики царского правительства. В своё время и Витте, и Столыпин указывали Николаю Второму, что евреи — единственный народ, который несправедливо лишён прав, дарованных Конституцией 1905 года. Но недалёкий царь, будучи, как и все Романовы, убеждённым антисемитом, не внял призывам своих премьер-министров. Идиотскими ограничениями прав евреев они продолжали выталкивать их в революцию, в которой этот активный, деятельный и хваткий народ искал реванша за свои унижения. Поэтому евреев много было как в управленческом аппарате, так и в руководстве Красной армией, и в органах ЧК. Как он ненавидел этих самоуверенных, речистых говорунов, получивших образование за границей и вернувшихся домой, чтобы внедрить в России порядки просвещённой Европы. А ведь он до этого не был антисемитом.

В Грузии любили евреев, а вся национальная неприязнь была направлена против армян. Так уж устроен человек, что часто для самоутверждения склонен искать корни своих неудач, своей недооценки обществом не в самом себе, а во враге — представителе другой расы, другой национальности. Как его бесили эти еврейские выскочки, и как он потом с ними всеми посчитался: не простил ни одной насмешки, ни одного косого взгляда.

Только потому, что Ленин чувствовал себя обязанным «славному грузину», он ввёл его в ЦК и назначил наркомом. А в это время «очень кстати» умер Свердлов, выступавший против широкомасштабных репрессивных мер — за смягчение внутренней политики, и Ленин параллельно поставил Патриарха еще и на мало значащий, занимаемый раннее Свердловым пост секретаря Центрального комитета одной из трёх правящих тогда партий — большевистской. Он же, будущий вождь всех народов, бывший Коба, а еще раньше Сосо, увидел в этом свою перспективу.

Пока Ленин изо всех сил искоренял эсеров, боролся с меньшевиками и приводил страну к тому, что в ней осталась одна единственная правящая партия — большевистская, Патриарх за какие-то год-полтора изменил положение вещей так, что главными критериями оценки любой проблемы стали идеологическая чистота, соответствие интересам правящей партии. Все решения на всех уровнях стали приниматься партийным руководством — от низовой ячейки до Центрального комитета партии, секретарём которого его назначил Ленин. Хозяйственники могли только ставить и разрабатывать вопросы, а принимались окончательные решения к действию партийными организациями. Тем самым Патриарх по существу вместо правления Совета народных комиссаров, утвердил правление страной Центральным комитетом партии большевиков во главе с Политбюро, генеральным секретарём которого был он сам. А во главе партийных организаций всех уровней Патриарх при помощи своего верного секретаря Товстухи предусмотрительно поставил преданных ему, людей.

К тому времени партия уже имела жёсткую иерархическую структуру в виде пирамиды, сходящейся в одной точке, и эту точку занял он — «великий вождь всех народов страны». При поддержке председателя ВЧК Дзержинского, не любившего как Ленина, так и Троцкого, он постепенно набирал всё больше власти.

А Ленин постепенно стал терять свой авторитет. Он, как всегда яростно, не стесняясь в выражениях, отстаивал свою точку зрения, которая часто противоречила тому, что он не менее яростно отстаивал прежде. Ленинские непримиримость и непоследовательность стала среди партийцев источником популярных анекдотов.

В то время «вождь мирового пролетариата» был в глубоком кризисе. Согласно утопической Платоновской теории, рассчитанной на коммунистическое сознание всех составляющих частей идеального социалистического общества, большевики отменили деньги. Но трёхуровневая иерархическая система «правители-мудрецы — воины и чиновники — крестьяне и ремесленники», легшая в основу ленинской теории «Военного коммунизма», почему-то не работала. То есть, отлично функционировала только её верхняя часть — «правители-мудрецы», в какой-то степени — «воины и чиновники», а нижний уровень — совсем не срабатывал. «Крестьяне и ремесленники» не проявляли коммунистической сознательности. Рабочие не хотели бесплатно трудиться, чтобы обеспечить обществу его существование. Крестьяне не желали отдавать даром хлеб, и никакие карательные меры, никакие продотряды не помогали.

Многочисленные крестьянские восстания происходили во многих районах страны. Рабочие голодали, бастовали, искали побочные заработки, поскольку скудные пайки их не обеспечивали. Заводы и фабрики стояли, гордость России — железные дороги не действовали, подвижной состав ржавел, рельсы разворовывались.

С отменой большевиками денег экономика полностью развалилась, умерла: она лишилась «кровеносной системы» — денежного потока, главного её регулятора. Своим «военным коммунизмом» Ленин вернул страну по существу к натуральному обмену, характерному для первобытного общества, но никак не подходящему развитой экономической системе XX века. Железные дороги были забиты «мешочниками» — горожанами, которые, спасаясь от голода, везли в деревню оставшиеся у них вещи и драгоценности, чтобы обменять их на продукты. И никакие заградительные отряды не могли остановить этих, озверевших от голода, людей.

Везде царили голод, разруха, а у Ленина не было никакого, даже приблизительного плана дальнейшего созидания страны. Все планы этого авантюриста были построены в расчёте на новое, откуда вдруг возникшее, коммунистическое сознание трудящихся, которые самоотверженно должны работать, чтобы обеспечить существование идеальному обществу. Но этого не произошло. «Вождь мирового пролетариата» рассчитывал на всемирную социалистическую революцию, а она не состоялась.

И тогда Патриарх понял, что Ленин сам разочаровался в своей теории «Военного коммунизма», хотя мало-мальски трезвому человеку с самого начала было понятно, что это — утопия, «бред сивой кобылы», плод воспалённого воображения сифилитика. «Вождь мирового пролетариата» уже не имел в виду удержать власть, а только хотел, ограбив до конца Российскую империю, удрать с деньгами куда-нибудь подальше.

Своим непоследовательным поведением, своими диктаторскими претензиями, истерической нетерпимостью к чужому мнению, своей кровожадностью Ленин утомил всех. У него появились явные признаки нервно-психического расстройства, и решением ЦК он был отправлен для «восстановления здоровья» в «Горки» — Подмосковное имение убитого эсерами великого князя Сергея Александровича.

Ленин рвался в Москву, но недремлющие чекисты Дзержинского сдерживали его намерения. Однажды он, обманув охрану, всё-таки добрался до Кремля и обнаружил, как и подозревал, что сейф в его кабинете взломан, а большая часть денег снята с его Швейцарских счётов и переправлена на три других счета, номера которых неизвестны. Вот тут его и хватил первый удар.

Тогда самой мощной властной фигурой был глава ВЧК Дзержинский, с которым и сблокировался Патриарх в борьбе с претендующим на абсолютную власть Лениным, а затем и против другого претендента на власть — Троцкого^7.

Охрана Горок докладывала, что парализованный Ленин по ночам воет по-волчьи на луну, пугая прислугу и окрестных жителей. А за все несправедливости к нему Патриарх хорошо отомстил «великому вождю мирового пролетариата», приказав, когда он умер, сделать из его тела мумию и выставить в мавзолее на унизительное всеобщее обозрение.

И теперь душа не погребённого Ленина мается около его тела, не находя вечного покоя. А имя его — обуреваемого жаждой власти истеричного неврастеника, пешку вначале в руках Парвуса, а потом Троцкого — Патриарх поднял на невиданную высоту, цинично формируя в сознании народа образ мудрого и стойкого вождя, последовательно боровшегося за интересы трудящихся, неподкупного и непогрешимого, бескорыстного и скромного. Себя же он объявил лучшим другом, последовательным учеником Ленина, преемником его идей.

После ухода из жизни «вождя мирового пролетариата», Патриарх постепенно, балансируя между партийной номенклатурой и ВЧК, искусно стравливая их друг с другом, в конце концов, приобрёл абсолютную власть, какая не снилась даже царям, этим выродившимся, ни на что не способным Романовым. За триста лет царствования эти правители так и не поняли России, спровоцировав своим заносчивым недальновидным поведением революцию и тем самым свою же собственную гибель.

Презирая русского мужика, но в то же время, паразитируя на нём, живя только за счёт его трудов, они изо всех сил пытались удержать страну в её вековой патриархальности. Уже в мире началась эпоха бурного научно-технического прогресса, был изобретён телефон, в Лондоне строилось метро, и даже в самой России начала функционировать Николаевская железная дорога, а Романовы, смакуя идею традиционной патриархальности страны, всеми силами цеплялись за крепостное право. Была даже разработана бредовая теория, что из-за уникальности России, объективные законы мирового социально-экономического развития на неё не распространяются.

И только в 1861 году, когда было уже неприлично держать собственный народ в рабстве, Александр II решился на ликвидацию крепостного права. И русский мужик, в течение 500 лет поротый розгами, плетьми, кнутами, батогами и — «изобретение цивилизации» — шпицрутенами, никогда не живший в правовом государстве, получив свободу, не знал, что с ней делать. В его незрелом, созревшем в рабстве сознании свобода ассоциировалась со вседозволенностью. И русский народ, подогреваемый революционерами всех мастей, с яростным удовольствием начал крушить вековые устои России.

Три неудачных войны — Крымская, Японская и, наконец, Германская показали полную несостоятельность царского режима, и это, естественно, должно было закончиться каким-то взрывом. Как тогда говорили, «Россия была беременна революцией»

И всё, что произошло дальше, — Буржуазно-демократическая революция, падение царизма и создание Временного правительства, разгон Учредительного собрания, захват власти большевиками, образование Лениным жёсткой государственной системы подавления — все это создало условия, которыми он, Патриарх, мудро воспользовался. У него создалось впечатление, что всем ходом истории страна будто специально была подготовлена к тому, чтобы к высшей точке власти пришёл именно он, новый диктатор — царь, «хозяин», как его называли, который направит страну по нужному пути. Как ни признать, что в этом его предназначении было что-то дьявольское, мистическое.

Патриарх давно понял, что владение собственностью — это власть, и постепенно он стал полновластным хозяином страны, в которой вся собственность стала принадлежать государству, а по существу ему — Патриарху, «хозяину» этого государства.

Такой системы мир еще не знал. В древнем Риме, кроме правителей, существовали крупные собственники — патриции, в Европе в средние века — всадники, вассалы, на востоке — всякие там шахи, баи, которые были относительно самостоятельны в пределах своих собственных владений. Существовали более мелкие собственники — владельцы замков, имений, усадеб, торговых лавок, домов, а позже банков, ссудных касс, страховых обществ. Но такой абсолютной системы, когда никто из жителей не обладал вообще никакой собственностью, и государство, единственное, владело всем богатством страны — землёй, её недрами, заводами и фабриками, электростанциями, магазинами, жилыми домами, рынками, даже газетными киосками и мелкими продуктовыми лавчонками, — таких примеров в обозримом историческом периоде, насколько Патриарх знает, не было.

А государство в лице вождя распоряжалось этой собственностью, как считало нужным, поощряя угодных ему поданных квартирами, дачами, продовольственными пайками, санаторными путёвками и прочими житейскими благами. Но партийная номенклатура всегда должна была помнить: она получает эти блага из рук власти до тех пор, пока верно служит её вождю.

Он всегда верил в свою звезду, в предсказание старой ассирийки, которая, когда Сосо был ещё младенцем, забрела к ним в хибару. За тарелку лобио и кусок лаваша мать попросила её посмотреть надрывающегося в плаче от пупочной грыжи своего мальчика. Ассирийка поколдовала руками над его вздувшимся животиком, вправила грыжу, и ребёнок перестал плакать. Мать захотела узнать будущее Сосо. Колдунья посмотрела на шестипалую левую ножку со сросшимися пальчиками, простёрла руки над его головкой, что-то пошептала и сказала: «Твой сын отмечен печатью дьявола, он будет очень жестоким царём, проживёт долго и умрёт оттого, что его отравят собственные подданные».

Мать не поверила в этот вздор и прогнала старуху. Потом в семье предсказание ассирийки вспоминалось только как забавный анекдот. А Сосо, еще с детства уверовавший в слова старой колдуньи, когда ему было особенно худо, вспоминал о своём великом предназначении, И тогда он находил в себе новые силы для борьбы, и на душе у него становилось легче.

Много позже, когда Патриарх был на вершине власти, он сказал как-то матери: «Вот, а ты не поверила в предсказание той ассирийки». Помолчав, мать ответила: «Лучше бы ты стал священником». У них всегда были довольно прохладные отношения, но вождь, помня о культивируемом в Грузии почтительном отношении к матерям, не хотел портить, как стали говорить позже, свой «имидж» в глазах грузинской общественности — регулярно писал письма, поздравлял Кето со всеми праздниками.

Он поселил мать в Тбилиси во дворце бывшего русского наместника Скобелева, присылал большие деньги на её содержание, приставил хороших врачей. Но упрямая Кето заняла только небольшую комнатку во флигеле. После этого вождь обиделся на мать навсегда и даже не поехал в Тбилиси на её похороны.

Тем более, что он вообще боялся Грузии и за всё время своего владычества был на родине всего два раза только в начале своего правления — он знал грузинский народный характер, знал, что такое «кровная месть» и просто боялся, что в Грузии никакая охрана его не убережёт.

Патриарх был начитанным человеком в области истории. Он сравнивал себя с такими Римскими императорами, как Цезарь, Калигула, Нерон, с любимыми им русскими царями-реформаторами — Иваном Грозным и Петром Первым и его настораживало, что почти все они тайно или явно были отправлены на тот свет своими соратниками. И, несмотря на кажущуюся полноту власти, он каждый раз подозрительно искал в своём окружении тех, кто мог бы покуситься на его жизнь.

В первые годы своего правления он долго взвешивал результаты принимаемых мер, прежде чем отважиться на какие-то действия, осторожничал, колебался, советовался со специалистами. Но со временем под развращающим влиянием абсолютной власти, окруженный беззастенчивыми льстецами, Патриарх сам уверовал в свою исключительную гениальность и уже принимал решения, не считаясь с мнением специалистов. А когда он уже принял решение, ничто не могло его остановить.

Патриарх ненавидел НЭП, справедливо считая, что частная собственность — это всегда угроза власти диктатора. И поэтому, как только, благодаря НЭП’у, страна восстала из руин ленинского «военного коммунизма» и укрепился червонец, вождь начал наступление на собственника. Он уничтожал его разными способами: установлением непомерно высоких налогов, бесконечными контрольными проверками, просто репрессиями и экспроприациями. В итоге власть добивалась того, что частные предприятия становились государственной собственностью, и НЭП постепенно сошёл на нет.

Его предупреждали, в том числе и Дзержинский, что ликвидация НЭПа приведет к развалу экономики, которая только чуть-чуть стала поднимать голову после обрушившего её ленинского «военного коммунизма». Патриарх нашёл сторонников, считавших, как и он, что в социалистическом государстве, нет места ни для частной собственности, ни для рыночных отношений. А для того, чтобы экономика заработала лучше, нужно усовершенствовать контроль, усилить на неё административное воздействие, повысить качество руководства и требовательность к исполнителям.

Он и его сторонники никак не могли придумать, что делать с сельским хозяйством. Крестьян, получивших ещё в 1917 году в собственность землю, систематически грабили продразвёрстками, другими поборами. Но с объявлением НЭП’а земледелие воспрянуло. Однако хлеб, сдаваемый государству в рамках введенного продналога, не покрывал потребностей страны. Деревня задыхалась от избытка зерна, а городские жители голодали. Ни у государства, ни у рабочих не было средств, чтобы этот хлеб у крестьян купить. А собственникам земли — крестьянам не было никакого смысла его продавать, поскольку на деньги ничего нельзя было приобрести: промышленность практически ничего не производила, полки магазинов были пусты. Это был замкнутый круг.

Россия исторически всегда была земледельческой страной с преобладающим сельским населением, а деревня в конце двадцатых годов была мощнейшим сектором, который не вписывался в социалистическую государственную систему с национализированными промышленностью и недвижимостью. Крестьяне — мелкие собственники, составлявшие тогда около 80% населения, стали постоянной угрозой власти. Как-то надо было выходить из тупика.

И именно тогда родилась идея вместо разрозненных мелких хозяйств организовать на добровольных началах крупные коллективные производства, в которых крестьяне работали бы, получая свою долю от общего дохода. Такие производства следует оснастить новой сельскохозяйственной техникой, этим повысить производительность труда и снизить количество населения, занятого в сельскохозяйственном секторе. Избыток рабочей силы должен быть направлен на социалистические стройки. Казалось бы, очень логичная схема.

Но просто так национализировать крестьянскую землю, как большевики в своё время поступили с её прежними владельцами — помещиками, правительство позволить себе не могло: весь мир знал, что передача земли во владение крестьян была главным лозунгом советской власти, под которым осуществлялась революция. Благодаря этому лозунгу, солдаты — те же крестьяне — бросились по домам делить землю, и это развалило Германский фронт. И позже, когда крестьян агитировали вступать в Красную армию, им говорили, что главная цель Белого движения — вернуть власть помещиков, требующих возврата своих земель. Значит, единственный выход — убедить крестьян объединиться в кооперативы. Так был принят план коллективизации сельского хозяйства.

Тогда всем казалось, что это простой, логичный план, и стоит только убедить крестьян в его разумности, как вопрос будет практически решён. Но еще «вождь мирового пролетариата», будучи сам не очень знающим экономистом, но все-таки, очевидно, лучшим, чем эти совсем плохо образованные новые правители, предупреждал о косности крестьянского мышления. В русском крестьянине, мелком независимом собственнике, для которого «своя тощая курица важнее судьбы всего мира», Ленин справедливо видел главного врага социалистического строительства.

С самого начала предполагали, что многие крестьяне не захотят объединяться в коллективные хозяйства, но на то, что сопротивление будет настолько массовым и ожесточённым, никто не рассчитывал. Никакие логические доводы, никакие увещевания и угрозы на крестьян не действовали. Они не желали расставаться с выстраданной ими землей, предпочитали зарезать скотину, чтобы только не отдавать её в колхоз. В коллективные хозяйства охотно шли нищие пьяницы и лодыри-горлопаны, которым нечего было терять, а «справные» хозяева объединяться с ними не хотели.

Но Патриарх не из тех людей, которые отступают от задуманного, в особенности, если это должно послужить укреплению его власти. Пришлось в колхозы сгонять людей насильно, а крепких хозяев объявить «кулаками» и, посчитав их врагами советской власти, вне закона, предварительно реквизировав их имущество, отправить в ссылку — в тайгу на лесоповал, на работы в шахтах, на заготовку торфа, на строительство железных дорог.

В результате коллективизации в стране разразился страшный голод: люди вымирали деревнями и целыми уездами. Тайно был издан специальный указ, каравший за людоедство. Пришлось ввести карточную систему продажи продовольствия. Но это было только для горожан — крестьянам продовольственные карточки не полагались. По разным источникам в общей сложности тогда погибло от десяти до шестнадцати миллионов человек. Впоследствии эта акция была названа вначале народом, а потом и историками — «голодомором»

Но Патриарха с его традиционным для русских самодержцев презрительным отношением к собственному народу ничего не могло остановить. Он добился своего — все крестьянские хозяйства были объединены в колхозы, земля которых формально считалась коллективной собственностью добровольно объединившихся хозяев, а на самом деле фактически стала принадлежать государству.

Промышленность была нацелена на выпуск сельскохозяйственной техники: тракторов, сеялок, сенокосилок, зерноуборочных комбайнов. Но крестьянин, по словам Некрасова, «сеятель и хранитель русской земли», сознание которого веками формировалась как психология единоличника-собственника, работающего на своей земле, не считал колхозную землю своей. Он не хотел, да и не умел трудиться на ней в качестве наёмного работника, фактически батрака. Урожаи были ничтожными, земля истощалась, обрабатывалась плохо. Она потеряла своего хозяина — главный движущий фактор тяжёлого крестьянского труда. Иногда даже не удавалось собрать то, что посеяли. А всё, что несчастная земля смогла родить, забиралось в государственный фонд. Колхозам на оплату труда крестьян ничего не оставалось.

В 1933 году колхозников лишили паспортов и запретили переезжать в другие населённые пункты, тем самым, по существу, поставив их опять в условия крепостного права. Сельские жители с трудом выживали только благодаря приусадебным участкам.

Этими действиями навсегда был сломан традиционный, создававшийся веками уклад ведения сельского хозяйства в России. Но зато был ликвидирован частный, неуправляемый сектор, и тем самым еще больше была укреплена власть диктатора.

Несмотря на заплаченную за коллективизацию непомерно высокую цену, Патриарх был доволен — теперь он простирал свои властные ладони над всем пространством огромной страны, для управления которой он мог только дергать за нужные ниточки. А то, что при этом было загублено столько народа, его мало трогало: он презирал любой народ, а русский, который только менее семидесяти лет назад вышел из пятисотлетнего рабства, тем более.

Для того, чтобы сбить возникшее в обществе напряжение, в качестве очередной «отвлекалочки» была придумана экспедиция парохода «Челюскин», который должен был за одну навигацию пройти Северным морским путём из Мурманска во Владивосток и тем самым доказать возможность освоения этого пути для регулярного сообщения. Пароход, хотя и был новым, но не был предназначен для плавания во льдах. Патриарха предупреждали, что поход «Челюскина» может кончиться катастрофой, но он всё-таки настоял на своём. Что бы ни случилось с пароходом — достигнет он цели или погибнет — по задумке вождя эта акция должна сыграть свою ответственную роль.

Проводы и отбытие «Челюскина» были превращены во впечатляющее зрелище, которое широко тиражировалось всеми средствами информации — газетами и другими периодическими изданиями, показывалось в киножурналах перед началом сеанса. Корреспонденты регулярно присылали репортажи о жизни команды. И когда в пути у жены одного из членов экипажа родилась девочка, вся страна участвовала в подборе имени для малышки. Большинством голосов девочку назвали Кариной, поскольку, когда она родилась, «Челюскин» пересекал Карское море.

Как и предполагали специалисты, пароход не выдержал противостояния с многометровыми льдами Заполярья и, когда находился в Чукотском море, был ими раздавлен. Команду и пассажиров успели высадить на лёд — погиб только один из членов экипажа. Сумели спасти большую часть продовольствия, тёплые вещи, палатки. Вылавливали из полыньи плавающие там доски — остатки раздавленного корпуса «Челюскина» — и строили их них домики.

Была плохая погода, и лётчики, вылетевшие на поиски лагеря челюскинцев, несколько дней не могли его найти. Вся страна с тревогой следила за их попытками. Наконец, к всеобщему ликованию челюскинцы были обнаружены. Переживания закончились только после того, как все члены экипажа и пассажиры были эвакуированы на материк. Руководители экспедиции и летчики-спасатели получили звания «Героев Советского союза». Это были первые герои только что введённого тогда почётного звания, которое давало огромные привилегии. Носители его получали хорошие квартиры, пайки, а самое главное, в какой-то степени были защищены от действий НКВД.

Торжественная встреча челюскинцев вылилась в грандиозный праздник, в очередной раз сплотивший народ с его вождём. И он достиг, чего хотел — ликования по спасению членов экспедиции вытеснили тревожные слухи о страшном положении крестьян в деревне.

Тему челюскинцев идеологически «раскрутили на полную катушку». Была выпущена в подарочном издании богато иллюстрированная книга «Спасение челюскинцев». Огромному количеству домов отдыха, пионерских лагерей и отрядов было присвоено название «Челюскинец».

Очередной народный подъём вытеснил из сознания населения беды вымирающей от голода деревни. Вождь в который раз доказал, что был хорошим психологом.

Патриарх наслаждался своим всесилием, чувствовал, как в страхе перед ним замерла страна, ему нравилось, как её население, живущее в нищете и бесправии, искренне прославляет его.

Для того, чтобы направить сознание народа в нужное русло, чтобы объяснить, почему обещанное светлое будущее никак не наступает, стали готовить показательные процессы о вредительстве в разных отраслях: сфабрикованные «Шахтинское дело», дело Промпартии взбудоражили страну — народ искренне поверил, что во всех неудачах виноваты вредители, ненавидящие советскую власть.

Ягоде дали поручение найти вредителей во всех отраслях, и он, как всегда, с этим отлично справился. Прошла целая серия показательных процессов, и стало понятно, почему в стране нет мяса, не хватает хлеба, молока, других продуктов, пропали с магазинных полок текстиль, обувь, одежда — во всём виноваты наймиты боящихся социализма капиталистов, глубоко затаившиеся вредители-враги народа.

Вождь усиливал репрессии, поскольку понимал, что его путь только вперёд — слишком много трупов у него позади, и страх, жестокость — это единственный для него способ удержаться у руля правления. Больше всего он боялся потерять даже малую частицу власти.

Он с содроганием до сих пор вспоминает ситуацию 1937 года, когда в руки военных попали разоблачительные документы о его позорном прошлом и наружу всплыла его тщательно скрываемая тайна — наконец-то выявили тринадцатого агента охранки из пресловутого списка. И они все вместе — главная руководящая верхушка Красной армии — решили поставить вопрос о снятии Патриарха со всех постов. Чтобы удержаться тогда у власти, пришлось уничтожить почти 95% высшего армейского состава любимой народом Красной армии. Но у него не было иного выхода: слишком большим авторитетом пользовалась эта военная верхушка и слишком опасную угрозу для него лично она представляла. Вождь понимал, что как только он потеряет власть, ему припомнят все его грехи.

И хотя он ясно предвидел, что предстоит тяжёлая война с Германией, Патриарх пошёл на то, чтобы фактически обезглавить армию — своей армии вождь боялся больше, чем Гитлера, с которым, как с единомышленником, он надеялся договориться.

Патриарх потому и пошёл в 1939 году на мир с Германией, чтобы выиграть время, пока ни подготовится и ни войдёт в силу новый эшелон командующих Красной армией, пока она ни будет оснащена современным оружием.

И когда Гитлер, разгадав манёвр вождя, начал войну раньше, чем он предполагал, страна и армия не были к ней готовы. Солдаты шли в бой с трёхлинейными винтовками Мосина образца 1893 года, да и этого оружия всем недоставало. Мобильная немецкая пехота, вооруженная автоматами, передвигающаяся на машинах и мотоциклах, опережала наших пехотинцев, шлёпающих в ботинках и обмотках, пешком по грязи. Танков, самолётов было очень мало, так же как и современных артиллерийских орудий. А в первую же ночь ещё необъявленной войны, фашистская авиация разбомбила подавляющую часть наших самолетов прямо на аэродромах.

Механизированные гитлеровские войска, согласно тому, как и предполагал покойный Тухачевский, буквально прошили всю западную часть страны. Несмотря на грозные приказы «остановить противника и перейти в наступление», задержать врага на Днепре под Киевом не удалось, и вся Киевская операция, продуманная и отстаиваемая, вопреки возражениям Жукова, самим Патриархом — Верховным главнокомандующим, провалилась.

И винить некого, и спросить не с кого. Не желавшие разделить судьбу расстрелянного генерала Павлова, обвинённого вместе со всем прежним командованием Юго-Западного фронта в июльских военных неудачах, новый командующий фронтом Кирпонос со своим штабом сражались до последнего и предпочли погибнуть в бою, но не отступить без приказа. А великий вождь всё тянул с этим приказом, и кончилось тем, что практически была потеряна вся Юго-Западная армия.

Только в течение первого года войны в плен попало более трех миллионов солдат, а вождь, сочтя это личным предательством против него, объявил всех пленных «изменниками родины».

Положение было угрожающим. Новоиспеченные командиры на практике показали свою недостаточную подготовленность. Пришлось вернуть из лагерей тех военных, которых к этому времени не успели расстрелять, в том числе и легендарного Рокоссовского. Все они, без исключения, забыв о перенесённых пытках и унижениях, честно стали исполнять свои обязанности. Когда родина в опасности, тут не до личных счётов!

В этих условиях пригодился организаторский талант Берии, который сумел в тылу за короткие сроки наладить выпуск современного оружия, танков, самолётов, артиллерийских орудий в тяжелейших условиях оккупации вплоть до Волги — Европейской части страны.

Ценой неимоверных усилий народа, не смотря на то, что почти все мужчины воевали на фронте, а в тылу главной рабочей силой стали женщины и подростки, уже к началу лета 1943 года СССР сумел выставить на Курской дуге 1200 танков и самоходных орудий, примерно столько, сколько было у немцев. А к 1944 году страна уже опережала Германию по числу и танков, и самолетов. Армия была оснащена современным огнестрельным оружием — автоматами Калашникова, мощными миномётами дальней стрельбы, реактивными «Катюшами» и прочим.

Для поднятия народного духа была вытащена на свет и возрождена идея великодержавности России, её исторического предназначения в мире, ответственности за судьбу народов. Вождь восстановил прежние имперские звания — солдат, офицер, генерал и ввел опять погоны. Военизировали тыл: все ответственные начальники, вплоть до руководителей отделов, получили военные звания и должны были носить военную форму. Совсем, как в царские времена!

Благодаря усилиям всей страны, необыкновенной стойкости и мужеству народа, ценой колоссальных потерь была выиграна эта война, а Патриарх приобрел огромный авторитет в глазах всего мира.

Между тем, страна лежала в руинах, на Украине царил голод, как во время коллективизации начала тридцатых годов, вплоть до людоедства. Но самое скверное, что армия побывала за границей и люди получили возможность сравнивать уровень жизни там и у нас. История имеет пример, чем это может кончиться — восстанием декабристов…

Для сплочения нации нужно было в очередной раз найти врагов, мешающих построению «светлого социалистического будущего». Опять всё списать на вредителей? Сомнительно, что этот номер после почти тридцатилетнего существования советской власти пройдёт ещё раз — и время не то, да и народ уже другой. Осталось искать внешнего врага. А тут еще Черчилль своей Фултонской речью очень кстати подогрел международную обстановку^8. Вождь понимал, что уничтожение Хиросимы и Нагасаки — это не столько удар союзников по Японии, сколько демонстрация ему, Патриарху, своей силы. И как только у страны появилась своя атомная бомба, а потом ещё и водородная, он сознательно пошёл на ещё большее обострение отношений с Америкой и Западом. Страх перед новой войной сплотил в очередной раз народ и правительство, позволил списать скудость существования на империалистов, которые ненавидят СССР и для защиты от которых страна вынуждена тратить огромные средства на вооружение.

А ещё пригодилось широко используемое многими правителями, а особенно Романовыми, испытанное средство — во всех неудачах обвинить евреев — скрытых американских агентов. Это они своими подлыми происками мешают стране придти к благополучию и изобилию. Поскольку Россия исторически была антисемитской страной, народ охотно подхватил эту идею.

Вождь воздвиг между Советским союзом и капиталистическими странами то, что стали называть «железным занавесом». СССР с совершенно обнищавшим населением, но зато ощетинившийся ракетами с ядерными боеголовками, оказался в полной изоляции. Страна с трудом выбиралась из послевоенной разрухи. Но его авторитет «великого вождя всех народов», с именем которого шли в бой солдаты, возрос еще больше.

Патриарх противился любому проникновению в страну чуждого заграничного влияния — всех видов западного искусства, научных достижений. Он смешал с грязью генетику, пересажал большую часть видных учённых, в том числе и знаменитого, уважаемого во всём мире академика Вавилова, а «звездой» сельскохозяйственной науки сделал плохо образованного Лысенко. Пусть знают, кто в лавке хозяин!

Но вождь, кажется, поторопился объявить кибернетику «жидовской наукой, продажной девкой на службе американского империализма». Ему осторожно объяснили, что если он хочет иметь современное ядерное оружие, то без применения кибернетических методов исследований не обойтись. Тогда он милостиво разрешил учёным использовать кибернетику, только пусть не афишируют это. И даже дал разрешение через стран-посредниц закупить партию кибернетических машин для обслуживания нужд науки и МВД.

В современном мире нет более властной личности, чем он. Патриарх — «хозяин страны» может упиваться своим могуществом. И что это ему дало? Он понимает, что стоит на краю бездны, которой инстинктивно страшится всякое живое существо. Пройден такой тяжелый путь, а что он получил к концу жизни? Одинокую старость. Кругом одни подонки, предатели, которые только и ждут его смерти, ни друзей рядом, ни семьи, ни детей.

Старший сын от первого брака Яков, правда, чужой, не самый любимый, погиб в немецком плену. Немцы предлагали обменять его на пленённого под Сталинградом фельдмаршала Паулюса, но Патриарх не согласился. Да ещё воспользовался этим, чтобы продемонстрировать народу свою принципиальность, заявив, что он «фельдмаршалов на солдат не меняет»

Васька — хороший в принципе парень, добрый, отзывчивый, но вспыльчивый, очень амбициозный и совершенно неуправляемый. Ещё в детстве их со Светланой пришлось поселить на разных квартирах, чтобы уберечь девочку от приступов ярости её брата. В школе Васька учился плохо, вёл себя отвратительно: пользуясь именем отца, вызывающе хамил учителям. Однажды, когда поссорился с одним из мальчишек (кажется из-за девочки) и получил достойный отпор, он попросил Патриарха, чтобы тот приказал арестовать отца этого мальчика и всю его семью. Вождь Василию отказал, но позже выяснилось, что этот стервец как-то при случае обратился напрямую к Ежову, и мальчик со всем его семейством сгинул в сети учреждений НКВД.

У Васьки нет ни привычки, ни охоты к труду, к обретению знаний. К тому же он — законченный пьяница. Как только Патриарха не станет, эти шакалы-соратники его тут же сожрут, выместив на нём все унижения, которые перенесли от отца. И откуда у сына такая огромная тяга к алкоголю? Грузины любят выпить, но предпочитают вино, и не имеют привычки наливаться водкой до потери человеческого облика. Это всё русско-цыганская наследственность от этой предательницы Надьки.

А как всё хорошо начиналось, когда он, вопреки возражениям её родителей, взял с собой на Царицынский фронт в качестве секретаря семнадцатилетнюю Наденьку Аллилуеву — дочь его старинных ещё по Тифлису друзей, с которыми его и Серго Орджоникидзе познакомил когда-то Авель Енукидзе. В их доме после того, как Аллилуевы перебрались в Питер, много раз Патриарх нелегально жил после побегов из ссылки. Наденька с детства была почтительно влюблена в него, Кобу — романтического героя-революционера, смелого, решительного, немногословного! Кроме того, она ему обязана жизнью, когда ещё ребенком тонула в Куре и Патриарх, сам боящийся воды, тогда её спас.

Когда он вернулся из последней ссылки в Петроград, девочка из гадкого утёнка превратилась в стройную красавицу с роскошной каштановой косой, перевязанной на затылке большим белым бантом. И это решило всё дело — вождь тогда влюбился, как мальчишка. Наконец, он встретил женщину своей мечты.

Как они были счастливы в тесном, душном купе бронепоезда, каждый день оба рискуя жизнью! Он открыл Наденьке неизвестный ей до тех пор мир чувственных наслаждений, используя опыт, полученный им в салонах Бакинских и Тифлисских жриц любви во времена его буйной юности. Патриарх показал себя неутомимым любовником. Они были счастливы, несмотря на Троцкого, с которым у него происходили постоянные стычки. (Патриарх именно тогда окончательно на всю жизнь возненавидел Троцкого после того, как тот имел наглость орать на него и, не стесняясь в выражениях, оскорблять в присутствии влюблённой Наденьки.)

Куда всё делось? Из кроткой, любящей девочки Надежда превратилась в требовательную жену. Она постоянно донимала его, борясь с его привычкой до неприличия занашивать вещи, пытаясь приучить его регулярно мыться, менять бельё и носки. А он, как мог, сопротивлялся ей. Матери было всё равно, как он одет и умыт, и у него, выросшего в хибаре без всяких удобств, где вода покупалась у водовозов за деньги и всегда была дефицитом, не было привычки следить за собой. Кроме того, он всю жизнь не любил и боялся воды. Ещё в детстве он избегал вместе с другими мальчишками купаться летом в Куре, поскольку стеснялся своей шестипалой стопы со сросшимися пальцами.

Он слышал от Надежды постоянные упрёки в излишних подозрительности и жестокости, она всё время не оставляла попыток защитить от него кого-нибудь из общественных деятелей или просто знакомых. Особенно её напоры усилились, когда она поступила учиться в Промакадемию и наслышалась там всяких нежелательных разговоров. Он распорядился выявить и арестовать этих говорунов, и это только усилило их недовольство друг другом.

Патриарх стал больше ценить восточных женщин, которые знали своё место и не понимали, что значит выражение «женская эмансипация». Он пожалел, что «раскрепощение женщины» было частью революционной программы большевиков. По его мнению, жёны его соратников распустились донельзя.

Натиски жены его раздражали всё больше: он срывался, кричал. Когда он приобрёл неограниченную власть, им, как мужчиной, стали интересоваться женщины — известные балерины, певицы. Хотя он и понимал, что эти продажные сучки ради карьеры, квартиры или престижных гастролей лягут под кого угодно, Патриарх не скрывал от жены, что пользуется у них успехом, и даже дразнил её этим. Надежда ревновала. Её, полученный в наследство от прабабки взрывчатый цыганский характер давал о себе знать. Они часто бурно ссорились, он ей грубил. И однажды, после того, как он нахамил ей публично во время праздничного застолья в честь годовщины победы «Великой октябрьской социалистической революции», она покончила с собой — выстрелила себе в грудь из подаренного мужем сестры Реденсом маленького дамского пистолета. Надежда предала его, оставив без тыла, один на один с этой подлой действительностью. А ведь Патриарх, несмотря ни на что, любил её.

С тех пор он ненавидит Октябрьские праздники и предпочитает на это время уезжать отдыхать на юг.

После смерти Надежды в стране наступило «мужское царство». Он отправил в лагерь жён многих своих соратников — Молотова, Калинина, Будённого и даже Поскрёбышева. С одной стороны, это была месть за то, что у них были жёны, а у него, всевластного вождя — нет. С другой стороны это была очередная «проверка на прочность». Все его «говнюки-соратники» приняли этот акт без упрёков: Молотов покорно развёлся со своей Полиной перед тем, как её должны были арестовать, а Будённый даже сам отвёз свою жену в КГБ и сдал следователям. И только один Поскрёбышев постоянно канючил, чтобы Патриарх выпустил его Сонечку. Вождь обещал ему, но так ничего для этого не сделал.

Ненависть Патриарха к Троцкому усиливалась ещё и тем, что у того была преданная любимая жена, разделявшая с ним все гонения и невзгоды. И, как сообщили агенты, когда Троцкий погибал от удара ледорубом по голове, его последний вздох приняла в поцелуе любящая жена. Вождь ненавидел мёртвого врага и в то же время ему, уже мёртвому, завидовал.

Поскольку после смерти жены Патриарх везде появлялся один, то и все его «сподвижники» сидели в правительственных ложах Большого театра и других зрелищных учреждений тоже без женщин. На встречах Нового года и во время застолий, посвящённых различным годовщинам и праздникам, мужчины сидели за одним общим столом, а женщины — за другим.

Была у Патриарха милая доченька Светланка, любимый солнечный рыжик, славная, преданная девочка, смотрела на отца, как на Бога. После смерти матери, он сделал её «маленькой хозяйкой большого дома» в Зубалово. Поскольку отец был очень занят, и они виделись недостаточно, она писала ему шуточные записки-приказы. А повзрослев, дочь стала задавать неудобные вопросы, осуждать его действия. Взбалмошная, совершенно неуправляемая, самовольная она, мало того, что взяла привычку дружить с евреями, так еще вышла за одного из них замуж. Но он не пошел на поводу у этой девчонки и показал, где их место, этим выскочкам Каплеру и Морозову, захотевшим сладкого пирога с генсековского стола. Ну, почему его детей так тянет к евреям? У погибшего Якова тоже жена — еврейка.

Светлана, наконец, вышла замуж за сына Жданова, вроде неплохой парень, неглупый, образованный. Даже дочку родила от него. Но бросила, не подумала об отце. А ему так важно было иметь в своём окружении хотя бы одного преданного, верного родственника, на которого он мог бы без оглядки рассчитывать. А вместо этого Патриарх приобрёл в лице Жданова ещё одного обиженного на него человека, да ещё не умеющего держать язык за зубами. Пришлось поручить Берии «уладить проблему» с этим неблагодарным свояком.

Есть у него еще один сын Костя, рождённый в Соль-Вычегодской ссылке от связи с простой крестьянкой, в доме которой Коба квартировал. Вождь издали наблюдает за ним и невольно отмечает, как выгодно незаконный сын отличается от его законных детей, как достойно держится, не высовываясь. Одно время даже думалось, что парень не знает, кто его отец. Но потом выяснилось, что знает. И об этом знают ещё кое-кто, например, Берия, на всякий случай тайно патронирующий Косте. Как жаль, что Патриарх не может публично объявить его своим сыном и наследником, даже не может себе позволить с ним общаться, а вынужден только издали следить за тем, как умно его воспитала мать.

У Кости тоже есть свои дети. Патриарху очень хотелось хотя бы издали взглянуть на них, но тоже не может этого себе позволить. А ни к Светкиным, ни, тем более, к Васькиным детям у него нет никаких чувств, он их даже не хочет видеть. О детях покойного Якова он вообще ничего не хочет знать, а его еврейскую жену он отправил в лагерь.

И теперь нет никого, кому можно оставить страну, кому завещать дело его жизни. Он уничтожил, как своих соперников, всех, кто мог претендовать на эту роль. Остались только его «говнюки-соратники», которые сейчас вместе, потому что страх перед ним, Патриархом, объединяет их. А как только его не станет, так сразу же вцепятся друг другу в глотки.

Главными фигурантами в борьбе за власть, конечно, станут Берия и Маленков, если только вождь не успеет их убрать. Других претендентов на своё место Патриарх не видит. Ну, не этот же дурачок Хрущёв, который даже гопак не может, как следует, танцевать? Ну, а впрочем, всё может быть… Этот толстячок со своим любимым словом «педерасы» только внешне выглядит безобидным. А на самом деле он показал себя жёстким и несгибаемым руководителем, решительно подписывающим, когда это было нужно партии, смертные приговоры. За эту свою несгибаемость он и был приглашён в своё время из Украины в Москву.

Мог бы быть ещё один претендент на власть — Каганович, умный управленец, прекрасный талантливый организатор, тоже, когда нужно — решительный и беспощадный. Это Каганович в своё время по заданию Патриарха сумел организовать строительство в кратчайшие сроки Московского метрополитена, названного его именем. По данным спецслужб Лазарь искренне предан вождю, и Патриарх, изгнавший из своего окружения высоких мужчин, учитывая его полезность, терпел высокорослого Кагановича, единственного, рядом с собой.

Но у Лазаря, при всей его талантливости есть два существенных недостатка — формально он не имеет никакого образования, даже трёхклассной приходской школы, которую окончил в своё время считающий себя более образованным Хрущёв. Самое же главное, Каганович — еврей, и сам понимает, что исторически антисемитская страна в настоящий момент не готова к тому, чтобы ею правил какой-то «жид». Но сейчас сложилась такая ситуация, что вождь вынужден будет полностью сменить весь партийный аппарат и, к сожалению, в том числе и Лазаря. Слишком много они знают о Патриархе, а он не хотел, чтобы эта информация вышла наружу — вождь должен быть непогрешимым в глазах, как истории, так и своего народа.

Патриарх создал жесткую, многоуровневую властную систему-пирамиду, сходящуюся в одной точке, создал под себя. И теперь, когда его уже не будет, тот, кто займёт место в этой точке на вершине пирамиды, тот и станет полновластным хозяином страны, её новым вождём.

Как жаль отдавать кому-то своё, выстраданное, рожденное с такими титаническими усилиями детище! Ну, а в чём Патриарх совершенно уверен, так это в том, что созданное им государство постепенно начнёт деградировать, разваливаться. Он твёрдо знает, что эта система нуждается в очень крепкой руке и может держаться только на силе, на страхе. А кто другой, кроме него, сможет удержать страну в такой жёсткой узде? Никто! Кишка тонка!

А время неумолимо, и жизнь, как песок меж пальцев, неудержимо истекает… И нет уже сил остановить процесс разрушения. Как он хорошо понимает всесильных при жизни властителей, которые ещё со времен Египетских фараонов и Римских императоров, мстили остающимся жить, стараясь напоследок унести с собой, как можно больше, человеческих жизней, чтобы этим продлить для себя иллюзию всесильности. И никакими пирамидами и мумиями, триумфальными арками и колоссами не удержать истекающую жизнь.

Ну, воздвиг и он своего колосса — семидесятиметровую статую в начале Волго-Донского канала… Это что, продлит его жизнь? И потом, какая гарантия, что эта статуя простоит долго? Не поступят ли с ней новые правители, как поступили в своё время граждане Рима, разбив после смерти Нерона все его изваяния? В лучшем случае отправят с глаз долой на задворки как он сам поступил со статуями Александра Третьего и Скобелева. Оставил только конную статую любимого им реформатора Петра Первого и монумент Екатерины Второй в Ленинграде.

Мудрая была женщина: хотя до конца жизни так и не освоила достаточно хорошо русский язык, но Россию понимала отлично. Именно она, бывшая до своего крещения католичкой, усиленно стала культивировать в сознании русского народа идею великодержавности государства, ответственную его роль, как носителя истинного православия. Этот приём действовал безотказно: «за веру, за царицу-матушку и отечество» отчаянно храбрые русские солдаты брали штурмом неприступные бастионы, преодолевали Альпийские высокогорные хребты, со штыками наперевес шли в лобовые атаки на превышающего их численностью врага.

Не может быть, чтобы мудрая царица не понимала, в какой исторический тупик загоняет страну крепостное право. Но она не могла себе позволить поссориться с дворянством, незаконно возведшим её на престол. Именно поэтому же императрица искала поддержки у не выдерживающих конкуренции с еврейскими торговцами русских купцов и, уступив их просьбе, первая ввела в России «черту оседлости» для евреев.

А русская знать, по существу выродившиеся немцы, не принимающие русскую культуру, не хотящие понимать русского мужика, высокомерно считающие русский народ холопским быдлом, скотом, стоящим дешевле хорошей лошади, не понимала своей роковой роли в истории страны. Русское дворянство, паразитирующее долгое время на бесплатном труде крестьян и развращённое этим, не умело зарабатывать средства на жизнь ни себе, ни своим детям, и поэтому из последних сил цеплялось за крепостное право.

И когда Александр Второй в 1861 году, вопреки отчаянному сопротивлению дворян, отважился на отмену крепостного права, было поздно. В мире уже наступила эпоха научно-технического прогресса, и русский мужик, неграмотный забитый, живший в скотских условиях, составляющий подавляющую часть населения страны, не вписывался в это время. Тёмный мужик, почувствовавший воздух свободы и отравленный им, подогреваемый революционерами всех мастей, по-своему видел выход из сложившейся ситуации. У него, жившего много сотен лет в стране «правового нигилизма» понятие демократии, свободы понимались, как вседозволенность. Революционный взрыв в России был неминуем. Как говорили тогда, «Россия была беременна революцией».

Патриарх всё больше утверждался в представлении, что события, произошедшие до XX века и в первой его половине, целенаправленно вели к тому, чтобы именно он, нищий, всеми презираемый грузинский мальчишка — «инородец», как его называли в царские времена, «нацмен», то есть представитель национальных меньшинств, как таких называли в советское время^9, «садзагели бичи», как его назвала Нино — занял верхушку власти в этой огромной противоречивой стране. Где-то на каких-то скрижалях это было записано. Иначе, как обо всём, что должно было случиться, могла знать старая ассирийка?

А поступь времени неумолима, и все — властительный блестящий тиран, как и жалкий вонючий раб — рано или поздно превратятся в прах, тлен, так же, как когда-нибудь рассеется в вечности наша цивилизация и наша планета. Перед вечностью все в одинаковой степени ничтожно малы. Об этом даже страшно подумать, если только ни считать, что по ту сторону физического существования есть что-то, что непостижимо человеческим разумом, непосильно познаниям современной науки, что есть кто-то, кого принято называть Всевышним. А если Он есть, то придётся держать ответ за земные дела. Ну вот, старый мудак, додумался…

Опять яростный ветер, уныло воя под аккомпанемент проклятого оторванного куска кровли, качает за мрачным окном чёрные деревья. Такое впечатление, что намного километров вокруг нет ни одной живой души, что на всём свете, кроме него, одинокого больного старика, вообще никого не существует. Хотелось, как Ленин, по-волчьи завыть на луну, но эта подлая тварь даже не была видна из-за густых облаков.

И, как часто в последнее время, опять пришли мысли, которые он старался гнать от себя: стоили ли все его титанические усилия для приобретения абсолютной власти, которую он, в конце концов, получил, необходимы ли были невероятные жертвы и потери, принесенных им на алтарь его безумной страсти к самоутверждению, — того одиночества, к которому он пришёл. Может быть, если бы он родился в другой, более благополучной семье и у него не было бы такого жалкого, унизительного детства, в душе Сосо не созрел бы всепожирающий огонь достижения всевластия, его судьба сложилась бы иначе. И теперь он, «садзагели бичи», стоит один на самой верхушке властной пирамиды, а между ним и копошащимся внизу народом — пустое пространство, рядом никого нет: ни родных, ни друзей, ни даже врагов.

«А был ли он когда-нибудь по-настоящему счастлив», — задумался Патриарх. Конечно, был! Необыкновенно счастлив был, когда сошёлся с Надеждой, когда родились Васька и Светланка. Но это всё — простые житейские радости, доступные любому смертному… А ему этого было недостаточно, он всю жизнь должен был искать чего-то большего, нужно было все время себе и другим доказывать не только свою полноценность, но также и свою исключительность… Вот и доискался…

Глупости всё это! Нужно пойти попробовать уснуть — небо на востоке уже начало светлеть. Скоро весна, но его сейчас даже это не радует. А как он раньше любил весну… Следует не забыть сказать завтра, чтобы починили крышу…

Патриарх с трудом поднялся и с бокалом недопитого «Кинзмараули» в здоровой правой руке и шаркающей неуверенной походкой направился в сторону спальни — сломленный, жалкий и больной, самый одинокий и несчастный старик на земле. Вдруг его затошнило, закружилась голова. «Кажется, всё-таки ассирийка и в этом оказалась права — эти сволочи, «говнюки-соратники», что-то ему подсыпали в чай…» — подумал вождь. Резкая нестерпимая боль в печени полоснула его. «Господи, сохрани и помилуй!» — невольно вырвалось у Патриарха. Он застонал, пошатнувшись, выронил бокал и попытался схватиться освободившейся рукой за угол стола, но не удержался и рухнул на пол рядом с резными дубовыми ножками.

И только почти через сутки, когда, наконец, решились к нему войти, «великого вождя всех народов» нашли без сознания на полу, лежащим в блевотине, обмаравшегося и обмочившегося. Рядом валялись осколки разбитого бокала с разлитым, похожим на кровь «Кинзмараули».

Кёльн, 2004–2010 годы

Использованная литература

Автарханов А. «Технология власти».

Аллилуева С. «Двадцать писем к другу».

Антонов-Овсеенко В. «Театр Сталина».

Бажанов А. «Воспоминания секретаря Сталина».

Богданович А. «Три последних самодержца».

Бунич И. «500 летняя война».

Васильева Л. «Дети кремля».

Волкогонов Д. «Сталин».

Гинзбург Е. «Крутой маршрут».

Деникин А. «Путь русского офицера».

Жуков Г. «Воспоминания и размышления».

Карсавин Л. «Восток, Запад и русская идея».

Красная Г. «Тайны кремлёвских жён».

Млечин Л. «КГБ. Председатели органов безопасности. Рассекреченные судьбы».

Носик Б. «Русские тайны Парижа».

Сироткин Н. «Пропавшее русское золото».

Солженицын А. «Красное колесо».

Радзинский Э. «Сталин».

Рыбаков А. «Дети Арбата».

Рыбаков А. «Страх».

Трифонов Ю. «Старик».

Троцкий Л. «Избранное».

Троцкий Л. «Портреты революционеров».

Шаламов В. «Воспоминания».

Осколки памяти

Детство

Человеческая память — удивительное явление. Иногда почему-то запоминается что-то не главное: какие-то отрывки, впечатления, и ты даже не можешь вспомнить, где и когда это было. А бывает наоборот — из памяти напрочь выключены очень важные в твоей жизни события, из чужих слов ты знаешь, что они были, и ты присутствовала при этом, но вспомнить их не можешь.

Самое раннее мое воспоминание: кто-то подносит меня к маминой груди. Грудь — большая полная, с небольшим коричневым соском. Я вижу эту грудь и тянусь к ней.

Мы с мамой у детского врача, и меня кладут голенькую спинкой на специальные весы. Хотя они застланы клеёнкой, но она страшно холодная, и мне очень неприятно.

Я это запомнила, и когда у меня появился собственный ребенок, я обязательно застилала детские весы тканой пелёнкой.

Мне, очевидно, не многим более года, я гуляю с няней. В нашем большом дворе валяется много яблочных огрызков. Я их подбираю и тяну в рот. А няня меня ругает. Я не понимаю, почему она отбирает у меня эти огрызки: ведь они такие вкусные — сладкие и слегка привяленные.

Мы живем на даче. Перед домом лужайка, а за ней овраг, вдоль которого растут сливовые деревья. Я подбираю и ем валяющиеся на земле крупные, темно синие сливы. (Позже мама сказала, что это мы жили на даче в Люботине под Харьковом, и мне было тогда около двух лет.)

Накануне у нас были гости. Папа с мамой еще не встали, няня чем-то занята в ванной. Я в ночной рубашке выхожу в кухню. Стол завален грязной посудой. Я залезаю на табуретку и начинаю доедать с тарелок вкусные килечные хвостики с серебристыми остатками мякоти на них.

Запомнился случай, как я со своей няней и другая няня с каким-то мальчиком идём от «дома Саламандра» (так называли у нас огромный дом страхового общества «Саламандра») и начинаем переходить Рымарскую улицу. Няни мирно беседуют, а мы идем рядом. Вдруг, не знаю почему, я бегу вперед через улицу. Няня в ужасе кричит: «Эрочка, остановись!» А я, не слушая её, бегу всё быстрее. И вот буквально перед моим носом, обдав меня горячим ветром, на бешенной скорости пролетает машина. Откуда она взялась на нашей тихой Рымарской улице, где вообще-то почти не было машин? Это один из нескольких запомнившихся мне случаев в жизни, когда мой Ангел-хранитель уберёг меня.

Огромное наслаждение, когда мы куда-нибудь идем вместе с папой и он берет меня на руки. Но однажды папа отказывается меня нести, а я канючу: «Хочу на ручки…». Но папа говорит: «Ты уже большая, и должна ходить сама». «Нет, я ещё маленькая и я устала». «А что ты вчера утверждала, когда мама посылала тебя спать? Ты говорила, что уже большая. За свои слова надо отвечать».

К нам в гости приехала из Москвы очень красивая тётя — это старшая папина сестра, тётя Яся — детский врач. Мама попросила, чтобы она меня посмотрела. Помню, я, голенькая, стою около окна перед тётей, которая сидит в кресле и выстукивает, выслушивает меня через трубочку. Потом она пребольно ущипнула меня за попку и, хлопнув по ней ладонью, оттолкнула со словами, что-то вроде: «Крепкий, здоровый ребёнок».

Мне года три-четыре. Я быстро-быстро бегу, меня опьяняет ощущение почти полета. Няня мне кричит: «Остановись! Разобьешься!» Но я уже не могу остановиться, ноги заплетаются, не поспевая за инерцией тела. Мне страшно, я знаю, что сейчас упаду. И я лечу на землю, в очередной раз сбивая в кровь свои коленки, покрытые еще незажившими корками от предыдущих падений. Я захожусь в громком рёве, но не столько от боли, сколько от пережитого страха.

Я никак не могу определить: один час, одна минута — это сколько: много или мало. У нас гости, а мама отсылает меня спать. Мне не хочется уходить, я поднимаю крик: «Ну еще пять минуточек!» Мама соглашается, но буквально через несколько мгновений говорит: «Всё, пять минут прошли». Я безропотно даю унести меня в спальню — уговор дороже денег. Оказалось, пять минут совсем мало. После этого маминого обмана мне понадобилось несколько лет, чтобы начать реально ощущать продолжительность времени.

У нас работает полотёр. Он макает большую кисть в ведро с красно-коричневой краской и размазывает ее по паркетному полу. Получается очень красиво — там, где он прошёлся кистью, грязно-серые паркетины становятся сочного красного цвета. Полотёр со своей кистью наступает на меня. Я немного пячусь назад и плюхаюсь задом в ведро с краской. Отмыть меня полностью не удалось. Я почти две недели ходила с красной попкой, а в ванной на веревке сушились мои в красных пятнах трусики и маечка.

В три года я впервые столкнулась с подлостью и предательством. Мы играли с ребятишками в саду «старого» двора. Вдруг мне неудержимо захотелось «по-большому». Идти домой далеко: нужно пройти «старый» двор, обойти гараж, пересечь огромный «новый» двор, а потом еще подняться на второй этаж. Я боюсь, что не успею добежать и обращаюсь за советом к девочке лет восьми. «Зайди за кустики и там присядь» — порекомендовала она мне. Я так и сделала. Но как только я спустила трусики и занялась своим делом, она позвала всех ребят, которые стали прыгать вокруг меня и кричать: «Как не стыдно! Как не стыдно!»

Где-то в три-четыре года меня на всё лето отправили с детским садом на дачу. Как-то на полдник были пироги с вишней и творогом. Я терпеть не могу творог, а мне как раз достался именно такой пирог, хотя некоторые дети к моей зависти ели пироги с вишней. Я очень огорчилась, но воспитательница меня успокоила, уверив, что завтра большинство пирогов будет с вишней, а с творогом совсем мало, и тогда уже я наверняка получу мой любимый пирог. Но и назавтра мне опять достался пирог с ненавистным творогом. И я уже тогда поняла, что мир устроен несправедливо.

Мне пять лет. Я спрашиваю у дяди Йоси, мужа маминой сестры, помнит ли он своё детство. «Помню», — ответил он. «А я нет…» — сказала я, сокрушенно вздохнув. Тогда я не поняла, почему он рассмеялся.

Я не знаю, где «право», а где «лево». Мама стоит перед зеркалом платяного шкафа и на мой вопрос отвечает: «Вот правая сторона, — она вытягивает правую руку, — а вот левая сторона», — говорит мама, вытягивая левую руку. Из её объяснений я поняла, что «право» и «лево» закреплены стационарно. И потом долго, даже когда мы уже жили в Хабаровске, чтобы определить, где «право» и где «лево», я пыталась спроецировать на местность шкаф с зеркалом. Мне понадобилось два-три года, чтобы догадаться, что «право» и «лево» не связаны со сторонами света.

В нашей трехкомнатной квартире мы занимали только две комнаты, а в третьей комнате все время менялись жильцы. Одно время там проживала семья с шестью детьми. Когда я заходила к ним, то поражалась невообразимой грязи и вони: на полу были разлиты лужи мочи, и надо было следить, чтобы не вляпаться ногой в человеческое дерьмо. Мне запомнилась зрительно аккуратная кучка экскрементов, наваленная на стуле.

Этих жильцов из нашего «нового» дома переселили в «старый» дом, построенный в конце девятнадцатого века фабрикантом Харьиным в виде замка с башней. Им отвели на последнем шестом этаже башни огромную шестигранную комнату с окнами по всему периметру. Как они там жили, не представляю, потому что никаких удобств у них не было. Водопровод и канализация заканчивались на втором этаже.

После многодетной семьи в этой комнате нашей квартиры поселилась семья из трех человек. Мадам Жужакова была огромной, необыкновенно полной женщиной, а ее муж, тщедушный, малорослый мужчина, доставал ей только до плеча. Мы все жалели их приёмного пятилетнего сына тихого Вовочку. У них на стене висела кожаная плетка. Когда Вовочка был в чём-то виноват, мадам Жужакова приказывала мальчику самому принести эту плеть и стегала ею бедного ребенка. При этом мы никогда не слышали из их комнаты детского плача. Каким человеком мог стать Вовочка при таком воспитании?

Мы почти на 2 года уехали в Хабаровск, а когда вернулись, в квартире уже жили новые люди.

Я ужасно боюсь темноты. Особенно страшно входить в кухню. Там живут рыжие тараканы, которые в панике разбегаются, когда зажигают свет.

В нашем подъезде постоянно воруют лампочки, и для меня является тяжелейшим испытанием вбежать в темноте на второй этаж. Я мчусь по лестнице со всех ног и громко колочу в дверь квартиры.

Мы с мамой поехали отдыхать в Бердянск. Сняли комнату в набитом жильцами доме. Мама устроила мне день рождения, созвала детей, расстелила прямо во дворе одеяла. И мы все сидели на корточках и ели вкусные красные ломти огромного арбуза. Косточки нам велели бросать в специально поставленные для этого миски.

Во дворе бердянского дома был очень глубокий колодец, и я до сих пор помню, как будто я спускаюсь в колодец и вижу снизу, как сверху в него заглядывают дети с нашего двора. Их силуэты чётко просматриваются на фоне светлого неба. Мне долго было непонятно сон это или действительность. Теперь, конечно, ясно, что это был сон — но такой реальный, что мне кажется, как будто это было наяву.

В детстве и отрочестве мне часто снилось, что я летаю. Стоит сделать какое-то совсем небольшое когда-то знакомое, но забытое усилие, как сразу взлетаешь и начинаешь парить над землёй, улицей, городом. Такое ощущение, что я когда-то этим искусством свободно владела. Может быть, это атавизм генетической памяти того времени, когда люди на пути формирования человека, как вида, были птицами? Позже, когда я научилась плавать, я опять вспомнила это знакомое чувство.

Мне несколько раз снился сон, что я жук и ползу по краю какой-то плоскости, Я боюсь, что вот-вот упаду. И я действительно срываюсь, но благополучно падаю на спинку, и мне совсем не больно. На этом сон кончается. Наверное, это тоже отголоски той давней поры, когда люди ещё были насекомыми…

Кстати, если возникла тема снов, следует сказать, что у меня с детства сформировался мир моих сновидений. Я их помню до сих пор, и уже не могу отличить — то ли это забытые реальности, то ли это действительно сны, укоренившиеся в моём сознании. Как правило, мне снятся либо какие-то города и поселения, либо опушки лесов, речки, дороги, дома, в которых я якобы жила. И я знаю, что будет за поворотом дороги или за каким-то конкретным домом, или за дверью следующей комнаты. Я напрягаю память, пытаясь вспомнить, в какой реальности, где и когда это могло быть. Но память ничего не подсказывает. И даже до сих пор, если я хочу скорее уснуть, я выбираю какое-либо из моих повторяющихся сновидений, представляю себя действующей в его обстановке и довольно быстро засыпаю.

Папа каждый день уходит на работу, а я остаюсь с мамой и няней. Я провожаю папу в тёмном коридоре, мы с ним обнимаемся, он целует меня и уходит.

— Смотрите, Эруся никогда не плачет, — говорит няня маме.

А я думаю: «Чудачка. Зачем плакать, если папа вечером вернётся».

Мы жили в новом доме, построенном в 1932 году. А до этого, по рассказам мамы, обитали на Лопанской набережной в доме, где когда-то до революции размещался ресторан. Наша семья занимала на втором этаже огромную шестидесятиметровую комнату — помещение бывшего обеденного зала. Перед залом был выходящий на набережную большой, перекрывающий тротуар балкон на столбах. Будучи подростком, я пришла посмотреть на этот дом, на балкон. Там опять размещался ресторан.

В моём сердце ничего не отозвалось при виде этого здания — всё напрочь улетучилось из памяти.

Отправляя нас гулять, мама строго-настрого напоминала няне, что она должна не спускать с меня глаз, а мне запрещала куда-либо отходить от неё. Я гуляю рядом и слышу разговоры моей няни и других домработниц о том, что воруют на мясо детей. Я спрашиваю у няни, что такое «на мясо», а она довольно резко отвечает, что мне этого знать не следует.

В городе очень много худых оборванных нищих, которые прячутся от милиционеров. Это было время жуткого голода, спровоцированного действиями властей по насильственной коллективизации крестьян, названное впоследствии «голодомором».

Позже, уже после войны отец рассказывал, что он в это время как-то ехал на машине из Харькова в Киев, и каждые 10–15 метров у дороги лежали неприбранные трупы людей, умерших от голода.

Помню, отец приносил с работы пайки. Холодильников тогда не было, и сливочное масло хранили в кастрюле с водой, которую меняли несколько раз в день. Газ в Харьков тогда не был проведен, и всё готовилось на примусе. Керосин был в огромном дефиците, и его экономили. Поэтому картофель отдельно не варили: его, очищенным, опускали в суп, а потом доставали и толкли для пюре. Яйца для завтрака складывали в кастрюльку, а затем залив кипятком из чайника, накрывали крышкой и оставляли на какое-то время. Потом в этой воде мыли чайную посуду. И только совсем незадолго до войны в быт вошли электроплитки, которые значительно облегчили ведение домашнего хозяйства.

В Харькове функционировали так называемые частные платные группы: когда какая-нибудь женщина собирала ребят дошкольного возраста, занималась с ними, гуляла. На это требовалось разрешение какого-то «роно». В холодное время года группы базировались по очереди в доме у кого-либо из детей. В четыре года в такую группу отдали меня. Мы собирались на одной из скамеек Театрального сквера, расположенного напротив театра имени Шевченко. Помню, что в этом же сквере на другой скамейке базировалась еще одна такая группа. Нашу воспитательницу звали Фанни Борисовна, а мы про себя прозвали её «Фаней-Бараней». Запомнилось, что у неё все время были воспалены углы рта, которые иногда даже покрывались белым налётом.

У каждого воспитанника должен быть при себе фанерный баульчик, в котором он приносил из дому завтрак. В случае надобности баульчик ставился «на попа» и на нём можно было сидеть. Мы часто ходили гулять в Профсоюзный сад и даже в Зоопарк.

Фаня-Бараня показывала нам буквы, учила читать, часто читала нам сама. Она знала немецкий язык и занималась им с ребятишками постарше.

Нашу воспитательницу периодически вызывали в «роно». Мы не знали, что это такое, но накануне вызова очень переживали за ужасно нервничающую Фаню-Бараню.

Я уже пошла в школу и всё ещё часто, почти до начала войны, встречала в Театральном сквере Фаню-Бараню с её группой.

В пять-шесть лет меня отдали в детский сад. Он располагался на первом этаже упомянутого мной «Дома Саламандры», в помещении, где когда-то был магазин. Это был большой зал высотой более пяти метров. Специального спального помещения не было, и нянечки с воспитательницей после обеда сдвигали столы и для дневного сна расставляли койки-раскладушки на деревянных козлах с парусиновым верхом, которые ещё надо было застелить. Это была огромная работа и мы, как могли, помогали им. Группа была большая — человек тридцать.

Несмотря, на такие условия, дети не болели, в то время как мой сынишка, как только пошёл в детский сад, в котором была отдельная спальня со стационарными кроватями, стал болеть ОРЗ каждые полтора-два месяца. Думаю, что всё дело в высоте помещений: теплая подушка воздуха, насыщенная бактериями — продуктами дыхания, собирается под самым потолком и служит главным источником заражения. Поэтому в высоких помещениях, каким был зал бывшего магазина, дети меньше вдыхали микробов и реже болели.

Наш новый дом был запроектирован и благоустроен, как образец «дома нового быта». Во дворе было много цветов, в том числе и роз, дороги и проезды были обсажены тутовым кустарником, который со временем вырос и превратился в высоченных шелковиц с толстыми стволами, приносящих сладкие тутовые ягоды. В саду росли вишни и яблони, которые пышно цвели каждую весну, но никогда не приносили плодов, поскольку местная ребятня съедала их ещё зелеными.

И вот однажды утром мама выпустила меня погулять, и вдруг я заметила, что в листве одной из вишен что-то блеснуло. Я раздвинула ветви и увидела, что это — чудом сохранившаяся вишенка, одна на всём дереве. Она была такая красивая — пурпурно-красная, блестящая, светящейся изнутри солнечным светом.

Я не могла любоваться таким чудом одна, мне хотелось с кем-то поделиться этой радостью, и я подозвала гулявшую неподалеку от меня Лидку Кравцову, девочку из многодетной, как сейчас говорят, «неблагополучной» семьи.

— Лида, посмотри, какая красивая…

Не успела я договорить, как Лидка молниеносным движением сорвала вишенку и сунула её в рот.

Я стояла обескураженная. Неужели эта красавица-ягодка могла решить Лидкины проблемы, даже, если она была голодна. И только, повзрослев, я поняла, что в таких семьях, где много детей и всегда чего-то не хватает — еды, игрушек, одежды — развивается «хватательный рефлекс», который остаётся основным фактором, определяющим психологию человека на всю жизнь. И теперь удивляются, почему в России так много коррупции. Думаю, главным образом, потому, что страна тысячелетиями при всех режимах жила впроголодь, в нищете, что и породило у людей неискоренимый «хватательный рефлекс».

Мне часто вспоминается старый украинский анекдот про хохла, который говорил: «колы був бы я цар, то украв бы 100 рублив и утик».

В 1934 году столицей Украины стал Киев. «Укоопспилка», где работал папа, как и другие учреждения республиканского уровня, переехала из Харькова в новую столицу, а вместе с ней и мой отец. Мне сказали, что мы с мамой поедем к нему позже, после того как папа получит квартиру и устроится. И только более тридцати лет спустя, мама мне призналась, что они тогда разошлись, и отец уехал в Киев с другой женщиной.

Я не была свидетельницей ни скандалов, ни выяснения отношений. И только потом стала припоминать, что мама, до этого спавшая вместе с отцом на тахте в большой комнате, переехала в маленькую комнату, где спала я. Мне припомнилось, как мы с мамой уезжали на трамвае гулять в лесопарк и, пока я играла с ребятишками, мама сидела на садовой скамье очень грустная и какая-то поникшая.

В 1936 году отец, поссорившийся с председателем «Укоопспилки» Постышевой, женой тогдашнего первого секретаря украинского ЦК партии большевиков, вынужден был уехать от её преследований на Дальний восток в Хабаровск. Не знаю, что у него произошло с новой женой — то ли она не захотела уезжать из Киева, то ли их отношения изжили себя, но уехал он один.

Отец позвал нас с мамой, и она, не раздумывая, собралась ехать к нему, — она очень любила папу.

Мама оформила «бронь» на наши две комнаты, купила огромную плетёную корзину-сундук с крышкой, в которую мы стали складывать вещи для отправки их багажом. Я просила, чтобы мне позволили взять с собой мой любимый зелёный мяч, но мама не соглашалась. Тогда я тайком сунула мяч под уложенные вещи. Когда мы в Хабаровске стали распаковывать корзину, мяч оказался сплющенным, и его пришлось выкинуть.

Ехать нужно было с пересадкой в Москве, поскольку прямых поездов из Харькова в Хабаровск не было. Корзину-сундук отправили малой скоростью до Хабаровска, а сами поехали с двумя чемоданами в столицу.

Мы остановились на несколько дней у папиной сестры — тёти Саны. Она жила на улице Правды в одноэтажном деревянном доме, в квартире состоящей из двух больших смежных комнат. К нам в гости приходила папина сестра-красавица тётя Яся (которая приезжала к нам в Харьков) со своим мужем Алексеем Сергеевичем, интеллигентом с бородкой, похожим на Чехова, и сыном Игорем, стройным, очень привлекательным молодым человеком.

Игорь учил меня играть на рояле одним пальцем «Барыню» и пел: «Николай, давай закурим…» Эту песню я, выросшая на Украине, никогда раньше не слышала.

Нам пришлось задержаться в Москве почти на целый месяц, потому что я заболела корью. Меня положили в задней комнате тётиной квартиры и занавесили окна. Почему-то считалось, что больные корью должны пребывать в темноте. Когда я стала выздоравливать, шторы раздёрнули, и комнату залил яркий поток совсем весеннего солнечного света.

Хотя был конец февраля, чувствовалось, что уже наступает весна. Почему-то на всю жизнь запомнилось, как обрадованные весеннему солнышку воробьи все время ссорились и выясняли отношения на обледенелом подоконнике.

Наконец я выздоровела, и мы двинулись дальше. В то время путь из Москвы в Хабаровск длился десять дней. Однажды ночью меня разбудила мама криком: «Смотри! Смотри! Мы проезжаем Байкал!» Я прижалась лицом к стеклу, вглядываясь во тьму. С трудом различалось какое-то засыпанное снегом, бескрайнее поле, которому не было видно конца. Оно подходило к самым колёсам. А в общем, ничего особенного^10. В Хабаровск мы приехали затемно, обрадованный папа встречал нас на перроне вокзала. После десятидневной дороги первое время нас немного пошатывало.

Нам выделили для жилья на втором этаже недавно построенного четырёхэтажного дома две просторных комнаты в трехкомнатной квартире. Дом располагался на Комсомольской улице — это почти в центре. В доме были водопровод и канализация. Ванны и горячей воды в квартирах не было, но в подвале каждого подъезда имелась душевая.

Неподалеку от нашего дома располагался огромный парк и протекал широченный Амур. Мы с папой и мамой туда часто ходили гулять.

Меня определили в детский сад, оба родителя работали, и готовить маме было некогда. Поэтому мы после рабочего дня ходили обедать в столовую. Для нас это было нормальным, поскольку мы до этого жили на Украине, где принято было обедать в 6–7 часов вечера. Дома перед сном мы только пили чай с бутербродами.

В 6 лет я совершила первый в моей жизни акт воровства. Я была общительной раскованной девочкой и часто ходила в гости к нашим соседям по дому. Особенно хорошо меня принимала супружеская бездетная пара, жившая этажом выше. Однажды я нашла у них за диваном маленький серый мячик, я не знаю, кому он принадлежал, поскольку пара жила без детей. Хотя у меня дома было несколько мячей разного цвета и размера, этот невзрачный мячик мне ужасно понравился — он так хорошо ложился в руку. И, несмотря на муки совести, желание обладать этим чудным мячиком победило: я утаила от хозяев, что нашла у них в доме чей-то чужой мяч.

Примерно в это же время я пережила тяжёлое испытание коллективной обструкции. На прогулке во дворе Детского сада я, уже не помню почему, мы поспорили с одной девочкой. Сначала она толкнула меня, а потом я толкнула её. Но не рассчитала, и девочка упала на землю с трёх ступенек деревянного навеса для игр. Она, видно, действительно ушиблась, но ещё и сильно испугалась. Девочка закричала на весь двор, и тогда больше всего испугалась я. Сбежали дети, подошла воспитательница, которая стала выяснять, как это произошло. Я утверждала, что не толкала эту девочку — она упала сама, а я наоборот пыталась ей удержать. Но нашлись свидетели, которые видели, что именно я толкнула девочку, но никто не видел, как она первая толкнула меня.

Воспитательница сказала, чтобы дети со мной не дружили и даже не разговаривали. Это оказалось для меня тяжёлым психологическим испытанием. Я плохо спала по ночам, вскрикивала во сне, часто просыпалась. Но постепенно обстановка разрядилась, и дети через 2–3 дня стали опять нормально общаться со мной.

Когда я подросла, в девятом классе, я уже не помню, за что, мы объявили бойкот нашему соученику Леве Афанасьеву. Через несколько дней к нашему классному руководителю пришла мама этого ученика и пожаловалась, что у Лёвы произошёл нервный срыв и по указанию врача он даже вынужден пить какие-то специальные таблетки. Устроили классное собрание, и мы сняли бойкот.

В Хабаровске в шесть лет я прославилась. В то время шла война в Испании и мы все принимали горячее участие в судьбе испанских детей. Я уже два года собирала деньги на велосипед и под влиянием какого-то импульса решила отдать собранные деньги в пользу испанских детей. Клянусь, что это была моя собственная мысль без всякой подсказки взрослых. Но папа за неё ухватился и позвонил в редакцию газеты «Тихоокеанская звезда» узнать, куда можно сдать деньги. Газета придала развитие моей инициативе.

Смутно помню, как мы в редакции газеты на каком-то столе пересчитывали мои сбережения — где-то около пятнадцати рублей.

А на следующий день вышел номер «Тихоокеанской звезды» с заметкой и моей фотографией, где я в связанном мамой полосатом берете сижу за столом, на котором стопками и россыпью лежат мои деньги. После этого номера газеты идея получила дальнейшее развитие, и дети Дальнего востока стали передавать по примеру Эры Косачевской, свои сбережения в фонд испанских детей. Мама купила несколько экземпляров газеты и разослала вырезку с заметкой и моей фотографией родственникам в Москву и Харьков.

Моя инициатива была, как сейчас говорят, «раскручена» и получила название «Движение Эры Косачевской». Меня узнавали на улице, подходили к нам в столовой, где мы с папой и мамой обыкновенно обедали.

Сейчас уже не помню, сколько эта кампания длилась. Но, наверное, в архивах газеты «Тихоокеанская звезда» до сих пор где-то лежит заметка с моей фотографией. Я много раз думала написать туда или позвонить, но так и не собралась это сделать.

В Хабаровске я научилась читать. До этого я знала все буквы, умела соединять их в слоги, но прочитать слово полностью не могла. Некоторые люди не умеют преодолеть этот барьер до конца дней. Я даже вычитала, что это особая болезнь мозга и называется она «деслексией». Ею страдают многие люди, в частности, знаменитый актёр Том Круз и бывший президент США Джордж Буш. Несмотря на то, что они оба так и не научились читать, это не помешало им в жизни стать успешными людьми.

Но у меня, слава Богу, этой болезни не было, и я в шесть лет стала довольно бойко читать. С тех пор любовь к чтению стала моей самой большой страстью в жизни, я прибегала к чтению, как к спасению от стресса в критические жизненные моменты. В частности, когда я потеряла первого ребёнка, то читала выкупленный незадолго до этого пятый том подписки на Собрание сочинений Куприна. С тех пор я ни разу не перечитывала «Яму», которая у меня ассоциировалась с пережитыми в то время трагическими переживаниями.

Наступил роковой 1937 год, который искорежил судьбы многих представителей интеллигенции страны, в том числе и моего отца.

Умница мама сделала так, что я много лет не знала, что мой отец арестован: когда за ним пришли, я была в гостях у какой-то подружки из нашего двора. А когда я вернулась домой, то мама даже успела навести в комнатах порядок после обыска. Мне сказали, что папе пришлось неожиданно уехать в командировку.

Мама знала, что обыкновенно вслед за мужьями часто арестовывали жен, а детей отправляли «на перевоспитание» в специальные детские дома, и она не хотела этой участи для меня. Поэтому, пока не был вынесен приговор, мама быстро переправила меня с какими-то знакомыми в Москву к папиным сёстрам.

Началось лето, и мы вместе с семьями тёти Саны и тёти Яси переехали на дачу в подмосковную Ухтомскую, где недалеко от станции сняли полдома с застеклённой террасой. Самой близкой моей подружкой стала дочь Раисы Михайловны — Таня, которая только что окончила школу и поступала в медицинский институт. Недалеко от дачи располагался довольно чистый пруд с песчаными берегами. Таня очень любила воду, хорошо плавала и научила плавать меня. Мы брали с собой небольшую наволочку, мочили её в воде и резким движением встряхивали так, чтобы она наполнилась воздухом. После этого низ наволочки нужно было туго закрутить, а затем перевязать взятой с собой верёвочкой. И плавательное устройство — готово!

Я плавала на мелководье, одной рукой держась за наволочку и загребая другой рукой. К концу лета я уже настолько уверенно стала держаться на воде, что плавала без всякой наволочки.

На всю жизнь я полюбила воду, и самым большим наслаждением для меня стало купание в море. Но я очень долго боялась глубины, и если понимала, что мои ноги не достанут до дна, то впадала в панику. Этот психологический порог мне удалось преодолеть только в 16 лет, когда мы жили в Сибири и я после девятого класса поехала в качестве вожатой в пионерский лагерь. Недалеко от нас протекала речка Протва — не очень широкая, но довольно быстрая. Двое вожатых, зная, что я боюсь глубины, уговорили меня поплыть вместе с ними на другой берег реки с условием, что они будут плыть со мной рядом с двух сторон. Мы поплыли таким образом туда и обратно, и с тех пор я перестала бояться плавать на глубине.

И позже, в после школьные времена, когда мы собирались компаниями на пляже реки Кан, на которой стоял наш город Канск, я участвовала в заплывах на другой берег. Кан, истоки которого находятся в Саянских горах, необыкновенно быстрая река. Для того, чтобы попасть на то место на берегу, где мы располагались, необходимо было пройти вверх по течению реки метров 300–400. Особенно сильно нас несло на стремнине.

Я настолько стала уверенно держаться на воде, что позже, когда уже жила в Москве, одна переплывала туда и обратно Химкинское водохранилище.

По возвращении в Харьков мама устроилась на работу, а я поступила в школу. Не смотря на то, что, как я узнала позже, папа находился в заключении, от него регулярно приходили письма. А на моё десятилетие он даже умудрился прислать мне подарок — альбом в очень красиво расшитом шёлком переплёте и вышитой надписью: «Эрусе от папы». На первой странице был написан сочиненный папой «акростих», в котором отдельные строчки составляли по вертикали мои имя и фамилию «Эра Косачевская».

Этот альбом мама умудрилась вывезти в эвакуацию из Харькова в Челябинск, после этого он переехал с нами в Канск, пережил пожар дома, где мы жили, и переезд в другой дом. Альбом был вывезен моими родителями при их переезде из Сибири в Подмосковье, а затем привезен мною в эмиграцию в Германию.

И вот он лежит передо мной — памятник моего детства и ранней юности и в то же время искренний и чистый памятник эпохи, в которой Господь определил нам жить. Здесь и мои первые наивные и неумелые стихи, мои рисунки, в том числе и выполненный в карандаше портрет «любимого друга детей, великого вождя всех народов, дорогого товарища Сталина». Здесь — стихи друзей моего школьного детства, примитивные, неприхотливые, а также задушевные песни времён войны. Как хорошо, что мои родители сумели уберечь мой альбом от агрессивного действия времени. Когда-нибудь я подарю этот альбом моей внучке.

Отрочество, война, эвакуация

Мои воспоминания не претендуют на какие-то всеохватывающие обобщения, я не была знакома с кем-либо из знаменитых людей, о ком могла бы поведать миру что-либо, обогатившее нашу историю. Жила обыкновенная девочка, вместе со своей страной переживала военное лихолетье, жила, как большинство таких же, как и она.

То, о чем я пишу, исключительно мои личные воспоминания и впечатления. Может быть, память в чем-то меня и подводит, прости, читатель, ведь прошло столько лет, а людей, которые могли бы меня поправить, нет уже с нами.

Мне кажется, что не все еще сказано о войне, о моих сверстниках — поколении будущих «шестидесятников». Может быть, мои воспоминания будут кому-либо интересны.

В 1941 году мне было 11 лет, и я закончила четвертый класс. Год назад меня приняли в пионеры, и я была этим бесконечно горда. Мы с девчонками ходили в расстегнутых пальтишках, чтобы все видели на нас красные галстуки.

Одноклассники выбрали меня председателем пионерского отряда, и я получила привилегию выписать дефицитную «Пионерскую правду» с непременным условием, что я буду читать ее ребятам в школе. Я так и делала: исправно на переменах читала вслух самые интересные статьи.

Я была пламенной, искренней приверженкой советского строя, самого справедливого в мире, писала полные любви письма лучшему другу детей товарищу Сталину.

Помню, я стою у окна нашей комнаты в коммунальной квартире, где мы живем с мамой, отец мой осужден по обвинению во вредительстве, я хожу в школу во фланелевых шароварах на резинке, у меня еще никогда не было нового платья — все, что я ношу, мама перешивает из старых вещей. Я стою и думаю: «Какое счастье, что я родилась в этой стране, а ведь могла родиться где-нибудь в Америке».

Училась я легко, и у меня было много свободного времени. За окнами нашего дома — нужно было только преодолеть дырку в заборе — располагался Профсад, когда-то называвшийся садом имени Постышева, бывшего Первого секретаря ЦК ВКП(б) Украины, то есть главного лица в республике. После его расстрела в 1938 году, как «врага народа», сад стал носить имя поэта Шевченко. Перед самой войной у главного входа в сад со стороны Сумской улицы поставили памятник Тарасу Шевченко — многофигурную композицию скульптора Манизера.

Наш пятиэтажный дом для ответственных работников «Вукоопспилки», был одним из немногих новых домов, построенных до войны в центральном районе Харькова. В 1935 году правительство Украины переехало в Киев и большинство сотрудников, в том числе и мой отец, уехало. Мы с мамой ждали, когда он устроится, чтобы тоже отправиться к нему.

Но за это время отец поссорился с председателем «Вукоопспилки», женой Постышева, и вынужден был уехать от ее преследований на другой конец страны — в Хабаровск. В 1936 году мы с мамой переехали к нему.

Но в апреле 1937 года отца арестовали и осудили по статье 58-7 УК (вредительство) на 8 лет пребывания в лагере, а мы с мамой вернулись домой в Харьков, в нашу старую квартиру, от которой нам оставили только одну комнату.

Дом, где мы жили, так называемый «новый» дом, был построен в глубине обширного двора, при въезде в который располагался «старый» дом — двухэтажный дворец бывшего фабриканта Харьина с шестиэтажной зубчатой башней.

«Старый» дом представлял собой две огромнейших, страшно запущенных коммунальных квартиры, по одной на этаже. По существу это были общежития, широкие коридоры использовались как кухни, кроме грязных вонючих туалетов, типа вокзальных, никаких удобств не было.

Наш переулок раньше так и назывался — Харьинским, и только после 1917 года был переименован в Саммеровский в честь какого-то революционера, о котором я ничего не знала, когда там жила, и не знаю теперь.

Переулок упирался в Мордвиновский спуск, один из нескольких крутых спусков, соединявших высокую правобережную часть города, где располагался центр, с низкой левобережной частью. Обе части разделялись речкой Лопань, узкой и грязной. Следует сказать, что город Харьков стоял на трёх небольших речках: Лопань, Харьков и Нетечь, и среди жителей была в моде поговорка «Хоть лопни, Харьков не течёт».

Наш дом стоял на самой бровке обрыва, и из окон нашей комнаты на втором этаже была видна вся левобережная часть города с Благовещенским собором, Центральным базаром, вокзалом, лесом вдали с бегущими на горизонте в облаках паровозного дыма поездами.

За «старым» домом был запущенный сад, заросший высоченными акациями. Весной сад утопал в белой кипени цветения, сопровождающейся одуряющим запахом. Двор «нового» дома с самого начала трактовался строителями, как придаток к «дому нового быта», и был по существу фруктовым садом, засаженным вишневыми, абрикосовыми, тутовыми деревьями, с цветниками, розариями.

Я росла в семье без мужчины. Отец мой сидел. Самыми близкими для нас людьми были младшая мамина сестра Люба с дочкой Эллой, отец которой дядя Йося в 1937 году тоже был арестован и только около года назад вернулся из заключения.

В нашей семье никто никогда не занимался спортом. В Харькове до войны, как мне казалось, спорт вообще был не в моде, ни спортивных залов, ни, тем более бассейнов в городе практически не было. Вероятно, они и были где-либо в новых районах, например, в районе Тракторного завода, но мы просто об этом не знали. Почти все школы размещались или в приспособленных зданиях или в зданиях дореволюционной постройки и тоже не имели своих спортивных залов. Я же жила в центре, где даже наш любимый Дворец пионеров не имел ни спортивного зала, ни бассейна. Я была активной девочкой, и мне нужно было куда-то девать свою энергию.

Я бегала на лыжах в Профсоюзном саду, каталась на коньках во дворе, но самое главное — санки. В зимнее время из-за своей крутизны Мордвиновский спуск был непроезжим, и вся окрестная ребятня собиралась здесь со своими санками. (На Мордвиновском спуске жила Людмила Гурченко, и мы с ней, вероятно, катались в детстве на санках с одной горки.) Мы лихо скатывались на поперечную Клочковскую улицу, по которой ходили трамваи и грузовики. К концу спуска санки развивали бешеную скорость, и нужно было, притормозив, в последний момент свернуть в сторону и свалиться в сугроб. Самые отчаянные смельчаки выезжали на Клочковскую улицу, рискуя попасть под трамвай.

Кроме того, был еще Дворец пионеров, бывший губернаторский дворец — прекрасное белое здание с колоннами на площади Тевелева (я опять не знаю, кто такой был Тевелев, чье имя носила до войны главная площадь Харькова). Здесь я посещала балетную студию, из которой меня, крепкую ширококостную девочку два раза пытались отчислить. Но каждый раз на просмотре я лихо танцевала темпераментную лезгинку, и меня оставляли. Мы должны были перейти со следующего года к занятиям на пуантах, и нам даже велели купить к сентябрю специальные туфельки. Но началась война, и моя балетная карьера сорвалась. Еще были занятия музыкой, которые я посещала в клубе имени Третьего Интернационала, расположенного в здании бывшей Главной городской синагоги на Пушкинской улице.

Я была самостоятельной девочкой — и в балетную студию, и в музыкальную школу я устраивалась сама. Маме было некогда, она работала юрисконсультом сразу в трех организациях

В четвертом классе появилось новое увлечение — театр. Помню, с каким трепетом нетерпения я, томясь, ожидала, когда поднимется тяжелый занавес сцены нового оперного театра на Московской улице, куда мы с мамой, тетей Любой и Эллой отправились смотреть балет «Бахчисарайский фонтан».

В Украинском драматическом театре имени Шевченко я, обливаясь слезами, смотрела «Оптимистическую трагедию».

Но чаще всего я посещала Детский театр на улице Гоголя. Началось с того, что мы с классом как-то отправились туда в культпоход. Этот театр располагался на полпути между домом и школой, а билеты туда были очень дешевы. У меня водились какие-то небольшие деньги — мне давала мама, и я вдруг поняла, что мне доступно ходить в театр, когда только захочу. Я пыталась уговорить мою подругу Валю составить мне компанию, но она отказалась. И я в одиннадцать лет отправлялась в театр одна. Я уже не помню ни одной пьесы из тех, что там смотрела. Запомнилось только, что мне понравился один очень смелый пионер со светлым чубчиком, а потом оказалось, что этого мальчика играла женщина.

Пока мама зарабатывала нам на жизнь, я была предоставлена самой себе. С самого раннего возраста я была очень независима и в суждениях, и в поступках, и как-то вдруг поняла, что Харьков может мне предоставить многие блага цивилизации.

Я уже упоминала, что непосредственно за нашим домом находился Профсоюзный сад, незадолго до войны переименованный в сад имени Шевченко, в который мы проникали через дырку в заборе. За садом располагался городской зоопарк, куда вход был уже платным. Но нас это не останавливало: мы освоили очередную дырку в заборе и попадали в зоопарк с тыла, со стороны оврага.

Весной Профсад утопал в черемухе и сирени, на которые мы делали набеги. Прямо за забором, метрах в ста от нашего дома располагался деревянный летний театр, но однажды ночью, года за четыре-пять до войны он загорелся. Мы всю ночь не спали — ветер нес горящие головешки в сторону нашего дома. До сих пор помню огромный костер, которым пылало довольно внушительное здание театра.

Впоследствии на этом месте устроили спортивные площадки, на которые мы ходили, когда там не было взрослых, играть в волейбол.

Улицы Харькова, как и во всех южных городах, были засажены каштанами и акациями. Когда каштаны зацветали белыми свечами, это было удивительно торжественное зрелище. Когда же цвели акации, деревья как будто покрывались белым снегом, который потом осыпался, скапливаясь в ложбинах и канавах.

Благоустроенный, представительный центр, сформировавшийся еще в дооктябрьское время, прекрасные фешенебельные магазины, любимая нами знаменитая кондитерская «Красный мак» (бывший магазин Жоржа Бормана), где продавали шоколадные бомбы, начиненные бирюльками, старый и новый магазины «Пассаж» могли бы сделать честь любому Европейскому городу.

Перед самой войной по главной улице, Сумской, пустили троллейбус.

Для меня было большим наслаждением чувствовать свою причастность к жизни города, бродить по его улицам, магазинам. Особенно я любила отделы елочных игрушек и канцелярских товаров, где покупала переводные картинки, нарядные наклейки для тетрадок.

Я была рослой девочкой с двумя длинными косичками, мною начинали интересоваться мальчики — они писали мне любовные записки. Я ощущала свою распускавшуюся женственность и была полна ожиданий счастливых перемен.

В конце мая я окончила на все «отлично» четвертый класс и получила «Похвальную грамоту». Моя заветная мечта поехать в Крым в знаменитый «Артек» опять не осуществилась, пришлось отправиться в пионерский лагерь в Кобеляки недалеко от Полтавы.

Утопающий в садах городок, где было всего то ли 8, то ли 9 тысяч жителей, имел свой летний кинотеатрик и баню, куда нас водили раз в неделю. Железнодорожная станция была в нескольких километрах от города, электричество включали только вечером.

Лагерь располагался в здании городской школы, стоявшей на отшибе на высоком берегу чудной, ласковой речки Ворскла. Прямо за лагерем начинался лиственный бор. Территория была не огорожена, и мы, пользуясь этим, удирали в лес, на речку. В Ворскле я поймала первую в своей жизни рыбу. Это был маленький пескарик, но счастью моему не было предела.

О том, что началась война, мы узнали только во второй половине дня. После «мертвого часа» пришел из города почтальон и сообщил, что уже с утра начались военные действия и немцы бомбили Киев, Минск и другие города.

Надо сказать, что тревожные слухи о грядущей войне давно будоражили население. Ожидание начала войны витало в воздухе. По Сумской улице часто, перекрывая движение, чеканя шаг, маршировали курсанты военного училища. Они чудно пели: «Если завтра война, если завтра в поход…» Это было прекрасное зрелище, но тревожный холодок плохих предчувствий поднимался по спине.

Тем не менее, известие, что война уже идет, оглушило нас. Девчонки, размещавшиеся в одной большой палате, все лежали ничком на кроватях и рыдали в голос. Единственный по случаю воскресенья на весь лагерь дежурный вожатый безрезультатно пытался нас успокоить. Мальчики ходили хмурые, серьезные.

Нам объявили, что война скоро кончится нашей победой, а мы до конца июня добудем смену и по графику вернемся домой.

На следующий день двое мальчишек удрали на фронт, но их выудили на станции и вернули в лагерь. А еще через три дня нас спешно посадили на грузовики и отвезли на станцию к ночному поезду.

В дороге уже явно ощущалась напряженная военная обстановка. Поезда были не освещены, проехали затемненную Полтаву.

Утром на Харьковском вокзале меня встретила встревоженная мама. Сводки с фронта военных действий были неутешительными.

В Харькове как будто ничего не изменилось. Было в разгаре обильное фруктами, красками знойное украинское лето.

На окнах появилось затемнение. Активисты ходили вдоль окон и следили, чтобы нигде не пробивался свет. Поскольку находиться в душные южные ночи в комнатах с закрытыми окнами было трудно, вечера проводили, в основном, в темноте.

В июле к нам зашел мамин друг, адвокат Кругляк, занимавшийся папиным делом. Это был умный, решительный человек, и мама часто обращалась к нему за советами.

Кругляк заявил, что нужно готовиться к эвакуации и уезжать на восток, как можно скорее. Мы с мамой были этим сражены, нам казалось нелепым, диким бросить все и уехать, не известно куда. Мы были морально не готовы к таким решительным переменам.

Хотя все знали, что немцы стремительно наступают, город жил спокойной, размеренной жизнью.

Кругляк с семьей уехал одним из первых. А в августе уже началась массовая эвакуация. На два дня проездом из Днепропетровска у нас остановились мамин двоюродный брат Матвей с женой и свояченицей. Они уезжали на Урал.

Мне исполнилось 12 лет. Мужа маминой сестры дядю Йосю в первые же дни войны забрали на фронт, и тетя Люба с Эллой переехали из своей малюсенькой комнаты на Девичьей улице к нам. В такое тревожное время нужно было держаться вместе.

В городе стало легче с продовольствием, особенно с мясом, которого до сих пор никогда не было в продаже в магазинах. Это распродавали запасы, забивали скот.

Уехать было трудно, организованно эвакуировались только большие предприятия, а тетя Люба работала учительницей в школе, мама — обычным юрисконсультом, хотя и на трех работах.

С каждым днем город все больше пустел. Тем не менее, первого сентября начались учебные занятия. В нашей школе разместился госпиталь, и нам отвели для учебы какой-то дом партийного просвещения с проходными комнатами. Многие ребята и учителя уже уехали, из четырех параллельных классов набрался только один.

Мы прозанимались три дня, а в ночь с третьего на четвертое сентября город впервые подвергся массированному авиационному налету. Главным образом, пострадали районы вокзала, тракторного завода и электростанции. Под первую же бомбежку попал мальчик из нашего класса Мартин Мартиросян. Мы с ребятами хотели его навестить, видели разрушенный дом, но самого Мартина уже увезли в больницу.

С этого времени Харьков бомбили практически каждую ночь. Как только завывали сирены, мы спускались в подвал, приспособленный под бомбоубежище. Помню отвратительное чувство уязвимости, незащищенности, когда мы со страхом, сжимаясь, стараясь занять как можно меньше места, прислушивались к приближающимся разрывам.

Налеты бывали и днем. Как-то Люба вытирала после купания Эллу, которая голая, худенькая стояла на диване против раскрытого окна. Какой-то самолет гудел-гудел в районе Благовещенского базара. Тревогу не объявляли, и на него никто не обращал внимания. И вдруг мы услышали взрыв — из нашего окна было хорошо видно, как над базаром поднялся сноп пламени. Элла вначале оцепенела от испуга, потом заверещала, широко открыв рот и мелко-мелко тряся руками. Я впервые видела взрыв. Это был огромный куст, черно-серый внизу и оранжево-красный наверху. Было красиво, и мне почему-то не было страшно.

Харьков стремительно пустел. Грузили архивы, по улице ветер гонял какие-то бумаги. Хотя мы одними из первых собрались уезжать и давно сидели на чемоданах, выехать никак не удавалось. Уже ходили отчетливые слухи о массовых поголовных расстрелах евреев, о том, что немцы не щадят никого — ни стариков, ни детей. Мама и тетя Люба нервничали.

Не все верили в зверства фашистов, считали, что это только очередная советская пропаганда. Мама Любиной подруги заявила, что она помнит немцев, когда они во время Гражданской войны оккупировали Украину — это были исключительно порядочные, культурные люди, которые не могут вести себя так, как пишут в газетах. Она не уехала сама и не дала эвакуироваться своей дочери; во время оккупации они все вместе с двумя детьми погибли во рву за Тракторным заводом — месте массового расстрела евреев.

Между тем, стояло дивное бабье лето, сухое, теплое, расцвеченное золотыми красками осени. С улиц пропала милиция, было впечатление, что в городе вообще уже нет никакой власти. В воздухе нагнеталась напряженность, казалось, вот-вот начнутся грабежи.

Маме, наконец, через каких-то знакомых удалось договориться, чтобы нас всех четверых взяли в эшелон Харьковского тракторного завода (ХТЗ), и 9 октября мы погрузились на пригородной станции Мерефа в поезд, состоящий из двух с половиной десятков товарных теплушек и платформ. На платформах везли станки с ХТЗ; в одной из теплушек размещался склад продовольствия и штаб эшелона.

Внутри нашего вагона были устроены нары в два яруса так, чтобы на них можно было лежать поперек, головой к торцевой стенке вагона. Верхний ярус считался привилегированным — там размещались кадровые работники ХТЗ или их ближайшие родственники. Помню, с нами ехала молоденькая жена личного шофера директора завода с маленькой дочкой. А нам, поскольку мы вообще не известно кто, отвели места на нижнем ярусе, приподнятом над полом примерно на 70 см. Под настил засунули пожитки, часть вещей пришлось бросить, и у меня до сих пор, спустя более 50 лет запечатлелась картина, как стоит сиротливо на платформе наш патефон и рядом рассыпанная пачка пластинок. (К утру и патефон и пластинки исчезли.)

Мы расстелили все имеющиеся у нас одеяла, у стенок вагона поместили подушки, и нары стали почти на долгих полтора месяца основным местом нашего обитания. Мы здесь спали, ели, читали, играли, шили. Самое неприятное было то, что настил верхних нар был неплотным, и сверху постоянно сыпалась какая-то труха. Особенно противно это было во время еды.

Середину вагона, свободную от нар, занимала печка-буржуйка с выведенной на крышу трубой, стояли стол с табуретками. На печке в двух чайниках кипятили воду для чая. У одной из стенок был устроен туалет по типу деревенского, то есть фанерная будка с сидением и дыркой в нем. Но туалет пришлось в первые же дни ликвидировать, поскольку, когда им пользовались, по вагону распространялась невообразимая вонь.

Два дня мы не могли выехать из Мерефы. Харьков немцы брали в кольцо, и оставшийся главный свободный путь на восток через Купянск был страшно забит. Создавалась опасность, что мы вообще не сможем выехать. И штаб эшелона принял рискованное решение — ехать на юг через Красный Лиман.

Наконец, одиннадцатого октября мы тронулись и к вечеру прибыли в Красный Лиман, где остановились на ночь. Это был огромный железнодорожный узел, до отказа забитый эшелонами. Его бомбили каждую ночь, от вокзала вообще ничего не осталось. Железнодорожная прислуга вечером уходила в город, оставляя поезда на произвол судьбы.

Мы не спали, прислушиваясь к звукам ночи. Мужчины нервно курили в дверях теплушки, нигде ни огонька, ни звука, станция замерла в ожидании своей участи. Ощущение напряженности, когда тысячи беззащитных людей, брошенных на волю провидения, забившиеся у себя в вагонах, как испуганные зверьки в норки, ожидавшие со страхом с минуты на минуту налета, запомнилось навсегда. Наконец, наступил рассвет, немцы почему-то в эту ночь не прилетели. Наш ангел-хранитель в этот раз оберег нас.

Утром эшелон тронулся на Славянск, на Изюм. Ехали практически без остановок, очень тревожило, что не попадались встречные поезда. В Изюме слышалась совсем близкая канонада, в городе шел бой. Это был передний край южной дуги кольца, в которое враг брал Харьков. Мы проскочили, не останавливаясь, вокзал и ехали до темноты.

Позже, на эвакопункте мы узнали, что еще одному эшелону, следующему прямо за нами, удалось вырваться из кольца — остальные попали к немцам.

А для нас начались долгие, мучительные 40 дней эвакуации.

Почему-то я не встречала нигде ни в литературе, ни в кино достоверного описания этого массового исхода. Думаю современному поколению трудно представить, что это было, когда 15 тысяч предприятий, 10 миллионов жителей со своими пожитками, детьми, стариками стали на колеса и двинулась на восток, терпя голод, холод, лишения, подвергаясь бомбежкам, обстрелам.

Ехали очень медленно, по нескольку суток простаивали на каждой станции, все пути были забиты поездами. Стоянки были особенно томительны, в вагонах было душно, пахло потом, немытыми телами. Когда поезд, наконец, двигался, наступала всеобщая радость.

Мы научились отличать по гулу моторов наши самолеты от немецких, шум двигателей которых был более прерывист, чем у советских машин. Нашему эшелону везло — впрямую нас не бомбили ни разу. Получалось, что мы уезжали со станции и слышали, как ее бомбят позади, или наоборот, приезжали на станцию сразу же после воздушного налета.

Когда мы подъезжали к Поворино (это название запомнилось на всю жизнь), увидели, что станцию впереди бомбят. Машинист отцепил паровоз и умчался, бросив эшелон в чистом поле. Мы видим, как немецкие самолеты, отбомбившись, возвращаются двумя звеньями по три машины, летя прямо на нас. Один самолет отрывается и делает заход на эшелон. Многие, в том числе и тётя Люба с Эллой, бросились в близлежащий лесок, а мы с мамой забились в глубину нар. Нам стали подавать детей с верхнего яруса. Самолет прошелся пулеметной очередью по вагонам, а мама в истерике кричала, не известно кому, наверное, тому немецкому летчику, что обстреливал нас: «Что вы делаете? Здесь же люди!».

В результате обстрела никто не пострадал. Читавшая книгу женщина с верхних нар, во время налета положила ее рядом. Пуля пробила крышу вагона и застряла в переплете, и это спасло ее от ранения в бедро.

Когда мы въезжали в Поворино, обстановка была ужасной. Вокзал был разметан, на деревьях висело что-то непонятное, к чему лучше было не приглядываться. На одном дереве почему-то висело корыто, в ветвях другого застрял раскрытый чемодан с красной подкладкой. На наших глазах разбирали завалы, увозили в город убитых и раненых, восстанавливали пути.

Только на следующий день нам удалось убраться из Поворино, и мы медленно потащились дальше по загаженной человеческими экскрементами стране. Я не преувеличиваю. Тысячи эшелонов, состоящие из вагонов-теплушек без всяких удобств, наполненные до отказа людьми, забили железные дороги страны. Как только поезда останавливались, народ высыпал наружу, чтобы справить нужду. Туалеты на станциях, как правило, или были вообще разбиты, или загажены так, что в них нельзя было войти. Поэтому присаживались где попало, тут же рядом с путями, в лучшем случае добегали до близлежащих кустиков, если таковые имелись. После того, как станции пропустили сотни тысяч людей, можно представить, во что они превратились.

Вода была дефицитной, к водоразборным колонкам выстраивались длиннющие очереди, мыться было негде. По утрам мы обтирали лицо и руки, ваткой, смоченной одеколоном. И все это было на фоне необыкновенно теплой, затянувшейся осени.

Тридцать первого октября объявили, что наши войска сдали Харьков, хотя, как выяснилось позже, на самом деле его оставили двадцать девятого, оставили без всякого боя, город был окружен. Нам позже рассказывали, как усталые, почти безоружные солдаты тащились пешком через город, отступая, не известно куда — скорее всего, в плен. Прогнали огромное стадо тощего, голодного и не поеного скота, оглашавшего ревом всю округу.

Спустя два дня после нашего отъезда в Харькове начались грабежи магазинов и пустующих квартир.

Тяжко было себе представить, что наш чудесный, любимый город занят неприятелем, что по его улицам ходят немецкие солдаты.

Между тем, мы медленно продвигались на восток, подолгу простаивая на станциях и полустанках, пропуская обгонявшие нас поезда, состоявшие из классных вагонов, а также встречные поезда с солдатами и военной техникой. Наступила настоящая осень, начались холода. Вагон обогревался печкой-буржуйкой, которую мы день и ночь топили заготовленным на стоянках древесным мусором.

Особой проблемой была еда. Какие-то продукты мы везли с собой, выручало нас жареное мясо, закрытое вместе со свиным смальцем в банках и молочных бидонах — его мы заготовили, когда в Харькове перед эвакуацией шла распродажа мяса забиваемого скота. В городах, которые мы проезжали, ввели продуктовые карточки, их у нас, естественно, не было. Хлеб мы получали через штаб эшелона. Что-то удавалось купить или выменять у торговок на стоянках, иногда на станциях через эвакопункт тоже выдавали какие-то продукты: молоко или слипшиеся конфеты для детей, подозрительного вида сыр.

На одной из станций, я уже не помню какой, прошел слух, что в городе без карточек продают пирожки с повидлом. После однообразной, надоевшей еды мне так захотелось этих пирожков. Эшелон стоял уже давно, и мы с соседом по вагону решили рискнуть. Пока нашли магазин, пока отстояли очередь, прошло время. Вернувшись на станцию с пирожками, мы с ужасом обнаружили, что наш эшелон ушел.

У нас уже были случаи, когда люди отставали от поезда, а потом нагоняли его на следующей остановке. Однажды отстала тетя Люба, все мы страшно нервничали, Эллу била истерика. Но на первой же станции тетя Люба, как ни в чём ни бывало, появилась; оказывается, она успела сесть в последний вагон.

Нам с соседом удалось пристроиться в первый отходящий эшелон, и к великой радости на следующей станции мы обнаружили стоящим на одном из путей наш поезд.

Когда наш эшелон тронулся без меня, мама надеялась, что я тоже успела сесть в другой вагон, но после того как я не появилась на остановке, она поняла, что её девочка отстала. Когда я, наконец, появилась, она была почти без чувств, но когда я протянула ей пакет с пирожками, она вместо того, чтобы броситься мне на шею, отвесила хорошую оплеуху. По своему юному легкомыслию я не представляла, какой трагический оборот могли принять события, сколько судеб вот так расстроилось, сколько родных тогда потерялось навсегда.

Штаб эшелона принял решение побаловать нас горячей пищей, и на одной из стоянок прямо на платформе в громадном котле, поставленном на кирпичи, нам сварили пшённый суп. Это была простая постная похлёбка с картошкой, морковью, луком, но мне казалось, что я ничего вкуснее в жизни не ела.

Нам поменяли маршрут: когда мы уезжали, нашим пунктом назначения был Новосибирск. Но в пути планы относительно нас изменились — было объявлено, что мы едем в Челябинск, где находится Челябинский тракторный завод (ЧТЗ) и где, очевидно, лучше будут использованы станки, которые мы везли с собой на платформах.

С продвижением на восток бомбежки прекратились. Наконец, въехали в зону, где уже не было затемнения. Первым освещенным городом на нашем пути был Саратов. Мы подъезжали к нему вечером со стороны Волги, и он ослепил нас, привыкших к затемнению, сказочным блеском огней, отражающихся в воде.

Становилось все холоднее. Наша печурка, как мы ее ни топили, не могла достаточно обогреть вагон. По ночам волосы примерзали к стенкам теплушки, покрытым инеем. Поэтому мы стали спать наоборот — головами к краю нар. Нам все время было холодно. С самого начала пути мы спали одетыми, но теперь напяливали на себя все, что было можно, и все равно не могли согреться.

Я не помню, чтобы мы меняли одежду или где-либо устроили стирку. По-моему, так и ехали в том, что было надето на нас еще в Харькове. В головах у нас завелись насекомые, весь вагон чесался. Отвратительное ощущение своего немытого тела, нечистой одежды сопровождало нас.

Кругом уже лежал снег, унылый пейзаж удручал. Серые толпы плохо одетых людей на станциях, грязные вокзалы, разобранные на топливо заборы, деревянные покосившиеся домишки дополняли нам плохого настроения. Все устали, истомились дорогой, особенно дети, многие были простужены. Каждый день был невозможно длинным, казалось, пути не будет конца.

Наконец, измученные, измотанные донельзя 19 ноября мы прибыли в Челябинск. Здесь стояла уже настоящая зима, с глубоким снегом, с двадцатиградусным морозом, а мы к ней совершенно не были готовы. Ведь мы южане — у нас не было ни теплой одежды, ни валенок, а только ботинки. Я удивительно выросла за 40 дней дороги: из ладной девочки я превратилась в долговязого нескладного подростка с длинной шеей. Ботинки мне стали тесны, но ничего другого не было, и я в первые же дни отморозила пальцы на обеих ногах. Из-за того, что мы были плохо одеты, все четверо заболели циститом. Читатель, прости за такую интимную подробность, но без этого картина была бы неполной.

Перед тем, как перевезти нас на эвакопункт, нам устроили санитарную обработку. Вещи мы сдали на пропарку, а сами отправились в баню. Во время войны понятия стыда, приличий сместились — женское и мужское отделения находились на разных этажах, но к ним вела общая лестница. Мужчины и женщины шли обнаженные, вперемежку, прикрываясь полотенцами, мочалками.

Эвакопункт размещался на ЧТЗ в огромном высоченном цехе, который не успели оборудовать. Каждая семья со своими пожитками устроилась прямо на бетонном полу, спали на вещах. Мы обратили внимание, что какой-то песок хрустит под ногами, а когда присмотрелись, оказалось, что это был совсем не песок — пол был покрыт кишащими вшами. Это они хрустели под подошвами!

Через два дня мы переехали к маминому двоюродному брату Матвею (он с семьей останавливался у нас в Харькове проездом из Днепропетровска). Его свояченице, которая была каким-то видным партийным работником, удалось получить две смежные комнаты в городке одноэтажных бараков ЧТЗ. Комнаты были сухие, светлые, по тем временам семья дяди Матвея устроилась неплохо.

Наши хозяева терпеливо сносили нас, вшивых, нервных, изголодавшихся. Светлая вам память, дядя Матвей, вам и вашему кроткому семейству!

Челябинск был переполнен эвакуированными, жилья не хватало. При эвакопункте существовала специальная комиссия, которая занималась вопросами размещения. Мы приехали одними из самых последних, когда все, что возможно, было уже занято.

Комиссия принудительно уплотняла местных жителей, подселяя к ним целые семьи с детьми, иногда в проходные комнаты, а то и по две-три семьи в одну комнату. Население ненавидело эвакуированных, считая их виновниками своих бед. Могу с уверенностью сказать: утверждение, что местное население дружелюбно встречало эвакуированных — литературный штамп, рожденный советской пропагандой.

Через несколько дней после настойчивых, неутомимых поисков мама нашла нам жилье. В самом центре города на улице Кирова рядом с Главным почтамтом в деревянном двухэтажном, бывшем купеческом доме, где на каждом этаже было по коммунальной квартире, кухню второго этажа отдали нам. Она была проходной, поскольку главный вход был забит, и население квартиры пользовалось черной лестницей. Жильцы перетащили свои столики с примусами в коридор, Комиссия по размещению эвакуированных прислала плотников, выделила строительный материал, и нам поставили перегородку с дверью, выделив для прохода жильцов коридор.

Получилась отличная шестнадцатиметровая комната, высокая и светлая, с двумя большими окнами. Кроме того, от купеческой кухни нам достались плита и огромный во всю стену шкаф-стеллаж из темного дуба, где мы разместили наши пожитки — белье, одежду, посуду. Из привезенных с собой кроватей и ковров устроили что-то вроде двух диванов: ковер вешался на стену, а свободным концом, покрывая кровать, спускался до полу. Под кровати мы засунули чемоданы.

На окна повесили занавески, откуда-то, я не помню каким образом, у нас появился стол, который мы накрыли скатертью, табуретки. Стало очень уютно.

Свет в Челябинске подавался только в общественные здания и в некоторые жилые многоэтажные дома. В нашем доме электричество было отключено, и мы освещались коптилками, которые я наловчилась делать из молочных бутылок с широким горлышком. Из консервной банки вырезалась крышка с узкой дыркой-щелью, в которую помещался фитиль, пропущенный через плоский прямоугольный футлярчик. Банка подбиралась на помойке, керосин и фитиль покупались на рынке.

Удобств никаких в доме не было. Общий туалет располагался во дворе, там же была водоразборная колонка, которая зимой замерзала, и мы с Эллой с кастрюльками и бидонами (ведер у нас не было) ходили за водой к знакомым, живущим в благоустроенных многоэтажных домах. Чаще всего это было семейство Якова Леонтьевича Кругляка, того самого адвоката, который хлопотал по папиному делу, — он тоже оказался в Челябинске.

По сравнению с другими эвакуированными мы устроились совсем не так плохо. Главное, над нами не было хозяев; жильцы квартиры, не смотря на то, что лишились кухни, относились к нам дружелюбно. Основным недостатком нашего жилья была плохая изоляция перегородки, которая состояла только из двух слоев тонкой фанеры, набитой с двух сторон на деревянный каркас, и не имела никакого заполнителя. Все жильцы квартиры, а их было около тридцати человек, ходили мимо нас. Каждое слово, сказанное в комнате, слышали соседи, так же как и мы слышали каждый их шаг. Хуже всего было, когда сосед-выпивоха возвращался поздно домой и, чертыхаясь, на чем стоит свет, ругал понаехавших в город эвакуированных, понастроивших каких-то узких коридоров, так что нормальному человеку и не пройти. Он спьяну наваливался на нашу перегородку, которая трещала и гнулась под его тяжестью, а мы в страхе просыпались и потом долго не могли уснуть.

Но сосед напивался только в дни получек; в остальное время он был милым, даже застенчивым человеком. С его восемнадцатилетней дочкой Кларой мы были дружны. Она поражала нас тем, что зимой, в трескучие морозы в одной маечке выскакивала на улицу, чтобы выплеснуть помои. Но, как видно, добром это не кончилось — через два года, когда мы с мамой уже не жили в Челябинске, Люба нам написала, что Клара скончалась от туберкулеза легких.

Мы с Эллой пошли в школу: я — в пятый класс, Элла — в третий. Занятия шли в три смены, Элла училась во вторую, моя смена была последней — с шести часов вечера.

Мама устроилась юрисконсультом сразу в трех учреждениях — в тресте «Строймеханизация», в буфете железнодорожного вокзала и на Челябинском холодильнике. Тетя Люба не могла сразу начать работать по специальности, она была учительницей математики, а поскольку нужны были продовольственные карточки, которые выдавали только работающим, тетя поступила на Главный почтамт в отдел писем до востребования.

Как всегда, основной заботой была добыча пропитания. В конце пути штаб эшелона раздал неизрасходованные продукты, главным образом, крупы. Мешков у нас не было, и мама с тетей Любой в качестве тары использовали мужские кальсоны, зашив их внизу. Получился отличный двойной мешок. Потом мы так поступали всегда, и в нашей семье можно было слышать: «Пшена осталось на треть штанины, а овсянки только по щиколотку». Полученные от штаба продукты выручили нас в первое время.

У нас были две карточки служащих, по которым отпускали в день по 500 граммов хлеба, и две детских карточки — это, не помню точно, то ли по 350, то ли по 400 грамм. Хлеб был капиталом. Я не помню, сколько он стоил получаемый по карточкам — цена была символической — зато помню, что буханка черного хлеба стоила на базаре 100 рублей.

Когда человек нанимался на работу, решающим был не заработок, а то, какую карточку он получит. Несбыточной мечтой была рабочая карточка, по которой выдавали по 800 граммов хлеба, ходили слухи, что на некоторых вредных производствах выдавали даже по килограмму хлеба в день.

Основным добытчиком в нашей семье была мама. На холодильнике, где она работала по совместительству, выдавали обеды на дом — обычно жидкий суп, а на второе — какую-нибудь кашу или оладьи. Но самое главное, в дополнение к обеду выдавали сырец, из которого делали мороженное — сладкий молочный раствор, на нем мы варили каши. Холодильник располагался далеко на окраине города, около часу ходьбы, и я каждый день с судками и бидоном отправлялась туда за обедом. Это была исключительно моя обязанность — Элла была маленькая, слабенькая; ее обязанностью было выкупать по карточкам хлеб.

По детским карточкам иногда выдавали по сахарным талонам конфеты — те же слипшиеся подушечки, но чтобы их купить, нужно было отстоять дикую очередь. Мясные и крупяные талоны обычно пропадали. Иногда их использовали, когда маму на основной работе в тресте «Строймеханизация» в очередь прикрепляли на месяц к столовой для высокопоставленных сотрудников треста. Здесь суп был понаваристей, на второе давали котлету с гарниром и, кроме того, было третье блюдо — компот. Эти обеды на дом не отпускали, а посетителей обслуживали официантки. Поэтому мы по очереди, кроме Эллы, она была слишком мала, ходили питаться в эту столовую.

Какие-то продукты мама получала в буфете железнодорожного вокзала — это иногда были селедка, иногда халва или твердое повидло, которое резали ножом, а один раз даже — шоколад, но почему-то не в плитках, а комками.

В Челябинске мы впервые попробовали конскую колбасу. Она была довольно вкусная, но только очень жесткая, какого-то темного цвета и слегка пахла лошадиным потом.

Самой распространенной едой был мятый картофель, заправленный жареным луком. Иногда картофель покупали мороженным — такой он был дешевле. Его, пока он не оттаял, отваривали в мундире, толкли очищенным и жарили из него картофельные шницели. В другом виде он был несъедобен.

О качестве еды можно было судить по одному случаю: когда тетя Люба, приняв в темноте кастрюлю с супом за кастрюлю с водой, вымыла руки и не заметила, что это был суп.

С того военного времени до сих пор я, «дитя войны», ничего не могу оставить на тарелке; рука не поднимается выкинуть какие-нибудь продукты.

В школе у нас дела постепенно налаживались. Когда я пришла в класс впервые, то никак не могла понять, кого это мальчишки дразнят «жирафой», и не сразу сообразила, что «жирафа» это я. У нас не было в доме зеркала, за исключением маленького, круглого, перед которым мы причесывались, и я не могла видеть себя во весь рост. Это я за почти два месяца вытянулась в «жирафу». С тех пор комплекс слишком высокого роста преследовал меня почти до 16 лет, хотя по теперешним меркам мой рост 165 сантиметров — совсем небольшой.

Первую четверть мы с Эллой пропустили, но во второй, хотя мы пришли в школу только в середине декабря, уже были аттестованы. У меня были четверки и пятерки, у Эллы были и тройки, даже одна двойка. Она вообще хуже меня адаптировалась, всего боялась, у нее вечно что-то болело — то живот, то голова, а я даже в то время не знала, что это такое. Но зато, если Элла за что-то бралась, она это делала только основательно. Школу она закончила (уже в Харькове) с медалью, у меня это не получилось, а из невзрачного бледного заморыша она превратилась в редкую красавицу, статную, высокую, с золотыми волосами, карими глазами и чудным цветом лица. Откуда что взялось?

Постепенно мы обживали Челябинск. Когда мы только приехали, я подобрала во дворе и припрятала за сараями пару оставшихся после октябрьских праздников сосенок. Перед Новым годом мы из двух сосенок связали одну приличную елку, наклеили из бумаги игрушек, цепей, сделали красную звезду на макушку и справили новогодний праздник в сочетании с новосельем. Пригласили Якова Леонтьевича Кругляка и дядю Матвея с семейством.

У нас появился какой-то круг общения. В Челябинск были эвакуированы Малый театр и Наркомат строительства. Работники этих двух учреждений проживали недалеко от нас на улице имени Цвиллинга (опять не знаю, кто это такой) в многоэтажных домах, в которых жили некоторые девочки из нашего класса. Мне очень нравилось приходить к ним, поскольку это было некоторое отражение того мира, который мы оставили в Харькове, благоустроенного, а главное, с электрическим освещением.

Меня приняли в кружок «Тимуровцев» при городском кинотеатре имени Пушкина. Я всю жизнь обожала петь, а там был хор. Мы выступали в госпиталях, школах, в клубах на торжественных заседаниях, а один раз нас даже записали на Челябинском радио. Членство в кружке давало право бесплатно посещать киносеансы, и мы, конечно, этим правом вовсю пользовались.

Мы с Эллой увлеклись почтовыми марками, и я собрала приличную коллекцию советских марок, начиная с 1917 года. У меня были довольно ценные даже по тем временам серии, например «Десятилетие взятия Перекопа», «Первая конная армия» и другие. Сейчас бы этим маркам цены не было, но я в 1950 году в один из приездов на каникулы в Канск, где мы тогда жили, в порыве непонятного альтруизма подарила свой альбом соседскому мальчику. До сих пор об этом жалею.

Мы, эвакуированные, не любили Челябинск, называли его «Ямой» («челяба» по-башкирски — яма) и мечтали о возвращении назад в наши родные города. Но сейчас я вспоминаю этот город с теплым чувством. Он принял и как-то обустроил огромное количество эвакуированных. По прошествии стольких лет я не очень хорошо его помню. В отличие от Харькова, где новое строительство велось, в основном, на окраине, в Челябинске в самом городе было возведено много новых зданий: импозантный Драматический театр, где в то время играл Московский Малый театр, внушительная гостиница и многоэтажные здания на проспекте Спартака, Главный почтамт на улице Кирова, много современных жилых домов.

Сразу же за городом находился очень живописный район бывших каменоломен, ставший загородным парком — зимой мы ходили туда кататься на лыжах, весной за подснежниками, черемухой.

Мы часто собирались во дворе двух пятиэтажных жилых домов для работников Наркомстроя и Малого театра, там мы играли в волейбол, круговую лапту.

Параллельно с нами собиралась группа ребят чуть постарше. В этой компании я запомнила двух сестер-красавиц, известных всему городу. Лина, старшая, была хрупкой, светло-пепельной блондинкой, бледной, загадочной. Ванда, младшая, была более приземленной — крупная, румяная, с рыжеватыми волосами. По-моему, все старшеклассники были влюблены в этих девочек. Из вздыхателей Лины я запомнила Мишу Садовского.

Одной из моих подруг была Светлана Бойченко, жившая на одной площадке с Катей Судаковой. Катя (теперь режиссер Екатерина Еланская) так и не знает, что у меня сохранились ее детские стихи:

«Посмотри на берег дальний,

Там за кромкою лесов

Ты увидишь храм хрустальный

И услышишь глас богов…»

И так далее в том же духе. Стихи мне так тогда понравились, что я взяла их у Светланы и вписала в свой альбом.

В Челябинске мне в первый раз понравился мальчик, он жил в нашем дворе во флигеле рядом с воротами и учился в нашей школе, только был на 1–2 класса старше. У него было очень красивое имя, его звали Семен Эммануэль.

В наш двор входили с улицы Кирова, а между ним и другим двором, выходившим на параллельную улицу, был разделявший их забор. Если идти к нам с улицы Цвиллинга, нужно было обходить целый квартал. Поэтому для сокращения пути мы наловчились перелезать через разделявший дворы забор. А это было совсем не так сложно, поскольку он был выполнен из половинок бревен, горизонтально уложенных в вертикальные пазы столбов.

Однажды поздно вечером, когда было совсем темно, я, возвращаясь домой, неожиданно столкнулась на заборе с человеком, перелезавшим его с другой стороны. Внезапность столкновения страшно меня напугала и произвела такое впечатление, что я стала думать о Семене (а этот человек на заборе был он), искать с ним встреч.

Семен входил в компанию сестер Лины и Ванды и, по-моему, был не равнодушен к младшей. Я же для него была слишком маленькой, он меня даже не замечал — лазает какая-то там девчонка по заборам.

Потом мы уехали в Канск, и я забыла о нем.

Самой близкой моей подругой стала Марина Дубинская, очень красивая девочка с черными влажными глазами и вьющимися каштановыми волосами, доставшимися ей от матери-гречанки. Маринин благоустроенный дом, с устоявшимся бытом, отдельная квартира, что тогда было большой редкостью, благожелательная обстановка — все это было для меня, как отдых от нашего тяжелого быта, домашних неурядиц. Как-то на Маринин день рождения нам подали самое распространенное тогда блюдо — картофельные зразы, но не из картофеля, отваренного в мундире, а из очищенного и только потом сваренного. Это было несомненным признаком зажиточности.

Следует отметить, в те голодные времена понятие гостеприимства значительно изменилось. Считалось нормой, когда хозяева садились за стол, не приглашая своих гостей, или ходить в гости со своим сахаром, никого им не угощая.

Маринина мама, Галина Николаевна, была общительным, простым человеком, заводилой на детских праздниках. Меня, провинциальную девочку, шокировала поставленная ею шарада на слово «трикотаж», когда трое мальчишек вначале прыгали и мяукали, потом, став на четвереньки, повернулись к публике задами — это обозначало букву «ж».

Мы возобновили знакомство с Мариной, когда я приехала в Москву поступать в институт. При встрече она обрадовано бросилась мне на шею, как будто не было четырех лет разлуки, будто мы не превратились из девчонок-подростков во взрослых девушек. Галина Николаевна отнеслась ко мне, как всегда, доброжелательно.

Нас с Мариной опять сблизили проблемы поступления в институт, но все кончилось и для нее, и для меня благополучно — она поступила в университет на археологический факультет, а я на архитектурное отделение Строительного института Моссовета. Потом мы много лет поддерживали с ней знакомство и потеряли друг друга только в шестидесятых годах.

Жизнь проходила в повседневных заботах и хлопотах, со своими горестями и радостями. Трагедия произошла в семье Кругляка. Яков Леонтьевич в эвакуации заболел туберкулезом и, очевидно, заразил своего племянника, пятилетнего Женечку, очаровательного мальчика, любимца всей семьи. Женечка заболел туберкулезным менингитом, и спасти его не удалось. Семья Кругляка была настроена против него, да и сам он считал себя виноватым в смерти малыша. Кончилось тем, что Кругляк заболел раком печени и вскоре умер.

Мы с мамой как-то навестили его перед смертью. Тяжко было видеть, как этот импозантный, уверенный в себе мужчина, умница, острослов, человек, содержавший, и к тому же очень безбедно, многочисленную семью, превратился в худого, с загнанным взглядом старика. Он пытался острить, держаться молодцом, особенно перед мамой, которая ему нравилась, но в его глазах виделась жуткая, смертная тоска.

У нас была знакомая, кажется, дальняя родственница, Фаня, невезучая нескладёха. Она все время что-то теряла, с ней постоянно что-то случалось. Однажды она умудрилась в бане обварить руки кипятком. Мама с тетей Любой звали ее по-еврейски «шлымазл» — несчастье, размазня. Муж Фани работал где-то снабженцем, в то время это была необыкновенно выгодная деятельность.

Как-то мама по каким-то делам пошла к ним в гости. Когда она подходила к дому, из окна второго этажа Фаня бросила ей в руки тушку гуся и сделала знак, чтобы мама скорее уходила. Оказывается, в доме шел обыск.

В то время гусь был необыкновенной ценностью. Холодильников не было и в помине (мы даже не знали, что это такое), а стояло лето. Мама срочно потушила гуся, шкурки перетопила — получился жир и шкварки. Фаня отказалась принять у нас гуся, мама еле уговорила ее взять хотя бы гусиный жир. Но Фаня на то и была «шлымазл» — на подходе к своему дому она споткнулась и разбила банку с жиром.

Мы постепенно приспосабливались к нашим непростым бытовым условиям. Самыми тяжелыми для нас были проблемы мытья и одежды. Воду мы носили кастрюлями в лучшем случае из колонки во дворе, в худшем — из квартир наших знакомых с соседней улицы. В баню мы ходили редко — туда надо было полдня простоять в очереди и, кроме того, там было очень грязно. Поэтому мы мылись обычно дома в тазах: вначале мыли верхнюю половину тела до талии, а затем — нижнюю, от талии. Использованную воду не выливали — в ней мы стирали, мыли ею полы.

Мы никак не могли избавиться от вшей. После каждого мытья головы, это был ритуал, мокрые волосы вычесывались на газету частым гребнем. По-моему, педикулезом во время войны была заражена вся страна. Всюду висели плакаты с советами, как бороться с этими насекомыми. Помню плакат с рисунком, где вошь была изображена крупным планом, со всеми деталями. Окончательно победить педикулез нам удалось только в Канске, когда мы имели возможность пользоваться душем при артистических уборных расположенного рядом с нами клуба имени Дзержинского.

Хуже всего было с одеждой, которую мама, единственная в семье умевшая шить, перекраивала, переделывала, надставляла. Даже до войны в нашей семье одежда была проблемой, а в эвакуации, тем более. В анналы семейных преданий вошла история маминого зимнего пальто, которое было куплено еще в Хабаровске. Оно было элегантное, хорошо сшитое, предназначенное на экспорт то ли в Китай, то ли в Японию. Темно-синее, с очень большим, модным тогда, стоячим котиковым воротником, шалью спускавшимся к талии, где оно застегивалось на одну огромную пуговицу, это пальто маме необыкновенно шло. Проносив его какое-то время, мама перелицевала пальто по старым швам, а за год до войны перекрасила его в черный цвет и опять отдала сшить на лицевую сторону. Уже в Челябинске пальто перелицевали опять уже в черном варианте и, таким образом, оно приобрело свою четвертую жизнь.

Мы с Эллой донашивали модернизированную мамой старую одежду, в качестве выходного наряда нам сшили из привезенного с собой отреза фланели по синему в белый горошек платью. Мы носили их с белыми воротничками, было очень нарядно.

Жизненный опыт показал, что отрезы были самым верным средством вложения денег. В дни лихолетий, так часто обрушивающихся на страну, деньги были ничто, золото и драгоценности тоже обесценивались, и только отрезы были капиталом. Их можно было в случае нужды продать, выгодно обменять на продукты. Количество отрезов в семье свидетельствовало об уровне ее благосостояния. За отрезами внимательно ухаживали — проветривали, спасали от моли, их давали в приданное.

Мама с тетей Любой хранили отрезы на случай самой крайней нужды. Потом из одного вывезенного нами отреза мне сшили, когда я уезжала из Канска в Москву учиться, демисезонное пальто. А другой отрез отличного серого шевиота, привезенный папой еще в 1936 году из командировки во Владивосток, проделал с нами путь из Хабаровска в Харьков, затем в Челябинск и Канск, где в 1952 году был преподнесен мне в качестве свадебного подарка. Отрез уехал вместе с нами в Москву, и мы сшили из него мужу костюм.

Если проблему платья мы как-то худо-бедно решали, то с бельем у нас была просто катастрофа. В школе все время то происходили медосмотры, то нам делали какие-то уколы. Для этого нужно было раздеваться, и для меня было мукой показывать свое латаное, застиранное, убогое белье. Хотя мальчики, несмотря ни на что, не оставляли меня своим вниманием, комплекс бедной, дурно одетой девочки отравлял мне жизнь.

Мама с тетей Любой прикладывали максимум усилий, чтобы мы не голодали, чтобы хоть как-то прилично выглядели. При этом мама всегда была главной опорой нашего семейства. Моя мужественная мама в четырнадцать лет, когда умерла бабушка, повела хозяйство семьи, включающей отца, двух старших братьев и маленькую болезненную Любу, которой она заменила мать.

Моя мама умела все: готовить, убирать, шить, устраивать дела, договариваться с людьми. Высшее образование она получила только благодаря своей непоколебимой уверенности, что всего можно при желании добиться. Когда в 1921 году объявили набор в Харьковский университет, мама подала документы, хотя для поступления ей не доставало одного класса гимназии: принимали только окончивших VII классов, а у мамы было всего — VI. На мой вопрос, как у нее это получилось, она ответила, смеясь: «Доставила в имевшуюся справку одну палку, и меня взяли»

Мама всегда была со вкусом одета, поскольку умело перешивала старые платья, оставшиеся от бабушкиного гардероба. Многим по тому времени это не нравилось, и на последнем курсе ее вычистили из Университета за «мелкобуржуазное происхождение». Нашли «буржуя» — дедушку, бедного еврейского портного, вдовца, обремененного многочисленным семейством. Но мама не из тех, кто отступает от поставленной цели, — институт она закончила экстерном.

Моя мама всю жизнь чувствовала себя ответственной за Любу, только благодаря ей Любе с Эллой удалось выехать из Харькова. Это мама нашла нам в Челябинске относительно приличное жилье, это мама была основным добытчиком в нашей семье, работая в трех местах. А когда у Эллы в самом начале месяца вытащили все продовольственные карточки, мама устроила так, чтобы нам хлеб заменили крупой «геркулес», и мы смогли тогда набить ею обе штанины кальсон. Это от мамы в наследство досталась мне уверенность, что в принципе всего можно добиться, нужно только правильно выбрать для этого метод и применить соответствующие усилия.

А ведь маме в начале войны было только 37 лет, она была молодая женщина, очень нравящаяся мужчинам и умело этим пользующаяся. Думаю, жизненную энергию, необходимую для борьбы за существование, она получила от своих еврейских предков, которые просто не смогли бы без этого сохраниться, выжить при всех напастях, которые сваливались на бедные головы этого народа.

Все наши трудности и невзгоды были ничем по сравнению с тем, что происходило на фронте — наши войска отступали, враг дошел уже до Волги. Сводки военных действий были неутешительными.

Мы очень волновались за дядю Йосю. Последнее письмо пришло от него в самом начале осени из Ростова-на-Дону после первого освобождения этого города от вражеских войск. Но потом Ростов был опять сдан немцам, и до конца войны от дяди Йоси не было никаких вестей. (Зато после войны он неожиданно явился на Девичью улицу в квартиру, где они раньше жили, чтобы узнать, где его жена и дочь, но к своему удивлению и радости нашел там и тётю Любу, и Эллу, которые к тому времени уже вернулись в Харьков.)

Связь с папой мы потеряли в начале войны. В 1940 году его адвокат Кругляк добился пересмотра уголовного дела, и отец по этапу был отправлен из Канска, где он жил как «расконвоированный заключенный» (было такое парадоксальное явление ГУЛАГа, когда человек считался заключенным, но жил за пределами лагеря без охраны, работал где-нибудь по найму, но не имел паспорта, не имел права покидать места жительства и должен был 2 раза в месяц отмечаться в милиции), в Хабаровск, где он был арестован в 1937 году и где состоялся суд по его делу.

В июле 1940 года по ходатайству адвоката Кругляка уголовное дело отца было пересмотрено. В Приговоре 1937 года указывалось, что отец «проводил подрывную работу в системе потребкооперации: путем составления и одновременно добивался заниженных планов принятия по товарообороту, зная о плохой работе потребкооперации (растраты, хищения, порча продуктов, неравномерный завоз), представлял заключения руководству о положительной работе потребкооперации» (орфография «Приговора Специальной коллегии Дальневосточного краевого суда в г. Хабаровске от 21–22 июля 1937 г.») Отец по статье 58-7 УК Российской федерации был обвинен во вредительстве и получил срок 8 лет лишения свободы. После того, как папин адвокат Кругляк добился пересмотра дела, Определением Судебной Коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 16.07.40 г. обвинение было переквалифицировано на статью III УК СССР. Судья признал, что в действиях отца не было злого умысла, что они являются только результатом халатного отношения к своим обязанностям. Отец был приговорен к двум годам лишения свободы, и его нужно было бы немедленно освободить, поскольку к этому времени он уже отсидел около трех лет.

Но НКВД не то учреждение, которое так легко отдает того, кто уже попал к нему в лапы. Решение вторичного суда было опротестовано, дело отца отправили на пересмотр, и он Особым Совещанием (пресловутой тройкой) НКВД СССР 27.12.41 г. по статье СОЭ (социально опасный элемент) был приговорен к 5 годам заключения в лагере.

Начало войны застало отца в лагере в Хабаровске, и он стал добиваться перевода обратно в Канск, где находился до того, как был отправлен в Хабаровск для пересмотра дела. Он опасался, что в войну вступит Япония, и тогда НКВД по отработанной на западе практике уничтожит всех политических заключенных на Дальнем Востоке.

Согласно решению Особого Совещания в апреле 1942 года у него истекал срок заключения. Постановление об освобождении застало отца уже в Лагерной зоне близ города Канска. Пришло оно во второй половине дня 6 мая, и отец сразу же стал оформлять бумаги. Пока суд да дело, наступил вечер, ему предложили переночевать в лагере и утром отправиться в город. Но отец не согласился остаться в зоне ни на один лишний час. В рваной телогрейке, старой ушанке, в «бахилах» пятого срока, под дождем он пешком отправился в Канск. Пока он одолел 9 километров, стало совсем темно. В одиннадцатом часу вечера он ввалился в дом к своим бывшим хозяевам, где когда-то жил на положении «расконвоированного заключенного».

Хозяева помнили, что было письмо от жены: «Вот лежало за божницей, да куда-то подевалось, кажется, было из Челябинска». И отец на всякий случай написал маме в Челябинск на Главный почтамт до востребования. Но ведь именно там работала тетя Люба!

Однажды в конце мая я одна была дома, когда прибежала необыкновенно взволнованная тетя Люба с письмом отца в руке. Мы с нетерпением ждали возвращения мамы с работы. Как она, бедная, плакала, читая письмо, моя мужественная мама. Пришедшее письмо почему-то не имело начала, мы не понимали, куда оно делось. Оказывается, письмо получилось слишком длинным, и отец его отправил в двух конвертах. Начало письма мы получили только через три дня. Мы были счастливы — после всех доставшихся ему испытаний отец жив и даже на свободе.

Удивительно устроен человек. Поистине, вера иррациональна! Несмотря на те несправедливости, жестокости, которые власть сотворила с папой, дядей Йосей, со многими нашими родственниками и знакомыми (никто из нас никогда не верил, что они в действительности были «врагами народа»), я по-прежнему искренне любила советскую власть, ее вождей и, конечно, самого лучшего друга детей всех народов, дорогого Иосифа Виссарионовича Сталина. Я все также обожала распевать чудесные Советские песни, любила маршировать под бравурную музыку плечом к плечу, выказывая преданность светлым идеалам социализма, неизменно участвовала в речёвках, славящих самый справедливый в мире Советский строй и руководителей партии, тратящих все силы на борьбу за счастье детей, за лучшее будущее всех народов.

И это, несмотря на то, что маленькая, сама была свидетелем страшного голода на Украине в начале тридцатых годов — результата коллективизации, когда нас боялись выпускать одних гулять, потому что воровали «на мясо» детей.

Наша домработница Поля, показывая страшные шрамы от вызванного голодом фурункулеза, говорила радостно, что ей повезло, потому что когда у них отобрали все зерно и весь скот, ее сестренки и братишки, мать, отец, бабушка с дедушкой — все умерли от голода, и из многочисленной семьи она выжила одна.

А в 1937 году в Харькове наш «новый» дом для ответственных работников по утрам не досчитывался то одного, то другого жильца, исчезнувшего за ночь. А потом на помойке мы находили какие-то книги с вырванными страницами, чьи-то разорванные письма без адресов.

Я помню, как мы на уроках дружно заклеивали в учебниках портреты вождей, которым вчера еще поклонялись, которых вчера еще славили на всех углах, а сегодня они стали врагами народа. Я искренне верила, что все это временно, что справедливость восторжествует.

И ведь я не одна была такой. Власти, благодаря невиданной по масштабам идеологической обработке сознания населения, умело подменили служение своим личным интересам, своим непомерным амбициям, благородным служением отчизне, народу. Выросло целое поколение, воспитанное советской пропагандой, свято верящее в лучезарные идеалы коммунизма, в справедливость советского строя, искренне готовое отдать жизнь за великую партию, за любимого Сталина. Это поколение чистых, мужественных мальчиков полегло в первые месяцы войны, расплатившись своей жизнью за ошибки своих любимых вождей. Сгинули эти отважные мальчики без следа, даже не успев оставить потомства. Ветер гуляет над их безымянными могилами, а матери, единственные, хранившие память о них, ушли из жизни. Я думаю, среди этих мальчиков был и мой не встреченный суженный.

И только осколки этого поколения, воинственные старички и бабульки, не растерявшие до сих пор своих идеалов, по-прежнему собираются под красными знаменами, защищая от покусителей постулаты своей веры.

Поистине, вера иррациональна!

Мое же прозрение как-то наступило вдруг. Это было уже после войны. Кругом много говорилось о наших необыкновенных успехах в сельском хозяйстве, в промышленности, а я думала, как мне не везет — то, что меня окружает, из рук вон плохо, а ведь где-то дела идут хорошо. И вдруг какая-то пелена спала с моих глаз: я поняла, что плохо везде, а если говорят, что где-то хорошо, то это обман, наглое вранье.

И это видение реальной действительности наступило уже навсегда, развилась типично советская привычка в любой официальной информации видеть скрытый подтекст.

Наша с мамой Челябинская эпопея заканчивалась. Летом мы отправились в Канск в отпуск, а через год, когда я окончила шестой класс, перебрались к отцу совсем.

Маму тревожило, что тетя Люба с Эллой оставались одни, они хуже нас были защищены от жизненных перипетий. А в Канске нас ждала совсем другая жизнь, более устроенная и сытая. Папа работал в Управлении «Краслаг», одном из подразделений ГУЛАГ’а, начальником юридического бюро и был неплохо обеспечен продуктами. Мама стала членом Коллегии адвокатов, прилично зарабатывала и имела возможность регулярно помогать деньгами тете Любе с Эллой, которые 1945 году вернулись в Харьков. Мы этого сделать не могли, так как папе, бывшему политическому заключенному, запрещалось проживать в крупных городах.

В Канске я окончила школу и уехала в Москву поступать в институт. Мои родители остались одни.

В 1956 году отец был реабилитирован, и я перестала быть дочерью «врага народа». А еще через два года папа с мамой переехали в Подмосковье. В 1994 году я оформила документы и получила статус «жертвы политических репрессий».

Но это уже совсем другая история.

Мои родители

Теперь, очевидно, стоит рассказать о моих родителях. Мой отец родился в Каховке и вырос в многодетной семье. Его родная мать — белокурая красавица в двадцать семь лет умерла от чахотки, оставив сиротами четверых детей. Папа рассказывал, что бабушка была такой красивой, что, когда они с дедушкой приходили в кафе, публика постепенно перемещалась поближе к их столику.

Овдовев, дедушка женился во второй раз. От этого брака у него тоже было четверо детей.

Когда я спросила у папы, кто по специальности был дедушка, то отец, слегка замявшись, ответил, что он был мелким чиновником. Но гораздо позже выяснилось, что дедушка был довольно богатым маклером на зерновой бирже и, кроме того, сам занимался через посредников скупкой зерна у крестьян. Поэтому его доходы были неровными: то густо, то пусто. Но, тем не менее, имея восемь детей, жили в собственном доме с садом, держали кухарку и прислугу «за всё». Платили им по одному рублю в месяц при хозяйских харчах. Когда я спросила, почему платили так мало, папа ответил, что по тем временам это было не так уж мало, поскольку пять рублей тогда стоила дойная корова.

У дедушки был хороший слух, и он отлично играл на скрипке. Зато бабушка была совершенно лишена музыкального слуха. Мой отец пошел в неё, и в жизни ни одной песни не смог спеть правильно, хотя любил петь. Самой любимой песней у него была «Каховка», и он часто напевал её, отчаянно фальшивя.

Мачеха, очевидно, уделяла мало внимания старшим неродным детям. Отец рассказывал, что он в каждом классе гимназии сидел по два года и за восемь лет окончил только четыре класса. Но зато он в семь лет переплывал Днепр.

Отец очень любил читать и те деньги, которые ему давали в гимназию на завтрак, он тратил на книги, в частности на выходившие регулярно в бумажных обложках выпуски с приключениями знаменитого сыщика Ната Пинкертона. Когда я стала взрослой, папа говорил мне о полезности такой литературы, которая, несмотря на не совсем высокие художественные достоинства, развивает у детей охоту к чтению.

В шестнадцать лет отец ушёл из дома и уехал в Мариуполь, где поступил работать приказчиком к своему дяде Тимофею — купцу, торгующему мануфактурой.

Уже в советское время отец получил высшее образование, хотя не имел среднего, поскольку окончил только четыре класса гимназии. Вместе с тем, он был начитанным юношей, умеющим четко и ясно, на хорошем русском языке излагать свои мысли, а главное, обладающим великолепным чувством юмора. Это позволило ему впоследствии стать неплохим юристом.

В Харьковский университет отец попал по разнарядке, как боец Красной армии. Зная его скептическое отношение к большевикам, я спросила: «А каким образом тебя занесло в Красную армию?»

Передаю его рассказ, как я его запомнила.

Ехали они с другом Алёшей из Мариуполя в Херсон. На поезд налетели зеленые. Поставили всех мужчин вдоль вагонов и объявили:

— Или вы идете с нами, или под расстрел!

Пришлось идти воевать в отряд зеленых. В одном из боёв, белые их разбили. Поставили всех пленных в ряд на опушке перед лесом и объявили:

— Или идёте воевать с нами, или расстреляем!

Какое-то время отец воевал в Белой армии. Под Царицыном они потерпели поражение от красных. Всех поставили в одну шеренгу. Пленных офицеров вызвали вперёд и тут же перед строем расстреляли. Рядовым бойцам предложили: или идти в Красную армию, или тоже под расстрел.

Так мой отец стал бойцом Красной армии.

Поскольку он был грамотным, хорошо говорил и неплохо писал, его взял к себе для работы в штабе командарм Дыбенко.

Однажды к ним для переговоров приезжал Махно, с которым красные тогда «дружили». Отъезжая обратно, батька «по ошибке» прихватил вагон муки. И отца, как имеющего дар убеждения, послали к Махно вызволять этот вагон.

К самому Махно отца не пропустили, а принял его начальник контрразведки, знаменитый своей жестокостью Лёва Задов, в прошлом довольно известный одесский поэт.

Выслушав претензии красных к Махно, Задов сказал отцу:

— Если хочешь жить, сделай так, чтобы я тебя больше не видел.

Отцу, естественно, ничего не оставалось, как только быстрее ретироваться.

Когда он прибыл в свой штаб, Коллонтай, жена и соратница Дыбенко, а по существу его заместитель, раскричалась:

— Вот, посылают мальчишек! Сама поеду!

Взяла с собой секретаршу с пишущей машинкой; все они погрузились в пролётку, запряженную лошадью, и поехали на переговоры к Махно.

Вернулась Коллонтай одна, пешком, без секретарши с машинкой, без пролётки с лошадью, ну и, конечно, без муки.

Окончание Гражданской войны застало отца в Харькове. В это время в 1921 году был объявлен первый при Советской власти набор студентов в Харьковский университет. И отец при демобилизации получил направление туда на учебу. Он поступил на юридический факультет, где и встретился с мамой.

Они полюбили друг друга, поженились, и в результате родилась я.

Папа успешно работал юристом в Главном управлении «Укоопспилки» (Управлении союза потребительских коопераций), мама растила меня. Когда построили ведомственный жилой дом, нам дали на втором этаже две комнаты в трёхкомнатной квартире.

В 1934 году столицей Украины стал Киев, и туда переехало Главное Управление «Укоопспилки». Папа уехал пока один, а мне сказали, что мы тоже поедем в Киев, когда ему выделят квартиру.

Я уже писала выше, что отец, поссорившись с женой Постышева, руководителем «Укоопспилки», завербовался на Дальний Восток и поселился в Хабаровске, где стал работать в «Далькрайсоюзе» — аналогу украинской «Вукоопспилки». Он всю последующую жизнь считал, что это его спасло, поскольку, когда в 1937 году Сталин начал атаку на украинскую интеллигенцию, все его сослуживцы были расстреляны.

На Дальнем Востоке сталинский пресс был не таким сильным, как в Киеве, и папа получил «только» 8 лет лагерей. А после пересмотра дела ему сократили срок до 5 лет.

Выйдя из лагеря без единого зуба и с открытой формой туберкулёза лёгких, отец поселился в городе Канске, где стал работать начальником Юридического бюро.

В 1943 году мы с мамой переехали к нему в Канск, где я окончила среднюю школу и в 1947 году уехала в Москву. Там я поступила в Строительный институт Моссовета. Более подробно я пишу об этом в главе «Мои университеты».

После развенчания «культа личности Сталина» отец был реабилитирован, они с мамой вышли на пенсию и переехали в подмосковную Шереметьевскую, где недалеко от станции купили полдома.

У них с мамой была отличная старость. В Москве жили мы с мужем и нашим сынишкой. Родители получали приличную «хрущёвскую» пенсию и даже иногда могли позволить себе подкинуть нам деньжат. На всё лето внук вместе с домработницей переезжали к ним на дачу, а мы с мужем каждый день приезжали после работы. У родителей появился круг друзей. Мамин брат — дядя Марк, отсидев 10 лет в Воркутинском лагере, вначале переехал к ним в Канск, а после реабилитации — в Москву. Каждое лето они с женой Катюшей и их сыном Юрой снимали в Щереметьевке дачу. Вечером все обычно собирались у моих родителей на террасе, где до позднего часа играли в «преферанс». Часто на дачу приезжала мамина ещё гимназическая подруга Маруся, а также папины сёстры — тётя Яся и тётя Сана с семьями.

Отец дожил до 76 лет, пережив маму. Незадолго до смерти он мне говорил: «Какое же лошадиное здоровье было у меня, если я три раза болел тифом — один раз сыпным и два раза брюшным, перенёс три инфаркта, имел открытую форму туберкулёза лёгких, один раз болел цингой и два раза пеллагрой, и всё-таки дожил до моего возраста».

Моя мама родилась в украинском городе на Днепре — Екатеринославе, который после Октябрьской революции был переименован в Днепропетровск. Мамин отец, как и два его брата, были мужскими портными, получившими образование в Париже. У всех них на стене в огромной раме висел красивый диплом, написанный на французском языке. Это была довольно образованная еврейская семья, не очень патриархальная и даже, можно сказать, достаточно эмансипированная.

После знаменитого еврейского погрома 1905 года, кровавого и жестокого, отец мамы и его младший брат Матвей со своими семьями эмигрировали в США и поселились в Нью-Йорке. Там дедушка стал прилично зарабатывать. Старший его сын — дядя Марк пошёл в школу. В классе его посадили за одну парту с мальчиком-ирландцем, и дядя потом всю жизнь говорил по-английски с ирландским акцентом.

Пятилетний Яша и двухлетняя мама сидели дома при бабушке, которая почти сразу после переселения в Америку родила ещё одну дочурку — младшую мамину сестру Любочку. У дедушки было достаточно работы, держали чернокожую прислугу. Семья материально жила очень неплохо, но отца безумно мучила тоска по России. Не выдержав ностальгических настроений, дедушка настоял, чтобы семья вернулась на родину.

Но, после их приезда они поселились уже не в Екатеринославе, а в Харькове, где к этому времени жил младший брат отца — дядя Яша и, главное, никогда не было еврейских погромов. Брат дедушки Марк остался в Америке.

В советское время иметь паспорт, где, как у тёти Любы, в графе «место рождения» стояло — «Нью-Йорк», считалось, чуть ли ни преступлением, за которое можно было жестоко поплатится. И поэтому, когда у тёти Любы удивлённо спрашивали: «Вы что родились в Америке?», она спокойна отвечала: «Что вы! Нью-Йорк — это маленький городок на Украине, так же, как и Париж, Прага, Москва».

В 1917 году от рака желудка умерла бабушка, и четырнадцатилетняя мама вынуждена была взять на себя заботу обо всей семье, а маленькой Любочке она просто заменила мать.

Мама стала идейным руководителем всей семьи. Это по её настоянию все четверо детей её отца — бедного еврейского портного реализовали право получения высшего образования, которого были лишены при царской власти. В университете мама повстречалась с папой, они влюбились друг в друга и после окончания курса поженились.

Мама стала очень даже неплохим юристом. А когда она после переезда в Канск занялась адвокатской деятельностью, то считалась у местного населения лучшим защитником: к ней всегда была очередь из клиентов, жаждущих её услуг.

Отдельно хочется рассказать о дяде Яше — самом младшем брате маминого отца. Он так же, как и его братья, был мужским портным, получившим образование в Париже. Это у него в гостиной я видела огромный, в полстены диплом на французском языке. Они с женой — тётей Цилей проживали в маленьком одноэтажном домике на Гражданской улице, которая до революции называлась Мещанской.

Улица, замощённая булыжником, круто спускалась от Пушкинской, по которой ходил трамвай, к улице Чернышевского, идущей вдоль реки. Но только уже не такой вонючей, как Лопань, а более глубокой и широкой — Харьков, на которой стояла питающая энергией город электростанция.

Домик был одноэтажный, кирпичный, он занимал угол обширного двора, отделённого от улицы примыкающими к углу дома металлическими въездными воротами с калиткой. Очевидно, этот домик — «крошечка в три окошечка» — был когда-то дворницкой. Напротив домика по другую сторону ворот размещался дворовый туалет. А в самом доме не было никаких удобств. В тёмной кухоньке в углу стояла огромная деревянная бочка, которую приходящая домработница наполняла вёдрами, набирая воду из специального крана, торчащего во дворе из стены туалета. За бочкой и под ней водились мокрицы, которых я ужасно боялась. За 2–3 года перед началом войны в дом провели воду, в бывшей кладовой устроили туалет со смывом, под окнами поставили батареи центрального отопления. Быт в доме стариков значительно облегчился. Но больше всего я была счастлива, что убрали бочку для воды с её мокрицами.

В доме были две комнаты — угловая квадратная гостиная в два окна на улицу и одно окно во двор, а за ней узкая спальня с одним окошком в торце.

Двор образовывал замкнутое каре, в глубине которого стоял презентабельный трёхэтажный особняк с просторным балконом над центральным входом. Дом «под завязку» был набит жильцами. В комнате с балконом на втором этаже проживала многодетная семья, «милые мальчики» которой развлекались тем, что писали на головы людей, входящих в дом. После скандалов, поднимаемых пострадавшими, мальчишки угомонялись. Но спустя какое-то время всё начиналось сначала. Видно для этих деток писание на головы прохожим было способом жизненного самоутверждения.

После того, как наша домработница Поля вышла замуж за соседа, мама договорилась со своими дядей и тётей, что я после школы буду приходить к ним, обедать, делать уроки. А ко времени возвращения её с работы, приходить домой. Иногда, когда вечер у мамы был чем-то занят, я оставалась у дяди Яши и тёти Цили ночевать. У нас в доме кровати и диваны имели современные матрацы, и только у тёти Цили на кроватях лежали высокие, необыкновенно мягкие пуховые перины, а укрывались спящие — тёплыми пуховыми одеялами.

Когда в 1938 году посадили дядю Йосю, тётя Люба стала тоже подкидывать Эллу своим дяде и тёте. Они никогда не имели своих детей и к нам, своим двоюродным внукам, относились, как к родным. Поскольку у меня никогда не было ни бабушки, ни дедушки, а мне очень хотелось их иметь, я стала маминых дядю и тётю звать «дедушкой» и «бабушкой», а вслед за мной их стала так звать и Элла.

Я только потом, став взрослой, сумела по достоинству оценить этих людей. В доме мы никогда не были свидетелями ссор или просто повышения голоса. Старики относились друг к другу очень предупредительно. Дядя Яша по прежнему работал — кроил материю на столе в большой комнате или строчил на стоявшей в углу швейной ножной машинке. Тётя Циля занималась хозяйством. Когда у дяди шла примерка, в проходную комнату не разрешалось входить. И мы с Эллой, как правило, сидели в спальне, а тётя Циля у себя в кухне тихо занималась хозяйством.

Раз в неделю тётя Циля ездила трамваем на Благовещенский базар и покупала там провизию. В магазинах в то время не было в продаже ни мяса, ни рыбы, ни колбасных изделий, и тётя Циля всё это покупала на базаре у своих проверенных продавцов. В доме никогда мы не слышали разговоров о том «кошерная» или нет пища. Да мы с Эллой в то время даже не знали этого слова. Но сейчас я припоминаю, что в доме дяди и тёти никогда не было свинины. Тётя Циля, как всякая еврейская женщина, была приучена к тому, что нужно экономить. Она часто покупала на базаре целиком очень дешёвые бараньи головы и готовил из них и супы, и жаркое, и холодцы. Иногда покупались куры, из лап, крылышек и шей которых тоже делали холодец. У них в доме, кстати, как и у мамы с тётей Любой, мы с Эллой никогда не слышали разговоров об антисемитизме, или вообще об еврействе.

Но я помню, что в большой комнате на подоконнике окна во двор стояла коробочка, в которую всю неделю складывались пятнадцатикопеечные монетки. Рано утром в пятницу тётя раскладывала их на наружном подоконник этого же окна. У тёти был свой круг нищих, которые заходили во двор и брали эти монетки. При этом, насколько я помню, нищие очень часто были по виду совсем нееврейского происхождения.

Конец стариков был трагическим. Уже после войны мы узнали, что тётю с дядей сумели пристроить с собой в эшелон их друзья — супруги Мациевские. Но по дороге на вокзал тётя Циля упала и сильно расшибла ногу. Она категорически отказалась ехать в эвакуацию, и они с дядей от вокзала вернулись домой. Немцы, как и всех, не уехавших из города евреев, расстреляли их во рву за Харьковским тракторным заводом.

После окончания войны в мой первый же приезд в Харьков, я пошла посмотреть, что сталось с домиком стариков. От него сохранился только фундамент. Жильцы примыкавшего к нему соседнего дома сделали на этом месте террасу, пробили в стене дверь и поставили по краю металлическое ограждение. Я пришла туда под вечер, когда уже спала жара. Новые хозяева сидели вокруг стола под большим солнцезащитным зонтом и распивали там чай.

Сёстры отца

1

Раз уж зашла речь о родственниках отца, то следует рассказать о его сёстрах.

Старшая сестра Раиса Михайловна, по-домашнему тётя Яся, голубоглазая блондинка, унаследовала красоту матери. Она была устремлённой честолюбивой девушкой, мечтала о высшем образовании. В Каховке, где она жила с отцом и мачехой, не было классической гимназии для девочек, и тётя Яся переехала жить в Мариуполь к дяде Тиме, брату покойной матери.

О дяде Тимофее следует сказать отдельно — он был огромного роста, могучего телосложения. Когда в Мариуполь приезжал на гастроли знаменитый Поддубный, то, выступая в цирке, он вызывал желающих из публики бороться с ним. По семейной легенде дядя Тима, не только боролся с Поддубным, но даже якобы выиграл у него.

У дяди Тимы не было своих детей, и они с женой привязались к тёте Ясе, как к дочери. Окончив в Мариуполе с Золотой медалью классическую гимназию, тётя Яся уехала в Харьков и поступила там на Бестужевские курсы, дающие возможность получения в России высшего образования женщинам, которых тогда не принимали в университеты. В то время это был очень мужественный поступок. Но обучение было платным, а денег для этого не хватило, так как дядя Тима умер. Поэтому тётя Яся, чтобы собрать денег, на время оставила курсы и поступила гувернанткой к пятилетнему сыну знаменитого харьковского фабриканта-кондитера Жоржа Бормана. По её рассказам, мальчик был психически неполноценным. Думаю, что быть гувернанткой у такого ребёнка — нелёгкая служба.

На лето всё семейство Жоржа Бормана уехало в Кисловодск, взяв с собой и гувернантку. Там в Кисловодске тётя Яся познакомилась со своим будущим мужем Александром Ивановичем Цинцинатором, известным московским адвокатом старше её почти на 15 лет. Они влюбились друг в друга. Я запомнила фотографию, где тётя в амазонке и шляпе с огромными полями вместе с женихом сняты в Кисловодске верхом на великолепных лошадях. Выглядела тётя необыкновенно красивой.

В семье существовала легенда, что якобы, когда тётя Яся со своим вторым мужем, будучи в Париже, проходили по улице Риволи, им навстречу из фотоателье выскочил его хозяин и стал умолять тётю сфотографироваться. Тётя отказывалась, и тогда хозяин ателье посреди тротуара с простёртыми вверх руками бросился перед ней на колени. Пришлось согласиться. После этого огромный портрет моей красавицы-тёти долго висел в витрине фотоателье.

После возвращения из Кисловодска, тётя Яся оставила службу гувернантки и вернулась на Бестужевские курсы. Александр Иванович ждал её. Через полтора года после знакомства, когда она получила диплом врача, тётя оставила Харьков и уехала в Москву. Они поженились и стали жить в квартире Александра Ивановича в Старо-Конюшенном переулке. В 1918 году у молодых супругов родился сын Игорь.

Зима 18–19 года была тяжким испытанием для москвичей. Город находился в деникинской блокаде, население вымирало от голода и холода, зверски свирепствовала ЧК.

Летом 1919 года Александр Иванович отправил беременную жену с маленьким сынишкой в Архангельск, там им заранее были куплены билеты на пароход, отплывающий в Швецию. Я не знаю, что задержало Александра Ивановича, но он должен был приехать позже, и тётя с маленьким Игорем отправилась в плавание без мужа.

В пути их сильно болтало, пароход подвергался бомбёжкам, и поэтому беременная тётя Яся в истерическом состоянии при первой же возможности сошла с судна и по суше вернулась в Архангельск. В мае 1920 года она родила дочь Таню.

Девочка родилась здоровенькой, но с огромным недостатком: на лице у неё были две огромные плоские ангиомы — родимые пятна красного цвета, занимающие нижнюю половину обеих щёк. Тётя вспомнила, что когда была беременной, ей пришлось наблюдать очень сильный пожар. Она, стоя у окна, в ужасе прижала обе руки к щекам.

Не знаю, насколько это достоверно с научной точки зрения, но кумушки и знахарки объясняют именно этим происхождение пятен на лице моей кузины.

Эти уродливые пятна, естественно, отразились на всей её дальнейшей жизни — Таня никогда не была замужем, и у неё даже не было никаких романов. А между тем, если бы ни эти ангиомы, сестра была бы красавицей: у неё, как и у матери, были великолепные густые светло русые волосы в сочетании с яркими голубыми глазами, чудный овал лица, прекрасная чистая кожа, отличная фигура.

Думаю, что сейчас медицина нашла бы возможность избавить мою сестру от уродующих её пятен путём пластических операций с пересадкой кожи. Но тогда врачи были бессильны. Я даже знаю, что в середине двадцатых годов тётя возила дочь в Париж, но и там ей не могли ничем помочь.

Тётя Яся стала работать в Москве детским врачом, Александр Иванович был преуспевающим юристом. Жили по тем временам совсем неплохо, держали прислугу. Но тетя Яся в процессе работы познакомилась с Алексеем Сергеевичем — главным педиатром Москвы. У них завязался серьёзный роман, и оба оставили свои семьи.

Детей поделили: Танюшка осталась с отцом, а Игоря мать взяла в новую семью. Они были интеллигентными людьми, и семьи поддерживали добрые отношения.

Алексей Сергеевич имел славу выдающегося педиатра и лечил детишек большинства вождей страны, в том числе и великого «хозяина» страны, как его называли — «любимого вождя всех трудящихся» товарища Сталина. Муж тёти Яси владел многими семейными тайнами, которыми простодушно делился с домашними. Так, например, он рассказывал, что у сына вождя — Васи такой вспыльчивый неуправляемый характер, что его и младшую сестрёнку Светлану пришлось поселить в отдельных квартирах, чтобы оградить девочку от агрессии брата.

Не знаю этот ли факт, или Алексей Сергеевич просто попал под общий каток репрессий вождя, решившего убрать всю старую интеллигенцию, заменив её новой, выросшей и воспитанной в традициях божественного почитания «добрейшего обожаемого отца всех народов страны», но только муж тёти Яси был арестован, а чуть позже расстрелян, как «вредитель-враг народа».

Тёте Ясе повезло, что их брак не был зарегистрирован, и по этапу вслед за мужем пошла не она, а его первая жена, с которой он не успел оформить развод.

А меньше, чем через год нелепо от тривиального аппендицита погиб Игорь, красивый успешный юноша. Ему сделали срочную операцию перед самыми майскими праздниками, в хирургическом отделении дежурил только один врач и, очевидно, из-за праздничной перегрузки персонал просто проглядел ухудшение состояния юноши. Когда после праздников к нему подошли врачи, оказалось, что у него начался сепсис. Пенициллина тогда ещё не было, и талантливый, подающий большие надежды красавец Игорь погиб.

Я его хорошо запомнила с тех пор, как мы по дороге в Хабаровск останавливались в Москве, и Игорь учил меня играть одним пальцем на рояле «барыню». Поэтому, когда мы на обратном пути опять остановились в Москве, я спросила: «А где Игорь?» Тётя Яся разрыдалась, а меня увели в другую комнату. Когда мне объяснили, что Игорь умер, мне стало нестерпимо жалко этого красивого, стройного юношу, и я тоже расплакалась.

Тётя Яся осталось совершенно одна. Она очень тяжело переживала потерю мужа и сына, и на семейном совете решили, что Таня переедет жить к ней. Страдающая комплексами из-за своего уродства девочка была зажата, плохо училась. Но Раиса Михайловна наняла учителей, и Таня довольно прилично закончила школу, после окончания которой поступила в медицинский институт. Она, как и мама, специализировалась в педиатрии.

Когда я после окончания в Канске средней школы приехала в Москву поступать в институт, то первые три года прожила у них. Тётя Яся занимала тогда должность заместителя главного врача Деткой больницы имени Филатова — самой знаменитой в Москве, а Таня работала там же врачом-ординатором в грудничковом отделении. Жили они при больнице. Их просторная двухкомнатная квартира с огромной кухней располагалась на первом этаже и имела отдельный вход со двора и выход непосредственно в больничный коридор. Поэтому очень часто в трудных случаях, когда требовалась квалифицированная консультация, к нам звонили в дверь и тётя в любое время суток тут же срывалась и бежала или в детское отделение, или в Приёмный покой.

Тётя Яся считала это в порядке вещей. Она обожала свою профессию, была прекрасным диагностиком, отлично чувствовала детей, умела общаться с ними. Главные врачи, проработав три-четыре года, уходили на повышение, и только тётя Яся почти сорок лет мужественно и добросовестно трудилась на поприще служения педиатрии. Она была суровым руководителем, и, как я узнала позже, персонал её прозвал «Салтычихой»

Правительство не оставило тётю своим вниманием: она имела звание Заслуженного врача РСФСР и орден Трудового Красного знамени, была членом партии, числилась депутатом Моссовета, была прикреплена к элитной поликлинике Четвёртого управления Минздрава СССР.

Когда я из Сибири приехала учиться в Москву и поступила в Строительный институт Моссовета, то первые три года прожила у них, поскольку этот институт, готовивший кадры в основном для Москвы, не имел студенческого общежития.

К тёте Ясе часто во время дежурства забегали посоветоваться врачи. Из них я запомнила молодого высокого, очень симпатичного Стасика, которому тётя особо патронировала, поскольку считала его незаурядно способным. Впоследствии этот Стасик стал известным на всю страну детским врачом Станиславом Далецким.

За три года, прожитых у тёти, я почувствовала на себе её суровый и властный характер. Поэтому во время моего очередного приезда на каникулы в Сибирь я упросила родителей, и после возвращения в Москву сняла «угол» у одинокой женщины, проживающей в коммунальной квартире в доме недалеко от института. И у нас сразу же улучшились отношения с тётей Ясей.

Закончилась её карьера нелепо. Больница имени Филатова была клинической базой института детской хирургии под руководством знаменитого академика Тарлецкого. К ним поступила на операцию пятилетняя дочь одного из очень известных писателей страны. Писатель много лет вдовел, имел взрослых детей и внуков. Обожаемый ребёнок был плодом позднего брака. У девочки на предплечье была плоская ангиома, и родители хотели, чтобы её удалили хирургическим путём, пока ребёнок маленький.

Тётя Яся лично разговаривала с отцом, пытаясь уговорить его отказаться от операции. Тётя убеждала его, что ангиома расположена высоко и не будет видна даже, если девочка будет носить платье с коротким рукавом. Но отец настаивал на своём и требовал, чтобы операцию проводил сам академик Тарлецкий.

Кончилась тем, что ангиома оказалась глубже, чем предполагали, операция затянулась и девочка умерла на операционном столе.

Убитый горем отец требовал наказания виновных. Раиса Михайловна бросилась грудью на защиту академика Тарлецкого — лица больницы. Но поскольку писатель неистово «жаждал крови», а очередной главный врач больницы за время разбирательства ушел на повышение, и теперь его было не достать, «крайним» назначили тётю Ясю. Ей объявили строгий выговор с занесением в личное дело и сняли с работы. Нелепость и несправедливость решения буквально убили её.

Их с Таней тут же выселили из служебной квартиры и дали восемнадцатиметровую комнату в двухкомнатной квартире на только ещё тогда строящейся Ново-Песчаной улице. А тётя стала работать рядовым врачом-педиатром в близ расположенной детской поликлинике.

Позже, когда тётя Яся вышла на пенсию, благодаря хлопотам высокопоставленных родителей, детей которых тётя когда-то лечила и спасала, им вместе с Таней дали прекрасную однокомнатную квартиру с альковом на улице летчика Лавочникина, с окнами, выходящими на пруд. И Таня, как и все Косачевские, обожающая воду, в тёплое время года ежедневно плавала в этом пруду.

Тётя Яся прожила до девяноста шести лет. Ей в жизни было предначертана тяжёлая участь пережить всех близких — в шестьдесят два года от рака поджелудочной железы умерла её обожаемая дочь Таня, и тётя осталась совершенно одна.

Мы с моей двоюродной сестрой Лялей, дочкой тети Саны, как могли, старались ей помочь: находили одиноких женщин, которые жили с тётей Ясей, ухаживали за ней. Но эти женщины надолго у неё не задерживались — одни уходили сами, не выдержав её властного непредсказуемого характера, других, уличённых в воровстве, Ляля прогоняла сама.

Наконец, благодаря хлопотам Ляли, тётю удалось поместить в очень хороший престижный пансионат для пенсионеров, имеющих заслуги перед страной. Я, отпросившись с работы, приехала её навестить, привезла фруктов, свежей варённой колбаски и белые мягкие булочки, которые тётя очень любила. Она лежала в отдельной палате со своим санитарным узлом.

Тётя Яся мне очень обрадовалась. Мы немного поболтали с ней, и я на некоторое время ушла, чтобы поговорить с главным врачом о состоянии тётиного здоровья. Когда я вернулась, то нашла тётю Ясю спящей с надкусанной булочкой в руке. Я не стала её будить и тихо ушла.

Не прошло и получаса после моего приезда на работу, как мне позвонили из пансионата и сообщили, что тётя Яся умерла. И теперь я чувствую комплекс вины перед ней: думаю, что когда тётя лежала с надкусанной булочкой в руке и я приняла её за спящую, она уже тогда была мертва.

Противоречивый образ незаурядной женщины-врача с неординарной судьбой и властным характером послужил прообразом одной из моих героинь — Раисы Михайловны в романе «Дочки-матери», написанном спустя почти тридцать лет после её смерти.

2

О второй сестре отца — Серафиме Михайловне — Тёте Сане, можно сказать только, что она, в отличие от тёти Яси, не имела честолюбивых претензий, никогда не работала, всегда была домашней хозяйкой. но имела трезвый незаурядный ум. Она была тоже очень красивой, но в отличие от голубоглазой блондинки тёти Яси, тётя Сана была брюнеткой с карими глазами.

В юности она отбила жениха у своей подруги Полины, после чего та с горя уехала в Харьков и там примкнула к большевикам. Однажды, во время Гражданской войны, когда Харьков находился во власти белых, муж тёти Саны — дядя Миша был в этом городе по каким-то делам и на улице встретил свою бывшую невесту.

— Мишка, мы в подполье и буквально умираем с голоду, — сказала Полина.

Дядя Миша отдал ей все деньги, которые у него были при себе.

Позже, когда большевики взяли власть, дядя Миша с удивлением узнал свою брошенную невесту в Полине Жемчужиной — жене Молотова, ближайшего соратника Сталина.

Во время НЭП’а, дядя Миша, который был гравером, никак не мог получить разрешение на открытие своей собственной гравёрной мастерской. Тогда он решился написать Жемчужиной, и получил от неё письмо с разрешением на патент.

После наступления большевиков на НЭП’а дядя Миша бросил гравёрное дело и стал артистом-иллюзионистом. Как у него это получилось, я не знаю, но только когда в 1936 году проездом в Хабаровск мы с мамой останавливались у них с тётей Саной, в квартире уже жили голуби — реквизит его фокусов.

Дочь тёти Саны — Ляля была женой довольно успешного эстрадного артиста-иллюзиониста — Николая Быкова, работала его ассистенткой и вместе с ним гастролировала в стране и за границей.

О муже моей двоюродной сестры следует рассказать отдельно. Это был простой парень из рабочей семьи с Красной Пресни. В детстве и юности он ходил в клуб Краснопресненской текстильной фабрики, где посещал танцевальный кружок. В клубе и на улице они хорошо были знакомы и даже как будто дружили с Николаем Крючковым, ставшим впоследствии знаменитым киноартистом — символом мужчины-героя у советской молодёжи.

Учёба в танцевальной студии, на мой взгляд, спасла Коле Быкову жизнь: когда началась война и его призвали рядовым в армию, будущего мужа сестры не отправили в пехоту, где бы он, скорее всего, погиб, а направили в Армейский танцевальный ансамбль, где он и «протанцевал» всю войну.

Моя двоюродная сестра Ляля хорошо рисовала и до войны училась на скульптурном отделении Художественного института имени Сурикова. Но, когда началась война, большинство студентов и преподавателей забрали на фронт, институт как-то опустел, а главное, стало трудно работать с холодной глиной в не отапливаемых помещениях мастерских — нестерпимо стали болеть руки. В это время уехала в эвакуацию ассистентка дяди Миши, и он уговорил дочь временно бросить институт и занять место его ушедшей ассистентки.

На одном из сборных концертов перед самым окончанием войны они познакомились с Колей. У них начался роман, и они поженились. Для Коли это была хорошая партия — в ансамбле у него не было никаких перспектив. Ну, ещё два три года он протанцует… А что потом? Специальности у него не было, идти на «Трёхгорку» учеником к станку в его годы как-то не хотелось. А так он, краснопресненский уличный мальчишка из простой рабочей среды, входил в интеллигентную актёрскую семью.

Коля демобилизовался и ушёл из ансамбля, а дядя Миша стал готовить зятя для выступления в качестве актёра оригинального жанра. Коля оказался способным учеником. Занятия танцем развили в нём прекрасную координацию движений, и он быстро научился жонглировать булавами, кольцами и другими предметами, исполняя при этом чечётку. Зять освоил фокусы дяди Миши с голубями, кроликом и, конечно, с картами. И они стали выступать вместе. Ляля ассистировала им обоим.

Через какое-то время Ляля с Колей подготовили собственную программу, прошли квалификационную комиссию и стали выступать отдельно. А дядя Миша взял к себе свою старую ассистентку, которая работала с ним до Ляли.

Номер Коли и Ляли пользовался успехом, они участвовали в сборных концертах, выступали в клубах и на предприятиях, ездили на гастроли по стране и даже за рубеж. Помню, как Коля с восторгом рассказывал об их гастролях в Будапеште и Праге — в городах, где он когда-то выступал в конце войны со своим танцевальным ансамблем.

У молодой семьи появился свой круг интересных друзей и знакомых из актёрской среды.

Мне на всю жизнь запомнился случай, когда однажды у них в гостях я встретилась со знаменитым в то время иллюзионистом Диком Читашвили. Он, развлекая гостей, показывал некоторые свои фокусы. Я никак не могла понять, как это у него получается. Особенно меня поразило, когда он, достав из нагрудного кармана пиджака расчёску, взял мой большой палец и провёл по нему ниже ногтя обратной стороной этой расчёски. Появилась полоска крови, я вскликнула в испуге. Но Дик спокойно рукой вытер кровь. Никаких следов пореза на пальце не осталось. Он показал свою расчёску — она на вид была самой обыкновенной мужской расчёской и не имела никаких особенностей.

Что это было — технический фокус или сеанс гипноза, я не могу понять до сих пор.

У Ляли с Колей долго не было детей, и наконец, Ляля забеременела. Ребёнок родился преждевременно, менее чем шестимесячным и весил всего шестьсот с небольшим грамм. По существу это был ещё плод. В то время, более пятидесяти лет назад, когда у нас ещё не было современной аппаратуры, он был обречён. Но за дело взялась Раиса Михайловна: мальчика поместили в специальную камеру, тётя каждый день приезжала в роддом, давала руководящие указания, и ребёнка выходили. Назвали его Максимом.

Родовая травма не прошла бесследно — Максимка в развитии значительно отставал от сверстников. Он до конца своих дней так и научился завязывать шнурки, и Ляля всегда покупала ему или туфли-макасины, или ботинки на молнии. Учился Максимка тяжело. Но Ляля вошла в Родительский комитет, завязала добрые отношения с учителями, преподносила им подарки, и Максимка с грехом пополам окончил школу. Он получил Аттестат зрелости, хотя от выпускных экзаменов его освободили по состоянию здоровья.

Используя свои связи, Коле удалось устроить сына в цирковое училище, по окончании которого Максимка стал артистом разговорно-музыкального жанра — выступал с короткими рассказами, аккомпанируя себе на рояле. Музыке его учили с раннего детства. Я сама никогда не видела его выступлений, но родственники и знакомые говорили, что он на сцене смотрелся совсем не плохо.

В жизни Максимка был странен, у него были искажены понятия допустимого и возможного. Однажды Ляля уговорила меня взять его с собой на две недели в Гагру, куда мы с моим сыном-школьником поехали отдыхать по курсовке в Дом отдыха архитекторов. Большой частный дом, где мы обычно останавливались, принадлежал армянской семье. В нём, как всегда, было много отдыхающих, и отдельной комнаты Максиму не нашлось. Поэтому его разместили на открытой террасе.

Вместе с нами Максимка получил право входа на закрытый для посторонних пляж Дома отдыха. Вёл он себя там, как сейчас говорят, неадекватно. Однажды он вытер липкие после мороженного руки чужим, развешанным для сушки на перилах тента полотенцем. Заметив это, хозяева подняли шум, а он спокойно ответил, что это его полотенце, хотя его собственное полотенце было расстелено на лежаке.

Пару дней спустя, Максимка, ссылаясь на то, что он мой племянник, пытался одолжить у совсем незнакомых ему отдыхающих деньги. Хорошо, что я это заметила и вмешалась, потому что его долги, конечно, пришлось бы отдавать мне.

Каждый вечер Максимка уходил куда-то в город и возвращался очень поздно. У него завязался конфликт с местными ребятами, и они потом искали Максима — приходили к нашей хозяйке «качать права». Я не поняла, в чём было дело, но только разобрала, что Максим им продал джинсы фирмы «Левис», которые оказались то ли некачественными, то ли сильно поношенными. После этого Максим, опасаясь, что его побьют или даже прирежут, приходил домой «огородами» — через чужие участки.

Но самое неприятное выявилось, когда Максим уже уехал в Москву. Хозяйка рассказала мне, что, возвращаясь поздно из города, Максим залезал в стоящие на его террасе два холодильника и сжирал хранящиеся там продукты других отдыхающих — вытаскивал мясо из супов, выпивал кефир и молоко, съедал колбасу и фрукты.

Я спросила хозяйку, почему они об этом не рассказали мне, пока Максим ещё не уехал. На что она, пожав плечами, ответила, что стеснялись, боялись меня обидеть.

Наши отношения, слава Богу, после этого не испортились, и я потом много лет подряд, когда сын вырос и отдыхал отдельно, приезжала к ним с подругой Юлей. Мы выезжали вместе с мужем хозяйки в море на ловлю салаки, потом коптили рыбку в специально устроенном под навесом мангале. Ничего вкуснее нет, чем горячего копчения ещё тёплая салака, если её, тем более, запивать молодым домашним вином.

Вино было своё. Над огромным деревянным чаном, стоящим в подвале дома, вились мушки. В этом чану бродило, дозревало молодое вино «изабелла». Хозяйка спустилась в подвал, разогнала мух, раздвинула бродящий виноград и нацедила поварёшкой кувшин этого вина. Пилось это вино легко, как виноградный сок. Хотя хозяева нас предупреждали, что молодое вино не так безобидно, как кажется, мы не вняли их советам. Поняли мы их правоту позже: когда пытались встать из-за стола, а ноги совершенно нас не слушались.

Максим продолжал жить под крылышком обожающих его родителей. Он понемногу продолжал работать на эстраде и даже женился на славной девушке Марине. Ляля с Колей всё делали, чтобы Максимка мог жить нормальной жизнью. Они купили молодым двухкомнатную квартиру в том же кооперативном доме для актёров, где жили сами — на углу улицы Петровки и Садового кольца. Я не очень часто с ними общалась, но через наших родственников доходили слухи, что Максим часто бывал вспыльчив, поднимал руку на Марину и даже на мать. Марина несколько раз уходила от него, но Ляля каждый раз уговаривала невестку переждать ссору, пожив у них, и постепенно молодые супруги мирились.

Погиб Максим нелепо. Он возвращался в компании сильно подвыпивших приятелей со свадьбы своего друга. В метро на какой-то из станций компания вышла, и он должен был до дома пару остановок добираться один. Тут следы его терялись.

Проверили все морги, вытрезвители, больницы — нигде Максимка не значился, хотя у него были с собой документы. И только после того, как через общих знакомых подключили к расследованию пользующегося большим авторитетом у властей знаменитого певца Иосифа Кобзона, почти месяц спустя, Максима нашли в морге среди неопознанных тел. Он поступил туда из вытрезвителя, в который его сильно избитым, практически мёртвым, доставили милиционеры. А найти Максима не могли, поскольку при регистрации его фамилия была записана с ошибкой: вместо Быкова, был зарегистрирован Боков. И если бы его случайно ни нашли, то спустя ещё 2–3 дня, Максим был бы похоронен в общей могиле для неопознанных тел. Тогда его следы потерялись бы окончательно.

Коля был уверен, что сына забили милиционеры, а фамилию его исказили преднамеренно, чтобы скрыть преступление.

Когда Максима хоронили, на его лицо было страшно смотреть — так оно было изуродовано побоями. Коля в прощальной речи над гробом сказал, что он многого насмотрелся на фронте, но такого даже тогда не видел. Потом он разрыдался и не мог дальше говорить.

Надо отдать должное Марине — она не оставляла Лялю до самой её смерти, которая произошла после инсульта, когда моей двоюродной сестре было 80 лет.

Мои университеты

После того, как 17 апреля 1937 года арестовали папу, мама, как я уже писала, отправила меня в Москву к папиным сёстрам. В конце августа она приехала за мной в Ухтомскую и увезла в Харьков: мне исполнилось 8 лет, и нужно было поступать в школу. Поскольку до отъезда в Хабаровск мама оформила «бронь», мы вернулись в нашу старую квартиру, в которой занимали две изолированные комнаты.

За время учёбы в школе и институте я поменяла 5 школ и 2 ВУЗ’а. Вначале мама отдала меня в школу №50, которая располагалась в двухэтажном здании, пристроенном к универсальному магазину «Старый пассаж» на Бурсацком спуске. Здание было приспособленным, и не очень удобным, но это была ближайшая от дома русская школа. Расположенная на Рымарской улице, почти рядом с нашим домом школа №6, занимавшая удобное трёхэтажное здание бывшего реального училища, была украинской. Дети из интеллигентных семей, как правило, учились в русских школах, и поэтому считалось, что в украинских школах было много безнадзорного хулиганья^11. У нас стала жить домработница Поля, которая отводила меня утром в школу и забирала после занятий, а мама устроилась на работу, как юрисконсульт. У Поли по всему телу были глубокие шрамы от фурункулов, она, единственная из большой крестьянской семьи, пережила голод начала тридцатых годов — последствия насильственной коллективизации деревни.

Дом, в котором мы жили, был ведомственным — он принадлежал Харьковскому филиалу «Укоопспилки», и нас пытались выселить из него. Но мама привлекла хорошего адвоката, выдержала яростную битву с ведомством, дело неоднократно пересматривалось по заявлению сторон. В конце концов, с учётом того, что при переезде в эту квартиру мы сдали ведомству нашу старую жилую площадь на Лопанской набережной, нам оставили большую двадцатипятиметровую комнату с балконом и эркером, а маленькую комнату 12 квадратных метров отобрали. В ней поселился молодой военный Миша.

Поля ушла от нас, поскольку они с Мишей полюбили друг друга и женились. А мама решила не брать новую домработницу, и летом, перед тем, как я пошла во второй класс, перевела меня в школу №49 на Черноглазовской улице. Утром она меня отводила в школу, а после занятий я уже сама шла к маминому дяде Яше с тётей, которые жили на Мещанской улице недалеко от новой школы. Вечером, после работы мама забирала меня, и мы вместе шли домой. Но это было только первое время. Когда я привыкла пользоваться светофором, мама перестала провожать меня, и я стала в школу утром ходить одна, хотя мне надо было переходить загруженную транспортом главную Сумскую улицу, а также Пушкинскую, по которой ходил трамвай. В этой школе я проучилась год.

Лето после второго класса было неудачным. Мама отправила меня на две смены в Пионерский лагерь с тем, чтобы мы с ней в августе вместе поехали отдыхать в Анапу. Но вторую смену я пробыла не до конца. Я увидела на улице жалкого, отчаянно мяукающего котёнка. Мне стало его очень жаль, я взяла его на руки и погладила. После этого у меня начался стригучий лишай, и маме пришлось забрать меня из лагеря.

Пока меня лечили от лишая, прошло время, и мы смогли поехать в Анапу только во второй половине августа. Маме хотелось отгулять свой отпуск полностью, я училась легко и закончила второй класс с Похвальной грамотой. Поэтому мама решила, что ничего страшного не будет, если я пойду в школу не первого сентября, а на 2 недели позже.

Отпуск мы провели замечательно — сняли комнату в частном доме недалеко от моря. Завтракали и ужинали мы дома, а обедать ходили в ресторан на набережной. Там подавали необыкновенно вкусную уху из судака, в которой плавали большие куски рыбы и икры, а мы с мамой обе любили рыбу. Погода была отличной, море спокойное и очень тёплое. Я много купалась, реализуя своё умение плавать, и маме каждый раз стоило больших трудов выгнать меня из воды.

При возвращении обратно нам пришлось ночью сделать пересадку в Ростове-на-Дону. Наш поезд на Харьков задерживался. Мы ждали его ночью, на платформе, сидя на вещах, а мимо нас без остановок один за другим шли затемнённые эшелоны с войсками и военной техникой.

Я ничего не понимала, но только мама с тревожным лицом провожала взглядом каждый эшелон. Её страхи оказались не напрасными — этой же осенью началась война с Финляндией.

На следующий день после приезда я пошла в свою 49 школу, но по дороге встретила одноклассников. Оказалось, что наш класс, как и несколько других, перевели в двадцать девятую школу, которая располагалась на углу Пушкинской улицы и Театрального спуска — это было даже ближе к моему дому, а также к дому маминых дяди и тёти, куда я шла после занятий.

Школа раньше была армянской, но, как я понимала проблему, со временем, армяне стали отдавать предпочтение русским школам. Поэтому, чтобы доукомплектовать эту школу, её сделали русской. Несколько старших классов оставались армянскими — там учились почти одни девочки, преимущественно носившие длинные чёрные юбки и повязывающие головы платками.

В этой школе я проучилась два года. Летом 1941 года началась Великая Отечественная война и нашу школу заняли под госпиталь.

Поскольку во всех школах размещались госпитали, первого сентября школьные занятия начались в Доме политпросвещения на Пушкинской улице. Большинство детей успело эвакуироваться, из четырёх пятых классов не набрался и один: нас было всего человек 20. Но проучились мы только 3 дня. В ночь на 4 сентября немцы совершили на Харьков первый авиационный налёт. После этого массированные бомбёжки происходили каждую ночь, и было уже не до учёбы.

Когда мы после полуторамесячной эвакуации в ноябре прибыли в Челябинск, я поступила в школу №6, где проучилась 2 года. Город был переполнен эвакуированными, и занятия шли в три смены. Пятые классы учились в третью смену — с 6 часов.

В 1942 году мой отец после отбытия пятилетнего срока заключения освободился из лагеря и поселился в Сибирском городе Канске, а в начале лета 1943 года мы с мамой переехали к нему.

В Канске было всего три школы-десятилетки, и во всех иностранным языком был немецкий. А в Челябинске я 2 года изучала французский язык. Меня записали в седьмой класс школы №4 — ближайшей к нашему ведомственному дому, а также к Управлению «Краслага» НКВД, где начальником Юридического бюро работал мой отец. Поэтому в этой школе преимущественно учились дети сотрудников Управления, и она в городе считалась самой «нехулиганской».

Мама договорилась с учительницей немецкого языка, и мы с ней за лето прошли двухгодичный языковый курс. И уже в первой четверти у меня по немецкому языку была пятёрка, а седьмой класс я даже окончила с Похвальной грамотой.

Это была седьмая — последняя, полученная мною Похвальная грамота, которые мама хранила, очевидно, для потомства. Грамоты смотрелись очень эффектно: с портретами Ленина и Сталина в овальных золотых рамках, с напечатанным золотом заглавием. Мама вывезла их из Харькова в эвакуацию, когда каждый лишний килограмм веса был на счету, перевезла их в Канск, где они пережили пожар нашего дома, захватила их при переезде родителей из Сибири в Подмосковье. После моего отбытия на постоянное место жительства в Кёльн, во время одного из моих посещений Москвы я захватила их с собой. Теперь они лежат в отдельной папке, и я жду момента, чтобы, в ближайшее время передать их внучке для семейного архива.

В восьмом классе у меня была одна годовая четвёрка — по тригонометрии, в девятом классе — две, и я уже не помню по каким предметам.

Десятый класс я окончила совсем плохо, хотя это имело большое значение для перспектив дальнейшего поступления в институт при выборе профессии.

В детстве я много лет, как и большинство девчонок, мечтала стать актрисой. Считалось, что у меня неплохая внешность, и в клубе имени Дзержинского я посещала драматический кружок. Мне даже дали эпизодическую роль девушки в гостинице при клубной постановке пьесы Шейнина «Поединок».

Играла я плохо — никак не могла преодолеть врождённую застенчивость. Уже тогда у меня хватило трезвости понять, что сцена не для меня. Поэтому в девятом классе я решила поступить в Институт кинематографии на факультет, готовящий кинооператоров, с тайной мыслью, что, если я буду вращаться в кругу «киношников», меня когда-нибудь заметят и я таким образом всё-таки пробьюсь на экран.

Родители купили мне фотоаппарат «фотокор», и я стала усиленно заниматься фотографией под руководством нашего клубного фотографа — известного ленинградского художника, находившегося в ссылке после отбывания лагерного срока заключения. У него при клубе была своя фотостудия.

Но зимой, когда я уже училась в десятом классе, я увидела в одном из журналов репортаж о Московском Архитектурном Институте, сопровождённый фотографиями. И я тогда загорелась идеей, что вот это та профессия, которую я хотела бы получить. С детства считалось, что я хорошо рисую. Но я никогда ни одного дня не училась этому специально, и у меня не было никакой школы. Я понимала, что это огромный недостаток. В статье указывалось, что при МАРХИ действуют летние кратковременные курсы по подготовке абитуриентов, в том числе и по рисунку. Я решила, что, как только получу аттестат зрелости, на следующий же день поеду в Москву и поступлю на эти курсы. А пока что стала всё свободное время рисовать с натуры — натюрморты, автопортреты.

Последний год моей учёбы в школе был очень тяжёлым. На нас свалились крупные неприятности. Во-первых, в феврале в день первых послевоенных выборов депутатов в Верховный Совет СССР сгорел дом, в котором мы жили. Мы лишились значительной части нашего имущества, а все мои рисунки пропали. Двухэтажный на три подъезда дом, сложенный из толстого соснового бруса, сгорел менее, чем за час.

Пожар начался с нашего подъезда, где рабочие пытались при помощи электропаяльника отогреть замерзшую на чердаке трубу водяного отопления. Рабочие отогрели трубу, замотали её войлоком и ушли. Очевидно, они не заметили, как где-то заронили искру.

Мама только накануне вернулась из Москвы, куда ездила в командировку. Мы все были дома, когда нам по каким-то делам зашла соседка. Она уже собиралась уходить, когда завела с мамой разговор о том, что меня надо отдать в музыкальную школу учиться пению, поскольку у меня хороший голос. Она сквозь стенку слышала, как я горланю, когда остаюсь дома одна. Мама ничего не успела ответить, как раздался с лестничной клетки крик: «Люди, горим!». На пожар примчались жившие неподалеку знакомые и сотрудники «Краслага».

Старший брат моей соученицы, симпатизирующий мне Женя Беленький, высадил плечом балконную дверь, на что мама закричала: «Женя, что вы делаете! Как же мы будем жить зимой?»

Мама с ужасом смотрела, как мы с Женей на диван, устланный спускающимся со стены большим ковром, стали складывать носильные вещи из платяного шкафа. Потом Женя снял ковёр с гвоздей, мы в него закатали вещи, и Женя сбросил этот свёрток с балкона вниз.

Мы расстелили на полу скатерти, простыни и стали вынимать из шкафов носильное и постельное бельё, которое завязывали в большие узлы и тоже сбрасывали вниз. Папа собирал в отдельный узел документы и ценные бумаги. Вдохновлённая нашим примером мама молча собрала серебро и другие ценные вещи, которые завязала в небольшой узелок и тоже сбросила с балкона.

Уже начало темнеть, когда приехала пожарная машина и пожарники приставили к нашему балкону лестницу. Поскольку вся лестничная клетка была занята огнём, и уже во всю горел первый этаж, нам кричали, чтобы мы немедленно спускались вниз по пожарной лестнице. Первой пожарники спустили находящуюся в истерическом ступоре маму. Потом за ней спустился вниз папа, а за ним и я. Женя до последнего оставался в квартире, спасая наше имущество. Ему удалось сбросить вниз книжный шкаф вместе с книгами, которые много лет с любовью собирал папа. Из окон первого этажа уже вырывалось пламя, и Женя был вынужден спрыгнуть вниз прямо с балкона, где его подхватили пожарные.

На пожар сбежались со всего города зеваки и мародёры. Уже стемнело, и своего узелка с серебром мама, конечно, не нашла. Его, очевидно, затоптали в снегу, а скорее всего, украли.

«Краслаг» прислал сани, на которые мы погрузили спасённое имущество, и нас отвезли к зданию Управления. Мама хорошо помнила, как положила в сани мешочек с рисовой крупой, но при разгрузке саней мы его так и не обнаружили, также как не нашли многих вещей, которые мы погрузили в сани. Это значит, что нас обкрадывали в темноте прямо на ходу. Больше всего мне жаль, что украли мои любимые коньки с ботинками — никогда в жизни ни до, ни после этого у меня не было таких удобных коньков.

На месте двухэтажного двенадцати квартирного дома осталась огромная яма, наполненная чёрными углями. Сгорела даже картошка, которая лежала в подвале у многих жильцов. Знакомые рассказывали, что на следующий день видели на пепелище горестно мяукавшего нашего черно-белого кота Антона. Я была рада, что он не погиб, поскольку сразу же после того, как начался пожар, его никто не видел. Очевидно, наш пушистый красавец сбежал в самом начале. Я несколько раз приходила на пепелище, надеялась, что увижу Антона. Но его там уже не было. Скорее всего, кот где-то пристроился, благодаря своей красоте.

Около двух дней мы прожили в папином кабинете, после чего нам выделили комнату 16 квадратных метров в двухкомнатной квартире, которую занимала сотрудница «Краслага» Олимпиада Владимировна. Два её сына учились в Ленинграде: старший — Олег в Технологическом институте, а младший — Юра, с которым я когда-то училась в одном классе, — в инженерно-строительном техникуме.

Олимпиада Владимировна, стройная, хорошо одетая женщина была вдовой. Её муж когда-то служил охранником в одном из исправительно-трудовых лагерей, и его за зверское обращение убили зеки. При этом убили извращенным способом: связанному вскрыли вены и по очереди высосали всю кровь. Это был известный у уголовников способ «круговой поруки» — виноваты все, и никто конкретно. Соседка жила одна с маленькой собачкой, которая вскоре после нашего переезда погибла от чумки.

Дом, на первом этаже которого мы поселились, был также, как и наш прежний — деревянным, двухэтажным. В квартиры была подведена вода, но сливы были только от мойки в кухне и от умывальника в туалетной комнате. Для серьёзных дел было предусмотрено специальное ведро с крышкой, которое каждый вечер нужно было выносить в недалеко расположенную во дворе специальную яму. Расположенным рядом с ней дощатым туалетом пользовались только в теплое время года. (Если ни находились желающие пользоваться дворовым туалетом зимой при морозах 40–50 и более градусов по Цельсию).

Новый наш дом располагался рядом с городской гостиницей, почти напротив моей школы, на ведущей от вокзала улице имени Ленина — главной улице Канска. Это тогда была одна из немногих асфальтированных улиц города. Мы обставили нашу комнату мебелью, которая была не востребована Олимпиадой Владимировной, а также мебелью, которую из своих резервов выделил нам «Краслаг».

Вторая неприятность, осложнившая нашу жизнь, случилась по моей вине. Мама работала адвокатом, и однажды, когда она плохо себя чувствовала, то попросила меня подойти в адвокатскую контору и отдать матери подсудимого, уголовное дело которого она вела, какую-то справку. Она должна быть заложенной под обложкой лежащей у неё на столе папки этого дела. Я выполнила её поручение. Но, то ли я её не поняла, то ли невнимательно слушала, но вместо того, чтобы отдать женщине только справку, я взяла со стола и отдала ей всё дело. (Сейчас мне кажется, что я стала жертвой какого-то гипноза.)

Когда это выяснилось, мама пришла в ужас — ей грозила уголовная ответственность и, в лучшем случае, исключение из адвокатуры. На следующий день мы с маминым братом дядей Марком нашли адрес, по которому проживала эта женщина. Дом располагался на глухой окраине Канска, где я прежде никогда не бывала. Вначале мы долго стучали, но потом нам всё-таки открыли дверь и сказали, что женщина уехала в Москву хлопотать за сына. Хотя мы чувствовали, что она дома. Мы просили ей передать, чтобы мать, если она хочет добра сыну, вернула назад отданное ей по ошибке дело.

Ситуация была тупиковой. Переждав какое-то время, мама поехала в Красноярск, в Краевую коллегию адвокатов, председателем которой был Любашевский — наш хороший приятель. Они, вместе проанализировав ситуацию, выработали тактику пока молчать и тянуть с рассмотрением уголовного дела, сколько возможно. А пока что маме надо заболеть и не выходить на работу, как можно дольше. Я не помню, сколько прошло времени — кажется более месяца, но женщина, очевидно, с кем-то посоветовавшись и поняв, что пропажа уголовного дела для её сына к лучшему ничего не изменит, а только затянет решение вопроса, дело вернула.

Всем нам стоило это много нервов.

Десятый класс я закончила катастрофически плохо. Ещё зимой в нашей школе читал лекцию Саша Лыгалов — ученик десятой школы нашего города. Я уже не помню, о чём была лекция — скорее всего, как тогда полагалось, на какую-то патриотическую тему. Саша с семьёй год назад переехал в Канск из Филимоново — совсем маленького городка, где была лишь только одна школа. В девятом классе их училось всего 8 человек.

Саша был старше нас — ему было 20 лет, он успел побывать на фронте, был ранен в ногу, после чего сильно хромал и ходил с палочкой. По окончании лекции мы вышли вместе из школы и разговорились. Оказалось, мы жили совсем рядом. Его семья занимала комнату на первом этаже здания Лесного техникума, где завхозом работал его отец, тоже бывший фронтовик — инвалид без одной руки.

Сверстники-мальчишки были мне совсем не интересны — я была начитанней их, взрослее, все они казались мне глупыми и самонадеянными. А тут появился взрослый юноша со своим житейским опытом, со своим особым мировоззрением.

Мы договорились, что будем встречаться по вечерам, чтобы вместе гулять, разговаривать. И после этого ровно в 8 часов мы оба выходили из дома и 2–3 часа гуляли по городу. Стоял апрель, и, хотя город всё ещё был в снегу, явственно чувствовалось томящее душу дыхание весны.

Саша был некрасив — у него было совсем простое и даже несколько грубое лицо, но был высок и строен. При ближайшем знакомстве, выяснилось, что он был совсем не так начитан, как бы мне хотелось. Но главное было не в этом: как сказал классик, «пришла пора — она влюбилась…»

Я приносила Саше книги из своей домашней библиотеки, в частности, открыла ему моих любимых Вересаева, Лескова, Голсуорси, о которых он даже не слышал. Последней книгой, которую я ему дала, был «Мартин Иден» Джека Лондона.

Мы с Сашей обсуждали прочитанное, много разговаривали о жизни, делились дальнейшими планами. Он ещё не решил окончательно, кем хочет стать. Но выбор у него был небольшой — у его семьи нет средств, чтобы Саша мог уехать учиться куда-нибудь далеко — в лучшем случае, он сможет поехать только в Красноярск, где всего три вуза: Медицинский, Педагогический и Лесотехнический институты. Саша, скорее всего, пойдет в Лесотехнический институт — профессия инженера его привлекает больше, чем врача или учителя. Он надеется, что окончит школу с медалью, которая поможет ему при поступлении, хотя он, как фронтовик, имеет право поступить в институт вне конкурса.

Я же к тому времени уже твёрдо знала, что хочу быть только архитектором. И для того, чтобы моя мечта осуществилась, мне нужно по окончании школы обязательно получить медаль — если не золотую, то хотя бы серебряную.

Наступил май, занятия в школе заканчивались — приближалась пора экзаменов. Мы несколько дней не виделись с Сашей. Мне хотелось с ним встретиться, чтобы узнать, какое впечатление произвёл на него «Мартин Иден».

Вдруг ко мне неожиданно пришла взволнованной моя подруга Люся и рассказала, что Саша три дня назад хотел покончить с собой — он стрелялся из мелкокалиберной винтовки и сейчас раненный лежит в Краслаговской больнице.

Мы с Люсей помчались в больницу. По дороге Люся мне рассказала со слов соседки по дому, которая учится с Сашей в одном классе, что им в школе предложили сочинение на тему: «Чем я обязан своей Родине?»[12] Я поняла всю сложность Сашиного положения. Что хорошего дала ему родина, за что он должен быть ей обязан? За то, что в детстве он никогда не ел досыта, потому что их после раскулачивания выслали с Кубани в Сибирь, где они чудом не погибли от голода и холода? Что на фронте под Ржевом пропал без вести его старший брат — надежда семьи, и поэтому ни его вдова, ни маленькая дочка не получили никакой пенсии? Что жена брата, надорвавшись на непосильной работе, простудилась и умерла, оставив девочку Сашиной маме? А она без отца, воевавшего на фронте, и Саши, лежащего в госпитале, растила четырёх своих детей — младших Сашиных братьев и сестёр? Что после заключения мира, с учётом того, что в семье два инвалида войны, им на 8 человек под давлением военкомата специальным решением Горисполкома выделили комнату 10 квадратных метров — бывшую кастелянскую Лесного техникума? Поскольку заработка отца и его пенсии не хватает, чтобы прокормить и одеть такую большую семью, маму Саши в этот же техникум милостиво взяли на работу уборщицей. И теперь они вместе с помогающими ей Сашиными сёстрами вытирают пыль, выносят мусор, моют полы. И это всё, чем заплатила своим защитникам родина за гибель старшего брата, за потерянную на фронте руку Сашиного отца и изуродованную ногу самого Саши?

Саша не смог написать сочинение и перед самым началом выпускных экзаменов получил по русской литературе двойку. Он и до этого был в не очень хорошем настроении, а после этой двойки впал в тяжёлую депрессию. Ночью он взломал замок кабинета военного дела, разбил дверь шкафа, где хранилось учебное оружие, и выстрелил в себя, нажав курок мелкокалиберной винтовки большим пальцем здоровой ноги. Нашли его утром, лежащим без сознания на полу.

Вызвали «Скорую», которая отвезла Сашу в ближайшую — Краслаговскую больницу. Ему сделали срочную операцию: оказалось, что пуля прошла рядом с сердцем, только слегка оцарапав сердечную сумку. Но Саша потерял много крови.

Когда мы с Люсей пришли в больницу, нам сказали, что сейчас жизнь Саши вне опасности, он в сознании, и к нему даже пускают посетителей. Люся осталась в комнате ожидания, поскольку они с Сашей лично не были знакомы — она знала его только с моих слов — и я одна вошла в Сашину палату.

Он лежал бледный, с перевязанной бинтами грудью. Кроме него в палате было ещё трое мужчин. Двое из них — ходячие — вышли в коридор, а один, лежачий, отвернулся лицом к стенке, сделав вид, что спит — создавали нам условия для разговора. Я села на табуретку рядом с его кроватью, и мы оба не знали, о чём говорить. Так и промолчали всё время, пока в палату ни вошла медсестра и ни сказала:

— Посещение окончено. Саша, там пришли ребята — твои спасители…

Я протянула Саше руку, которую он слабо пожал, пообещала, что завтра или послезавтра навещу его опять, и вышла из палаты. В коридоре уже ждали своей очереди молодые ребята — три мальчика и одна девочка.

Ожидавшая меня Люся рассказала, что, судя по их разговорам, это Сашины одноклассники — его друзья, которые дали ему свою кровь.

Вся эта история потрясла меня, выбила из колеи. Через неделю начинались выпускные экзамены на «Аттестат зрелости», а я не могла сосредоточиться. Никакие мысли не держались в голове — я всё время думала о Саше — как он там, ни стало ли ему хуже…

Первым сдаваемым предметом была литература — сочинение, а я почти не готовилась — каждый день ходила к Саше в больницу. Решила, что, в крайнем случае, напишу сочинение на свободную тему.

На экзамене опять сидела с пустой головой. В классе считалось, что я хорошо пишу, но на этот раз я никак не могла сосредоточиться, собрать свои мысли. Я кое-как написала сочинение на свободную тему (уже точно не помню — на какую, наверное, тоже связанную с идеей патриотизма советской молодёжи) и в результате получила за сочинение тройку. И хотя я через день сдала устный экзамен по русской литературе на пятёрку и в результате получила в «Аттестате зрелости» четвёрку, на медаль я уже претендовать не могла. По узаконенным тогда требованиям для получения Золотой медали нужно было иметь в «Аттестате зрелости» все пятёрки, а для Серебряной медали допускалось иметь три четвёрки, но только не по русской литературе.

На следующий день после выпускного вечера, где нам вручили «Аттестаты зрелости» я уезжала в Москву. Проводить меня, кроме папы и мамы, пришли ребята из моего класса и Саша, которого только за день до этого выписали из больницы. Стоял он на платформе грустный, поникший. Таким он мне и запомнился навсегда, потому что мы больше с ним никогда не встретились: когда я через год приехала в Канск на каникулы, Саша жил в Красноярске, где учился в Лесотехническом институте, а семья его куда-то тоже переехала. Но это всё равно уже не имело значения, потому что за время жизни в Москве мое увлечение его личностью совершенно прошло — у меня были другие герои.

По истечении 8 дней, которые длилась моя поездка, я прибыла в Москву. Остановилась я в квартире папиной сестры тёти Саны в Большом Каретном переулке и на следующий же день отправилась в Архитектурный институт, чтобы сдать документы и устроиться на подготовительные курсы для абитуриентов. Сдав все необходимые бумаги, я прошлась по коридору и увидела на вывешенных там стендах, какие требования предъявляются к абитуриентам по рисунку. И тут я поняла, что за оставшиеся два месяца я никак не сумею научиться так рисовать: нужно было изобразить в натуральную величину гипсовую голову одного из античных героев. Это мне было не по силам.

Следует сказать, что во всех вузах абитуриенты образуют особое братство по обмену информацией. И через 2–3 дня я уже знала, что конкурс для поступающих в МАРХИ — 8 человек на одно место и при этом бывшие фронтовики (а это был 1947 год) поступают вне конкурса. Между тем, в Строительном институте Моссовета есть архитектурный факультет, где конкурс всего 2–3 человека на место, а рисовать на вступительном экзамене нужно не голову, а гипсовый лепной орнамент, и главное, там также работают курсы для абитуриентов, но, правда, нет общежития.

Под недовольное ворчание секретаря, я забрала в канцелярии свои документы и с ещё одной девочкой мы поехали на Шлюзовую набережную подавать их в Строительный институт Моссовета.

Сведения оказались абсолютно верными, мы сдали документы, а уже на следующий день сидели за мольбертами и рисовала гипсовый орнамент.

Прошла я по конкурсу легко, поскольку только за рисунок и за сочинение я получила четвёрки, а остальные предметы сдала на пятёрки.

И тут стал вопрос, где я буду жить. У тёти Саны в двух смежных комнатах проживало 4 человека, и я там могла жить только летом, пока дядя Миша, а также дочь Ляля со своим мужем Колей — все эстрадные актёры — находились на гастролях.

Созвонились с папой и совместно решили, что жить я буду у старшей папиной сестры — тёти Яси, у которой была огромная двухкомнатная квартира при Детской больнице имени Филатова, заместителем главного врача которой тётя работала более 30 лет. Но квартира располагалась на первом этаже прямо в здании больницы, это было служебное жильё, там ещё жила дочь тёти Яси — Таня, которая работала педиатром в грудничковом отделении. Никого из посторонних, не являющихся работниками больницы, в эту квартиру прописать не имели права. Поэтому договорились, что пропишут меня на своей площади в Большом Каретном переулке^13 тётя Сана и дядя Миша, а жить я буду у тёти Яси.

Училась я легко, и уже первый семестр сдала на одни пятёрки. У нас была дружная весёлая группа. Ещё в Канске я увлекалась волейболом и поэтому сразу же записалась в спортивную секцию. Меня включили в институтскую волейбольную команду — сначала запасным игроком, а потом ввели и в основной состав. Было интересно и увлекательно ездить с командой на межвузовские соревнования, а самое главное, у меня появилась близкая подруга Юля, самый сильный нападающий в нашей женской команде.

Юля, учившаяся курсом старше, была очень одарённым всесторонне человеком. Кроме того, что она была блестящей спортсменкой — нападающей с хорошим прыжком при росте 174 см и длинными, сильными руками^14, была круглой отличницей, обладала прекрасным слухом, когда-то даже окончила музыкальное училище по классу фортепьяно. Рассказывала, что на выпускном экзамене играла Первый фортепьянный концерт Чайковского. Кроме того, Юля ещё прекрасно вязала и шила.

Мы с ней жили рядом: я — на Садово-Триумфальной улице, а она — на площади Восстания. По вечерами мы с ней часто выходили гулять и не могли наговориться, у нас оказались одинаковые вкусы и взгляды на многие вещи. Мы всё лучше открывали друг друга и все больше нравились друг другу. Чаще всего мы гуляли по Садовому Кольцу до тех пор, пока ни уставали так, что уже не могли идти. Тогда мы садились на кольцевой троллейбус «Б» и доезжали до дома. Мы часто пели на два голоса — обе обожали русские народные песни и романсы, любили лирические советские песни. Наша дружба была похожа на влюбленность. Никогда в жизни ни до, ни после у меня не было более близкой подруги.

Успешно сдав экзаменационную сессию и отработав геодезическую практику, я уехала на каникулы домой в Канск. Родители за время моего отсутствия получили новую более просторную квартиру со всеми удобствами и даже с телефоном. Лето прошло быстро, и к 1 сентября к началу занятий я приехала в Москву.

И тут нас всех ждал неожиданный сюрприз. В связи с тем, что якобы образовалось «перепроизводство» архитекторов, с подачи Госплана правительство приняло решение ликвидировать архитектурные факультеты при большинстве строительных институтов, в том числе и нашем. При этом постановление касалось только набора, начиная с нашего курса, а тех, кто поступил учиться даже на год раньше нас, продолжали готовить по специальности «инженер-архитектор». Я была очень огорчена — рушились все мои планы на жизнь.

И тут Юля мне говорит: «Эра, у меня сохранились все конспекты. Я тебе их подберу, ты сможешь по ним сдать все экзамены и перейти учиться на наш курс».

Я немного подумала и решила, что ничего не теряю, а нужно попробовать. Пришла посоветоваться с нашим деканом, который ко мне очень хорошо относился. Он с одобрением принял мое решение, обещал в случае надобности помогать, и я с головой бросилась в эту авантюру.

К этому времени я уехала от тёти Яси, которую стала безумно раздражать. Она не привыкла к тому, что молодая девушка может самостоятельно принимать решения, распределять свое время. Она не понимала, почему я не посещаю каждодневно институт, а большее время сижу дома за книгами и конспектами. Она, не поверив тому, что я сдаю экзамены сразу за два курса, решила, что я морочу ей голову, и однажды в моё отсутствие залезла в мой портфель и заглянула в зачётку. Я не привыкла к такому обращению, мы разругались, и я ушла от неё, сняв за 200 рублей «угол» у одинокой женщины, проживающей недалеко от института.

Деньги, которые папа платил тёте Ясе за мое проживание и содержание (500 рублей) я стала получать на руки.

Следующий год превратился для меня в бесконечную скачку с препятствиями. Я по Юлиным конспектам готовила очередной предмет, брала в деканате направление на досрочную сдачу экзамена, договаривалась с преподавателем, ведущим этот предмет, и шла его сдавать.

В течение года закончить два курса полностью у меня не получилось, а только удалось сдать за два года предметы трёх курсов. После окончания экзаменационной сессии четвёртого курса, которую я уже сдавала в общем потоке по запросу, организованному папой, я уехала в свой Канск для прохождения производственной практики на строительстве Канской теплоэлектростанции.

Это было моё первое близкое знакомство с рабочим классом, главной спецификой которого было то, что в Канске он состоял преимущественно из бывших заключённых. Больше всего меня поразили бывшие «зэчки» — совершенно опустившиеся женщины, которые без мата не произносили ни одной фразы. На стройке я по существу работала мастером, прораб стал мне доверять, и я даже могла самостоятельно выдавать и подписывать наряды, принимать работу. Мне выписали первую в моей жизни заработную плату — 450 рублей. По тем расценкам это было очень мало, разнорабочие получали 700–800 рублей в месяц, а квалифицированный плотник — 1200 рублей.

Отработав на стройке больше месяца, я подписала положенные бумаги, получила характеристику и в последних числах августа уехала в Москву. Поскольку занятия у нас начинались только 15 сентября, я решила на 10 дней поехать в Харьков, посетить моих родственников, посмотреть каким он стал любимый город моего детства.

Перед отъездом я зашла на Шлюзовую набережную в свой институт. В коридоре я встретила нашего преподавателя по начертательной геометрии Климухина, который когда-то ещё на первом курсе поставил мне за экзамен по его предмету пять с плюсом. Мы знали, что одновременно с нашим институтом, он преподаёт начертательную геометрию ещё и в МАРХИ, и даже, кажется, занимает там должность заместителя заведующего кафедрой. Слух о том, что я для того, чтобы учиться на архитектурном отделении, «перескочила» через курс, прибавил мне очков в глазах преподавателей (но не студентов…). Мы разговорились, и вдруг Климухин мне предложил:

— Если у вас такое горячее стремление стать непременно архитектором, почему бы вам не перейти учиться в Архитектурный институт? Я мог бы вам помочь… Приходите ко мне в кабинет начертательной геометрии.

Он назначил день и час, когда я должна была к нему придти в Архитектурный институт, но я, подумав, решила, что всё это не реально. Все знали, как трудно поступить в этот институт. Хотя такой переход оказался бы для меня очень кстати, поскольку я тогда была в глубочайшем кризисе. Да, я добилась своего — я на пятом последнем курсе архитектурного отделения и через год получу диплом инженера-архитектора. Но я трезво понимала, что работать архитектором не смогу: поскольку была подготовлена значительно хуже, чем мои сокурсники. Пока они нормально занимались специальными предметами — рисунком и проектированием, я эти предметы сдавала в скоростном порядке — «на зачёт». Таким образом, огромные усилия по переходу на другой курс оказались потраченными даром.

Я тогда не поверила, что смогу перевестись в Архитектурный институт, хотя это могло бы решить мои проблемы, поскольку курс обучения там был не 5 лет, как в строительном институте, а 6 лет, и по идее за предстоящие годы я могла бы наверстать упущенное. А кроме того, у меня в сумочке лежал билет до Харькова, и там меня уже ждали. Поэтому я не пошла к Климухину в назначенное время.

Я вернулась из Харькова и 15 сентября вышла на занятия в Строительном институте.

Двадцать пятого сентября нам выдавали стипендию, и я стояла в коридоре среди студентов в общей очереди к кассовому окошку. В это время по коридору проходил Климухин.

— Почему же вы не пришли? — спросил он. — Я вас ждал.

Я что-то промямлила вроде того, что не смогла, болела, и он назначил мне новое время.

«В конце концов, я ничего не теряю» — подумала я и отправилась к назначенному Климухиным новому сроку в Архитектурный институт. Он посмотрел мою зачётку и повёл меня к декану Гераскину, которому представил меня как очень способную студентку, одержимую архитектурой на столько, что ради получения профессии я сдала предметы двух курсов за один год.

— Я думаю, что такую целеустремлённую студентку было бы неплохо иметь в нашем институте, — сказал в заключение Климухин.

— Ну, что же, я разделяю вашу точку зрения, — сказал декан, посмотрев мою зачётку. — Но вы же знаете, что в тех случаях, когда студенты из Инженерно-строительного института переходят к нам, мы их принимаем с потерей в учёбе одного года…

— Конечно, я согласна на это, — тут же горячо заверила я декана.

— Но, только учтите, что окончательное решение принимаю не я, а ректор института.

И тут я поняла, что идея, к которой я относилась, как к несбыточной, стала приобретать какую-то реальность. Окрыленная этой перспективой, я стала готовить необходимые для моего перевода бумаги.

С первого октября начались занятия в Архитектурном институте, и я через Юлю познакомилась с её бывшей подругой Галей, которая вместе с ней когда-то училась в Инженерно-строительном институте, но после второго курса перешла в Архитектурный институт и тоже с потерей одного года.

Галя посоветовала, чтобы я просилась в их Первую группу, поскольку она самая дружная и сильная. Кроме того, у них всего лишь четыре девочки, и я буду пятой. Она так же, как и мы с Юлей, увлекалась волейболом и входила в сборную команду МАРХИ.

Когда все документы были собраны, мы вместе с деканом Гераскиным отправились на приём к ректору института Кропотову. Просмотрев все мои бумаги, он сказал, что в принципе против моего перевода не возражает, но три дня назад начался учебный год, а по закону для перевода студента в течение учебного года из одного института в другой требуется разрешения Министерства высшего образования.

Мы договорились, что как только я принесу такое разрешение, он тут же издаст Приказ о моём зачислении.

Выйдя от Кропотова, я задумалась, что мне делать, и вспомнила, что муж ближайшей маминой подруги Маруси — дядя Вадим, как я его звала, был деканом одного из факультетов Станкостроительного института. Я решила, что он хорошо знает «кухню» Министерства высшего образования и сможет помочь мне хотя бы советом. По телефону-автомату я позвонила ему на работу.

— Ты где сейчас находишься? — спросил он.

— В институте.

— Через час жди меня у фонтана…

Надо сказать, что Министерство высшего образования и МАРХИ были расположены в одном открытом дворе, так называемом «курдонере», с круглым фонтаном посредине, где обычно назначались все свидания и встречи. Перед самой войной для Архитектурного института возвели пятиэтажное здание в стиле конструктивизма, пристроив его под прямым углом к главному трёхэтажному зданию в классическом стиле, где когда-то размещался ВХУТЕМАС — высшие художественно-технические мастерские архитектуры и строительства.

Впоследствии новое здание отдали Министерству высшего образования, оставив Архитектурному институту пятый этаж, на котором располагался спортивный зал, и часть первого этажа с отдельным входом со двора. Здесь размещались студенческая столовая, а также залы рисунка, живописи и скульптуры^15.

После того, как мы встретились с дядей Вадимом и я ему объяснила ситуацию, он повёл меня в здание Министерства высшего образования. В вестибюле за столиком мы составили с ним проект письма, в котором указывалось, что Министерство высшего образования не возражает против перевода меня с пятого курса Строительного института Моссовета на четвёртый курс Московского архитектурного института. Письмо было направлено в два адреса — ректорам обоих институтов.

Дядя Вадим поднялся наверх, а я осталась ждать его в вестибюле. Моё ожидание длилось немногим более часа, когда он вернулся и протянул мне два экземпляра письма, отпечатанных на бланках министерства и подписанных одним из заместителей министра высшего образования.

Я спросила дядю Вадима, как это у него получилось так быстро. И он мне объяснил, что знакомая секретарша отпечатала на министерских бланках письмо, которое мы с ним составили. Министр и его замы были на совещании. Дядя Вадим подождал, пока это совещание закончится, подловил в коридоре одного из министерских замов, с которым у него были приятельские отношения, и попросил его подписать оба экземпляра письма, что тот и сделал в коридоре на одном из подоконников. Я тогда впервые столкнулась с тем, что важные, ответственные дела возможно решить на ходу, в коридоре на подоконнике.

Только утром, около 11 часов утра я была на приёме у Кропотова, а уже в 4 часа дня к его удивлению входила в кабинет с подписанным заместителем министра письмом. При мне он вызвал секретаря и отдал распоряжение подготовить приказ о моём зачислении в Московский Архитектурный институт.

Мы с Галей подошли к декану и договорились с ним, что меня направят в Первую группу, а в 6 вечера мы уже были в спортивном зале на занятиях волейбольной секции.

Моя мечта сбылась — я вступила в священное братство студентов МАРХИ — лучшего, на мой взгляд, не только в нашей стране, но и в мире, института, готовившего архитекторов^16. Но для меня всё складывалось совсем не просто. Я была неплохо подготовлена в техническом плане, и по многим предметам, даже лучше, чем мои однокурсники. Но по рисунку, акварели, проектированию я, конечно, значительно отставала от своих сокурсников. Иногда мне даже казалось, что нужно всё бросить и вернуться в строительный институт.

Но наша Первая группа действительно оказалась очень дружной, мне помогали, как могли, и постепенно я стала догонять своих ребят. В первом семестре у меня по всем предметам были четвёрки и пятерки, и только по рисунку тройка. Второй семестр я сдала уже совсем без троек. Некоторые предметы, которые ребята прошли на младших курсах, — «граффити» и скульптуру — мне пришлось досдавать. При этом забавно получилось с таким предметом, как «скульптура», который мои сокурсники сдали ещё год назад.

С направлением на сдачу я пришла на кафедру скульптуры. Заведующая кафедрой профессор Муромцева поставила передо мной гипсовую голову Цезаря, сказала: «лепи» и ушла. Я растерянно оглядывала полки, уставленные копиями голов античных героев, и не знала, с чего начинать. Поскольку я никогда раньше не лепила, ребята из нашей группы обещали мне помочь и для этой цели выделили Толю Желдакова. Он помог мне на специальной деревянной подставке укрепить каркас из скреплённых между собой проволокой металлических уголков и ушёл. Я стала забрасывать каркас мокрой глиной, которую доставала из огромного чана. Уходя, я покрывала свою скульптуру смоченной в воде холстиной.

Так я проработала несколько дней и не понимала, хорошо или плохо у меня получается. Однажды ко мне опять зашёл Толя и, посмотрев на мою работу, сказал:

— Здорово, я и подумать не мог, что дело пойдёт так успешно…

Когда я на следующий день пришла в скульптурный класс, мокрая холстина была сдернута, а на лбу моего Цезаря была прочерчена стеком жирная пятёрка. В это время ко мне подошла Муромцева. Я спросила её, нужно ли мне продолжать лепить дальше.

— А что ещё, по твоему мнению, нужно сделать? — спросила она.

— Ещё увеличить черепушку и чуть углубить окологубные складки, — ответила я, немного подумав.

— Правильно, считай, что скульптуру ты сдала на «отлично».

Это была моя первая и последняя встреча со скульптурой. После этого я какое-то время думала, что во мне погиб незаурядный скульптор.

Вся, как мне казалось, приподнятая обстановка МАРХИ, имена преподавателей — знаменитых на всю страну и за рубежом архитекторов — Захарова, Душкина, Желтовского, Алабяна, Мезенцева — вдохновляли меня.

Историю искусства у нас преподавал широко известный академик Сарабьянов, историю зарубежной архитектуры — профессор Алпатов. Я настолько досконально изучила его книгу «Париж», что представляла себе, как иду по улицам этого города и знаю, какое здание будет расположено дальше слева или справа и какой вид на город откроется за углом.

И даже историю КПСС у нас преподавала выдающаяся женщина, Горина — жена одного из изобретателей знаменитого реактивного миномёта «катюша», в значительной степени повлиявшего на ход Отечественной войны. Это была довольно тучная белотелая женщина восточного типа. Она носила чёрные платья с глубоким вырезом, который заканчивался большой круглой брошью. Наши ребята-плуты сделали открытие, что если сосредоточенно смотреть на брошь, под которой сходились её мощные груди, то можно рассчитывать, что твой ответ будет оценен на бал выше, чем ты заслуживал.

Наша первая группа отличалась дружной сплочённостью. Мне запомнился эпизод, когда перед сдачей экзамена по предмету «Зарубежная европейская архитектура» надо было в качестве «зачёта» сдать альбом с рисунками самых известных памятников архитектуры. Их можно было сделать по увражам или от руки, или в виде калечной копии.

Ребята из нашей группы — Юра Арндт, Толя Желдаков и Юра Дряшин организовали «контору», в которую четвёртой пригласили и меня. Мы купили 4 одинаковых альбома и стали заполнять его рисунками. Каждый вклеивал доставшийся ему по жребию рисунок 4 раза на отведенное ему место в каждом из альбомов. Дело пошло споро, поскольку четыре одинаковых копии сделать быстрее и проще, чем столько же копий разных рисунков. Когда альбомы были полностью готовы, мы их опять разыграли.

Жизнь была насыщенной, интересной. Но у меня возникли материальные проблемы. Я продолжала снимать угол у старушки, а с переходом в Архитектурный институт меня лишили стипендии. Я зашла в бухгалтерию, чтобы узнать, какие у меня шансы на её получение. Там мне ответили, что поскольку я перевелась с потерей курса, то за один и тот же курс 2 раза платить мне стипендию они не имеют права.

Тогда я пояснила, что в Строительном институте сдала два курса за один год. И мне ответили, что если я принесу об этом справку, то стану получать стипендию.

Я съездила в Строительный институт, взяла там требуемую справку, отнесла её в бухгалтерию МАРХИ, и проблема была решена…

Следующим вопросом была проблема моего поселения в общежитие, которое располагалось на Алексеевской улице прямо напротив Главного входа на ВДНХ (Выставку достижений народного хозяйства) с Мухинской скульптурой «Рабочего и колхозницы». Хотя общежитие было довольно далеко расположено от института, но было удобно ездить троллейбусом девятого маршрута — без пересадки за 30–35 минут от входа в ВДНХ прямо до улицы Жданова на Кузнецком мосту, в пяти минутах ходьбы до института.

Я по-прежнему снимала «угол» у бабульки в Замоскворечье, за который платила 200 рублей. В нашей группе было много бывших участников войны, как правило, членов Коммунистической партии. Эти ребята занимали места в Профсоюзных бюро, Партийных комитетах. Они сами вызвались мне помочь. Но у них ничего не получилось — им ответили, что мест в общежитии сейчас нет. Тогда за дело решила взяться Галя — после одной из волейбольных тренировок она подвела меня к заведующему кафедрой физкультуры, объяснила обстановку и он обещал помочь.

Буквально через два дня мне дали место в студенческом общежитии. Я распрощалась с бабулей, за мной заехали ребята из группы, забрали мои вещи, и мы все вместе поехали на Ново-Алексеевскую.

О студенческих общежитиях писалось много — во всех них есть что-то общее и, в то же время, каждое общежитие имеет свои индивидуальные особенности. Студенческий Ново-Алексеевский городок включал около полутора десятка двухэтажных домиков с засыпными стенами, но Архитектурному институту принадлежали только два из них. Эти домики были построены ещё в конце двадцатых годов и давно пережили все сроки амортизации. На каждом из этажей было по одному освещенному с двух торцов коридору, в который с двух сторон выходили около двух десятков четырёхместных комнат. Когда я туда переехала, то в комнатах было печное отопление — одна печь топилась снизу из коридора, отапливая по две смежные комнаты на каждом этаже.

В кухне на первом этаже каждый вечер затапливали огромную дровяную плиту, на которой готовила свои нехитрые ужины студенческая «братва». В углу кухни стоял электрический «титан». Санитарные узлы располагались в торце здания рядом с лестничной клеткой: для мальчиков на первом этаже, для девочек — на втором.

Но первым же летом после моего переселения, в наши бараки провели газ, устроили водяное отопление и, вместо дровяной печи, в кухне установили газовую плиту. Молодёжь, а в особенности моё поколение, как правило, не избалована и неприхотлива. Меня всё устраивало в студенческие годы, в том числе и наше, совсем некомфортабельное общежитие, оставившее у меня только светлые замечательные воспоминания.

Со временем я полностью влилась в коллектив группы, у меня появились новые подруги — Наташа Щербакова и Кира Мистюк. С Наташей мы вместе играли в институтской волейбольной команде, а Кира, приехавшая из Запорожья, жила со мной в одной комнате общежития. Мало того, что Кира — золотая медалистка прекрасно училась, она была хорошей спортсменкой — чемпионкой института среди девочек по лыжам и плаванию. Мы все трое любили петь: я, как правило, вела первый голос, Наташа пела вторым голосом, а Кира — третьим.

Наташа, к нашей скорби умерла в 50 лет, а с Кирой мы дружим до сих пор, когда у нас обеих взрослые внуки, а Кира даже стала прабабушкой. По характеру моя подруга так и осталась «чемпионкой» — мотается каждый год в Америку, где сейчас живёт её дочь. Кира по-прежнему полна энергии, сама вычёсывает огромного ньюфаундленда, прядёт шерсть и вяжет из неё носки, шарфы, свитеры. Она обрабатывает сад на участке, где расположен дом её детей, варит им варенья и джемы.

Наши ребята вообще были активными, очень талантливыми выдумщиками, институтская самодеятельность славилась на всю Москву. С нашего курса получили стартовую площадку знаменитые впоследствии не только в Москве — музыкально-сатирические коллективы при Доме архитекторов — мужской ансамбль «Кохинор» и женский — «Рейсшинка»

Наша группа считалась «поющей». Во время так называемых «сплошняков», объявляемых перед каждой сдачей курсовых проектов, когда отменялись занятия по всем предметам, кроме проектирования, студенты работали за своими столами до одурения. И в это время, не отрываясь от работы, мы часто расслаблялись многоголосым пением. Начинали ребята обыкновенно нашей любимой песней «Эх, дороги…» (если я не ошибаюсь, на музыку Блантера). Затем шли «Землянка», «Тёмная ночь», «Осенний вальс» и другие песни, непревзойдённые музыкально-поэтические шедевры времен Отечественной войны.

Следует отметить, что три года моей учёбы в Архитектурном институте — 1950–1953 — легли на самое тяжкое время послевоенной истории страны, «великий вождь всех народов» начал новое наступление на интеллигенцию.

Но мы этого не чувствовали, мы жили интересной насыщенной жизнью, и были этим счастливы. И хотя отголоски политики режима в какой-то степени доходили до нас — в институте двумя курсами моложе учился сын врача Вовси (одного из «убийц в белых халатах»), которого исключили из института, а его друзьям объявили строгий выговор по комсомольской линии «за потерю бдительности», нас это вплотную не касалось. И только спустя годы, когда мы стали лучше информированы о подлинной обстановке того времени, я с испугом стала понимать, что мы ходили по лезвию ножа. Нас спасло только чудо, что за наше вольнодумие мы не были ни осуждены, ни исключены из института. Думаю, только неожиданная смерть Сталина избавила нас от репрессий.

У нас учились «крепкие» ребята-фронтовики, например Миша Гаврилов, летчик, подполковник, орденоносец, ни раз горевший в своём самолёте. Он был у нас председателем курсового Партийного бюро. Его мировоззрение того времени хорошо характеризирует случай, когда наша группа сдавала Историю КПСС. Мы с Юрой Арндтом — тоже фронтовиком-партийцем, воевавшем на флоте и бравшим штурмом Мукден (об этом он любил рассказывать все годы нашего общения), на экзамене отвечали одновременно разным преподавателям. Я, получив четвёрку, вышла раньше. Меня обступили ребята, спрашивая, как там сдаёт Юра. Я сказала, что отвечал он сбивчиво, неточно и я боюсь, что он не получит хорошей оценки. Но, когда Юра вышел, оказалось, что он получил за ответ пятёрку.

Поэтому я была удивлена, когда на следующий день Юра подошёл ко мне с претензией, что я его подвела, сказав ребятам, что он плохо отвечал на экзамене. Миша Гаврилов заявил ему, что это не достойно партийца. На это я Юре ответила:

— Пошли Мишку подальше. Преподаватель тебе за ответ поставил пятёрку, а что думает об этом какая-то Эра Косачевская, это её частное мнение и никого не касается. Может быть, я вообще ничего не понимаю в истории нашей партии.

— Пожалуй, ты права, — ответил задумчиво Юра.

Но самое интересное, это та метаморфоза, которая со временем произошла с нашим самым праведным партийцем Мишей Гавриловым. После окончания института, его, как и всех нас, распределили в один из проектных институтов. Но Миша серьёзно занялся живописью, ушёл из проектного института и, чтобы власти не обвинили его в тунеядстве (как например, поэта Бродского), стал преподавать рисунок в близ расположенной школе. Эта деятельность оплачивалась скудно, но избавляла Мишу от преследования властей, поскольку Миша, фронтовик-партиец, стал художником-авангардистом, носителем «враждебной буржуазной идеологии», что в те времена приравнивалось чуть ли ни к измене родине.

Жил Миша со старенькой мамой в Замоскворецких Кадашах напротив Болотной площади, где когда-то был казнён Стенька Разин. В их доме 18 века — огромной «коммуналке» не было горячей воды, а туалеты вокзального типа располагались в коридоре — один на весь длинный этаж. Городские пейзажи старого Замоскворечья давали Мише нимало сюжетов для вдохновения, он стал очень интересным, самобытным художником. Со временем работы Миши были замечены иностранцами, которые охотно приобретали его акварели и графику.

Наша дружная группа после окончания института более 30 лет традиционно встречалась в последнюю субботу октября. Мы созванивались: обычно встречи происходили в ресторане Дома архитекторов или других ресторанах, но позже, когда большинство наших ребят решили для себя «квартирный вопрос», — чаще всего у кого-либо из сокурсников на дому. Это было дешевле, а главное, давало возможность полнее расслабиться.

Как-то раз, когда у Миши Гаврилова сложилось какое-то уж очень тяжёлоё материальное положение, сердобольная Галя устроила так, что на одной из наших встреч был организован аукцион его работ. В моей квартире в Германии сейчас висят его пастель «Ваза с еловыми ветками», а также выполненные — чёрным соусом рисунок «Тбилиси», а коричневым — портрет Бальзака.

А около года назад позвонила Галя. Оказалось, она — в Германии и привезла мне в подарок от Миши Гаврилова каталог его персональной выставки в Доме архитекторов. На первой странице была очень тёплая трогательная надпись. Она стала прощальной, поскольку сразу же после выставки Миша умер.

Постепенно к концу пятого курса я догнала моих соучеников, и за дипломный проект — здание Рижского вокзала в Москве — даже получила пятёрку.

Проработав после распределения несколько лет в проектном институте «Гипроздрав», я поступила в аспирантуру, защитила диссертацию и получила степень «кандидата архитектуры».

Много лет мы не теряли связи друг с другом и по-прежнему, собираясь каждую последнюю субботу октября, часто приглашали на эти встречи наших преподавателей, делились успехами, приносили с собой снимки выполненных нами проектов и построенных зданий, а впоследствии — фотографии детей и даже внуков.

Но, как сказал поэт, «редеет круг друзей»: всё больше наших бывших студентов уходит из жизни. И сейчас, когда я звоню своим сокурсникам, то первый обмен информацией о том, кто ещё жив и кого мы уже никогда не увидим на наших традиционных встречах.

Квартирный вопрос

Я не знаю, будет ли эта тема интересна читателю, но она особенно точно характеризует время, в котором жило наше поколение.

В России «квартирный вопрос», как отмечал ещё наш классик Булгаков, традиционно во все времена решался непросто. На пятом курсе я вышла замуж за Бориса, который учился курсом старше. Мы оба не были москвичами, и когда поженились, то, не выписываясь из общежития, сняли комнату в «коммуналке». Борис был из Днепропетровска, я — из Канска, уезжать из столицы в провинцию нам не хотелось.

Мой муж был одним из любимых учеников известного зодчего Алексея Николаевича Душкина — автора очень красивых станций метро «Маяковская» и «Дворец Советов» (сейчас станция «Кропоткинская»), высотного здания на Садовом кольце у Красных ворот, железнодорожных вокзалов в Симферополе и Сочи, а также других известных объектов. В то время Душкин занимал должность Главного архитектора института «Метропроект» и очень хотел, чтобы после окончания института Боря работал у него. Но в то время существовали правила: чтобы работать в Москве, нужно было иметь столичную прописку, а чтобы прописаться, нужно было иметь работу в Москве. Получался замкнутый круг.

И тогда бывалые люди научили нас, как его преодолеть. Ещё будучи студентом шестого курса, Боря выписался из общежития и прописался на год в квартире моей тёти — папиной сестры Раисы Михайловны, вышедшей тогда уже на пенсию и жившей на Ново-Песчаной улице. Таким образом, ко времени распределения и устройства на работу у Бориса ещё действовала годичная прописка, а когда она закончилась, он уже официально работал в институте «Метропроект» и мог законно продлить прописку ещё на год.

Почти три года мы снимали в коммунальных квартирах комнаты у различных хозяек, терпели их тяжёлый нрав, недоброжелательную агрессивность соседей и мечтали о своей собственной комнатушке хотя бы под лестницей, без окошка — но только, чтобы ни от кого не зависеть.

И, наконец, у мужа на работе нам выделили комнату 13,7 квадратных метра в двухкомнатной квартире нового дома института «Метропроект». Поскольку мы вообще не имели никакой жилой площади, то стали первыми из наших сокурсников, получивших комнату и живущих независимо от родственников.

Подавляющее большинство наших ребят жили скученней — с родителями. Например, наша подруга Наташа, вышедшая замуж за нашего же студента Юру Малова, жила вместе с Юриными родителями и его сестрой в одной большой комнате старинного особняка на Волхонке. Хорошо, что комната имела высокие потолки, и это позволило устроить антресоль со спальными местами.

Третья наша подруга Кира, хотя и проживала в большой трёхкомнатной квартире «сталинского» жилого дома при гостинице «Киевская», но родители её мужа Димы сами заняли двенадцатиметровую спальню, восемнадцатиметровая комната играла роль общей гостиной, а самую большую изолированную комнату площадью 24 квадратных метра отдали своим детям — сыну и дочери. Эту комнату при помощи перегородки-шкафа разделили пополам так, чтобы часть полок была обращена на одну сторону, а часть на другую. Перегородка упиралась в импост окна и таким образом, каждая из получившихся комнат имела свою половину окна. Часть упирающейся в окно перегородки с обеих сторон сделали зеркальной, в точности повторяющей рисунок существующей половины окна. Это создавало иллюзию углового эркера, что увеличивало освещённость и зрительно укорачивало каждую из получившихся двенадцатиметровых комнат.

В одной половине комнаты поселились сестра Димы со своим мужем и их дочкой, а в другой — Дима с Кирой и их двумя детьми. В таких условиях моя Кира, «железная леди», поступила по конкурсу в аспирантуру Строгановского училища, защитила диссертацию, а впоследствии, получив звание доцента, до самого выхода на пенсию преподавала студентам этого училища «интерьер».

Гораздо позже, когда её муж Дима стал руководителем мастерской, семье выделили малогабаритную четырёхкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке на Дмитровском шоссе рядом с гостиницей «Молодежная». Сейчас Кирин сын купил себе другую просторную квартиру, дочь с мужем и двумя детьми переехала жить в Америку, и подруга живёт одна. Когда я приезжаю из Германии в Москву, то летом живу в Шереметьевской на бывшей даче родителей, а зимой — у Киры.

У неутомимой труженицы Киры я училась преодолевать трудности существования в условиях всеобщего дефицита и нехватки денег. В новой квартире семья завела собаку — огромную кавказскую овчарку, очень лохматую. Кира её регулярно вычёсывала, сама пряла шерсть, из которой потом вязала всей семье варежки, шарфы, свитера.

Кира покупала на базаре буквально за копейки старые, вконец изношенные кожаные пальто, распарывала их, очищала спиртом обратную замшевую сторону и шила из отдельных кусков очень элегантные «дублёнки», отделывая их мехом белого барашка. Для утепления она подшивала стёганную на ватине подкладку. По виду такая шубка ничем не отличалась от настоящей «дублёнки», стоившей тогда бешеных денег.

Поэтому, когда мы первыми из наших студентов получили комнату, то были очень счастливы, хотя нам и не повезло с соседом, заместителем директора института по хозяйственной части, бывшим подполковником КГБ. Это был властный человек с основательно расшатанной нервной системой, который когда-то (как он сам как-то проговорился) в сталинские времена работал в КГБ «расстрельщиком». Из-за этого он лютой ненавистью ненавидел интеллигенцию, из-за которой у него, «бедного», были испорчены нервы.

К тому времени я тоже закончила МАРХИ и работала по распределению в проектном институте «Гипроздрав». Мои родители вышли на пенсию и переехали из Канска в Подмосковную Шереметьевскую, где купили полдома.

В 1960 году у нас родился сын Саша, и нас уже стало трое в нашей комнате. Окна квартиры выходили на Киевскую железную дорогу, от которой шли смрад и копоть. Из-за этого у нашего сынишки была аллергия, и он постоянно болел ОРЗ. Поэтому мы старались, чтобы Саша большую часть времени жил за городом у бабушки с дедушкой.

К тому времени Борис перешёл в институт «Моспроект» и стал работать в бригаде, которая занималась проектированием Дворца съездов на территории Московского Кремля.

После окончания проектирования и строительства все отличившиеся получили награды. Боре дали орден «Трудового красного знамени», а так же, как и всем нуждающимся в жилой площади, выделили квартиру.

И мы, наконец, получили в Новых Черёмушках в пятиэтажной «хрущёвке» (как стали позже называть эти дома) собственную изолированную квартиру из двух смежных комнат площадью 24 квадратных метра — из расчёта существующей тогда нормы заселения 8 квадратных метров на человека.

Но как оказалось, это была чистая фикция — в жилую площадь выданного ордера на вселение были включены встроенные шкафы в передней и маленькой комнате, а также проход из большой комнаты в кухню. Когда мы получили, так называемую «жировку», оказалось, что квартира имела жилую площадь всего 22,6 квадратных метра. Но всё равно мы были счастливы. В состав квартиры входили кухня площадью 6 квадратных метров и большой балкон, а это помогало решить многие проблемы. Самое же главное, у нас не было соседей. И хотя слышимость в доме была анекдотичной, нас всё устраивало.

В маленькую комнату мы поселили Сашу, а в большой — на раскладном диване спали мы с мужем. Поскольку нормальную кушетку в комнате сына поместить было не возможно, по подсказке моей Киры я заказала в мебельной мастерской подростковый диванчик шириной 70 и длиной 170 сантиметров с выдвижным ящиком, в который укладывалась постель.

Когда Саша ещё только родился, я получила декретный трёхмесячный отпуск, а после этого ещё очередные отпуска за прошлый и текущий годы. Мы жили в Шереметьевской у родителей, и Боря каждый будний день ездил в Москву. Все мои отпуска уже кончались, и мне надо было выходить на работу. Было ясно, что одни без меня родители не справятся с уходом за ребёнком, и стал вопрос о том, что мне нужно увольняться.

И тут пришла шальная мысль, а не попробовать ли мне поступить в аспирантуру, которая давала возможность три года свободного посещения. Я попросила Борю заехать в ЦНИЭП общественных зданий, при котором в то время была аспирантура, переведенная туда решением непредсказуемого Хрущёва из «почившей в бозе» Академии архитектуры, и узнать какие туда условия и сроки приёма.

Буквально на следующий день Боря принёс полную информацию: приём документов до 31 августа, экзамены начинаются с 15 сентября, начало занятий — 15 октября. До конца срока сдачи документов оставалась неделя, и я стала в скоростном режиме времени собирать необходимые справки, а самое главное, писать вступительный реферат.

Поскольку в то время последней моей работой был проект уже строящегося театра в Ногинске, то я выбрала модную в то время тему «Народные театры». Я лихорадочно писала реферат, который мама потом за одну ночь перепечатала на пишущей машинке, вывезенной родителями из Канска. В последний день срока сдачи документов я отвезла их в ЦНИИЭП общественных зданий.

Документы у меня приняли, и это уже было хорошо — если я даже не пройду по конкурсу, то в любом случае хотя бы получу дополнительно месячный оплаченный отпуск для сдачи экзаменов.

По результатам экзаменов, мне не хватило баллов, чтобы поступить на дневное отделение, а только на вечернее. Вначале я огорчилась, но руководитель аспирантуры уверила меня, что обычно в ЦНИИЭП жилища остаются вакантные места, которые передают в ЦНИИЭП общественных зданий, и существует большая вероятность, что с нового года возникнет возможность перевести меня на дневное отделение.

Я уволилась с работы, и с 15 ноября вместе с «вечерниками» стала посещать занятия по подготовке аспирантов к сдаче экзаменов по кандидатскому минимуму. Мои соученики были народ солидный, многие — руководили отделами, некоторые — даже институтами. А с Нового года меня действительно перевели на дневное отделение и назначили стипендию 100 рублей.

Руководитель аспирантуры посоветовала мне не переводиться на дневное отделение, поскольку для «вечерников» не такие строгие требования к посещению занятий как для аспирантов дневного отделения, и, кроме того, к ним снисходительней относятся при сдаче экзаменов. А это всё для меня, как кормящей матери, имело большое значение.

Через три года я благополучно закончила аспирантуру. В течение этого срока я сдала все экзамены «кандидатского минимума» и утвердила первую редакцию научно-исследовательской темы «Детские санатории», которую я после долгих сомнений взяла по совету заведующего отделом Кумпана. Я потом много лет с благодарностью вспоминала его совет, поскольку это определило тематику всей моей дальнейшей работы: я поступила работать в ЦНИИЭП лечебно-курортных зданий и, защитив диссертацию, получила учёную степень «кандидата архитектуры». Последние 20 лет вплоть до выхода на пенсию я руководила научно-исследовательским отделом «Учреждений отдыха и санаторного лечения» в МНИИП общественных зданий и сооружений.

Ещё до этого времени наши отношения с мужем испортились, наш брак, как говорят, «изжил себя», и мы разошлись. Таким образом, в нашей квартире 22,6 квадратных метра мы с сыном остались вдвоём, а я стала «матерью-одиночкой».

На всё лето Саша уезжал к дедушке с бабушкой в Шереметьевскую, а в остальное время года посещал детский садик. Я наняла приходящую домашнюю работницу, которая забирала сына из детского сада, кормила его, мыла посуду, убирала, а после моего прихода с работы уходила к себе домой. Та же схема оставалась, когда Саша пошёл в школу. Единственное, его не надо было забирать из школы, поскольку она располагалась прямо в нашем квартале и он мог посещать её сам.

Когда Саше было 12 лет, мы понесли тяжёлую утрату — умерла мама. Хотя она давно болела, перенесла две операции и мы знали, что она обречена, но всё равно мы с папой очень тяжело переживали её смерть. Отец не мог один оставаться в Шереметьевской, и я естественно взяла его к нам.

Мы купили для меня складное кресло-кровать, которое поставили в сашиной комнате, а отец стал спать на раздвижном диване в большой проходной комнате. Таким образом, в 43 года я стала спать на раскладном кресле-кровати в комнате площадью 5,6 квадратных метра, где спал ещё и мой сын-подросток.

Конечно, такое проживание нельзя было назвать комфортабельным, и я стала искать выход из положения. Прежде всего, я должна была попытаться прописать к нам папу. К моему удивлению, это оказалось проще, чем можно было предположить. Я представила справки, что мой престарелый отец, перенёсший инфаркт, после смерти жены остался один в загородном доме с печным отоплением, и отнесла их вместе с заявлением в наше отделение милиции. Примерно через месяц мне дали разрешение прописать отца в нашей квартире.

Что делать дальше, я не знала. На кооперативную квартиру денег у нас не было. По закону при получении новой кооперативной квартиры в зачёт паевого взноса принималась только стоимость старой кооперативной квартиры. В случае, если квартира, как у нас, государственная, её нужно было просто сдать, а стоимость новой кооперативной квартиры оплачивать целиком.

И я стала продумывать вариант обмена нашей квартиры на кооперативную с тем, чтобы потом, когда я со временем вступлю в кооператив, она могла бы пойти в зачёт первого взноса.

Но тут случайно, будучи по делам в комитете «Госгражданстрой», я встретила нашего однокурсника Андрея Беручана, работавшего в этом учреждении. Мы разговорились, я поделилась с ним своими проблемами. И Андрей мне рассказал, что у Моссовета образовался огромный фонд незаселённых комнат в коммунальных квартирах. Очередники в них не идут, поскольку ждут отдельных квартир. Комнаты стоят пустыми и приносят только убытки, так как за них никто не платит. Нужно попытаться получить в Моссовете такую комнату для «улучшения жилищных условий» — оказывается, есть такая форма — и потом эту комнату и мою квартиру обменять на квартиру большей площади.

И я занялась этим вопросом. Мне стало известно, что члены Союза архитекторов часто, получив кооперативные квартиры, свои освободившиеся комнаты в коммунальных квартирах просто сдают городу. Я подошла к заместителю председателя Союза архитекторов по инженерно-техническим вопросам, объяснила суть проблемы и попросила его показать мне список членов союза, получающих новые кооперативные квартиры с указанием, какие комнаты претенденты занимали прежде. Он очень скептически отнесся к моей идее, но тем не менее, такой список показал. Я из него выписала несколько адресов с номерами телефонов и занялась этим вопросом. Мне нужно было найти комнату в малонаселённой квартире, чтобы она представляла интерес при дальнейшем обмене.

Остановила я свой выбор на комнате 16 метров на втором этаже трехкомнатной квартиры, где проживали ещё две одиноких старушки. Я хорошо знала этот дом, потому что когда-то, будучи студенткой, снимала там «угол» у одинокой женщины. Это был четырёхэтажный кирпичный дом довоенной постройки, в пяти минутах ходьбы от станции метро «Павелецкая-кольцевая». Кроме того, меня привлекло то, что эта комната, как и наша квартира в «Новых Черёмушках», располагались на территории Москворецкого района Москвы — не надо было согласовывать вопрос в двух разных районах, а только в одном. И это очень упрощало дело.

Я стала собирать необходимые бумаги. Никто из моих друзей, как и мой папа, не верил, что у меня что-то получится. Но я, несмотря на их скепсис, всё-таки упорно продолжала заниматься этим вопросом.

Нас в квартире площадью 22,6 квадратных метра было прописано 3 человека, в том числе я, как член Союза архитекторов, имеющая право на получение сверх нормы заселения 20 квадратных метров, и мой отец, перенёсший инфаркт и имеющий право на получение 10 квадратных метров сверх этой нормы. (Как «кандидат наук», я также имела право на получение дополнительно сверх нормы 10 квадратных метров, но по закону это не засчитывалось, поскольку перекрывалось моим правом члена Союза архитекторов.) Поэтому формально мы имели право на получение квартиры площадью 54 (24+30) квадратных метра, а имели только 22,6. Таким образом, формально мы могли претендовать на дополнительные 31,4 квадратных метра, а претендовали только на 16 квадратных метров. Но это действительно было только «формально» — получив право, его ещё надо было реализовать. Сколько семей, имеющих такое право, продолжали ютиться в тесных перенаселённых квартирах.

Кроме необходимых бумаг, я получила ходатайство от Первого заместителя председателя «Госгражданстроя», доктора архитектуры Змеула, который меня немного знал по работе.

Наконец, собрав все бумаги, я отправилась на приём к председателю Москворецкого райисполкома Валову — мы с ним как-то сталкивались на совещаниях. Он обещал рассмотреть мой вопрос.

Время шло, а ответа я всё не получала. До меня дошли слухи, что на «мою» комнату уже претендует кто-то из жильцов дома, также нуждающийся в улучшении жилищных условий. При этом его поддерживает домоуправление.

Я нервничала. Все сотрудники отдела были в курсе моей отчаянной авантюры и следили за её осуществлением. И тут ко мне подошла Танечка — сотрудница соседнего отдела и предложила помочь. Её отец Сева Воскресенский — руководитель Магистральной мастерской Москворецкого района, был хорошо знаком с Валовым, и, если я не возражаю, то Таня попросит отца посодействовать мне в решении вопроса. Сева был очень популярной фигурой в Союзе архитекторов, член Центрального правления, широко известный зодчий. Я была знакома с ним, но не настолько, чтобы просить его о помощи. Но, если мне предлагает помочь его дочь, то я, конечно, не стала отказываться.

Не прошло и недели, как я получила положительный ответ. В письме, подписанном самим Валовым, указывалось, что Москворецкий райисполком выделяет мне для улучшения жилищных условий указанную комнату из так называемого «вторичного» фонда. Я отнесла копию письма в домоуправление и стала искать варианты обмена.

Первое, что я сделала, это дала в газету объявление о том, что желаю обменять мою квартиру и комнату на квартиру равноценной площади. Из огромного количества предложений я посчитала, что самый подходящий для меня вариант — это обмен на большую квартиру из двух изолированных комнат 14 и 24 квадратных метров, с кухней 10 квадратных метров в кирпичном доме Первой категории, с паркетными полами, высококачественной отделкой, с большой лоджией. Располагалась она в районе Красной Пресни.

Конечно, двух комнат для нас троих — маловато, но я предполагала папу и Сашу поместить в одной комнате 14 метров, а самой расположиться в большой общей комнате. Площадь кухни давала возможность поставить телевизор, что решило бы вопросы вечернего времени препровождения. Хозяйкой квартиры была молодая симпатичная женщина-татарка Фаина, которая развелась с пьяницей-мужем и уходит от него с двумя дочерьми. Мы с ней созвонились и в её обеденный перерыв встретились прямо у подъезда дома.

Когда она показывала мне квартиру, то в одной из комнат валялся на полу её пьяный муж, почему-то в одних трусах, а на кушетке сидел какой-то бородатый неухоженный старик по виду, скорее всего, бомж. Я удивилась, поскольку считалось, что татары-мусульмане редко бывают алкоголиками.

— Ну, вот видите… Как с таким жить? — сказала Фаина. Как-то мимоходом в разговоре она мне призналась, что не просто так уходит от мужа, что у неё есть любимый мужчина, русский, что против её развода категорически возражали родители мужа, которые настроили против неё всю общину во главе с муллой.

Она посмотрела мою квартиру в Новых Черёмушках, и её всё устроило. Я показала комнату Фаининому мужу, она ему понравилась. И я даже дала ему 60 рублей на ремонт.

Мы стали оформлять обмен, получили разрешение, выписались из своих квартир и прописались в новых. Я перевела Сашу из английской школы в обычную школу на Красной Пресне — но зато недалеко от нового дома. Стали паковать вещи. На тридцатое августа договорились о совместном переезде, и я должна была заказать машину таким образом, чтобы она могла обслужить и нас, и семью Фаины. Двадцать девятого августа я позвонила ей, чтобы уточнить какие-то детали, и вдруг девочки сообщают мне, что маму накануне прямо с работы забрали в больницу.

Заказ машины я отменила и стала ждать выздоровления Фаины. Первого сентября Саша стал учиться в новой школе, до которой ему приходилось ездить из Черёмушек на Красную Пресню двумя троллейбусными маршрутами с пересадкой. На это уходило почти полтора часа.

Я навестила Фаину в больнице, она лежала бледная, у неё были какие-то непонятные боли в области печени. Фаина протянула мне заявление и попросила перевести подписку на газеты и журналы на её новый адрес. Я вышла, так и не поняв, чем она больна. На обратном пути я зашла к заведующему отделением — объяснила ему сложившуюся ситуацию и попросила честно сказать, какие перспективы у Фаины, чтобы знать, как действовать дальше. Он мне сказал, что Фаина в детстве перенесла тяжёлый гепатит, который дал сейчас рецидивы. Я могу не волноваться, поскольку её сейчас активно лечат, и он считает, что через пару недель она будет дома.

Каждые 2–3 дня я звонила к ней домой, и девочки мне отвечали, что маме не стало лучше. Переждав ещё неделю, я опять поехала в больницу. Меня сразу насторожило, что Фаина лежала в отдельной палате под капельницей, сквозь одеяло был виден её вздутый живот — как у женщины на последнем месяце беременности. Она была в полусознании и почти не могла говорить. Посидев рядом с ней какое-то время, я подошла опять к заведующему отделением, который на мой вопрос, что с Фаиной, стал мямлить что-то невнятное. Я поняла, что диагноз они так и не поставили. И тогда я ему сказала:

— Вы можете смеяться надо мной, считать меня тёмным человеком, обвинить в мракобесии, но я уверена, что здесь не обошлось без колдовства, без преднамеренного сглаза.

Я объяснила врачу сложившуюся ситуацию, отношение к разводу родителей мужа, о моей уверенности, что именно они виноваты в том, что Фаина так внезапно и непонятно заболела.

Следует напомнить читателю, что была середина семидесятых годов, когда ещё ни о Мессинге, ни о Ванге, ни о прочих экстрасенсах типа Глобы, Чумака, Кашпировского и других, мы ничего не знали, и тогда даже само понятие «экстрасенсорика» было под запретом, поскольку считалось чуть ли ни антисоветской псевдонаукой. Поэтому можно было предположить, что врач выгонит меня, обвинив в нематериалистическом мировоззрении, но он, молодой респектабельный мужчина, подавленно молчал.

На следующий день Фаина умерла.

Таким образом, ситуация сложилась так, что мы трое были прописаны в квартире покойной Фаины, а двое детей-сирот остались прописанными в моей квартире. И тогда проще всего было бы признать обмен несостоявшимся, и все действия начинать сначала. Но вся беда в том, что пьяница-отец не удосужился до сих пор прописаться, а на мою комнату не была ордера на вселение, поскольку она была выделена мне решением райисполкома для улучшений жилищных условий и менять её я не могла. Таким образом, в комнате до сих пор никто не был прописан, и её поэтому в любой момент могли отобрать.

Я встретилась с мужем Фаины, оказалось, его звали Леонидом, и пыталась объяснить ситуацию, но он тупо стоял на том, что прописываться не будет, а хочет въехать обратно в свою квартиру.

— Эта квартира уже не ваша, а моя, — пыталась я убедить его. — И вы не можете в ней прописаться. Я согласна на новый обмен, но для этого вы должны, как можно скорее прописаться в выделенной мне для обмена комнате. Если я по вашей вине потеряю эту комнату, то ни какой суд, защищающий права детей, не заставит меня отказаться от квартиры.

Но убедить в чём-либо этого, пропившего последний разум, тупого человека было трудно — он во всём видел злой умысел.

К решению вопроса привлекли брата Фаины, очень интеллигентного на вид подполковника. Я даже удивилась, что у Фаины, ткачихи с «Трёхгорки», такой брат. Они вместе с Леонидом пришли ко мне домой, и я подробно осветила ситуацию. Подполковник после некоторых сомнений согласился со мной, что, пока ни отобрали комнату, нужно, как можно скорее, прописываться Леониду, и только после этого начинать новый, так называемый «двойной» обмен.

Прощаясь, подполковник всё-таки не удержался и сказал мне:

— Я надеюсь, вы не обидите сирот…

Из боязни пустить дело на самотёк буквально на следующий день утром мы вместе с Леонидом пошли его прописывать. Но ордер на вселение, оказалось, был уже просрочен!

Мы тотчас поехали в Райисполком, отстояли там огромную очередь и только к концу дня попали на приём к инспектору. Леонид показал свидетельство, что у него умерла жена, это сочли уважительной причиной и, о чудо, ему тут же ещё на месяц продлили ордер.

Домоуправление уже закрылось, и мы договорились с Леонидом, что он завтра прямо с утра сдаст документы без меня.

Должна отметить, что все мои «квартирные» похождения занимали уйму служебного времени, и мне приходилось как-то выкручиваться, а у нас в отделе вёлся, так называемый, «Журнал отсутствия». Поэтому я записывалась то якобы в библиотеку, то в какой-либо проектный институт, то на приём к врачу. Хорошо, что наш заведующий отделом сам не очень любил сидеть на месте, и ему все мои отсутствия были, как говорят, «до лампочки». Лишь бы выполнялся план, а в этом аспекте у него ко мне претензий не было.

На следующий день ближе к вечеру я позвонила Леониду домой — у него оказалось всё в порядке — документы приняли и через два дня велели придти, чтобы забрать паспорт с уже проставленным штампом прописки.

Теперь нужно было искать новые варианты обмена. Я опять дала объявление в газету, но оно должно было быть напечатано только через три недели. Это предоставило мне какую-то передышку, поскольку нервы мои были истрёпаны до предела. А тут как раз подошел срок туристической поездки от Союза архитекторов на десять дней в Индию и Шри-Ланка. Документы на эту поездку я подала полгода назад ещё до начала процедуры обмена, и всё это время шло её оформление. Мы поговорили с папой и решили, что от такой удачи отказываться не следует. Моя приходящая домработница уверила, что мне не нужно волноваться, всё будет в порядке. И я улетела на Цейлон в столицу государства Шри-Ланка город Коломбо.

Я попала в такую экзотическую обстановку, что впечатления от пребывания в этих двух странах заставили забыть все мои неприятности. Окружающая нас действительность казалась сказочно нереальной. Уже по дороге из аэропорта мы видели много зелёных плантаций, издали похожих на наши капустные поля. Но оказалось, что это были плантации ананасов. И росли они, как наша капуста, — на коротком черенке прямо на земле. А я то думала, что ананасы, как бананы и кокосы, растут на деревьях. Стоили ананасы настолько дёшево, что на деньги, заплаченные за маленькую чашечку кофе, можно было купить три-четыре больших спелых плода.

Нас предупредили, чтобы мы не увлекались ананасами, поскольку они могут вызвать тяжёлую аллергию.

Когда нам хотелось пить, мы покупали кокосовый орех, продавец прямо при нас просверливал дырочку и выдавал пакетик с пластиковой трубочкой. Кокосовое молоко было довольно безвкусным и напоминало несладкий чай с молоком. Но жажду удовлетворяло великолепно и было, по словам знающих людей, очень полезным.

Прекрасные песчаные пляжи на берегу океана тянули к себе, но волны всегда были довольно высокими. В этом было какое-то величие, а если представить себе, что перед тобой Индийский океан и до самой Африки на много тысяч километров нет никакой земли, то от этого просто захватывало дух.

Однажды, когда мы прибыли на оборудованную для автотранспорта стоянку недалеко от океана, наши туристы, изморенные влажной жарой, тут же полезли купаться. Наш гид, увидев это, пришёл в ужас. Он крикнул шофёру автобуса, и они вдвоём стали выгонять нас из воды. Оказалось, начинался отлив, и если бы мы замешкались, нас могло бы вообще унести в океан. И действительно, когда мы стали двигаться к берегу, отлив сбивал нас с ног, пытаясь утащить обратно.

А когда мы жили в Канди — университетском городе, втором по величине в Шри-Ланка — ночью ко многим из нас в комнаты через открытые окна залезли дикие обезьяны и порядком похозяйничали в наших вещах. Тропическая экзотика всё время была ярким сопровождением нашего путешествия — очень смешным и трогательным был «цирк слонов», когда все они становились по росту и по команде дрессировщика выполняли различные трюки. При этом каждое последующее животное держало хоботом хвост предыдущего. Самыми умилительными были маленькие слонята, которые, также послушно держась за хвостики более старших животных, замыкали шествие.

Нас поражала ужасная нищета, в которой жило население, но гид нам сказал, что это ещё не настоящая нищета — вот, когда мы прибудем в Индию, то там мы увидим действительно настоящую нищету.

Наш гид оказался прав. Когда мы ночью въезжали в Бомбей, то увидели на набережной, бесконечный ряд накрытых каким-то серым рубищем, спящих людей, которые довольно плотно лежали головой к парапету. Эти ряды тянулись на много километров. Прямо здесь на набережной люди жили, спали, совокуплялись, рожали и растили детей. В таких условиях проживает уже много поколений индусов, и другой жизни эти люди никогда не знали — это был устойчивый, сформировавшийся за долгое время социальный класс населения.

Всё это сочеталось с великолепными, поражающими своей роскошью, дворцами. Гид нам рассказал, что именно в Индии проживают самые богатые в мире раджи, достояние которых состоит ни в каких-то мифических ценных бумагах или денежных знаках, а в сундуках, набитых золотом и драгоценными камнями.

Поразительный город Джайпур с великолепными кружевными дворцами, выполненными из розового камня, старинная обсерватория, возраст которой насчитывает несколько десятка веков, пленительный Тадж-Махал, колдовское обаяние которого не могут передать никакие фотографии или рисунки, видятся мне до сих пор^17.

И вся эта старина контрастирует с постройками в стиле позднего классицизма, возведёнными англичанами после захвата ими Индии в середине 19 века. Особенно сильно европеизация Индии ощущается в столице государства — Дели.

Время английской колонизации вообще оставило огромный отпечаток на общем укладе жизни страны. Так, все гостиницы, в которых нам пришлось останавливаться, ничем не отличаясь от европейских, имели типичную для Старого света кухню. Завтрак обычно был лёгким — кофе или чай с горячими булочками, с джемом и сыром. По желанию подавалась овсяная каша. Но зато обед обычно был организован, как «шведский стол». В Индии я впервые попробовала французский луковый суп и жаренных лягушачьих окорочков, которые, на мой взгляд, и по виду, и по вкусу ничем не отличались от цыплячьих. И во всех, без исключения, гостиницах по чисто английской традиции в 5 часов подавался чёрный чай с молоком.

При всём этом, во всех городах, в том числе и в европеизированном Дели, люди спали на улицах, по которым днём ходили переполненные трамваи и автобусы, бегали многочисленные велорикши и бродили, оставляя кучки навоза, священные коровы.

Читатель поймёт, как мне было трудно после всей этой, переполнявшей меня, экзотики по возвращении в Москву перестраиваться на решение моих многочисленных проблем. Но за время поездки я расслабилась морально, и это помогло мне с новыми силами взяться за решение «квартирного вопроса».

За время моего отсутствия поступило несколько предложений по обмену, из которых мы выбрали квартиру на Коломенском бульваре, на шестом этаже девятиэтажного панельного дома. Она была для нас даже удобней первой, поскольку состояла из двух смежных комнат площадью 16 и 9 квадратных метров, изолированной комнаты 11 и кухни 6 квадратных метров. Но это уже не был дом Первой категории: санитарный узел совмещал туалет и ванную, полы были линолеумные, а высота помещений — 2,3 метра. Но зато большим удобством расположения этой квартиры было то, что до станции метро — всего 7 минут ходьбы, в то врем как, от квартиры Фаины до станции метро «Красная Пресня» надо было ехать несколько остановок троллейбусом.

Я созвонилась с обменщиками, посмотрела квартиру, показала свою, и мы все вместе, включая Леонида, встретились у главного квартиросъёмщика Володи. Когда-то эта квартира принадлежала целиком ему и его жене. Но они пару лет назад разошлись, и жена выехала, поменяв изолированную комнату 11 квадратных метров на комнату в другом районе, а вместо жены Володи в её комнату въехала одинокая старушка. Таким образом, квартира стала коммунальной, что его совершенно не устраивало.

Мы в принципе обо всём договорились и стали писать заявления в Райисполком на разрешение обмена. Но тут вдруг заартачилась старушка, которая должна была въехать в комнату, формально принадлежавшую Леониду. Она понять не могла, что такое «двойной обмен», видела в этом какое-то жульничество, в котором не хотела участвовать. Пришлось более подробно ещё раз рассказать нашу историю обмена, Леонид даже показал ей свидетельство о смерти жены. Старушку, наконец, уговорили только тогда, когда Володя обещал ей оплатить переезд.

Все уже получили разрешение на обмен, кроме Леонида, который почему-то тянул — наверное, опять запил. Мы созвонились, и уже вместе с ним пошли в Краснопресненский райисполком. И здесь возникло новое препятствие: чтобы Леониду получить разрешение на въезд обратно к осиротевшим детям, нужно было получить «добро» отдела опеки, в котором он состоял на учёте, как неблагополучный отец.

Когда мы пришли к инспектору по делам опеки и показали все бумаги, она, немного помявшись, дала разрешение на съезд Леонида с его детьми, предварительно взяв с него подписку, что он не будет больше пить. Думаю, что в сложившейся ситуации у неё просто не было другого выбора, потому что все понимали, что Леонид не сможет сдержать данного слова. (И действительно, через полгода я случайно узнала, что он, пьяный, утонул в ванной.)

В это время у папы (боюсь, что из-за квартирных переживаний) случился сердечный приступ, я вызвала «Скорую», которая предположила инфаркт, и папу забрали в больницу. Проведенное в больнице обследование подтвердило диагноз, и я каждый день, пока папе ни стало значительно лучше и ни миновала угроза его жизни, ездила на Будёновский проспект к нему в больницу, возила соки, фрукты.

Наконец, все разрешения на обмен квартир были подписаны, все бумаги оформлены и нам можно было переезжать. Старушка уехала тотчас, мы тоже переехали, а Володя попросил у меня разрешение остаться, пока он ни сделает ремонт в моей бывшей квартире. Две недели, пока длился у него ремонт и пока он окончательно ни съехал, показались мне бесконечными. Квартира превратилась в «коммуналку», в которой постоянно толкался чужой мужчина, что-то готовил в кухне, пользовался санитарным узлом. Оказалось, даже хорошо, что папу ещё не выписали из больницы.

Сразу же после того, как нас прописали в новой квартире, я занялась переводом Саши из школы на Красной Пресне в школу, расположенную в ста метрах от нашего нового дома. Казалось бы, простой вопрос, но в нашем бюрократизированном обществе при этом опять возникли новые трудности. Началась вторая четверть, и директриса школы на Красной Пресне, очень недоброжелательная и амбициозная тётка, почему-то не хотела соглашаться на перевод Саши, пока эта четверть ни закончится. Думаю, она хотела получить взятку. Но, во-первых, я никогда не умела давать взятки, а во-вторых, мой кошелёк был изрядно истощён. Поэтому я заявила этой даме, что сыну тяжело ездить в школу через весь город, и если директриса не подпишет согласие на его перевод, я буду жаловаться в РОНО. После этого она подписала все нужные бумаги и мы, к моему удовольствию, разошлись навсегда.

В школу рядом с домом Сашу тоже вначале не хотели принимать, поскольку девятые классы с английским языком были переполнены, а места были только в классах с немецким языком. В то же время, в школе, расположенной в соседнем квартале, — все классы были с английским языком, и там, по сведениям директрисы, есть свободные места. Но мне не хотелось, чтобы Саша ходил в ту школу, поскольку она располагалась значительно дальше от дома и надо было переходить трамвайные пути.

Мы с сыном подошли к учительнице, классному руководителю одного из классов с английским языком. Мы с Сашей переговорили с ней, очевидно, ей понравились, и она вместе с нами отправилась к директору. Там Нина Александровна заявила, что согласна взять этого мальчика к себе в класс. С тех пор мой интеллигентный, сдержанный и доброжелательный к людям сын стал её любимым учеником, тем более, что Нина Александровна преподавала английский язык, а Саша всё-таки более 8 лет проучился в школе с усиленным преподаванием иностранного языка.

Уже после того, как Саша окончил школу, мы с Ниной Александровной часто встречались по дороге к метро, много разговаривали — её интересовало, как идут Сашины дела.

Когда я привезла папу из больницы, квартира ему очень понравилась. Отец сказал, что она оказалась даже лучше, чем он представлял по моим рассказам.

Но, к сожалению, Бог отвёл папе прожить в этой квартире менее двух лет. После его смерти мы с Сашей остались вдвоём. По окончании института Саша поступил на работу, женился на девочке-ленинградке, и мы стали жить втроём.

Его жене-пианистке представилась возможность уехать на постоянное местожительство во Францию. Ребята уехали, и я осталась в квартире (и в стране) одна. Каждый год ребята присылали мне приглашение, и я ездила к ним на время отпуска в гости.

Не смотря на то, что у меня уже давно наступил пенсионный возраст, я продолжала работать. Но после произошедшего в 1998 году дефолта, мой до этого очень даже приличный оклад настолько обесценился, что работать стало бессмысленно. А тут как раз Германия открыла свои границы для переселенцев. Использовав еврейское происхождение моей мамы, я как «беженец», переехала на постоянное местожительство в Германию, где и живу сейчас в городе Кёльне, одном из самых обаятельных городов этой страны. Мою просторную двухкомнатную квартиру на 17-м этаже двадцатитрёхэтажного дома оплачивает немецкая социальная служба.

Саша продал нашу московскую квартиру, и эти деньги пошли у него на уплату вступительного взноса при покупке квартиры в Мюлузе, французском городе, где они с женой и моей внучкой живут сейчас.

Таким образом, «квартирный вопрос» в настоящее время для меня окончательно закрылся.

Кёльн, 2008-10 гг.

Мат

История в двух частях, написанная автором по горячим следам

Часть I, Москва

Причиной всего случившегося был мат… Читатель, ради Бога не подумай, что это был грубый русский мат. Нет, это был вьетнамский мат, искусно сплетённый из светлой соломы, толстый и красивый. Мы с моей подругой Кирой ждали звонка от агента издательства, который должен был встретиться с нами и передать первые 40 полагающихся мне авторских экземпляров новой книги «Балкон».

Агент не звонил, я нервничала и решила позвонить сама. Решительным шагом я пошла к телефону и споткнулась об этот проклятый мат, который лежал в коридоре Кириной квартиры. Я с размаха упала вперёд, врезавшись грудью в стоявшую у стены низкую полку для обуви, называемой москвичами «галошницей».

В этот мой приезд с самого начала всё складывалось отвратительно. Только по прибытии в Москву в пятницу я узнала, что моё издательство из-за материальных проблем в этом году не будет принимать участие в ежегодной книжной ярмарке «Нонфикшн». Для меня это стало неприятной неожиданностью. Мой издатель уверял, что якобы послал мне по Интернету об этом письмо, но я его не получила. Впрочем, это всё равно ничего бы не изменило, поскольку билет на самолёт был куплен заранее, «туда и обратно», с солидной скидкой и возврату не подлежал. Поэтому, чтобы хоть как-то оправдать мой приезд, я предполагала в субботу и воскресенье «потусоваться» на ярмарке и раздать полученные от агента книги некоторым критикам, которые пишут обо мне, а также друзьям и знакомым.

Но вьетнамский мат в союзе с галошницей сломали все мои планы, заодно сломав нижнее левое ребро и вывихнув руку в правом плечевом суставе.

С непереносимой болью я валялась на холодном полу передней Кириной квартиры. Поднять меня с моими более чем восьмидесятью килограммами и перенести на кушетку Кира не могла. Тогда мы привлекли к решению проблемы мой чемодан: подруга стала с одной его стороны, а я, лёжа на спине, упёршись ногами с другой стороны, постепенно отжималась по направлению к кушетке. Самое трудное было взобраться на саму кушетку, но мы с Кирой дюйм за дюймом решили и эту проблему. И я в изнеможении, по прошествии 20 минут, которые длилась эта многоходовая операция, наконец, получила возможность нормально лечь.

А Кира, бросив меня, помчалась на встречу с издательским агентом Димой. Это было необходимо, поскольку на субботу и воскресенье Дима уезжал из Москвы и вернуться должен был только в понедельник уже после закрытия выставки. А во вторник утром в соответствии с обратным билетом на самолёт я уже должна вылететь из Москвы в Дюссельдорф. Я по своей наивности вначале не думала, что положение очень серьезное, а предполагала, что отлежусь и, если не в субботу, то, по крайней мере, в воскресенье обязательно поеду на выставку.

Прошедшие полтора часа до возвращения Киры были в моей жизни одними из самых трудных — боль в плече была непереносимой и всё усиливалась — видно, в суставе начался отёк. Два раза звонил телефон, но я и подумать не могла, чтобы подняться и подойти к аппарату. За это время я передумала самые худшие варианты своей дальнейшей участи, вплоть до потери правой руки.

Наконец, Кира вернулась. Зашвырнув сумку с так дорого обошедшимися мне книгами в угол, она позвонила одной из моих старых верных подруг — врачу Эммочке, и та немедленно вызвала к нам «Скорую помощь».

Машина приехала довольно быстро, буквально через 15 минут. Мы едва успели собрать необходимые документы, как в квартиру позвонили два служителя Гиппократа, одетые в красивую чёрно-бирюзовую форму — очень симпатичный мужчина примерно лет сорока с небольшим — врач и такого же возраста медицинская сестра — пышная, яркая блондина с чудным цветом лица. Оба доброжелательные и даже ласковые.

Врач первым делом сделал мне обезболивающий укол, а затем осторожно осмотрел плечо.

— Похоже на вывих плечевого сустава, вам нужно немедленно, пока не усилился отек, его вправить, — сказал он и стал через центральную службу вызванивать по мобильному телефону направление в травматологический пункт.

Пока он ждал ответа, я спросила, сколько должна заплатить. Уже три года подряд я покупаю каждое первое августа в Германии, в своей больничной кассе заграничную медицинскую страховку. Она стоит всего 23 евро и в течение года даёт возможность в случае надобности иметь оплаченное лечение в любой стране мира, включая Россию. С этой страховкой я езжу на зарубежные экскурсии, в гости к моим ребятам во Францию, ну и, конечно, на родину. Единственная особенность состоит в том, что в отличие от Европейских стран, в России я должна оплачивать лечение сама наличными. Но обязательно следует брать за лечение квитанции, по которым мне уже в Германии возместят все затраты.

Наслышавшись всякого об отвратительной работе российских медицинских служб, я ждала самого неожиданного ответа, но только не этого:

— Ничего платить не надо, услуги «Скорой помощи» у нас бесплатные, — спокойно ответил врач.

Растрогавшись, я подарила своим спасителям по одному экземпляру так дорого обошедшегося мне «Балкона».

Машина «Скорой помощи» доставила меня к отделению травматологической помощи Московской 91 больницы на Дмитровском шоссе.

В комнате приёма ожидало помощи несколько человек. Сдав мои бумаги женщинам, сидящим за остеклённой стойкой, мои спасители, пожелав мне здоровья, уехали: им позвонили по мобильному телефону и они уже торопились по новому вызову. А мы с Кирой присоединились к ожидающим.

Минут через 20 к нам вышел врач, молодой и опять же очень симпатичный. Сейчас врачей в медицинские вузы набирают по внешности, как в артистические учебные заведения?

Посмотрев мои бумаги и осторожно пощупав плечо, врач отправил меня на рентген, после которого мы с Кирой опять остались ждать в коридоре. Наконец, врач вышел к нам и увёл меня к себе в кабинет. У меня действительно оказался вывих правого плечевого сустава, и этот вывих нужно было вправить.

Сделав мне ещё один обезболивающий укол, врач повёл меня в смежную с кабинетом комнату — процедурную. Но посадить меня там было некуда: обтянутая коричневой клеёнкой кушетка была вся в белых пятнах, очевидно, оставшихся от процедуры гипсования предыдущего страдальца.

На зов врача пришла сестра, проворно обтёрла кушетку, на которую усадили меня. (К слову сказать, дома обнаружилось, что мой зад всё-таки оказался в белых пятнах, и брюки пришлось отправить в стирку.)

Болезненный процесс вправления плеча заключался в том, что врач под аккомпанемент моих охов и стонов медленно тянул мою руку на себя. Это продолжалось несколько минут, которые мне показались бесконечными. В последний момент к нам подошёл другой молодой и не менее симпатичный врач — он слегка ударил руку в область локтя снизу, я вскрикнула, в моём плече что-то хрустнуло, и, очевидно, головка сустава заняла, наконец, своё место.

Мою руку подвесили к шее, для чего использовали Кирину косынку, и меня опять отправили на рентген. Он показал, что на данном этапе у меня с плечом всё в порядке.

Пока врач выписывал справку и рецепт на обезболивающие таблетки, я спросила, сколько я должна заплатить травмапункту за оказанную помощь.

— Вы нам ничего не должны, эти услуги мы оказываем населению бесплатно, — с достоинством и даже с какой-то гордостью ответил молодой хирург.

Просто чудеса в решете!

Тогда я заявила: кроме того, что немножечко шью и вяжу, я ещё немножечко пишу книги, а поэтому готова подарить ему своё последнее произведение «Балкон», экземпляр которого у меня случайно оказался с собой. Молодой врач очень обрадовался, сказал, что он заядлый книгочей, и потребовал, чтобы я свой подарок непременно подписала.

Я — ярко выраженная правша, и левой рукой ничего делать не умею, поэтому процесс подписания книги травмированной правой рукой вылился для меня в довольно болезненную процедуру. Надпись получилась невероятно корявой. Я извинилась за это, но врач сказал, что это даже забавно, поскольку подчёркивает особенность момента.

Какой молодец! Мало того, что умён, красив и хороший специалист, так ещё и обладает чувством юмора. Как жаль, что во времена моей молодости такие ребята, как он, почему-то не попадались мне на жизненном пути…

Пока ждали 10 минут заказанное в регистратуре такси, мы имели возможность убедиться, какой контраст по сравнению с милыми интеллигентными врачами, составляют работающие в регистратуре тётки — наглые, грубые, горластые.

Утром примчались мои подруги Эммочка и Инна. Первое, что сделала Эмма, это зашвырнула злополучный вьетнамский мат в кладовку. Осмотрев мой левый бок, подруга заявила, что боли происходят оттого, что, очевидно, сломано хрупкое нижнее ребро. В этом ничего страшного нет — оно постепенно заживёт, но этот процесс длительный и болезненный.

На правую руку, вместо косынки, мне одели привезенный Инной бандаж, который сохранился у неё с тех пор, как она два года назад в гололёд упала на улице и сломала руку. Чтобы уменьшить боль, грудную клетку туго стянули старой Кириной скатёркой и закрепили в качестве корсажа большими английскими булавками.

Состояние у меня было настолько плохим, что я, как предполагала раньше, ехать на выставку не могла. Теперь главной мечтой стало, как можно скорее, добраться до моей милой предсказуемой Германии, где всё так ясно и понятно, и оказаться в своей обжитой любимой квартире.

Эмма позвонила в аэропорт и узнала, что для таких, как я, у них организована специальная медицинская служба.

Когда мы во вторник утром на такси приехали с Кирой в «Шереметьево-1», нас направили сразу же в медпункт. Женщина-врач, посмотрев мои справки, сказала:

— Вы наш клиент. Пока что посидите, подождите.

Вместе с Кирой, прихватив мои документы, чемодан и билет, они ушли. Через 20 минут они вернулись, и подруга протянула мне паспорт, зарегистрированный билет и посадочный талон.

Всё прошло хорошо, а я нервничала, поскольку у меня в чемодане было два блока сигарет с ментолом, которые я везла в подарок своим друзьям. А по таможенным правилам разрешается провозить только один блок.

Наконец, объявили посадку, и за мной пришёл здоровенный парень в синей форме, который должен был меня в специальном кресле-каталке отвезти к самолёту.

На прощанье, я поблагодарила врача, которая предупредила, чтобы я ничего не подписывала, пока меня ни посадят непосредственно в самолёт. Из перепалки между ней и моим сопровождающим я поняла, что это — два враждующих между собой подведомства, интересы которых расходятся. Мы попрощались с Кирой, и я, как королева, покатила в моём кресле через весь аэровокзал.

Когда мы после паспортного контроля оказались в накопителе, там, кроме нас и какой-то женщины в зеленой форме служащего аэропорта, пока никого не было.

— А самолёт-то ещё не прибыл! — раздражённо сказал мне мой сопровождающий, как будто я была виновата в том, что самолёта ещё не было.

Поставив меня в моём кресле рядом со стойкой пропуска на посадку, он со злым выражением лица уселся напротив, демонстративно показывая всем своим недовольным видом, какая я сволочь, что заставляю его терять такое драгоценное для него время. Под влиянием ненавистных взглядов своего визави у меня невольно стал образовываться стойкий комплекс вины перед ним. «Может быть, чёрт с ним… Подпишу я ему эту проклятую бумажку, и пусть он катится по своим важным делам», — подумала я.

Но тут прибыл мой самолёт, и мы увидели, как пассажиры по остеклённому коридору проходили к залу регистрации. Но это ещё не всё — к самолёту прошли пограничники с собакой, уборщики с вёдрами, швабрами, и только после того, как они вышли, объявили посадку.

Мой сопровождающий обрадовано вскочил — наконец, он может избавиться от меня. Он протянул мне на подпись какой-то лист бумаги, и я уже готова была его подписать, но тут к нам подошла женщина в зеленой форме. Как оказалось, она тайно блюла мои интересы.

— Я сама тебе подпишу, когда сдашь женщину стюардам и вернёшься.

Война «синих» и «зеленых» продолжалась.

Мой сопровождающий с невероятной скоростью повёз меня вниз по наклонному трапу. «Господи, пронеси — не дай разбиться ещё на земле!» — взмолилась я.

Но всё кончилось благополучно, и «синий», сдав меня на руки гостеприимным радушным стюардессам, помчал пустую коляску обратно навстречу проходящим на посадку пассажирам.

Экипаж был предупрежден о моём прибытии, и мне приготовили место в первом ряду салона эконом-класса. Но, как оказалось, это не стоило им большого труда, поскольку самолёт был наполовину пуст (или наполовину полон — это, как известно, зависит от общефилософского взгляда на жизнь конкретного индивида). Могли бы посадить меня в более просторном салоне бизнес-класса — там вообще сидело всего три пассажира. Но, как выяснилось позже, по немецким законам они не могли этого сделать, даже если бы захотели.

В порту Дюссельдорфа прямо около трапа нас уже ждала специальная автомашина с красным крестом. Она меня довезла до здания аэровокзала, где меня пересадили в коляску с сопровождающим, который помог мне пройти паспортный контроль, получить багаж и доставил до стоянки такси.

Шофёр, молодой симпатичный турок, довез меня по пеленгатору в Кёльн прямо до дома, поднял на 17 этаж и внёс в квартиру мой чемодан, получил плату за проезд с чаевыми, и мы, довольные друг другом, расстались.

Слава Богу, я, наконец, дома. Меня встречает моя подруга-соседка Яна, которая зашла только полить цветочки, ничего не зная о моих злоключениях. Мы решили сегодня уже ничего не предпринимать, а дождаться утра.

Часть II, Кёльн

Утро показало — я одна жить не смогу. Боли были настолько сильными, что я без посторонней помощи не могла ни одеться, ни раздеться, ни пользоваться туалетом.

Решили вызвать «Скорую помощь» по телефону аварийной службы «112». Машина пришла довольно быстро — мы с Яной едва успели собраться.

Нас доставили в больницу, расположенную в четырёх трамвайных остановках от моего дома. В приёмном отделении врач недовольным тоном сделал нам выговор, почему мы вызвали «Скорую помощь», а не воспользовались такси. В следующий раз в аналогичном случае с меня взыщут стоимость вызова.

Но, тем не менее, мне тут же в приёмном покое сделали рентген, который показал, что вывих вправлен хорошо, а у меня сломано не одно, а два ребра.

Врач вместе с медицинской сестрой поставили новый, более плотный и совершенный бандаж, которым моя рука в согнутом положении была намертво приторочена к телу.

Для нас с Яной стало неожиданностью, когда врач сказал, что сейчас в больнице нет свободных мест и что он может положить меня только в коридоре. А я вообще по моему состоянию могу идти домой, и, если мне не станет лучше, меня могут положить в больницу в ближайшие день-два, когда появятся свободные места.

Но тут я проявила твёрдость и решительно заявила, что согласна на коридор, поскольку живу одна и дома за мной ухаживать некому.

Врач был этим очень недоволен и всем видом показывал, какой я несговорчивый, нехороший человек. У меня опять стал развиваться комплекс вины.

С тем же укоризненным выражением лица он вызвал сестру, которая ловко, всего со второго раза нашла мою вену и взяла кровь, установив, так называемую, канюлю — приспособление, позволяющее в следующий раз брать кровь, уже не прокалывая вену. Что-то вроде маленького краника с винтиком. Тут я поняла, что всё-таки окончательно принята в священное братство больных этой клиники.

Меня усадили в кресло и повезли в хирургическое отделение к месту моей временной дислокации. Это оказался тупик больничного коридора с большим окном и входом в санитарный узел. Там уже стояла больничная кровать и специально оборудованный столик-тумбочка. Сестра установила ширму, и у меня получилась светлая изолированная комнатка даже со своим туалетом.

А когда мне принесли ужин и обезболивающую таблетку, то я окончательно успокоилась по поводу своей дальнейшей судьбы. Ночная медицинская сестра оставила мне «шлафтаблетку» — снотворное, и я прекрасно проспала до утра.

Утром после завтрака меня вместе с кроватью повезли для проведения исследований на другой этаж в отделение физиотерапии. Сделали УЗИ и ещё раз рентген грудной клетки, которые показали, что у меня сломаны не два, а три ребра. Количество сломанных ребер с каждым исследованием угрожающе возрастало. Если этот процесс не остановить, то у меня может вообще не оказаться целых ребер.

После этого меня отвезли обратно в хирургическое отделение, но уже прямо в палату, где стояла сумка с моими вещами и перевезен мой специально оборудованный столик, подключенный к сети вызова персонала, к электросети и телефону. Этот столик оказался справа от меня, но, как я уже упоминала, моя правая рука была неподвижно прикреплена бандажом к телу, а дотянуться до кнопок вызова левой рукой я не могла из-за болей в груди. Я указала на эту несуразность сестре, но она только пожала плечами и сказала, что сама ничего предпринять не может, а передаст мою просьбу врачу. Через 20 минут пришёл врач и сказал, что ничего сделать нельзя, поскольку в палатах, где подключение к столикам предусмотрено с левой стороны, мест нет. Я поняла, что спорить бесполезно и для немецких больниц эта проблема не решаемая.

Поэтому во все время пребывания в больнице для того, чтобы вызвать сестру или зажечь свет, мне надо было сначала левой рукой ухватиться за подвешенный надо мною металлический треугольник, а потом, отжавшись, сесть на кровати и спустить слева ноги. После этого я должна была кругом обойти кровать и левой рукой погасить свет или нажать кнопку вызова сестры. Обратно лечь в кровать я могла уже с правой стороны. Я была рада даже и этой возможности.

Палата была трёхместная. У окна лежала старушка с вытянутой загипсованной ногой. Она всё время вязала и непрерывно говорила. Её звали Элизой — она была румынкой, вывезенной родителями из своей страны ещё в детстве. Когда Элиза узнала, что я русская, то тут же мне заявила, что их Чаушеску — это наш маленький Сталин. Но наш вождь, к всеобщему сожалению, не дожил до того времени, чтобы быть расстрелянным, как их вождь. Я её успокоила, рассказав, что сейчас как раз интересуюсь историей жизни и последних дней Сталина, и судя по тем материалам, которыми располагаю, вождь умер в одиночестве, всеми брошенный, отравленный своими ближайшими соратниками. Неприглядная смерть вождя стала какой-то маленькой компенсацией за те, мягко говоря, «неприятности», которые он принёс народу своей страны.

Элиза успела два года проучиться в румынской школе, где изучала русский язык, и ей запомнились с тех пор слова: «дрюжба», «люпов» и, конечно, «мир фо фсём мире». Она была невероятно горда своими познаниями в русском языке.

Место у умывальника занимала очень милая молодая женщина, она ждала справку от врача, чтобы выписаться. Вещи её уже были собраны, и за ней должен был заехать муж. Мы успели с ней немного поговорить — у них двое детей, сама она работает воспитательницей в детском саду, а её муж — полицейский.

Наконец, она дождалась своего супруга. В палату вошёл высокий стройный красавец в штатском. Я никогда не видела в Германии низкорослых некрасивых полицейских. Очевидно, их выбирают специально с учётом внешних данных — они лицо власти. И думаю, поэтому немецкие полицейские всегда, как правило, вежливы, доброжелательны, предупредительны: у них нет нереализованных мужских комплексов, заведомо вызывающих озлобленность и агрессивность.

Место жены полицейского заняла тучная мусульманка в длинном пальто и в головном платке. Её сопровождала толпа соплеменников. Дежурный врач выгнал их в коридор, а женщину увезли на операцию. Через два часа её привезли обратно. Мусульманка была в полузабытьи, под капельницей, ещё не полностью отошедшей от наркоза. Её соплеменники опять набились в палату, и врач снова выгнал их. При больной остались только две молодых девушки — дочь и племянница. Они поили больную водой из чашечки, вытирали ей пот с лица бумажными салфетками и по очереди вполголоса читали над ней Коран.

Девочки хотели остаться до утра, но после ужина врач прогнал и их. Они ушли из палаты, но, как потом оказалось, остались на ночь в холле отделения. Рано утром они уже опять были рядом с больной, подавали ей питьё и опять читали над ней Коран.

После завтрака меня увезли в лечебный блок, чтобы сделать томографию. Пока проводили исследование, случайно задели и сковырнули мою канюлю. Но по немецким правилам меня должны были вернуть обратно в том виде, в котором взяли из палаты. Поэтому сёстры пытались установить канюлю заново. Они по очереди пытались попасть иглой в мои тонкие и глубокие вены, но у них ничего не получалось. Несмотря на боль, мне даже стало жаль этих молоденьких неумёх. После пяти неудачных попыток одна из них привела немолодую сестру из соседнего отделения. Она с первого же раза попала мне в вену и ловко поставила новую канюлю. Порядок был восстановлен!

Но самое главное, что потом, как выяснилось позже, установленная с таким трудом новая канюля больше не потребовалась и перед моей выпиской её сняли, так ни разу не использовав.

Когда меня после исследования привезли обратно на моё место, оказалось, что «мусульманское нашествие» приняло особо угрожающий характер. В палату опять набилось более 20 человек, все в пальто, женщины в традиционных платках, а мужчины в четырёхугольных войлочных шапках.

Когда они узнали, что я — русская, то очень обрадовались. Оказалось, что это — афганцы. Мужчины учились в России, они с большой любовью и уважением относятся к нашей стране, знают русский язык и с нескрываемым удовольствием использовали возможность показать свои знания. Мы с ними разговорились, естественно, по-русски. Получив у нас специальность, кто военную, а кто гражданскую, афганцы вернулись домой. Но потом вынуждены были бежать от захвативших власть талибов после того, как Россия вывела свои войска из Афганистана.

Наш разговор прервал пришедший дежурный врач. Он опять выгнал из палаты афганцев, а мне сказал, что согласно показаниям томографии, у меня сломаны четыре ребра — мои опасения были не напрасны. Они подтвердились, когда после выписки из больницы, мне провели томографическое исследование в специализированном рентеноцентре. Согласно его показаниям, оказалось, что у меня сломаны шесть рёбер.

Может быть, если бы мне сделали томографию в более авторитетном учреждении, то оказалось бы, что сломанных рёбер ещё больше. Но теперь это уже не важно, поскольку все мои рёбра зажили, и сколько из них было когда-то сломано, значения не имеет.

Как только меня перевезли обратно в палату, ко мне пришёл инструктор по гимнастике и показал мне дыхательные упражнения, для моих ушибленных легких, в которых скопилась жидкость. Оказалось, мои легкие нуждаются в вентиляции, чтобы в них не поселились какие-нибудь вредные микробы. Инструктор приходил ко мне каждое утро после завтрака, и я под его наблюдением 15 минут делала все дыхательные упражнения.

Яна привезла мне чистое бельё и, самое главное, книги. Теперь я от скуки и тоски в больнице не пропаду.

Афганке стало намного легче, и поток её родственников стал постепенно иссякать. Мужчины почти перестали приходить — теперь наступила очередь женщин — родных и двоюродных сестёр, как правило, с детьми. Мы угощали их очаровательных чад вафлями, печеньем и конфетами. Детишки вначале от нас в испуге отшатывались и только после разрешения старших брали угощение.

Общинно-родовые законы и традиции это тот цемент, который скрепляет мусульманское общество, помогают мусульманам выживать в экстремальных условиях, в том числе и в эмиграции. Я вспомнила, какое большое значение имела в своё время русская крестьянская община, которая принимала на себя заботу о сиротах и вдовах, а также прочих сирых и убогих. Всё это в России сейчас, к сожалению, утрачено — каждый предоставлен самому себе и выживает, как может.

Я как-то разговорилась с дочкой моей соседки. Её зовут Лейла, она учится в 11 классе гимназии, что для мусульман большая редкость.

Немецкие турки вообще, как правило, оканчивают только восьмилетку или профессиональное училище. Немногие из них стремятся получить высшее образование. Они чаще всего занимаются малым бизнесом: у них небольшие семейные магазины, ресторанчики, ремонтные мастерские, предприятия обслуживания. А Лейла после гимназии собирается поступить в университет, чтобы потом преподавать детям. Какой предмет она выберет, ещё не решила. Вообще-то она хотела бы быть врачом, но против этого возражают её родители. У мусульман считается, что профессия врача — не женская.

— Ты никогда не возражаешь своим родителя? Не споришь с ними? — спросила я Лейлу.

— Ну, что вы… У нас это не принято. Родители опытнее, чем я, они любят меня и желают мне только добра.

— А у тебя есть мальчик?

— Нет, я еще не замужем, — ответила девушка простодушно.

— Ты сама найдёшь себе мужа, или это сделают твои родители?

— Конечно, родители…

— А если он тебе не понравится?

— Тогда мне найдут другого.

— А если и этот не понравится?

— Найдут третьего. Будут искать, пока он мне ни понравится. Насильно замуж меня не выдадут.

— А как это практически происходит? Есть список потенциальных женихов?

— Всё делается через муллу…

Для меня этот разговор стал темой для дальнейшего размышления: очевидно, именно традиционные для мусульман общинно-семейные связи, являясь, с одной стороны, сплачивающей их основой, с другой стороны, являются препятствием интеграции мусульман в немецкое общество.

К Элизе пришли посетительницы — две молодые девушки, внучка и племянница. Вязание, которым все время занималась моя соседка, оказалось красивым бирюзовым свитером, предназначенным внучке. Примерка этого свитера стала развлечением, как для обитателей палаты, так и для двух медицинских сестёр, раздававших ужин.

За те четыре дня, что я пролежала в больнице, мне стало значительно лучше: ребра почти перестали болеть, с правой руки сняли бандаж, и я начала понемногу её разрабатывать. Больничная обстановка, несмотря на хорошее питание и приличный уход, стала меня тяготить. Я сказала врачу, что теперь смогу себя обслуживать сама и попросила выписать домой. Но врач заявил, что должен ещё раз посмотреть, что у меня происходит в лёгких.

Когда пришла Яна, я ей пожаловалась, что после того, как меня сначала вообще не хотели класть в больницу, теперь, когда я хочу домой, меня не отпускают.

— Ты не понимаешь того, что если больной к ним уже попал, они стараются, как можно больше на нём заработать. Ведь все процедуры оплачивает больничная касса, и это идёт в прибыль больницы, — разъяснила ситуацию подруга.

На следующий день в первой половине дня мне сделали ещё раз рентген и провели ультразвуковое исследование.

После обеда дежурная сестра сняла мою новую, так и не понадобившуюся канюлю. Пришёл врач и сказал, что завтра утром он может выписать меня домой.

Сестра, принёсшая на следующий день завтрак, сообщила, что меня выписывают. Пока я собирала вещи, мне подготовили письмо для моего домашнего врача. Я попрощалась со своими соседками и спустилась в вестибюль, дежурная мне заказала такси, которое пришло через 10 минут. Прощай, больница!

Я, счастливая, отправилась домой к своим любимым книгам к своим цветам, а главное, к своему компьютеру, чтобы сразу же, пока не забылись впечатления, написать эту повесть. Может быть, она кому-нибудь будет интересна. А для кого-нибудь станет предупреждением, чтобы граждане, даже торопясь по важному делу к телефону, были внимательны и смотрели бы под ноги, дабы не споткнуться о лежащий на полу мат.

Кёльн, 2009 год

1

Омерзительного мальчишку (груз.).

2

Условиями Версальского договора Германии было запрещено иметь и армию, и свои военные училища.

3

Правда, потом, когда полковник узнал, что крестьяне разграбили и сожгли его имение, изнасиловали и убили его жену, а также двух дочерей, он со своим полком перешёл на сторону Юденича. С тех пор имя Булак-Балаховича, как командующего полком Красной армии, одержавшего первую победу над белыми, перестали упоминать.

4

Правда часть счетов вождь предусмотрительно перевёл на своё имя, поскольку не известно, как сложится дальше судьба, и нельзя исключить того, что возможно, швейцарские деньги когда-нибудь пригодятся ему или его детям…

5

Формально, как Будённый, так и Ворошилов имели высшее образование, поскольку получили дипломы об окончании «Промакадемии», но фактически они там не учились: к ним домой приходили преподаватели, чтобы только проставить в Зачётных книжках отметки о сдаче экзаменов.

6

При осуществлении этой акции с чекистами активно сотрудничал Эфрон — муж Марины Цветаевой, которому за это было обещано возвращение вместе с семьёй в Россию. Но вскоре после переезда на родину Эфрона арестовали и расстреляли: Патриарху, как всегда, были не нужны ни свидетели, ни тем более сообщники.

7

Когда Ленин спохватился и ужаснулся, какую огромную власть приобрёл этот плохо образованный, вспыльчивый горец, который уже начал показывать зубы, было поздно: на всех постах предусмотрительно были расставлены преданные Патриарху люди. Сам же Ленин, больной, к тому времени был плотно изолирован в Горках. А может быть, была обратная связь: он и заболел потому, что увидел в какую пропасть загнал страну, отдав власть в руки этого «славного грузина», по существу уличного бандита, беспощадного и беспринципного, злобного и мстительного, необразованного и неуравновешенного, иезуитски хитрого, невероятно злопамятного и жестокого, совершенно неподготовленного к руководству страной, не обладающего государственным мышлением, не умевшего предусмотреть отдалённые последствия принимаемых решений.

8

В этой программной речи перед своими избирателями в Фултоне Черчилль заявил, что Советский Союз — тоталитарное, агрессивное по своей сути государство, представляет угрозу всему демократическому миру. А поэтому, пока ни поздно, для предотвращения войны необходимо против СССР создать под эгидой ООН союз демократических стран во главе с Англией и США.

9

А позже, в начале XXI века, его бы звали в лучшем случае официально «лицом кавказской национальности», а в худшем — на уличном сленге — «черножопым».

10

Через много лет, уже, будучи архитектором, я приехала в Иркутск в командировку. Естественно я побывала на Байкале и даже почти 2 недели жила в гостинице посёлка Листвянка, расположенного прямо на берегу. Байкал — это удивительное природное и, я бы даже сказала, мистическое явление. Водохранилище его содержит около 10 миллионов кубометров не просто пресной, а дистиллированной воды, которой можно заправлять аккумуляторы. Чистоту воды в Байкале обеспечивает маленький прожорливый рачок «эпишолия». Но, начитавшись опубликованных в последнее время статей о пропавшем русском золоте, я подумала, не оно ли очищает воду в озере (ведь кладем же мы в графин с водой серебряную ложечку). В озеро впадает более 300 рек и речушек, а вытекает только одна река — Ангара. В Байкале водятся много видов рыб, в том числе и таких, которых нет больше нигде в мире, а, кроме того, живут не известно, откуда взявшиеся тюлени. В Листвянке расположен специализированный научно-исследовательский институт АН, который занимается исследованием особенностей этого удивительного озера.

11

В этой школе училась известная актриса Людмила Гурченко. Я её, конечно, не знала, хотя и я, и она скатывались на санках с непроезжего зимой из-за своей крутизны Мордвиновского спуска, куда собиралась вся окрестная ребятня. Но зато я хорошо запомнила её отца — дядю Гришу. Он всегда аккомпанировал нам на баяне во время всех праздников, проводимых в нашем любимом Дворце пионеров — бывшем губернаторском дворце, задумке Первого в то время секретаря ЦКПб Украины Постышева, который в 1937 году был расстрелян Сталиным, как «враг народа».

12

В те времена власти ввели орфографическое правило, чтобы слово «Родина» писалось с большой буквы.

13

Тогда ещё имя Владимира Высоцкого никому ничего не говорило. Но позже, когда Высоцкий стал знаменит, моя сестра Ляля вспомнила, что его мама, жившая по соседству, шила ей и её подруге платья, а когда они были у портнихи на примерках, часто на ковре играл темноволосый мальчуган лет пяти-шести.

14

Юля впоследствии стала профессиональной спортсменкой, мастером спорта, играла за «Спартак», с которым объездила полмира. Мы с ней на несколько лет потеряли друг друга, но как раз в то время, когда она по возрасту должна была оставить профессиональный спорт, мы с ней случайно встретились на улице. Юля искала место инженера-проектировщика в каком-нибудь из проектных институтов. Я сказала, что мой муж Борис, который в то время работал в институте «Моспроект», сможет ей помочь. Юля пришла к нему на работу, и с подачи Бориса её взяли инженером-проектировщиком в одну из мастерских института.

15

Поскольку столовая была очень дешёвой, а на столах даже лежал бесплатный, нарезанный кусками чёрный хлеб, её охотно посещали городские жители. Помню, что тогда глубокая тарелка щей стоила 27 копеек порция и это, вдобавок к бесплатному хлебу, обеспечивало студентам, жившим только на стипендию, возможность не умереть от голода. Чтобы попасть в залы занятий акварелью и рисунком, нужно было пройти мимо столовой вглубь помещений по плохо освещённому коридору. И довольно часто посетители проходили мимо столовой, попадая в залы, где велись занятия с обнажённой натурой. И когда они видели стоящих на пьедестале абсолютно голую женщину или мужика, на котором ничего не было, кроме мешочка, прикрывающего его гениталии, то в ужасе, обалделые, выскакивали наружу.

16

Институт давал настолько широкое образование, что из среды его выпускников выходили известные деятели искусств — театральные художники, такие как Михаил Бархин и Борис Мессерер, а также поэт Андрей Вознесенский и певица Ирина Архипова.

17

После посещения Индии меня стали одолевать мысли, как исторически сложилось, что Индская цивилизация, которая существовала ещё в тридцатом веке до нашей эры, когда по территории Европы бегали дикие, одетые в звериные шкуры племена, так отстала от более поздней цивилизации — Европейской. То же самое произошло и с Шумерской, и Египетской цивилизациями, которые на целое тысячелетие даже старше Индийской. На мой дилетантский взгляд, европейская цивилизация вырвалась вперед только благодаря заповедям Моисея, принятыми вначале иудеями, а потом вышедшими из иудаизма религиями — православием, католицизмом, исламом. В этих заповедях содержится кодекс жизни и поведения людей, который в той или иной степени попал в законодательство разных стран и этим способствовал сохранению человечества, а главное, развитию отдельных сообществ на пути к современному цивилизованному обществу. Можно сказать, что заповеди Моисея «оплодотворили» нашу цивилизацию.

Content

Эрика Косачевская
Ночь Патриарха

Осколки в ночи

Ночь Патриарха

Осколки памяти

Мат

1