Диана Уинн Джонс

Волшебное наследство

Diana Wynne Jones

PINHOE EGG

Text copyright © Diana Wynne Jones 2006

All rights reserved

This edition is published by arrangement

with Laura Cecil and The Van Lear Agency LLC

© А. Бродоцкая, перевод, 2015

© В. Аникин, иллюстрация на обложке, 2015

© И. Горбунова, иллюстрации, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается Грир Джилман

Глава первая

В самом начале летних каникул, когда Крестоманси с женой и детьми были еще на юге Франции, Марианна Пинхоу и ее брат Джо брели нога за ногу в гору по главной улице Ульверскота. Их потребовала к себе Бабка Пинхоу. Бабка была старшей по колдовству среди ульверскотских Пинхоу и вообще среди всех Пинхоу на свете, от Боубриджа до Хоптона и от Апхельма до Хельма-сент-Мэри. Ослушаться Бабкиного приказа было никак нельзя.

– Вот интересно, чего потребовалось старой перечнице на этот раз, – пробурчал Джо, когда они шли мимо церкви. – Наверняка опять какая-нибудь дурь в голову ударила.

– Тише ты, – одернула его Марианна.

Дальше по улице преподобный Пинхоу опрыскивал розы в своем палисаднике. До Марианны доносился едкий запах зелья и шипение опрыскивателя. Бабкины приказы и вправду в последнее время становились все больше и больше похожи на капризы и чудачества, но взрослые Пинхоу не приветствовали, когда об этом говорили вслух.

Джо опустил голову и сильно насупился.

– Чепуха какая-то, – проворчал он, когда они поравнялись с домом викария. – Я-то ей зачем понадобился?

Марианна усмехнулась. Пинхоу считали, что Джо «не оправдал надежд». Одна только Марианна знала, сколько сил он потратил, чтобы их не оправдать, – ну, еще, наверное, мама что-то подозревала. Джо обожал всякие машины и механизмы. Традиционное колдовство или ворожба на манер семейства Пинхоу – или семейства Фэрли из дальнего Хельма-сент-Мэри, или, если уж на то пошло, Кливсов из Андерхельма по ту сторону от Ульверскота – его попросту бесили. Во всем, что касалось подобного рода волшебства, Джо прилежно проявлял полное отсутствие способностей. И его оставляли в покое.

– Что она тебя позвала – это понятно, – продолжал Джо, когда они преодолели последний подъем к Лесной усадьбе, где жила Бабка. – Ты же у нас следующая Бабка, то-сё.

Марианна вздохнула и покривилась. А все потому, что за последние два поколения в Бабкиной ветви семейства Пинхоу не родилось ни одной девочки, кроме Марианны. Все знали, что Марианне предстоит пойти по Бабкиным стопам. У Марианны было два двоюродных дедушки, шестеро дядьев, десять двоюродных братьев – и обязанность каждую неделю получать от Бабки наставления в колдовстве, которым ей предстояло заниматься. Без этого всего Марианне жилось бы гораздо проще.

– Ничего, переживу, – проговорила она. – Да и ты тоже, по-моему.

Они свернули на заросшую травой подъездную дорожку к Лесной усадьбе. Ворота так и стояли сломанные с тех самых пор, как умер Старый Дед, – Марианна была тогда совсем маленькая. После него Дедом стал Гарри Пинхоу, отец Джо и Марианны, поскольку он был старшим сыном Старого Деда. Только вот все звали его просто папой или Гарри, а не Дедом, и Марианна считала, что это многое говорит о его характере.

Они прошли два шага по дорожке и принюхались. У ворот сильно пахло диким зверем.

– Лиса? – в недоумении нахмурился Джо. – Или кот?

Марианна помотала головой. Запах был очень сильный, но гораздо приятнее, чем от лисы или кота. Такой травяной и пушистый аромат, совсем как у знаменитой маминой присыпки для ног.

Джо засмеялся:

– Ну, точно не Фундук. Его же того, чик-чик.

Они поднялись по трем истертым ступенькам и толкнули облезлую входную дверь. Открыть на стук было все равно некому. Бабка решила, что будет жить одна в большом древнем доме – только старая мисс Каллоу должна была приходить два раза в неделю прибираться. Видимо, в этом деле мисс Каллоу не то чтобы мастерица, подумала Марианна, когда они вошли в просторную переднюю. В оконце, проделанное на полдороге вверх по грязной дубовой лестнице, падал солнечный луч. В луче танцевал густой рой пылинок, и толстый слой белесой пыли устилал стеклянные колпаки, закрывавшие расставленные по столикам звериные чучела. Эти чучела Марианна терпеть не могла. Все звери свирепо скалились. Даже сквозь пыль было видно алые пасти, острые белые зубы и злобные стеклянные глаза. Стараясь не смотреть на зверей, Марианна вместе с Джо пересекла переднюю, застеленную шершавыми кокосовыми циновками, и постучала в дверь гостиной.

– Входите уже, – отозвалась Бабка. – Я вас все утро прождала.

– Да ладно! – пробурчал Джо.

Марианна от души понадеялась, что Бабка не расслышала, – хотя на самом-то деле Джо был прав. Они отправились к Бабке сразу же, как только за ними прибежала тетя Джой с почты.

Бабка сидела в вытертом кресле, закутанная, как всегда, во много-много слоев черной одежды; на костлявых коленях у нее возлежал черный кот Фундук, а у кресла стояла наготове палка, без которой она не могла ходить. Что сказал Джо, Бабка, похоже, не слышала.

– Сейчас же, кажется, каникулы, – заметила она. – Сколько вам положено? Полтора месяца?

– Даже немного больше, – призналась Марианна.

Она поглядела в скуластое, квадратное, породистое Бабкино лицо, на котором годы оставили заметный след, и невольно задумалась, как будет выглядеть она сама, когда доживет до старости. Все говорили, что когда-то у Бабки были такие же густые каштановые волосы, как у Марианны, и глаза были такие же большие и карие, какие видела Марианна в зеркале, когда разглядывала себя и огорчалась из-за своей внешности. Правда, квадратным у Марианны был разве что необычайно высокий лоб. Это Марианну очень утешало.

– Хорошо, – сказала Бабка. – Так вот, слушайте, какой у меня план. Нельзя, чтобы вы целых два месяца валяли дурака. Сначала Джо, как старший. Мы нашли тебе работу – место с проживанием. Будешь рассыльным у Большой Шишки Сам-знаешь-где.

Джо в ужасе вытаращился на нее:

– Что, в замке Крестоманси?!

– Тихо! – оборвала его Бабка. – Это имя здесь произносить нельзя. Ты же не хочешь, чтобы нас заметили! До Хельма-сент-Мэри всего десять миль!

– Вообще-то, у меня были свои планы на каникулы, – проговорил Джо.

– Плохо, – заявила Бабка. – Пустые и глупые планы. Ты прекрасно знаешь, Джозеф Пинхоу, что не оправдал наших надежд, а теперь тебе представилась возможность принести пользу. Отправишься в замок, будешь нашими глазами и ушами, и если там выдадут себя, хоть чем-то покажут, что знают о существовании нас, Пинхоу, – а если уж на то пошло, то и Фэрли и Кливсов, – сразу подашь мне весточку через Джосса Каллоу.

– Еще бы в замке не знали, что мы существуем! – презрительно скривился Джо. – Не думают же они, будто в Ульверскоте никто не жи…

Он осекся: Бабка ткнула в его сторону костлявым пальцем.

– Джо Пинхоу, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! В замке не знают, что все мы колдуем, и не должны об этом узнать! Если узнают – сразу придут, установят свои правила и порядки, не дадут оттачивать ремесло. Уже двести лет, с тех самых пор, как в замке поселили Важную Шишку, мы не позволяем им ничего про нас выведать, а я хочу, чтобы мы на этом не остановились и дали им достойный отпор.

И ты, Джо, будешь мне помогать!

– Не буду! – отрезал Джо. – Почему Джосс Каллоу не может? Он-то уже там!

– Он снаружи! – ответила Бабка. – А ты окажешься внутри! Там все тайны и секреты!

– Не буду я… – начал было Джо.

– Нет, будешь! – рыкнула Бабка. – Джосс тебя уже устроил, порекомендовал этой грымзе Веникс, которую там зовут экономкой, и ты пойдешь и будешь там работать, пока не начнутся занятия. – Она схватила палку и нацелила Джо в грудь. – Это приказ!

Марианна ощутила колдовской толчок и услышала, как Джо охнул от того, что сделала с ним трость. Джо посмотрел себе на грудь, а потом на палку, злой и ошарашенный.

– Ты не имеешь права!.. – сказал он.

– Ничего, переживешь, – отрезала Бабка. – Теперь ты, Марианна. Я хочу, чтобы ты была у меня каждый день с завтрака до ужина. Мне нужна помощь по дому, нужно, чтобы кто-то выполнял поручения, а остальным мы скажем, что ты пошла ко мне в ученицы. Не желаю, чтобы все думали, будто я не могу сама себя обслуживать.

Марианна прямо увидела, как у нее отбирают и комкают каникулы, совсем как у Джо, и стала лихорадочно искать любой предлог, чтобы увильнуть.

– Я обещала помогать маме с травами, – сказала она. – Был невиданный урожай…

– Значит, придется Сесили все варить и настаивать самой, как обычно, – сказала Бабка. – Марианна, я хочу, чтобы ты была здесь. Или придется палкой?

– Ой, нет! Не надо! – испугалась Марианна.

И осеклась: на подъездной дорожке послышался топот копыт и скрип колес. Марианна и Джо, не дожидаясь Бабкиной отрывистой команды «Пойдите посмотрите, кто это там!», ринулись к окну. Фундук спрыгнул с Бабкиных колен и пришел к финишу первым. Глянул в мутное стекло и удрал, распушив хвост.

У крыльца остановилась изящная плетеная коляска, запряженная холеным пегим пони. Правил коляской Дед Фэрли, который Марианне никогда не нравился. Дед был в лучшем твидовом костюме и полотняном кепи и казался даже мрачнее обычного. За его спиной в плетеной коляске восседала Бабка Нора Фэрли. Глаза у Бабки Норы были как длинные щелки, а рот – как короткая щелка, и от этого вид у нее был мрачный даже в самые радостные минуты. Но сегодня она была еще мрачнее обычного.

– Кто там? – напряженным голосом спросила Бабка.

– Дед Фэрли. Разнаряженный в пух и прах, – ответил Джо. – И Бабка Нора. К тебе делегация на высшем уровне, Бабка. Нора в той самой жуткой шляпе с маками.

– А сердитые-то какие, – добавила Марианна.

Из коляски выскочил кто-то из младших Фэрли и побежал к пони. Младший Фэрли тоже щеголял в костюме. Вот Дед Фэрли передает младшему родственнику хлыст и поводья, закостенело слезает на землю и стоит, приглаживая седоватые усы, и ждет Бабку Нору: когда та поднялась с сиденья и стала спускаться, коляска просела и заскрипела. Бабка Нора была женщина крупная. Бедный пони, подумала Марианна, тяжко ему пришлось даже с такой легкой колясочкой.

– Пойдите откройте им. Проведите сюда и ждите в передней, – распорядилась Бабка. – Хочу, чтобы, когда я буду с ними говорить, рядом был хоть кто-то из Пинхоу.

Марианне стало ясно, что визит застал врасплох не только их с Джо, но и саму Бабку.

Они с Джо промчались мимо чучел – Джо насупился и напустил на себя самый-самый надутый, самый-самый упрямый вид, прямо ослиный. Зазвенел старый треснутый дверной колокольчик, и тут же Дед Фэрли сам распахнул дверь, не дожидаясь, пока ему откроют.

– Мы приехали из самого Хельма-сент-Мэри, и что я вижу? – Он сердито уставился на них. – Недорослей, которым даже дверь открыть недосуг! Дома ваша Бабка? Или притворяется, будто ее нет?

– Она в гостиной, – вежливо ответила Марианна. – Давайте я вас провожу.

Однако Дед Фэрли грубо отпихнул ее и зашагал в гостиную, а Бабка Нора протолкнулась в дверь и поспешила следом, притиснув Джо могучим корпусом к ближайшему чучелу. За ней с кислой миной вплыла ее дочь Доротея, бросив на ходу Марианне:

– Прояви гостеприимство, дитя мое. Им срочно потребуется чай с печеньем. Принеси, да поживее.

– Красотища! – возмутился Джо, скорчив рожу вслед Доротее, когда та громко захлопнула за собой дверь в комнату. – Пошли домой, а?

Из-за двери сразу же послышался разговор на повышенных тонах.

– Нет, давай подождем, – сказала Марианна. – Мне интересно, чего это они так разозлились.

– Мне тоже, – признался Джо.

Он лукаво улыбнулся Марианне и тихонько наложил на дверь гостиной маленькое хитрое заклятие – дверь тут же приоткрылась на дюйм, не больше. В щель загремел голос Деда Фэрли:

– Не смей отпираться, гнусная старушенция! Это ты нас выдала!

– Ничего подобного! – прямо-таки провизжала Бабка, но голос ее потонул в воплях Норы и Доротеи.

Марианна двинулась в кухню за чаем, а Джо оставила подслушивать. В кухне оказался Фундук – он сидел посреди огромного старого стола и алчно буравил взглядом консервную банку с кошачьим кормом. Марианна вздохнула. Бабка всегда говорила, что у Фундука в мозгу всего две извилины и обе думают только о еде, однако было очень похоже, что она в очередной раз забыла его покормить. Марианна открыла банку и вывалила корм в кошачью миску. Фундук так заплясал от благодарности, что Марианна невольно задумалась, давно ли Бабка вспоминала, что кошкам тоже надо есть. Печенья не нашлось нигде, ни в одном шкафчике. Может, Бабка уже и саму себя кормить забывает?..

Пока чайник грелся, посвистывая, Марианна вернулась в переднюю. В гостиной вроде бы перестали орать и теперь разговаривали чуть поспокойнее. До нее донесся голос Доротеи:

– Я прямо наткнулась на него! Счастье, что он на меня не набросился!

– Жалко, что он тебя не сожрал, – заявила Бабка.

Тут все разорались еще пуще, а Джо прыснул в кулак. Он стоял у стеклянного колпака со скрюченным оскаленным хорьком и глядел на него примерно так же, как Фундук – на банку кошачьего корма.

– Ты разобрался, из-за чего весь сыр-бор? – шепнула Марианна.

– Пока нет. – Джо пожал плечами. – Они утверждают, что Бабка что-то натворила, а она отпирается.

В этот момент гвалт в комнате унялся, и они расслышали, как Дед Фэрли говорит:

– Мы, Фэрли и Пинхоу, дали священный обет никогда не говорить о Кливсах! А ты, Эдит Пинхоу, его нарушила!

– Глупости! – послышался голос Бабки. – А ты, Джед Фэрли, дурак набитый!

– Отрицая свою вину, – продолжал Дед Фэрли, – ты доказываешь, что утратила всякое представление о долге, о правде и о лжи – и в работе, и в жизни!

– Да что за чушь ты… – начала Бабка.

Но тут ее перебил голос Норы:

– Да, Эдит, так и есть! Мы для того и приехали. Ты уже не та. Ты сдаешь. Ты начала совершать ошибки.

– Мы считаем, тебе пора на покой, – авторитетно заявила Доротея.

– Пока ты не наделала бед! – подхватил Дед Фэрли.

Похоже, он хотел что-то добавить, но никто так и не узнал, что именно, поскольку его голос потонул в оглушительном Бабкином визге.

– Какая чепуха, какая наглость, какое оскорбление! – вопила она. – А ну все вон отсюда! Сию же минуту вон из моего дома!

Эти слова она подкрепила мощной волной волшебства, так что Джо и Марианна еле устояли на ногах, хотя Бабка целилась вовсе не в них. А Фэрли, похоже, получили прямо в лоб. Шатаясь и спотыкаясь, они выскочили из комнаты и побежали к выходу. У дверей им удалось развернуться. Дед Фэрли, которого Джо и Марианна еще никогда не видели таким злющим, погрозил кулаком и проревел:

– Говорю я тебе, Эдит, наша взяла!

Марианна готова была поспорить, что сквозь волну Бабкиного волшебства пробился ответный укол каких-то чар Деда Фэрли.

Однако проверить она не успела – все трое Фэрли ринулись к своей коляске, запрыгнули в нее и умчались так поспешно, словно за ними гнался сам Крестоманси.

Бабка в гостиной все вопила и вопила. Марианна бросилась к ней и обнаружила, что старуха раскачивается в кресле, оглушительно визжит и не может уняться. Волосы у нее растрепались, по подбородку текла слюна.

– Джо! Помоги мне ее успокоить! – закричала Марианна.

Джо подошел к Бабке вплотную и рявкнул на нее:

– Не собираюсь я в замок Крестоманси! Что хочешь говори!

Потом он утверждал, что просто не придумал ничего лучше, чтобы уж наверняка привлечь Бабкино внимание и как-то переключить ее.

Помогло: визжать Бабка перестала. И свирепо уставилась на Джо – бешеная, дрожащая, запыхавшаяся.

– Палтусовы бошки торчат из каждой чашки! – сказала она.

– Бабка! – взмолилась Марианна. – Возьми себя в руки!

– Белена, – ответила Бабка. – Все маникюрши на променаде. Так пенистее всего!

Марианна повернулась к Джо:

– Беги за мамой. Быстрее. По-моему, она сошла с ума.

К вечеру диагноз Марианны признали официальным.

Похоже, слухи о том, что с Бабкой неладно, распространились даже раньше, чем Джо успел добежать до Дрокового коттеджа и позвать маму. Папа с дядей Ричардом выскочили из плотницкого сарайчика за коттеджем и помчались по улице, дядя Артур рысцой поспешил в гору из «Герба Пинхоу», прикатил на велосипеде дядя Чарльз, а вскоре подоспел на телеге с фермы дядя Седрик, потом с грохотом подъехал строительный фургон дяди Симеона и прибежал с огорода за полями дядя Исаак со своей женой тетей Диной и стадом увязавшихся следом овечек. Вскоре после этого появились и оба двоюродных дедушки – дедушка Эдгар, торговец недвижимостью, прикатил по подъездной дорожке в своем экипаже, запряженном двойкой, а дедушка Лестер, адвокат, примчался на роскошном автомобиле из самого Хоптона, бросив свою контору на произвол судьбы.

От них ненамного отстали тетушки и двоюродные бабушки. Задержались они лишь затем, чтобы наделать бутербродов, – все, кроме тети Дины, которая сначала вернулась в Лощину и загнала овец в хлев, а уже потом тоже наделала бутербродов. Это, наверное, такой семейный обычай Пинхоу, думала Марианна: едва замаячит на горизонте беда, как все тетушки кидаются делать бутерброды. Даже мама и та прибежала с корзинкой, благоухавшей свежим хлебом, яйцами и кресс-салатом. Вскоре огромный стол в кухне Лесной усадьбы уже был уставлен бутербродами всех видов и размеров. Марианна и Джо деятельно носили чайники с чаем и тарелки с бутербродами торжественному собранию в гостиной, где приходилось заново рассказывать всем подоспевшим, как было дело.

Марианне это надоело до смерти. Каждый раз, когда она доходила до того момента, где Дед Фэрли тряс кулаком и кричал, приходилось объяснять:

– По-моему, Дед Фэрли наслал тогда на Бабку какое-то заклятие. Я его почувствовала.

И каждый раз дядюшка или тетушка отвечали:

– Нет-нет, Джед Фэрли на такое не способен!

После чего поворачивались к Джо и спрашивали, почувствовал ли и он тоже, что Дед Фэрли наслал на Бабку чары. Джо приходилось мотать головой и отвечать, что нет, не почувствовал.

– Просто от Деда столько всего шло, – оправдывался он, – я мог и пропустить.

Однако дядюшки и тетушки отмахивались от Джо, как и от Марианны. И сразу бежали к Бабке. Мама прибыла первой – она единственная из всех дам семейства Пинхоу додумалась приготовить бутерброды при помощи колдовства, а не нарезать вручную, – и обнаружила Бабку в таком состоянии, что, недолго думая, наслала на старушку сонные чары. Так что Бабка почти все время прохрапела на потертом диванчике.

– Она так голосила, что весь дом трясся, – объясняла мама каждому вновь прибывшему. – Мне показалось, так будет лучше всего.

– Разбудила бы ты ее, Сесили, – говорили в ответ дядюшки либо тетушки. – Наверное, она уже успокоилась.

Тогда мама снимала чары, и Бабка вскрикивала и резко садилась.

– Павлиний пирог, говорю я вам! – вопила она. – Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю. Позовите пожарных. Шары летят! – И прочую дребедень в том же духе.

Через некоторое время дядюшки либо тетушки признавали:

– Пожалуй, ты права, лучше ей поспать. Что-то она совсем не в себе.

Тогда мама снова насылала чары, и до прибытия очередного Пинхоу воцарялась торжественная тишина.

Эта процедура повторилась со всеми – за исключением одного лишь дяди Чарльза. Дядю Чарльза Марианна просто обожала. Во-первых, если не считать дяди Симеона, он был ее единственный худой дядюшка. Большинство дядюшек из семейства Пинхоу с возрастом приобретали определенную солидность, хотя и толстяками, пожалуй, не были. А еще у дяди Чарльза, в отличие от всех прочих, в лице была этакая смешинка. В семье считали, что он «не оправдал надежд», совсем как Джо. Зная Джо, Марианна подозревала, что и дядя Чарльз очень старался не оправдать надежд, хотя, по ее мнению, слегка перегнул палку, когда женился на тете Джой с почты.

Дядя Чарльз примчался в старом комбинезоне, заляпанном краской – по профессии он был маляр, – и посмотрел на Бабку, которая, приоткрыв рот, храпела на диванчике.

– Не надо беспокоить ее ради меня, – сказал он. – Ну что, спятила-таки старушка? Что случилось-то?

Марианна еще раз все рассказала, и тогда дядя Чарльз потер замазанной в краске рукой щетину на подбородке и проговорил:

– Что-то не верится, что такое с ней сотворил Джед Фэрли, хотя он мне тоже не нравится. А из-за чего вышла ссора?

Пришлось Марианне и Джо признаться, что они понятия не имеют, честно-честно.

– Что-то вроде того, что она проболталась про их священный обет и из-за этого кто-то налетел на их Доротею. Кажется, – сказала Марианна. – А Бабка говорила, что она ничего такого не делала.

Дядя Чарльз приподнял брови и вытаращил глаза:

– Да ну?

– Ладно, Чарльз, неважно, – нетерпеливо вмешался дядя Артур. – Главное – что бедная старая Бабка больше не дееспособна.

– Перетрудилась, бедняжка, – сказал папа Марианны. – Наверняка все опять из-за этой Доротеи, вот честное слово. Своими руками удавил бы!..

– Надо было еще в колыбели задушить, – согласился дядя Исаак. – А теперь уже ничего не поделаешь.

Дядя Чарльз посмотрел на Марианну – одновременно и насмешливо, и сочувственно:

– Ей когда-нибудь приходило в голову, что надо назначить тебя следующей Бабкой, Марианна? Выходит, теперь ты главная.

– Надеюсь, нет! – фыркнула Марианна.

– Ой, Чарльз, не говори глупостей! – сказали все.

А папа добавил:

– Не допущу, чтобы моя малышка погрязла в этом болоте, даже шутить так не смей! Давайте подождем Эдгара и Лестера. Послушаем, что они скажут. Они же братья Бабки, не кто-нибудь.

И вот приехал сначала дедушка Эдгар, а потом дедушка Лестер, и Марианне пришлось еще дважды повторить свой рассказ, а Бабку дважды будили, и она кричала «Нас захватили дикобразы!» дедушке Эдгару и «А я предупреждала, что этот сыр с придурью!» дедушке Лестеру. Но оба двоюродных дедушки, похоже, совершенно растерялись и не знали, как теперь быть. Они нерешительно теребили усы и в конце концов отослали Джо с Марианной в кухню, чтобы не мешали серьезным взрослым разговорам.

– Не нравится мне Эдгар, – сказал Джо, мрачно жуя оставшиеся бутерброды. – Очень уж покомандовать любит. И зачем он нахлобучил эту твидовую шляпу?

Марианна отвлеклась на Фундука. Тот выскочил из-под огромного стола и потребовал есть.

– Наверное, торговцам недвижимостью полагается так одеваться, – сказала она. – Вот Лестер – он же носит черное пальто и брюки в полоску, потому что адвокат. Джо, что-то я не могу найти еще кошачьего корма.

Джо виновато поглядел на последний бутерброд двоюродной бабушки Сью. Ее бутерброды были толстые, сочные и вкусные, и он съел все – остался только один.

– С сардинками, – вздохнул он. – Ну, отдай ему. Или… – Он приподнял салфетку над последней нетронутой тарелкой. Там лежали плоские сухие бутерброды, почти наверняка работа тети Джой. – Или есть еще эти. Коты едят вареную колбасу?

– Иногда приходится, – ответила Марианна.

Она сгрузила бутерброды в миску Фундуку, и Фундук так набросился на них, словно его неделю не кормили. А может, и правда не кормили, подумала Марианна. В последнее время Бабка вечно все забывала.

– Слушай, – проговорил Джо, глядя, как Фундук наворачивает бутерброды. – Я же не говорю, что ты не почувствовала, как Дед Фэрли наслал чары, у тебя с волшебством гораздо лучше, чем у меня, – просто это мало что меняет. По-моему, Бабка уже давно не та.

Марианна подумала и решила, что Джо, вероятно, прав. А он вдруг заискивающе спросил:

– Не сделаешь мне одолжение, раз уж мы все равно тут?

– А что? – спросила Марианна.

Фундук попятился от миски с остатками бутербродов тети Джой и сделал вид, будто их закапывает. Марианна привыкла, что Джо всегда сначала норовит подольститься к ней, прежде чем попросить об одолжении. «Но он прав: Бабка давно уже не та», – подумала она.

– Мне нужно то чучело хорька, – сказал Джо. – Если я его заберу, можешь сделать так, чтобы казалось, будто оно на месте?

Марианна предпочла не спрашивать, зачем Джо понадобилась такая пакость. Ох уж эти мальчишки!

– Джо! Это же Бабкин хорек! – сказала она.

– Ей он точно не понадобится, – ответил Джо. – А тебе иллюзии удаются гораздо лучше, чем мне. Марианна, ну пожалуйста! Пока они там болтают…

Марианна вздохнула, но вышла в переднюю следом за Джо; из гостиной доносились серьезные приглушенные голоса. Марианна и Джо тихо-тихо разглядывали хорька под стеклянным колпаком. Марианне этот хорек всегда отчетливо напоминал желтую змею с шерстью и лапками. Брр! Но когда создаешь иллюзию, самое главное – чтобы она была похожа на то, что видят все. А видят они разинутую клыкастую пасть и злобные глазки-бусинки. Колпак так запылился, что больше ничего, пожалуй, и не различишь. Нужно только передать общие очертания.

– Ну, сможешь? – напряженным шепотом спросил Джо.

Марианна кивнула:

– Наверное, да.

Она осторожно сняла стеклянный колпак и поставила рядом с чучелом барсука. На ощупь хорек был как твердое полено, покрытое шерстью. Опять брр! Марианна поежилась и протянула чучело брату. Накрыла опустевший пятачок искусственной травы колпаком, протянула к нему руки и как можно точнее описала в воздухе контуры хорька. И думала при этом: «Изогнутый, желтый, змеевидный, вертлявый… Горящие глазки, мерзкие маленькие ушки, ощеренная ярко-розовая пасть, полная острых белых зубов… Еще брр!» Марианна отняла руки – и увидела под колпаком хорька, именно такого, какого надумала: из-под слоя пыли на стекле проступало что-то размытое и ощеренное.

– Шикарно! – восхитился Джо. – Просто блеск! – И метнулся в кухню, бережно держа на руках настоящее чучело.

Марианна заметила в пыли на колпаке отпечатки своих ладоней – целых четыре. Подула на них, мысленно требуя, чтобы они исчезли. Отпечатки понемногу сглаживались, но тут дверь в гостиную распахнулась с державным грохотом, и оттуда решительно вышел дедушка Эдгар. Марианна поспешно прекратила колдовать: он бы точно заметил. И только сделала невинные круглые глаза и уставилась на твидовую шляпу дедушки Эдгара – ну точь-в-точь твидовый цветочный горшок, нахлобученный на голову. Шляпа повернулась к ней.

– Мы решили, что твоей бабушке нужна сиделка, – объявил дедушка Эдгар. – Я все организую.

Судя по всему, кто-то снова разбудил Бабку. Из гостиной гулко раскатился ее вопль:

– А я всегда говорила: нет ничего лучше тушеной хорьчатины!

Ой, неужели Бабка теперь читает мысли?! Марианна затаила дыхание, кивнула и улыбнулась дедушке Эдгару. Тут-то Джо и вышел из кухни, и в руках у него была корзинка из-под бутербродов тети Элен – похоже, он перепутал ее с маминой, – накрытая салфеткой, чтобы не было видно хорька.

– Куда это ты? – поинтересовался дедушка Эдгар.

Джо тут же ссутулился и насупился.

– Домой, – ответил он. – Заберу вот кота. Его Марианна к себе возьмет.

К сожалению, эту версию загубил на корню сам Фундук: он выскочил из кухни и стал тереться о ноги Марианны.

– Только он удирает все время, – глазом не моргнув, заявил Джо.

Марианна глубоко вздохнула, отчего у нее закружилась голова: нельзя так долго не дышать.

– Джо, я его сама заберу, когда пойду домой. А ты иди, отдашь маме корзинку.

– Да-да, – сказал дедушка Эдгар. – Тебе надо собрать вещи, Джозеф. Ты ведь с завтрашнего дня работаешь в замке.

У Джо отвисла челюсть, он вытаращился на дедушку Эдгара. Марианна тоже вытаращилась. Они-то думали, что раз Бабка выжила из ума, то и планы ее уже не считаются.

– Кто вам сказал?!. – выдавил Джо.

– Бабка, еще вчера, – ответил дедушка Эдгар. – Тебя там уже ждут. Ну, ступай.

И он зашагал к выходу, подталкивая Джо перед собой.

Глава вторая

Марианна хотела уже пойти домой следом за Джо, но тут в переднюю вышла мама и сказала:

– Марианна, Джой говорит, что осталась еще ее тарелка бутербродов. Принесешь?

Марианна призналась, что бутербродов больше нет, и тогда ее послали в «Герб Пинхоу» принести пирожков со свининой, которые напекла тетя Элен. Когда она вернулась, тетя Джой снова отправила ее в деревню повесить на дверях почты объявление «Закрыто по семейным обстоятельствам», а потом папа послал ее за преподобным Пинхоу. Преподобный Пинхоу пришел в Лесную усадьбу вместе с Марианной, очень серьезный и встревоженный, и сразу спросил, почему никто до сих пор не позвал доктора Каллоу.

Беда в том, что доктора Каллоу Бабка ни в грош не ставила. И, похоже, услышала слова преподобного Пинхоу, поскольку тут же раскричалась:

– Ква, ква, ква! Холодной рукой на живот! Говорю я вам, это все капуста на заре!

Но преподобный Пинхоу настаивал, что нужен врач. Марианну отправили звонить доктору Каллоу, а когда доктор приехал, опять начался крик. Из криков Марианна, сидя на лестнице с Фундуком на коленях, слышала в основном «Нет-нет-нет!» и иногда оскорбления вроде «Ах ты вязаный кальмар!» и «Да я бы тебе и лишай почистить не дала!»

Доктор Каллоу вышел в переднюю в сопровождении мамы, папы и большинства тетушек, качая головой и говоря что-то про «круглосуточный уход». Все заверили его, что Эдгар уже этим занимается, и доктор уехал. Следом за ним удалился и викарий, а тетушки направились в кухню наделать еще бутербродов. Тут они обнаружили, что в доме совсем нет хлеба, а из прочей снеди только баночка сардин. Поэтому Марианну снова отправили с поручениями – к пекарю, к бакалейщику и домой к тете Дине за яйцами. Марианна не забыла купить и кошачьего корма и вернулась тяжело нагруженная, ужасно завидуя Джо, которому удалось так легко улизнуть.

Каждый раз, когда Марианна возвращалась в Лесную усадьбу, Фундук бросался ей навстречу, словно она была единственным человеком на всем белом свете. Марианна брала его на руки, гладила и невольно косилась на стеклянный колпак, где раньше был хорек. Каждый раз она с некоторым облегчением убеждалась, что под колпаком виднеется желтый мазок с оскалом на одном торце.

И вот наконец, уже ближе к закату, на подъездной дорожке послышался лязг, цокот и скрип коляски дедушки Эдгара. Вскоре дедушка Эдгар прошагал в дом, ведя за собой двух сиделок крайне профессионального вида. Обе были в просторных темно-синих плащах и с маленькими квадратными чемоданчиками. Когда мама, тетя Пру и тетя Полли показали им, где спать, сиделки заглянули в кухню, увидели нагроможденные на огромном столе горы провизии и объявили, что готовить не входит в их обязанности. Мама успокоила их, что этим будут заниматься все тетушки по очереди, на что тетя Пру и тетя Полли переглянулись и свирепо уставились на маму. Затем сиделки деловито прошагали в гостиную.

– Ну, милая, – донеслись до Марианны на лестнице их суровые голоса, – сейчас мы уложим вас в постельку, а потом вы выпьете чашку вкусненького какао!

Бабка тут же снова завопила. И каким-то образом, визжа и отбиваясь, просочилась в переднюю в окружении плотного кольца родственников. Никто, в том числе сиделки, похоже, не знал, как быть. Марианна печально смотрела на совершенно беспомощных маму с папой, на дедушку Лестера, нервно ломающего руки, и на дядю Чарльза, который бочком-бочком крался к своему велосипеду. Самообладание сохранила, пожалуй, только тетя Дина. Раньше Марианна считала, будто тетя Дина, пухленькая и светловолосая, только и умеет, что укрощать коз и кормить кур, но тут тетя Дина взяла Бабку под локоть – очень заботливо, и так же заботливо наслала на нее успокоительные чары.

– Что ж вы так раскричались, старая вы сарделька, – ласково проворковала она. – Вам же помочь хотят, глупышка! Идите-ка наверх и дайте переодеть вас в ночнушку.

И Бабка покорно побрела наверх с тетей Диной и сиделками мимо Марианны с Фундуком. По дороге она поглядела сверху вниз на Марианну – совсем как раньше.

– А ты, деточка, возьми пока моего кота, – сказала она. Почти совсем нормальным голосом.

Вскоре после этого Марианна смогла наконец отправиться домой вместе с мамой и папой и с Фундуком в охапке; кот слегка елозил.

– Уф, – выдохнул папа. – Надеюсь, теперь все утрясется.

Папа больше всего на свете любил мир и покой. Он хотел только одного: чтобы им с дядей Ричардом не мешали спокойно делать красивую добротную мебель с утра до вечера. В сарайчике за Дроковым коттеджем они сколачивали кресла, в которых сразу становилось легче на душе, столы, заколдованные так, чтобы все сидевшие за ними были счастливы, буфеты, отталкивающие пыль, гардеробы, отпугивающие моль, и еще много-много всего. На прошлый день рождения папа сделал Марианне конторку в форме сердечка и с потайными ящичками. Ящички были по-настоящему потайные: их можно было найти, только если знаешь нужные чары.

А вот мама совсем не ценила мир и покой.

– Ха! Наша Бабка – прирожденная скандалистка и такого случая точно не упустит!

– Ну, Сесили! – упрекнул ее папа. – Я понимаю, ты недолюбливаешь мою маму…

– Тут вопрос не в том, кто кого недолюбливает! – с жаром возразила мама. – Она из хоптонских Пинхоу! И пока твой отец не женился на ней, была та еще городская фифа! Она сама его окрутила, Гарри, и кому, как не тебе, это знать! Это ей надо сказать спасибо, что ему пришлось уехать в этот медвежий угол и поставить на себе крест, вот так вот!

– Сесили, Сесили! – Папа многозначительно показал глазами на Марианну.

– Ладно, считай, я ничего не говорила, – притихла мама. – Но я сильно удивлюсь, если она даст нам спокойно вздохнуть, и неважно, в своем она уме или нет!

У Марианны весь вечер не шли из головы мамины слова. Лежа в постели, с Фундуком, уютно мурчащим под боком, она в полусне попыталась вспомнить дедушку. Ей бы и в голову не пришло, что Старого Деда можно окрутить. Она, конечно, была тогда очень маленькая, но ей всегда казалось, что Дед – сильный и сам всем заправляет. Он был худой и жилистый, от него пахло землей. Марианна вспомнила, как он расхаживал на длинных ногах по лесам, и водил за собой свою любимую дряхлую кобылу Молли, и складывал в тележку к ней свои знаменитые диковинные травы и растения. Марианна вспомнила его старую фетровую шляпу. Вспомнила, как Бабка ворчала: «Дед, да выкинь ты уже наконец эту страшенную шапку!» Бабка всегда звала его Дедом. Марианна до сих пор не знала, как его имя на самом деле.

Она вспомнила, как любил Старый Дед, когда вокруг собирались все его сыновья и внуки – все мальчики, кроме Марианны, – и как ей всегда находилось почетное место у него на коленях после воскресного обеда. На воскресный обед они всегда ходили в Лесную усадьбу. Наверное, маме это было не по душе. У Марианны сохранились отчетливые воспоминания, как мама с Бабкой шипят друг на друга в кухне, пока старая мисс Каллоу готовит все за них. Мама обожала готовить, но в том доме ее никогда не подпускали к плите.

И уже совсем засыпая, Марианна вдруг вспомнила – ярче всего, – как Старый Дед однажды заявился в Дроковый коттедж и сообщил, что у него для нее подарок. «Трюфели», – сказал он и протянул большую жилистую руку с горстью чего-то вроде земляных катышков. Марианна сначала подумала, что он имеет в виду шоколадные конфеты, и уставилась на катышки, совершенно оторопев. Хуже того, Дед достал нож – который от частого затачивания так истончился, что превратился едва ли не в шило, – аккуратно отрезал ломтик катышка и велел Марианне его съесть. На вкус была точь-в-точь земля – и все. Марианна его выплюнула. А Дед тогда страшно огорчился и сказал: «Ну ладно… Наверное, она просто маленькая и еще не может оценить их вкус». Сейчас, когда вспомнила об этом, у нее защемило сердце.

С этими мыслями Марианна сразу заснула.

Наутро Фундук пропал. Дверь была закрыта, окно тоже, но Фундука и след простыл. Марианна понадеялась, что он внизу, клянчит завтрак, однако и там его не оказалось.

Мама металась туда-сюда – искала Джо носки, брюки и рубашки. Она бросила через плечо:

– Да удрал, небось, обратно в Лесную усадьбу. Коты – они такие. Когда проводим Джо, сходи забери его. Боже милосердный! Я забыла положить Джо пижаму! Джо, держи еще две пары носков, я их вроде бы даже заштопала.

Джо взял у нее носки и все прочее и сам упаковал свои пожитки в рюкзак, так, чтобы никто не видел. Марианна догадывалась, в чем дело: наверняка в рюкзаке лежал краденый хорек. Джо сделал самое что ни на есть насупленное лицо. Марианна прекрасно его понимала. Ей было бы тошно при одной мысли о том, что придется жить в месте, где все до одного кудесники и норовят запретить колдовать всем остальным. Она спросила об этом у Джо, но он только пробурчал в ответ:

– Да чихал я на колдовство! Мне каникулы жалко. Бесит!!!

Когда Джо наконец взгромоздился на велосипед и мрачно укатил – торчащий из рюкзака рукав рубашки гордо реял у него за спиной, – нахлынуло такое ощущение, словно гроза миновала. Марианна далеко не в первый раз подумала, что у брата очень даже серьезные волшебные способности, просто не самые обычные.

– Ой, наконец-то! – сказала мама. – Терпеть не могу, когда он в таком настроении. Марианна, сбегай за Фундуком.

Дверь Лесной усадьбы оказалась заперта – небывалое дело. Марианне пришлось сначала стучать, потом звонить, и только после этого ей открыла злющая сиделка с каменным лицом.

– Ты-то что здесь делаешь? – строго спросила она. – Мы просили викария позвонить мистеру Пинхоу!

– Дедушке Эдгару? – спросила Марианна. – А что случилось?

– Она нам полтергейст устроила, вот что! – ответила сиделка.

При этих ее словах со стола у двери взмыл большой латунный поднос и, со свистом рассекая воздух, понесся сиделке прямо в голову. Сиделка пригнулась.

– Видишь? Да мы тут ни дня больше не задержимся! – сказала она.

Поднос прогремел, подскакивая, по крыльцу и, здорово помятый, брякнулся на подъездную дорожку. Марианна проводила его взглядом и сказала:

– Я с ней поговорю. На самом деле я за котом пришла. Можно войти?

– Да пожалуйста, – отозвалась сиделка. – Давай иди, хоть отвлечешь огонь на себя.

Марианна вошла в переднюю и, не сдержавшись, покосилась на стеклянный колпак хорька. Под стеклом по-прежнему виднелось что-то желтое, однако оно уже было не так похоже на хорька. «Вот зараза, – подумала Марианна. – Выцветает. С иллюзиями такое постоянно».

Но тут ее отвлекла Бабка: в нарядной белой ночнушке и красном фланелевом халате она сбежала по лестнице, а за ней гналась вторая сиделка.

– Марианна, это ты? – пронзительно завопила Бабка.

«Может, пришла в себя?» – с некоторым сомнением подумала Марианна.

– Здравствуй, Бабка. Ты как?

– Приговорена к градуснику, – ответила Бабка. – Свирепствует пандемия. – Она окинула сиделок ядовитым взглядом и добавила: – Пора уносить ноги.

К ужасу Марианны, большие напольные часы, стоявшие у лестницы, взлетели в воздух и тараном ринулись на ту сиделку, которая открыла дверь. Сиделка закричала и отскочила. Часы свернули за ней, метнулись в сторону – и с жутким грохотом и звоном рухнули прямо на стеклянный колпак хорька. Колпак разлетелся вдребезги.

«Ну, хотя бы с этим разобрались», – подумала Марианна. Но Бабка кинулась к открытой двери. Марианна бросилась за ней и поймала за костлявую руку как раз в тот миг, когда Бабка запнулась о латунный поднос у крыльца.

– Бабка, – сказала Марианна, – нельзя же выходить на улицу в ночнушке и халате!

Старуха только разразилась безумным хохотом.

«Нет, в себя она, конечно, не пришла, – подумала Марианна. – Но и не то чтобы совсем не в себе». Она слегка тряхнула Бабку за руку и заговорила строгим голосом:

– Бабка, немедленно прекрати. Сиделки хотят тебе помочь. Ты только что разбила ценные старинные часы. Папа говорит, они стоят несколько сотен фунтов. Как тебе не стыдно!

– Стыдно, стыдно… – пробормотала себе под нос Бабка. И повесила голову, нечесаную, лохматую. – Марианна, я об этом не просила.

– Ну что ты, конечно нет, – сказала Марианна. У нее внутри все сжалось от жалости, вот прямо до ужаса. От Бабки пахло так, словно она обмочилась, и было видно, что она сейчас заплачет. – Это просто Дед Фэрли заколдовал тебя…

– Какой еще Дед Фэрли? – безо всякого интереса спросила Бабка.

– Ладно, неважно, – сказала Марианна. – Это значит, Бабка, что тебе надо немножко потерпеть и разрешить, чтобы тебе помогали, пока мы не сделаем так, чтобы тебе стало лучше. И перестань, пожалуйста, швыряться в бедных сиделок чем попало!

Бабка злорадно ухмыльнулась:

– Колдовать-то они не могут!

– Вот поэтому и перестань, – объяснила Марианна. – Раз они не могут дать сдачи. Бабка, дай мне слово. Дай слово, или… – Она лихорадочно соображала, какая угроза проймет Бабку. – Дай слово, или я даже не подумаю стать Бабкой после тебя! Умою руки, поеду в Лондон и найду себе работу!

Вообще-то, это была очень соблазнительная мысль. Магазины, красные автобусы, со всех сторон улицы вместо полей, с тоской подумала Марианна. Бабка кивнула неопрятной головой.

– Дать слово, – пробормотала она. – Дать слово Марианне. Марианна – это ты.

Марианна вздохнула: плакала ее лондонская жизнь.

– Надеюсь, ты его сдержишь, – сказала она. И отвела Бабку обратно в дом, где обе сиделки стояли и смотрели на обломки.

– Она дала слово вести себя хорошо, – сказала Марианна.

На этом этапе примчались из деревни мама с тетей Элен, в заднюю дверь ворвалась тетя Полли, а из экипажа, из-за спины дедушки Эдгара, выдвинулась бабушка Сью. Слухи, как всегда, разнеслись быстро. Беспорядок в передней быстро ликвидировали, и, к великому облегчению Марианны, никто не заметил, что среди обломков и осколков нет чучела хорька. Сиделок ублаготворили, и они увели Бабку одеваться.

Наделали еще бутербродов, приехали еще Пинхоу, и в гостиной учинили очередной совет по поводу того, как теперь быть. Марианна снова вздыхала и думала, как повезло Джо, что он от всего этого отвертелся.

– Понимаешь, малышка, мы говорим не просто о какой-то бабушке, – сказал ей папа. – Она у нас старшая по ремеслу. Это относится ко всем, кто живет в наших трех деревнях и во всей стране, которая не под Фэрли и Кливсами. Нужно постараться, чтобы ей было хорошо, иначе всем нам не поздоровится. Сбегай-ка за тетей Джой. Похоже, она не заметила, что у нас тут беда.

Когда Марианна нашла тетю Джой на почте и отправилась с ней обратно, оказалось, что той все видится совсем иначе, чем папе. Она шагала рядом с Марианной по улице, на ходу пришпиливая старую синюю шляпку, и всю дорогу ворчала:

– Я, выходит, должна бросить покупателей, упускать выгоду, а что твой дядя Чарльз заработает столько, чтобы содержать семью, так на это и рассчитывать нечего, и все потому, что эта избалованная старуха выжила из ума и ну часами швыряться! Объясни мне, будь любезна, почему нельзя отправить ее в дом престарелых?

– Она ведь, наверное, и там станет швыряться, – предположила Марианна.

– Да, но тогда меня не будут дергать, чтобы с ней разбиралась, – возразила тетя Джой. – Кроме того, – продолжала она, нещадно тыча в шляпку булавкой, – моя двоюродная бабушка Каллоу много лет пробыла в доме престарелых и ничего такого не делала, только в стенку таращилась, а ведьмой она была ничуть не слабее этой вашей Бабки!

Когда они добрались до Лесной усадьбы, Марианна улизнула от тети Джой под предлогом, что надо поискать Фундука в саду – и там он и оказался, охотился на птиц в заросшем огороде. Он был очень рад, когда его забрали обратно в Дроковый коттедж и накормили завтраком.

– Дурень ты старый! – сказала ему Марианна. – Теперь будешь есть у нас. По-моему, Бабка уже не помнит, что ты живешь на белом свете.

При этих словах на глаза Марианны, к ее удивлению, навернулись слезы, а в горле запершило. Она и не понимала, как ей от всего этого грустно. А вот, оказывается, хоть плачь. Бабка только и делала, что помыкала Марианной, за что ее любить-то? И все равно было больно смотреть, как она визжит, швыряется чем ни попадя и вообще ведет себя, словно очень маленький ребенок. Марианна всей душой надеялась, что там, в Лесной усадьбе, придумают, как все уладить.

К несчастью, похоже, уладить что бы то ни было оказалось трудно. Мама с папой вернулись домой только через несколько часов вместе с дядей Ричардом, и все они валились с ног от усталости.

– С сиделками, значит, договаривайся, с Лестером и Эдгаром договаривайся… – жаловалась мама, пока Марианна разливала всем чай.

– Не говоря уже о Джой, которая только и трещала о доме престарелых, куда она упрятала старую Гленис Каллоу, – добавил дядя Ричард. – Марианна, солнышко, три ложки, пожалуйста. Не время сейчас беречь фигуру.

– Так что вы решили-то? – спросила Марианна.

Сиделок, судя по всему, удалось уговорить остаться еще на неделю за двойную плату и при условии, что в доме постоянно будет находиться кто-то из тетушек, чтобы их защищать.

– Будем дежурить по очереди, – вздохнула мама. – Мне выпала сегодняшняя ночь, так что, к сожалению, ужин будет холодный, а я побегу. А после этого…

– Я уверен, сиделки знают свое дело, – мирно сказал папа, – она к ним привыкнет, и можно будет больше не волноваться.

– Размечтался! – фыркнула мама.

Как ни прискорбно, она оказалась права.

Сиделки продержались еще две ночи, после чего наотрез отказались работать дальше. Они заявили, что в доме водятся привидения. Все прекрасно понимали, что привидения – дело рук Бабки, но никто не поймал ее с поличным – и никто не сумел переубедить сиделок. Они ушли. И состоялось очередное чрезвычайное собрание семейства Пинхоу.

Марианна на него не пошла. Она сказала всем – и это был вполне разумный довод, – что кота на новом месте нужно две недели держать взаперти, иначе он сбежит. Поэтому она сидела с Фундуком в своей комнате. На самом деле она вовсе не скучала: поскольку Джо не было дома и некому было ехидничать, Марианна спокойно открыла потайной ящичек в своей конторке-сердечке и достала роман, который она сочиняла. Роман назывался «Приключения принцессы Ирэн» и выходил очень увлекательным. Поэтому Марианна сильно огорчилась, когда все вернулись в Дроковый коттедж после Безобразного Скандала, как назвал случившееся дядя Ричард, – и даже папа признал, что «возникли некоторые сложности».

По маминому рассказу выходило, что жаркие споры разгорелись даже о том, может ли Бабка жить одна, и еще более жаркие споры – о том, нужно ли кого-то к ней подселить или кто-то должен взять ее к себе. Тогда дедушка Эдгар бодро провозгласил, что они с бабушкой Сью поселятся в Лесной усадьбе и бабушка Сью будет ухаживать за Бабкой. Для бабушки Сью это был сюрприз. И не то чтобы приятный. Более того, она заявила, что раз так, то она поедет жить к сестре за Хоптон, а дедушка Эдгар пусть сам ухаживает за Бабкой, посмотрим, как ему понравится. Все тут же бросились думать дальше. Оставалось, по словам мамы, только одно: перевезти Бабку к кому-то из семерых ее сыновей.

– И тут-то и полетели пух и перья, – сказал дядя Ричард. – Сесили прямо разошлась – никогда ее такой не видел!

– Хорошо тебе говорить! – взвилась мама. – Сам-то, небось, не женат и живешь в комнатушке над «Гербом Пинхоу». От тебя, Ричард, никто ничего не потребует, так что эту свою улыбочку…

– Сесили, Сесили! – укорил ее миротворец-папа. – Не заводись снова!

– Я там не одна заводилась! – возразила мама.

– Конечно! И Джой, и Элен, и Пру, и Полли – все криком кричали, что у них и так хлопот полон рот. Даже твоя, Марианна, двоюродная бабушка Кларисса и та сказала, что, если они дадут кров буйнопомешанной, Лестер не сможет вести респектабельный образ жизни, подобающий его профессии. Это совершенно вывело меня из терпения, – признался папа. – А потом Дина с Исааком вызвались добровольцами. Сказали, что раз детей у них нет, то времени и места вполне хватит, а Бабке будет приятно смотреть на уточек и козочек в Лощине. Кроме того, Дине удается управляться с Бабкой…

– Только Бабка с этим не согласилась, – сказала мама.

Бабка каким-то образом догадалась, что происходит. Она вышла в гостиную, завернувшись в скатерть, и объявила, что покинет Лесную усадьбу только в гробу ногами вперед. То есть именно так большинство Пинхоу расшифровали ее высказывание «корнями вперед в невольничьей корзине».

– Дина уложила ее обратно в постель, – сказал дядя Ричард. – Перевезем Бабку прямо завтра. Позовем на помощь всех Пинхоу и…

– Погоди-погоди. Перед этим еще Эдгар выступил, – вмешалась мама. – Эдгар так и рвется переселиться в Лесную усадьбу, как только Бабку оттуда заберут. Тут уж бабушка Сью возражать не стала – кто бы мог подумать! Они твердили, что это фамильная усадьба, господский дом в деревне. Эдгар сказал, что поскольку он старейший из ныне живущих Пинхоу, то имеет право там жить! Собирался переименовать дом в Поместье Пинхоу!

Папа усмехнулся:

– Этот Эдгар – напыщенный дурак. Я ему прямо в лицо сказал, что ничего у него не выйдет. Дом принадлежит мне. Он перешел ко мне после смерти Старого Деда, просто Бабке было очень важно остаться там, вот я ей и разрешил.

Марианна о таком и не подозревала. И вытаращила глаза:

– Так что, мы теперь будем там жить?!

И стоило столько трудиться и переучивать Фундука, с досадой подумала она.

– Нет-нет, – ответил папа. – Там мы живо слетим с катушек почище Бабки. Нет, я надумал продать дом, выручить денег и дать Исааку за то, что Бабка будет жить у него в Лощине. Им с Диной деньги очень пригодятся.

– Тут опять разразился скандал, – сказал дядя Ричард. – Видела бы ты, какое сделалось лицо у Эдгара! А Лестер заявил, что если и продавать дом, то только кому-то из Пинхоу, а Джой разоралась, что ей полагается доля. Правда, Артур и Чарльз живо ее заткнули – сказали: «Ну так продай его кому-то из Пинхоу». Было видно, что Эдгар сейчас просто лопнет – он решил, что его хотят заставить заплатить за дом, а он-то считал, что дом и так его!

Папа улыбнулся.

– Эдгару я его нипочем не продал бы. Его ветвь семейства родом из Хоптона. Нет уж – зато я поручил ему оформить продажу. Велел найти какого-нибудь лондонского богатея, какой заинтересуется, и выручить как можно больше. А теперь, пожалуй, пора на боковую. Что-то мне подсказывает, что завтра придется попотеть с Бабкиным переездом.

Папа всегда все преуменьшал. Но к вечеру следующего дня Марианна пришла к выводу, что это было рекордное папино преуменьшение.

Глава третья

Едва рассвело, все собрались во дворе «Герба Пинхоу» – и Пинхоу, и Каллоу, и полу-Пинхоу, и все свойственники Пинхоу, и все двоюродные и троюродные, старые, молодые, средних лет, ближние и приехавшие за много миль. Пришел и дядя Ричард с ослицей Долли, впряженной в папину тележку для доставки мебели. Дедушка Эдгар ждал на улице в своем экипаже, стоявшем рядом с огромным сверкающим автомобилем дедушки Лестера. Для них во дворе места не хватило – столько было народу и столько велосипедов притулилось среди уймы швабр и метелок у пристройки для пивных бочонков, а перед велосипедами стояла еще телега дяди Седрика. Был там и насупленный Джо вместе с Джоссом Каллоу из замка и примерно сотней дальних родственников, которых Марианна, наверное, раньше ни разу и не видела. Не было там, пожалуй, только тети Джой – ей нужно было сортировать почту, и тети Дины: та осталась в Лощине готовиться к прибытию Бабки.

Марианна попыталась было бочком протолкаться к брату и выяснить, как ему там живется среди всех этих врагов-кудесников, но не успела: дядя Артур взобрался на телегу дяди Седрика (папа присоединился к нему ради моральной поддержки) и начал раздавать всем указания. То, что на эту роль был избран дядя Артур, имело смысл. Голос у дяди Артура был зычный и звучный, совсем как у дедушки Эдгара. Потом никто не скажет, что не расслышал.

Всех разделили на бригады. Одни должны были вывезти все из Лесной усадьбы, чтобы подготовить дом к продаже, другие – перевезти Бабкино личное имущество в Лощину, а третьи – помогать тете Дине готовить комнату для Бабки. Марианну определили в четвертую бригаду, которая должна была переправить в Лощину саму Бабку. Джо, к огорчению Марианны, отрядили помогать тете Дине.

– К обеду все должно быть готово! – закончил дядя Артур. – Ровно в час дня здесь, в «Гербе Пинхоу», нам всем подадут праздничное угощение. Вино и пиво за счет заведения.

Пока Пинхоу приветствовали это объявление радостными криками, преподобный Пинхоу взобрался на телегу к дяде Артуру и благословил начинание.

– Бог в помощь! – провозгласил он.

Было видно, что за дело взялись всерьез.

Однако вскоре возникли сложности – и первым признаком стало то, что дедушка Эдгар остановил экипаж перед Лесной усадьбой, нарочно перегородив дорогу телеге дяди Седрика, и прошествовал в дом, едва разминувшись с диваном, который как раз выносили шестеро троюродных Пинхоу. Посреди передней стоял папа и пытался объяснить, какая мебель поедет в Лощину вместе с Бабкой, а какую нужно убрать на хранение в амбар в деревне. Дедушка Эдгар прошагал прямо к нему.

– Послушай, Гарри, – пророкотал Эдгар самым зычным и высокомерным голосом. – Не возражаешь, если я возьму тот угловой сервант из передней? В амбаре он только отсыреет.

Следом явился дедушка Лестер и потребовал буфет из столовой. Марианна едва расслышала эти слова из-за криков: «С дороги!» и «Лестер, отгони машину! Диван не проходит!» и рыка дяди Ричарда: «Мне здесь ослицу надо развернуть! Уберите диван!»

– Похоже, у них там стенка на стенку, – заметил дядя Чарльз, проходивший мимо с книжной полкой, двумя жестянками из-под печенья и табуреткой. – Сейчас разберусь. Гарри, иди наверх. Там у Полли, Сью и прочих не ладится с Бабкой.

– Лапонька, сбегай посмотри, что случилось, – сказал папа Марианне, а потом повернулся к Эдгару с Лестером: – Да, забирайте сервант, будь он неладен, и буфет тоже, а потом уезжайте и не путайтесь под ногами. Сервант, между прочим, дешевка, из клееной фанеры! – пропыхтел он, нагнав Марианну на лестнице.

– Знаю. А у буфета все время отваливаются ножки, – отозвалась Марианна.

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, – пробурчал папа.

Крики снаружи перешли в вопли, перемежаемые пронзительными «Иа!». Марианна с папой обернулись и увидели, как диван плывет по воздуху прямо на перепуганную ослицу. Последовал жуткий грохот и звон: кто-то уронил стеклянный колпак с барсуком. Но разглядеть катастрофу у Марианны с папой не получилось: вниз по лестнице метнулся дядя Артур, прижимая к объемистому животу изящный прикроватный столик и крича:

– Гарри, беги скорее наверх! Беда!

Папа с Марианной протолкались мимо него и бросились в Бабкину спальню, где Джосс Каллоу и еще кто-то из троюродных пытались выдернуть ковер из-под ног взволнованно гомонивших тетушек и бабушек.

– Ой, наконец-то! – с облегчением воскликнула бабушка Кларисса, красная, растрепанная – ни следа обычной элегантности.

Бабушка Сью, почти такая же подтянутая и опрятная, как всегда, добавила:

– Не знаем, что и делать!

У всех тетушек были в руках охапки одежды. Видимо, Бабку пытались одеть.

– Не хочет приводить себя в порядок? – спросил папа.

– Если бы! – ответила бабушка Кларисса. – Посмотри!

Тетушки и бабушки расступились, толкая друг дружку, чтобы папе с Марианной было видно кровать.

– Господи боже мой, – выдохнул папа, и Марианна не стала укорять его за божбу.

Бабка вросла в кровать. Она утонула глубоко-глубоко в матрасе и распустила кругом множество тоненьких мохнатых корешков цвета ночной рубашки. Длинные ногти на ногах, словно прозрачные желтые лианы, обвили прутья спинки в изножье. Было видно, что у другой спинки, в изголовье, ее волосы и уши безнадежно приросли к подушке. Из зарослей таращилось ее лицо – осунувшееся, наглое, самодовольное.

– Мама!.. – проговорил папа Марианны.

– Думал меня одолеть? – сказала Бабка. – Никуда я не поеду!

Марианна, кажется, прежде ни разу не видела, чтобы папа потерял терпение, но тут именно это и произошло. Его круглое приятное лицо сделалось багровым и блестящим.

– Еще как поедешь, – сказал он. – Хоть какие фокусы откалывай, а все равно поедешь к Дине и Исааку. Не трогайте ее, – велел он тетушкам и бабушкам. – В конце концов ей надоест. Давайте сначала вынесем всю мебель.

Легко сказать, но трудно сделать. В доме оказалось столько мебели – никто и не думал, что ее так много. В Лесной усадьбе когда-то хватало места для семерых детей и еще взрослых. Дом такого размера может вместить вдоволь столов, шкафов и стульев. А раз может, то и вместил. Телеги оказалось мало, и на ней пришлось бы ездить туда-сюда весь день. Джосс Каллоу вынужден был подогнать подводу с фермы дяди Седрика, а потом одолжить старую лошадь преподобного Пинхоу, чтобы запрячь в подводу.

На этом этапе дедушка Эдгар быстренько отбыл, пока никому не пришло в голову задействовать и его изящный щегольской экипаж, а дедушка Лестер благородно остался и предложил погрузить в свой автомобиль всякую мелочовку. И все равно телега, подвода и автомобиль сделали несколько рейсов к большому амбару на Хоптонском шоссе, а толпа Пинхоу помоложе ринулась туда на велосипедах и метлах, чтобы разгрузить добро, аккуратно расставить все в амбаре и наложить самые сильные сохраняющие чары. При этом оказалось, что и в новом доме Бабке, по мнению родных и близких, понадобится столько разных разностей, что ослице Долли пришлось бесконечно курсировать между Лесной усадьбой и Лощиной, скрипя доверху нагруженной тележкой.

– Не правда ли, чудесно, что на месте вы будете окружены привычными вещами? – проворковала бабушка Сью.

Чего это она так рассюсюкалась, удивилась Марианна, ведь почти ничем из этой груды Бабка при ней ни разу не пользовалась.

– А мы еще даже не заглянули на чердак! – простонал дядя Чарльз, когда они в очередной раз дожидались возвращения Долли с тележкой.

Оказывается, про чердак все забыли.

– Оставим на после обеда, – поспешно постановил папа. – Или вообще новому владельцу. Там только всякая рухлядь.

– А у меня была игрушечная крепость; наверное, она где-то на чердаке лежит, – припомнил дядя Симеон.

Но никто его, как водится, не услышал, поскольку тут как раз вернулся дядя Ричард с Долли, тележкой и маленькой девочкой из троюродных Пинхоу, которую прислала с поручением мама Марианны. Похоже, маме не терпелось выяснить, что стряслось с Бабкой.

– Все готово, – объявила маленькая Николь. – Сделали гениальную разборку.

– Что? – хором удивились тетушки.

– Вымыли пол и вытерли насухо и натерли, и ковер как раз поместился, – протарахтела Николь. – И вымыли окна, и протерли стены, и повесили новые шторы, и расставили мебель, и развесили картины и чучело форели, и Стаффорд и Конвей Каллоу дразнили козу, и она им наподдала, и…

– А, генеральную уборку! Я поняла, поняла! – догадалась тетя Полли.

– Спасибо, Николь. Беги скажи всем, что Бабка сейчас будет, – велел папа.

Но Николь сначала хотела дорассказать.

– И их отправили домой и отругали Джо Пинхоу, что он лентяйничает. А я была молодцом. Я помогала! – закончила она. И только после этого побежала передавать папины слова.

Папа медленно и устало побрел вверх по лестнице.

– Будем надеяться, Бабка уже выкорчевалась, – пробормотал он.

Ничего подобного. Более того, Бабка укоренилась в кровати прочнее прежнего. Когда бабушка Сью бодро воскликнула: «Бабка, встаем-встаем! Нам же хочется посмотреть на наш чистенький новенький домик?» – Бабка лишь с вызовом зыркнула на нее.

– Ладно тебе, мама, хватит уже! – воскликнул дядя Артур. – Ну и дурацкий вид у тебя!

– А нечего пялиться, – парировала Бабка. – Я же предупреждала – корнями вперед. Я в этом доме всю жизнь прожила!

– Ерунда! Какую там всю жизнь! – Папа снова стал красный и блестящий. – Ты двадцать лет прожила напротив Городского совета в Хоптоне, а потом уже сюда перебралась! В последний раз говорю: вставай, а не то перетащим тебя в Лощину вместе с кроватью!

– Развлекайтесь. Ежели тебя заклинило, Гарри, я ничего поделать не могу – с тех пор, как ты был маленький, – заявила Бабка и закрыла глаза.

– Отлично! – Папа разозлился пуще прежнего. – По моей команде все поднимаем кровать – раз, два, взяли!

В ответ Бабка постаралась сделаться как можно тяжелее. Под весом кровати затрещал голый пол. Никто не смог даже сдвинуть ее с места.

Марианна услышала, как скрипнули папины зубы.

– Превосходно, – процедил папа. – Все насылаем летательные чары.

Если наслать летательные чары, то можно сдвинуть что угодно одним пальцем. Но Бабкино колдовство свело их на нет. Все потели и пыхтели. У бабушки Клариссы от натуги развалилась прическа, изящные заколки и гребешки градом посыпались на Бабкины корни. А от всегдашней безупречной опрятности бабушки Сью не осталось и следа. Марианна подумала про себя, что трех слонов и то легче было бы поднять. Дядя Чарльз и четверо троюродных, оставшиеся грузить тележку Долли, бросились наверх на помощь, а за ними – дядя Ричард и дедушка Лестер. Но кровать все равно не желала сдвигаться и на волосок. В конце концов, когда все кто можно столпились вокруг кровати, шепча заклинание и напрягшись изо всех сил, Бабка зловредно ухмыльнулась и сняла свое заклятие.

Кровать подпрыгнула на два фута и полетела вперед. Все заспотыкались и зашатались. Бабушку Сью кроватью вынесло к двери и только на пороге отбросило в сторону. Больно притиснув ее к косяку, кровать вылетела в коридор второго этажа, повернула и застряла. Бабушка Кларисса высвободила бабушку Сью, наспех наслав чары, раздалось громкое «Чпок!», и кровать снова понесло вперед. Она мчалась к лестнице, и никто не поспевал за ней, кроме дяди Артура. Дядя Артур обогнал кровать, вцепился в прутья изножья, мощно налег на них и остановил ее.

– Дурацкий вид, говоришь? – безмятежно улыбнулась ему Бабка.

И кровать понеслась по лестнице вниз, а дядя Артур кинулся со всех ног улепетывать, как был, спиной вперед. На площадке кровать грациозно повернула, отбросила дядю Артура вбок – он подпрыгнул на обширном животе, словно мячик, – и проскочила последний пролет, будто санки с горки. В передней раздался дикий мяв Фундука (тот, видно, опять сбежал и явился на старое место) – кот едва успел убраться с дороги.

Все, кроме дяди Артура, в ужасе свесились через перила и увидели, как Бабка со свистом вылетает в парадные двери и с оглушительным «Хрясь!» таранит автомобиль дедушки Лестера.

– Моя машина, моя машина! – взвыл дедушка Лестер и помчался за Бабкой.

– Хотя бы остановилась, и то радость, – сказал папа, когда все толпой ринулись следом за дедушкой Лестером. – Сама-то она цела? – спросил он, когда они увидели огромную вмятину в борту автомобиля, гору щепок и Бабку, которая лежала на спине – корни никуда не делись – все с той же безмятежной улыбкой.

– А что ей сделается! – ответил дедушка Лестер, ломая руки. – Только поглядите, что она натворила!

– И поделом тебе, – не открывая глаз, проговорила Бабка. – Ты сломал мой кукольный домик.

– Мне было пять! Шестьдесят лет прошло, кошмарная ты старуха! – простонал дедушка Лестер.

Папа склонился над кроватью и спросил:

– Теперь-то ты встанешь и пойдешь?

Бабка притворилась глухой.

– Прекрасно! – взорвался папа. – Всем снова наслать летательные чары. Умрем, но доставим ее в Лощину – я так решил!

– Умрете-умрете, куда денетесь, – ласково посулила Бабка.

По мнению Марианны, если им и суждено было умереть, то от стыда. Они снова развернули кровать и, нашаривая, за что бы ухватиться, и наступая друг другу на пятки, выволокли ее за ворота на деревенскую улицу. Тут преподобный Пинхоу, который стоял в церковном дворе, перемахнул через ограду и поспешил на подмогу.

– Надо же, – покачал он головой. – Вот уж не ожидал такого от старой миссис Пинхоу!

Он вклинился в общую сутолоку, и они заковыляли под горку, через всю деревню. Склон становился все круче, и под конец носильщики только радовались, что преподобный Пинхоу не силен в летательных чарах. Кровать очень сильно разогналась, а старания преподобного Пинхоу ее хоть немного, да притормаживали. Процессия уже не брела, а торопливо трусила, однако со всех сторон стекались неколдуны и не-Пинхоу и пристраивались трусить в ногу, чтобы поглазеть на Бабку с ее корнями. И из окон тоже высовывались.

– В жизни не видели, чтобы человек такое вытворял! – твердили все. – А что, она теперь всегда такая будет?

– А черт его знает! – страшно ругался папа, красный и блестящий пуще прежнего.

Бабка улыбалась. Вскоре выяснилось, что она приберегла для них еще по крайней мере один трюк.

Позади кто-то отчаянно закричал. Все вывернули шеи и увидели, как по улице к ним несется дедушка Лестер, а за ним мучительно хромает дядя Артур. Что они кричат, никто не разобрал, зато жесты были очень даже понятные: дедушка Лестер с дядей Артуром махали тем, кто нес кровать, чтобы прижались к обочине.

– Всем принять вправо, – скомандовал папа.

Кровать вместе с толпой носильщиков тяжко свернула вправо, к домам, и все, кто был со стороны Марианны, стали спотыкаться о пороги и обдирать щиколотки о крылечки, и тут позади них на улице показалась ослица Долли, которая мчалась со всех ног, таща за собой громыхающую тележку с мебелью.

– Караул! – закричал дядя Ричард.

За Долли, настигая ее с каждым шагом, гнался на шести толстенных ножках огромный кухонный стол из Лесной усадьбы. Все на улице предостерегающе закричали, загалдели и разбежались в стороны. Дядя Артур съежился на ступеньках «Герба Пинхоу». Дедушка Лестер метнулся в противоположную сторону и скрылся в продуктовой лавке. И только дядя Ричард храбро выпустил кровать и бросился выручать Долли. Он хотел оттащить ее в сторону, но Долли, с остекленелым от ужаса взглядом, увернулась от него и бешено зацокала копытцами прочь. Дяде Ричарду пришлось броситься ничком: массивный стол развернулся и помчался на него, молотя шестью ножками, будто поршнями. Скорее всего, Бабка хотела, чтобы стол погнался за кроватью и носильщиками, однако, когда он подскакал поближе, дядя Чарльз, папа, дядя Симеон и преподобный Пинхоу дружно пнули стол в ребро столешницы. Стол развернуло обратно на улицу. Никто глазом не успел моргнуть, как он снова погнался за Долли.

Пока стол вертелся, Долли успела немного увеличить дистанцию, но тут он помчался так быстро, что стало ясно: если Долли не успеет свернуть вправо к подножию холма, в сторону Дрокового коттеджа, или влево, к Лощине, ее расплющит о кирпичную ограду почты. Все, кроме Марианны, затаили дыхание. А Марианна выпалила:

– Бабка, если ты убьешь бедную Долли, я тебя не прощу!

Бабка открыла один глаз. Марианне показалось, что глаз глядит пристыженно.

Долли обнаружила, что бежит прямо в стену, и испустила отчаянное «Иа!». И умудрилась – как именно, никто не понял – вместе с тележкой броситься в Лощинный проулок. Тележка подскочила, сбросила птичью клетку, журнальный столик и сушилку для полотенец, но устояла на колесах. И Долли и тележка скрылись из виду – только затихали вдали истошные «Иа! Иа!».

Стол свернуть не успел и на всех парах протаранил ограду почты. Гордо игнорируя засыпавшие его кирпичи, он вломился в палисадник и пропахал альпийскую горку за оградой.

И лишь тогда застыл.

Потрясенные кроватные носильщики робко приблизились к дыре, чтобы оценить масштаб разрушения, на руинах альпийской горки высилась тетя Джой, грозно скрестив руки на груди.

– Ну что, счастливы, кошмарная вы старушенция? – проговорила она, глядя в самодовольное лицо Бабки. – Постыдились бы – всех заставить себя таскать! А денег у вас хватит ремонт оплатить? Хватит или нет? Я тут ни при чем, я раскошеливаться не обязана!

– Абракадабра! – заявила Бабка. – Рододендрон!

– Давайте-давайте, прикидывайтесь, будто у вас шарики за ролики заехали, – кивнула тетя Джой. – Родня-то потом все покроет, как обычно. А я бы на их месте давно вывалила вас в утиный пруд! Ах вы, растрекля…

– Тихо, Джой! – приказал папа. – Ты имеешь полное право сердиться, а за ограду мы заплатим, как только продадим дом, но будь любезна без проклятий!

– Ладно, стол хотя бы уберите, – сдалась тетя Джой, повернулась и ушла обратно на почту.

Все посмотрели на огромный стол, полузаваленный землей и кирпичами.

– Что, потащим его в Лощину?.. – с сомнением проговорил кто-то из троюродных.

– А где ты его там поставишь, интересно? – спросил дядя Чарльз. – Наполовину в утиный пруд или на попа, чтобы половина сквозь крышу торчала? Домишко-то там крошечный! И говорят, что этот стол сколачивали прямо в кухне Лесной усадьбы! И правда – иначе как его туда внесли?

– Как он в таком случае оттуда выбрался? – спросила бабушка Сью.

Папа с остальными дядюшками испуганно переглянулись. Кровать перекосило – дядя Симеон отпустил свой угол и помчался вверх по холму проверить, не рухнула ли Лесная усадьба. Марианна была готова спорить, что Бабка ехидно ухмыльнулась.

– Пошли, – сказал папа.

Они добрались до Лощины и обнаружили, что Долли, как была, вместе с тележкой, стоит в утином пруду и вся трясется, а сердитые утки крякают на нее с бережка. Дядя Ричард, преданный друг Долли, отпустил свой угол кровати и кинулся в пруд успокаивать ослицу. Тетя Дина, мама, Николь, Джо и целая толпа прочей родни, переполошившись, высыпали из домика встретить всех остальных.

Все со вздохом облегчения опустили кровать на траву. Бабка тут же села и царственно повела рукой в сторону тети Дины.

– Добро пожаловать в твое скромное жилище, – провозгласила она. – Чашке горячего мармелада тоже будет большое добро пожаловать.

– Ну так прошу в дом, душенька, – сказала тетя Дина. – И чай как раз заварился.

Она взяла Бабку под руку и ласково, но твердо отвела в дом.

– Господи! – охнул кто-то. – Представляете, уже четыре часа!

– Стол? – предложил дядя Чарльз.

Марианна сразу поняла, что он не хочет еще сильнее злить тетю Джой.

– Момент, – ответил папа.

Он стоял и смотрел на домик и все не мог отдышаться. Марианна почувствовала, как он что-то выстраивает вокруг дома – медленно и тщательно, точно так же, как делает мебель.

– Ну и дела, – сказал преподобный Пинхоу. – Крайние меры, Гарри.

А мама сказала:

– Ты сделал так, что она никогда не сможет выйти отсюда. Ты уверен, что по-другому нельзя?

– Да, – кивнул папа. – Иначе стоит мне отвернуться, и она удерет. А что она может натворить, если ее разозлить, вы все понимаете. Мы доставили ее сюда, и никуда она отсюда не денется, я это обеспечил. А теперь давайте уберем этот стол, будь он неладен.

Они толпой вернулись к почте, а там все стали глазеть на разрушенную ограду, охать и ахать.

– Эх, жалко, я не видел!.. – огорчился Джо.

– Ты бы удрал быстрее Долли! – рявкнул усталый, задерганный папа. – Всем – летательные чары!

Заручившись помощью большей части отряда уборщиков, папе удалось довольно быстро высвободить стол из дыры в ограде, подняв целую тучу кирпичных осколков, красной пыли, травы и земли. Однако быстро втащить его на холм совсем не получилось. Стол был тяжеленный. Все то и дело отходили, пошатываясь, к крылечкам, чтобы посидеть и перевести дух. Но папа всех подгонял, пока они не поравнялись с «Гербом Пинхоу». Там им навстречу как раз подошел дядя Симеон, и было видно, что у него прямо гора с плеч свалилась.

– Ничего страшного, я все могу отремонтировать, – бодро доложил он. – Стол вынес полстены в кухне вместе со шкафчиками и задней дверью. В понедельник приведу туда ребят – и займемся. Сущая ерунда по сравнению с оградой почты. Тут понадобятся и время, и деньги.

– Что поделаешь, – вздохнул папа.

Со двора прихромал дядя Артур – он опирался на палку, под глазом наливался свежий синяк.

– Наконец-то! – сказал дядя Артур. – Элен там рвет и мечет – обед-то совсем остыл! Заходите и садитесь уже, ради всего святого!

Они оставили стол где был, так что он перегораживал проход во двор, под вывеской с грифоном и единорогом, качавшейся на ветру, и потянулись в гостиницу. Хотя вид у тети Элен был недовольный, угощение всех совершенно устроило. Даже элегантная бабушка Кларисса была замечена в том, что взяла себе две порции ростбифа и четыре – овощного гарнира. Почти все съели по три обеда. А еще подавали пиво, глинтвейн и ледяной компот – именно то, что нужно всем и каждому. Тут Марианне наконец удалось перемолвиться словечком с братом.

– Как идут дела в замке?

– Скукотища, – пожаловался Джо. – Все мою и бегаю с поручениями. Между прочим, – добавил он, опасливо покосившись на спину Джосса Каллоу, высившегося за соседним столиком, – нет на свете места, где так легко увильнуть от работы. Я уже все в замке облазил.

– А Семейство не возражает? – спросила Марианна.

– Главных там сейчас нет, – ответил Джо. – Завтра возвращаются. Экономка чуть не упала, когда мы с Джоссом попросили выходной. Мы сказали, нам на похороны бабушки, то есть Джосс так сказал…

Марианна поежилась – не сглазить бы бедную Бабку! – и задала вопрос, все это время вертевшийся у нее на языке:

– А дети? Они тоже кудесники, да?

– Один – да, – кивнул Джо. – Слуги этого не одобряют. Говорят, в его лета это противоестественно. А остальные просто обычные ведьмы и колдуны вроде нас – судя по тому, что о них рассказывают. Пойдешь за добавкой ростбифа? Захвати и мне, хорошо?

Ели и пили долго, почти до заката. Было довольно поздно, когда веселая компания двоюродных и троюродных дотащила-таки стол обратно в Лесную усадьбу, затолкала в раскуроченную кухню и кое-как залатала пробоину до понедельника. Вторая бригада, распевая пьяные песни, двинулась под гору разобрать кирпичи у почты.

А про чердак все начисто забыли.

Глава четвертая

По пути домой с юга Франции дочь Крестоманси Джулия купила книжку под названием «Мой собственный пони», чтобы скоротать время в поезде. На полдороге через Францию воспитанница Крестоманси Дженет стянула книжку у Джулии и прочитала ее сама. После этого ни та ни другая не могли говорить ни о чем, кроме лошадей. Брат Джулии Роджер зевал. Мур, самый младший, старался не слушать и уповал на то, что скоро эта тема им надоест.

Однако лошадиная лихорадка только набирала силу. К тому времени, как они сели на паром через Канал, Джулия и Дженет постановили, что умрут, если у каждой из них в тот миг, когда они вернутся в замок, не окажется по лошади.

– До школы осталось всего полтора месяца! – сокрушалась Джулия. – Нужно сразу-сразу, а не то пропустим все любительские соревнования!

– Целое лето впустую! – подхватила Дженет. – А вдруг твой папа не разрешит?

– Иди и узнай у него прямо сейчас, – велела Джулия.

– А почему я? – спросила Дженет.

– Потому что он очень беспокоится, что ему пришлось забрать тебя из твоего мира без предупреждения, – объяснила Джулия. – Он боится, что тебе здесь плохо. Кроме того, у тебя голубые глаза и золотистые волосы…

– У Мура тоже! – перебила ее Дженет.

– Но ты можешь похлопать на папу ресницами, – сказала Джулия. – А у меня ресницы короткие, не получится.

Однако Дженет, которая страшно робела перед Крестоманси – ведь он, в конце концов, был самый могущественный кудесник на всем белом свете, – соглашалась разговаривать с Крестоманси только при условии, что Джулия будет держать ее за руку. А Джулия – теперь, когда мысль о собственной лошади перестала быть просто милой фантазией и вот-вот должна была воплотиться в жизнь, – обнаружила, что тоже сильно боится отца. Она сказала, что пойдет с Дженет, только если мальчики тоже пойдут и поддержат их.

Ни Роджер, ни Мур совершенно не рвались на помощь. Почти всю дорогу через Канал они препирались. Наконец, когда уже были хорошо видны белые утесы Дувра, Джулия сказала:

– Зато если вы пойдете и папа согласится, вам больше не придется слушать, как мы об этом говорим!

Тогда Мур и Роджер решили, что дело того стоит. И покорно втиснулись вместе с девочками в каюту, где лежал и, судя по всему, крепко спал Крестоманси.

– Выйдите, – сказал Крестоманси, похоже даже не проснувшись.

Жена Крестоманси Милли сидела на койке и штопала чулки Джулии. Наверное, просто от нечего делать: Милли была кудесница и могла почти все починить одной силой мысли.

– Солнышки, он очень устал, – прошептала она. – Не забывайте, что, перед тем как мы отправились домой, ему пришлось доставить в Италию мальчика-итальянца, который так скверно переносит путешествия.

– Да, но с тех пор он отдыхает, – возразила Джулия. – И у нас срочное дело.

– Хорошо, – произнес Крестоманси и приоткрыл сверкающие черные глаза. – Ну что?

Дженет отважно прокашлялась.

– Нам с Джулией нужно по лошади.

Крестоманси тихонько застонал.

Не слишком многообещающе – однако начало было положено, и Дженет с Джулией вдруг нашли очень красноречивые выражения, чтобы описать, как отчаянно, срочно и насущно им нужны лошади или, на худой конец, пони, подкрепив это подробнейшим описанием того, какую именно лошадь каждая хочет получить.

Крестоманси все стонал.

– Помнится, и со мной такое было, – заметила Милли, закрепляя нитку. – На второй год обучения в пансионе. Никогда не забуду, в каком я была отчаянии, когда старик Габриэль де Витт наотрез отказался меня слушать. От лошади никому вреда не будет.

– А велосипеды не годятся? – спросил Крестоманси.

– Неужели не понятно? Это совсем другое дело! – страстно воскликнули девочки.

Крестоманси закинул руки за голову и поглядел на мальчиков.

– У вас у всех такая одержимость? – уточнил он. – Роджер, ты тоже мечтаешь об иссиня-черном жеребце?

– Да мне бы лучше велосипед, – сказал Роджер.

Крестоманси смерил взглядом пухлую фигуру Роджера. И сказал:

– Решено. Моцион тебе полезен. А ты, Мур? На чем ты жаждешь мчаться по полям и лесам – на колесах или на копытах?

Мур засмеялся. Он ведь тоже был кудесник с девятью жизнями.

– Нет, – ответил он. – Я ведь всегда могу телепортироваться.

– Хвала небесам! Хоть один из вас в своем уме! – проговорил Крестоманси. – Хорошо.

Я обдумаю вашу просьбу на определенных условиях. Видите ли, лошади требуют много ухода и внимания, а Джеремия Каллоу…

– Джосс Каллоу, милый, – поправила его Милли.

– Наш конюх, как бы его ни звали, – проговорил Крестоманси, – и так перегружен работой с теми лошадьми, которые у нас уже есть. Поэтому вам, девочки, придется согласиться делать все то, в чем постоянно нуждаются, как мне рассказывали, эти капризные создания: выгребать навоз, убирать в стойлах, чистить лошадей и так далее. Пообещайте мне, что вы будете это делать, и я соглашусь приобрести вам одну лошадь на двоих – для начала.

Джулия и Дженет тут же дали слово. Они были на седьмом небе. В эту минуту все, что связано с лошадью, даже необходимость выгребать навоз, звучало для них как песня. И, к возмущению Роджера, всю дорогу до замка они только об этом и говорили.

– Ладно хоть велосипед на этом получил, и то радость, – сказал Роджер Муру. – Неужели тебе совсем не хочется велосипед?

Мур замотал головой. Он не видел в велосипеде никакого смысла.

Крестоманси сдержал слово. Едва вернувшись в замок, он вызвал своего секретаря Тома и велел ему заказать велосипед с мужской рамой и принести все журналы и газеты, где могут оказаться объявления о продаже лошадей. А справившись со всеми делами, которые Том вывалил на него в ответ, позвал Джосса Каллоу и попросил его посоветовать, как выбрать и купить подходящую лошадь. Джосс Каллоу, который в тот день имел вид несколько бледный и утомленный, собрался и показал себя с наилучшей стороны. Они расстелили газеты и лошадиные журналы по всему кабинету Крестоманси, и Джосс рассказал все-все о том, какие стати, родословная, норов и цена должны быть у приличной лошади. На севере Шотландии выставили на продажу кобылу, которая показалась Джоссу идеально подходящей, однако Крестоманси сказал, что это далековато. С другой стороны, прямо в соседнем графстве маг по фамилии Прендергаст продавал славного конька. Родословная у него была прекрасная, звали его Саламин, и стоил он значительно дешевле. Джосс Каллоу заинтересовался.

– Поезжайте и посмотрите на него, – рассудил Крестоманси. – Если он смирный и сколько-нибудь оправдывает хвалебные слова, которые говорит о нем Прендергаст, скажите владельцу, что мы покупаем коня, и доставьте животное в Боубридж поездом. А оттуда вы сможете приехать верхом, не так ли?

– Безо всякого труда, сэр, – с некоторым сомнением в голосе ответил Джосс Каллоу. – Но сколько придется потратить на дорогу…

– Деньги – не препятствие, – сказал Крестоманси. – Мне нужен конь, и немедленно, иначе нам покоя не будет. Отправляйтесь взглянуть на него прямо сегодня. Переночуйте там – я дам вам денег – и, если удастся, доставьте его сюда уже завтра. Если он не подходит, телефонируйте в замок, и мы попытаем счастья в другом месте.

– Да, сэр.

И Джосс Каллоу, несколько ошарашенный подобной внезапностью, пошел дать конюшенному мальчику точные указания на время своего отсутствия.

Он появился в конюшне как раз в тот момент, когда Джулия и Дженет пытались открыть большой сарай в дальнем конце двора.

– Эй! – воскликнул он. – Вам нельзя. Там же склад мистера Джейсона Йелдема, не что-нибудь. Если попортите чары, которые он там держит, он нам всем голову оторвет!

Джулия сказала:

– Ой, я не знала. Извините.

Дженет спросила:

– Мистер Джейсон Йелдем – это кто?

– Папин специалист по травам, – ответила Джулия. – Он просто чудо. Мой любимый кудесник.

– А еще он хранит в этом сарае сто тысяч семян, большинство из чужеземных миров, и миллион горшков с растениями под стасисом, – сказал Джосс Каллоу. – А что вам там понадобилось?

– Мы искали подходящее место, где можно поселить нашу лошадь, – с достоинством сообщила Дженет.

– А конюшня чем плоха? – удивился Джосс.

– Мы там смотрели, – ответила Джулия. – Денник какой-то маленький.

– Понимаете, наша лошадь не такая, как все, – пояснила Дженет.

Джосс Каллоу улыбнулся.

– Придется вашему коньку привыкать, будь он хоть трижды не такой, как все, – ласково сказал он. – Вы же не хотите, чтобы он чувствовал себя тут чужим. А теперь бегите. Если повезет, он уже завтра будет здесь.

– Правда? – ахнули обе.

– Вот собираюсь за ним ехать, – сказал Джосс.

– Жокейская форма! – переполошилась Дженет. – Джулия, нам нужна жокейская форма! Скорее!

И они помчались искать Милли.

Милли, обожавшая водить огромный шикарный автомобиль Крестоманси, погрузила туда Джосса Каллоу вместе с девочками и подбросила конюха до Боубриджа, а потом повезла Джулию и Дженет по магазинам. Джулия вернулась уже в полнейшем помрачении с охапкой одежды для верховой езды. Дженет, тоже с охапкой, почти все время молчала. Когда-то она жила в другом мире, и ее родители были люди небогатые. Она была потрясена тем, какое, оказывается, дорогущее снаряжение нужно для конного спорта.

– Один только шлем, – шепнула она Муру, – стоил карманных денег за десять лет!!!

Мур только пожал плечами. Он не понимал всей этой глупой суматохи, но порадовался, что у Дженет появилась новая тема для размышлений, а то все лошади да лошади. Самому Муру после юга Франции было как-то скучно. Скучно и уныло. Даже яркий солнечный свет, игравший на бархатно-зеленых лужайках, казался тусклее прежнего. И обычные занятия уже не привлекали. Мур подозревал, что он почти из всего вырос.

Наутро прибыл возчик из Боубриджа и привез Роджеру сверкающий новенький велосипед. Мур вместе со всеми спустился по парадной лестнице полюбоваться.

– Вот это я понимаю, вещь! – Роджер взял велосипед за блестящий руль и поставил его на колеса. – Кому нужны лошади, когда есть такое?

Дженет и Джулия, само собой, испепелили его взглядами. Роджер в ответ только просиял и снова поглядел на велосипед. Тут улыбка у него медленно погасла, сменившись неуверенной гримасой.

– Тут какая-то палка от седла до руля, – проговорил он. – А как…

Крестоманси стоял, сунув руки в карманы небесно-голубого халата с ослепительно-золотыми вставками.

– Полагаю, – проговорил он, – тебе надо поставить левую ногу на ближайшую педаль, а правую перекинуть через седло.

– Да? – спросил Роджер. И с сомнением последовал отцовскому совету.

Миг он простоял прямо, шатаясь, а потом вместе с велосипедом накренился и с грохотом рухнул на дорожку. Мур сморщился.

– Не очень-то получилось, – сказал Роджер и поднялся, разбрасывая щебенку.

– Думается, ты забыл покрутить педали, – предположил Крестоманси.

– А как можно одновременно крутить педали и держать равновесие? – поинтересовалась Джулия.

– Величайшая тайна мироздания, – ответил Крестоманси. – Однако мне не раз доводилось видеть, как это проделывают.

– А ну замолчите! – сказал Роджер. – У меня все получится!

Ему понадобилось три попытки, однако он все же сумел поставить обе ноги на педали и заложил крутой вираж на дорожке. Вираж закончился в большом лавровом кусте. Роджер помчался дальше, а велосипед почему-то нет. Мур опять поморщился. И даже удивился, когда Роджер вынырнул из куста, словно морж из морской пучины, подхватил велосипед и мрачно оседлал его снова. На этот раз вираж закончился на другой стороне дорожки, в колючих кустах.

– Тут нужно время, – заметила Дженет. – Я три дня тренировалась.

– Ты что, умеешь ездить на велосипеде?! – поразилась Джулия. Дженет кивнула. – Только Роджеру не говори, – сказала тогда Джулия. – Пощадим его самолюбие.

Все утро в саду слышалось одно и то же: сначала шуршание щебенки, потом грохот, а затем то и дело увесистый треск – это пухлое тело плюхалось в очередной куст. Мур заскучал и ушел.

Саламина привезли уже днем. В это время Мур был у себя в комнате на самом верхнем этаже замка. Однако он отчетливо почувствовал, в какой момент Джосс Каллоу ввел Саламина в ворота конюшни и чары, наложенные вокруг замка Крестоманси, сняли те чары, которые наложил на Саламина маг Прендергаст. Это было как удар током. Муру стало так интересно, что он тут же бросился вниз по лестнице. Он не слышал оглушительного гулкого звона, когда Саламин ударил в ворота передними копытами. И грохота, с которым ворота распахнулись, он тоже не слышал. И не видел, как Саламин вырвался у Джосса Каллоу. Когда Мур выбежал на прославленную по всей округе бархатную лужайку, там уже был и Саламин, а за ним гнались Джосс Каллоу, конюшенный мальчик, два лакея и почти все садовники. Саламин развлекался вовсю – уворачивался от всех, скакал туда-сюда, бешено тряся поводьями, а когда кто-нибудь приближался и готов был его поймать, взбрыкивал и галопировал прочь. Он был очень красивый. Больше Мур почти ничего и не заметил. Саламин был темно-темно-каурой масти, почти вороной, а грива и развевающийся шелковистый хвост – черные с оттенком полуночного неба. Он гордо держал свою точеную голову. Сложен был идеально – мускулистый и стройный, с изящными ногами, длинными и проворными. Он был не очень большой и двигался словно танцовщик, ловко ускользая и увертываясь от бегущих за ним людей, которые, вопя, норовили его изловить. Мур сразу понял, что Саламин от души веселится. И подбежал поближе, совершенно завороженный. Саламин так здорово морочил голову преследователям, что Мур не сдержался и хихикнул.

Джосс Каллоу, весь багровый, громогласно раздавал указания. Довольно скоро все перестали бестолково носиться по лужайке, а окружили Саламина неспешно сжимающимся кольцом. Мур понял, что коня вот-вот поймают.

И вдруг в круг ворвался Роджер на своем велосипеде – он размахивал обеими руками и бешено жал на педали, чтобы не упасть.

– Смотрите, без рук, без рук! – закричал он. – Получилось! Получилось! – Тут он увидел Саламина, и велосипед под ним зашатался. – Я не умею поворачивать! – сообщил Роджер.

Он промчался между садовниками, которые в ужасе бросились в разные стороны, и рухнул на землю прямо под ноги Саламину.

Саламин от неожиданности встал на дыбы, потом перескочил через Роджера с велосипедом и поскакал в совершенно новом направлении.

– Только в розарий не пускайте!.. – отчаянно взвыл старший садовник, но поздно.

Ближе всех к розарию оказался Мур. Он бросился к арочному входу и краем глаза заметил лоснящийся каурый круп Саламина, свернувшего влево с щебеночной дорожки. Мур прибавил ходу, проскочил в арку и свернул вправо. Он рассчитал, что Саламин оббежит вокруг розария по самой широкой дуге. И расчет оказался верным. Мур с Саламином встретились примерно в двух третях пути по правой дорожке.

К этому времени Саламин перешел на неторопливую рысь, чуть повернув голову и насторожив уши, чтобы слышать шум и треск погони, приближавшейся с другой стороны розария. Завидев Мура, Саламин резко остановился и яростно вскинул голову. Мур прямо услышал, как Саламин подумал: «Вот зараза!»

– Да, понимаю, я тебе все удовольствие испортил, – сказал ему Мур. – Тебе же было так весело, правда? Но тут не разрешается портить лужайку. Оттого-то все и разозлились. Роджера, наверное, вообще убьют. Ты-то просто копытами дерн повырывал, а он целую борозду оставил.

Саламин наполовину опустил голову и пристально оглядел Мура. Потом не без любопытства вытянул шею и потыкался носом Муру в лицо. Нос у Саламина был мягонький и ворсистый и самую чуточку мокрый. Мур – тоже не без любопытства – положил руку на крепкую, теплую, лоснящуюся шею Саламина. И отчетливо уловил донесшуюся от Саламина мысль: «Мятное драже!»

– Хорошо, – сказал Мур. – Сейчас раздобуду.

Он наколдовал себе мятное драже из одного из тайничков Джулии и протянул его Саламину на левой ладони. Саламин очень осторожно, одними губами забрал лакомство.

В этот миг преследователи выскочили из-за угла и остолбенели, налетев друг на друга, когда увидели, что Саламин с Муром преспокойно стоят на месте. Джосс Каллоу, который тоже был не лыком шит, прохромал Муру за спину – Саламин успел отдавить ему ногу – и спросил:

– Ну что, поймал?

Мур тут же подхватил болтавшиеся поводья.

– Да, – ответил он. – Проще простого.

Джосс Каллоу принюхался.

– Ага, мятная конфета, – сказал он. – В этом-то и секрет, да? Жалко, не знал: поймал бы зверюгу в два счета. Иди-ка помоги братцу. Он весь перепутался с велосипедом, а как – непонятно.

Чтобы высвободить Роджера из велосипеда, Муру понадобилось очень серьезное колдовство, а потом им обоим пришлось потрудиться, чтобы зарастить борозду в дерне, которую пропахал Роджер, – в общем, Мур так и не увидел, как Джосс отвел Саламина в конюшню. Судя по всему, на это ушло много времени и мятных драже. После чего Джосс отправился в замок и попросил разрешения поговорить с Крестоманси.

В результате на следующее утро, когда Дженет и Джулия явились в конюшню, красные и смущенные, потому что на них была новенькая жокейская форма, их уже поджидал Крестоманси в туго подпоясанном черном шелковом халате с узором из алых хризантем на спине. Мур тоже был там, потому что Крестоманси попросил его присутствовать.

– По всей видимости, маг Прендергаст продал нам весьма ненадежную лошадь, – сказал девочкам Крестоманси. – Думается мне, нам следует продать Саламина на корм собакам и попытать счастья в другом месте.

Все похолодели.

– Как это – на корм собакам? – ужаснулась Джулия. – Папа, мы должны дать ему шанс исправиться!

А Мур пробурчал:

– Это нечестно!

– Тогда, Мур, вся надежда на тебя, – сказал Крестоманси. – Подозреваю, в лошадином волшебстве ты сильнее меня.

Джосс Каллоу вывел Саламина, взнузданного и оседланного. От Саламина резко пахло мятой, и вид у него был донельзя скучающий.

В утреннем свете он выглядел просто фантастически. Джулия ахнула от восторга. Зато Дженет, к собственному своему стыду, именно в этот миг обнаружила, что принадлежит к тем людям, кто до смерти боится лошадей.

– Какой он огромный! – сказала она и попятилась.

– Ерунда! – возразила Джулия. – Голова у него почти на одном уровне с твоей! Садись.

Я тебе уступаю.

– Н-не могу… – выдавила Дженет.

Мур ужасно удивился: ее всю трясло.

– Учитывая вчерашние выходки этого животного, ты поступаешь мудро, – заметил Крестоманси.

– Ничего не мудро, – сказала Дженет. – Я просто перепугалась до одури. Ой, зачем только было тратить кучу денег на жокейскую форму!

И она разрыдалась и убежала в замок и спряталась там в пустой комнате.

Там ее и нашла Милли – Дженет сидела на голом матрасе и всхлипывала.

– Солнышко мое, не принимай это так близко к сердцу, – сказала Милли и села рядом с Дженет. – С лошадьми очень многие не ладят. Знаешь, думаю, Крестоманси тоже из таких. Он часто говорит, что не любит лошадей, потому что от них дурно пахнет, но мне кажется, дело не только в этом.

– Но мне так стыдно! – плакала Дженет. – Столько твердила, что хочу стать знаменитой наездницей, а теперь даже близко к лошади не могу подойти!

– Откуда ты знаешь? Ты ведь даже не попробовала, – сказала Милли. – Против природы не пойдешь, солнышко. Подумай о чем-нибудь, что у тебя хорошо получается.

Тут Дженет докопалась до истоков своего стыда.

– Я же подняла такой шум, заставила Крестоманси потратить кучу денег на коня – и все зря!

– По-моему, Джулия шумела не меньше, – улыбнулась Милли. – Ты же сама понимаешь, мы и без твоей поддержки в конце концов купили бы ей лошадь.

– А форма? Такая дорогущая! – воскликнула Дженет. – А я ее больше никогда-никогда не надену!

– Ну, глупости, одежду всегда можно кому-нибудь отдать, – сказала Милли. – Мне хватит пяти минут и самой чуточки волшебства, чтобы переделать твой костюм в запасную форму для Джулии или для кого угодно еще, кто захочет ездить верхом. Может, Роджер тоже захочет.

Дженет представила себе Роджера в своей жокейской форме верхом на Саламине и невольно хихикнула. Это была самая невероятная картина во всех Родственных Мирах.

– Так-то лучше, – сказала Милли.

Крестоманси тем временем говорил:

– Ну что, Джулия? Похоже, теперь это твой личный конь.

Джулия радостно подошла к Саламину. Внимательно выслушала все указания Джосса Каллоу, взяла поводья, поставила ногу в стремя и сумела взобраться в седло.

– Ой, ужасно высоко! – испугалась она.

Саламин умудрился выгнуть спину, и Джулия поднялась еще выше.

Джосс Каллоу чуть-чуть дернул повод, призывая Саламина к порядку, и ровным шагом повел коня вокруг двора, а Джулия храбро сжалась в качающийся комочек в седле. Все складывалось неплохо, но потом Саламин резко остановился и пригнул голову. Мур еле-еле успел наслать на Джулию чары, которые привязали ее к седлу, словно веревка, а то она кувырнулась бы на землю прямо через Саламиновы уши. Саламин поглядел на него с кротким укором.

– Ну, Джулия, может, хватит на сегодня? – спросил Крестоманси.

Джулия стиснула зубы и процедила:

– Нет.

Она стойко выдержала еще двадцать минут езды вокруг двора, хотя Саламин то и дело сбивался с ровного шага и топал как попало, так что Джулия сползала с седла то туда, то сюда.

– Признаться, очень похоже, что животное просто не желает, чтобы на нем ездили, – сказал Крестоманси. И удалился в замок, где без лишних разговоров заказал два дамских велосипеда.

Джулия не сдавалась. Отчасти дело было в гордости и упрямстве. Отчасти – в восхитительном чувстве, что теперь Саламин принадлежит ей одной. Однако это ничуть не мешало Саламину вести себя так, что ездить на нем верхом было практически невозможно. Каждый раз, когда Джулия садилась в седло, Мур должен был быть на конюшне с веревочными чарами наготове. Два дня спустя Джосс Каллоу открыл ворота в выгон и предложил Джулии проверить – может, на просторе дела у нее (или у Саламина) пойдут лучше.

Саламин тут же развернулся и поскакал в конюшню, а Джулия отчаянно вцепилась в его гриву. Двери в стойла были закрыты, поэтому Саламин ринулся в открытую низенькую дверцу кладовки для снаряжения. Джулия увидела стремительно приближающуюся притолоку и поняла, что сейчас лишится головы. Выкрикнув заклинание для летательных чар, она сумела подняться над седлом и приземлилась на крышу конюшни. Там она и сидела, пока Мур и Джосс вытаскивали Саламина из кладовки задом наперед, обвешанного шестью уздечками и полной упряжью для экипажа, заливалась горючими слезами и высказывала все, что накипело:

– Ненавижу этого коня! Пусть себе идет на корм собакам, поделом ему! Кошмар какой-то, а не конь!

– Согласен, – сказал Крестоманси, возникший рядом с Муром в чудесном грифельно-сером костюме. – Может быть, ты хочешь, чтобы я купил тебе настоящую лошадь?

– И тебя тоже ненавижу! – завизжала Джулия. – Ты мне его купил только потому, что решил, будто это была дурацкая блажь!

– Неправда, Джулия! – возмутился Крестоманси. – Да, я и правда считал, что это глупо, но честно попытался сделать как лучше, а Прендергаст меня провел. Если хочешь, поищу какую-нибудь старенькую, толстенькую, смирную лошадку, а этого сдадим ветеринару. Как бишь его зовут? – спросил он Джосса.

– Мистер Вастион, – ответил Джосс, выпутывая мотающуюся голову Саламина из кожаной сбруи.

– Нет! Меня вообще от лошадей тошнит! – воскликнула Джулия.

– Ну, значит, к мистеру Вастиону, – постановил Крестоманси.

Муру была невыносима даже мысль о том, что такое прекрасное, такое полное жизни создание, как Саламин, превратят в корм для собак.

– А можно, он будет мой? – спросил он.

Все поглядели на него в полном изумлении, в том числе Саламин.

– Кто твой – ветеринар? – не понял Крестоманси.

– Нет, Саламин, – сказал Мур.

– Ну, ты сам напросился. – Крестоманси пожал плечами и повернулся, чтобы помочь Джулии слезть с крыши.

Мур обнаружил, что в одночасье стал владельцем коня. Поскольку все ждали от него именно этого, он подошел к Саламину и попытался вспомнить, чему Джосс учил Джулию. Поднял ногу, сумел дотянуться до нужного стремени, принял у Джосса поводья, оттолкнулся от земли – и легко вспорхнул в седло. Он бы не удивился, если бы в результате сел лицом к хвосту Саламина. Однако оказалось, что он смотрит между больших прядающих ушей за развевающейся черной гривой – прямо в испуганное лицо Джулии.

– Ну знаешь, так просто нечестно! – проговорила Джулия.

Мур понимал, что она имеет в виду. Едва он очутился в седле, как случилось какое-то странное волшебство – Мур с таким еще не сталкивался. Он откуда-то знал, что надо делать. Знал, как распределить вес, какие мышцы напрячь, а какие расслабить. И почти-почти наверняка знал, что чувствует Саламин – и удивление, и победное ощущение, что у него наконец-то появился нужный наездник, – и чего Саламину хочется. Они проскакали через двор, словно одно животное, которое почему-то состоит из двух частей, – перепуганный Джосс Каллоу кинулся следом – и вылетели в открытые ворота выгона. Там Саламин перешел на легкий, радостный галоп. Мур в жизни не был так счастлив.

Это длилось минут пять, а потом Мур свалился. Саламин был не виноват. Просто мышцы и кости, которыми Мур никогда раньше не пользовался, сначала заныли, потом завопили, а потом отказали. Саламин из-за этого ужасно огорчился и разволновался и стоял над Муром, тычась в него носом, пока Джосс Каллоу не подскочил и не подхватил поводья. Мур попытался все ему объяснить.

– Вижу-вижу, – сказал Джосс. – Наверное, в каком-то другом мире вы с этим конем составляли одного кентавра.

– Вряд ли. – Мур поднялся с травы, словно древний-древний старик. – Говорят, я такой один во всех мирах.

– Точно, я и позабыл, – сказал Джосс. – Потому-то у тебя и девять жизней, как у Старшего.

Он всегда называл Крестоманси Старшим.

– Поздравляю! – крикнул издалека Крестоманси, который стоял, прислонясь к воротам, рядом с Джулией. – Полагаю, теперь тебе не придется телепортироваться.

А Джулия мстительно добавила:

– Не забудь, теперь навоз – твоя забота! – А потом вдруг улыбнулась с облегчением, словно дух перевела: – Я тебя тоже поздравляю.

Глава пятая

К вечеру у Мура разболелось все. Он сидел на кровати в своей круглой комнате в башне и думал, какие бы чары применить, чтобы руки, спина и что пониже перестали так болеть. Или хотя бы что-нибудь одно. В конце концов Мур решил наколдовать, чтобы у него все тело ниже шеи заморозилось, и размышлял, как бы это лучше сделать, и тут в дверь постучали. Мур подумал, что это Роджер вдруг стал вежливым, и сказал:

– Я тут, но провожу ужасные ритуалы, для которых в человеческом языке даже названия нет. Входи на свой страх и риск.

За дверью явно оробели. Потом ручка повернулась – очень медленно и осторожно, – и дверь тихонько открылась. На пороге стоял и смотрел на Мура насупленный мальчик, примерно ровесник Роджера, в ладно скроенной синей форме.

– Эрик Чант, что ли? – спросил мальчик.

Мур ответил:

– Да. А вы кто?

– Джо Пинхоу, – представился мальчик. – Временный рассыльный.

– А. – Теперь Мур вспомнил, что раз или два видел мальчика во дворе конюшни, когда тот говорил с Джоссом Каллоу. – Чем могу служить?

Джо нахохлился. Мур понимал, что это он от смущения, но от этого лицо у него сделалось враждебное и воинственное. Мур все про это знал. У него самого случались периоды ослиного упрямства, и довольно часто. Он ждал.

В конце концов Джосс сказал:

– Да просто хотел взглянуть на тебя, по правде говоря. Ты кудесник, так?

– Да, именно так.

– Мелковат ты для кудесника, – заключил Джо.

Мур ужасно разозлился. То, что у него болели все косточки, лишь подливало масла в огонь, но в основном ему просто до жути надоело, что все на свете, похоже, считали его слишком маленьким.

– Хочешь, докажу? – спросил он.

– Ага, – сказал Джо.

Мур лихорадочно соображал, что бы такого сделать. Мало того что Муру было запрещено колдовать в стенах замка – еще и по виду Джо сразу становилось ясно: произвести на него впечатление будет нелегко. Всякие пустяки, которые можно было наколдовать так, чтобы Крестоманси ничего не заметил, Джо, конечно, назовет фокусами или иллюзиями. И все равно Мур до того разозлился, что ему хотелось сделать хоть что-нибудь. Он уперся ноющими ногами в кровать и поднял Джо под самую середку круглого потолка.

Получилось интересно. На миг Джо онемел и оцепенел от изумления, обнаружив, что висит в воздухе, болтая ногами в форменных брюках, а потом начал насылать чары, чтобы спуститься. Чары были очень неплохие. И обязательно подействовали бы, если бы временного рассыльного заколдовал не Мур, а Роджер.

Мур ухмыльнулся.

– Так ты не слезешь, – сказал он и приклеил Джо к потолку.

Джо елозил плечами по потолку и брыкался.

– Спорим, как-нибудь, да спущусь? – проговорил он. – У тебя наверняка много сил на такое уходит.

– А вот и нет, – ответил Мур. – А еще смотри, как я могу.

И он плавно подвинул Джо по потолку к окнам. Когда Джо повис над самым большим окном, Мур сделал так, чтобы оно распахнулось, и начал опускать Джо и подталкивать его к окну.

Джо рассмеялся этаким беспечным смехом, который на самом деле получился очень даже нервный.

– Ладно, верю-верю. Выкидывать меня в окошко необязательно.

Мур тоже засмеялся.

– Да не выкину я тебя. Опущу на дерево. Неужели тебе никогда не хотелось полетать немножко?

Джо перестал елозить и смеяться.

– Еще бы не хотелось! Но мальчики на метлах не летают. Ну давай. Сделай так, чтобы я улетел в деревню. Слабо?

– Э-э… Кхм, – сказал кто-то с порога.

Мур и Джо повернулись и обнаружили, что в дверях стоит Крестоманси. Это был как раз тот случай, когда Крестоманси казался до ужаса высоким – такое чувство, словно он мог заглянуть Джо прямо в глаза, а Джо в этот момент висел в добрых пятнадцати футах над полом.

– Думается мне, юноша, честолюбивое стремление научиться летать вам придется удовлетворить каким-то иным образом, – произнес Крестоманси. – Эрику категорически запрещено колдовать в стенах замка. Не правда ли, Мур?

– Ну, это… – промямлил Мур.

Джо, весь белый, сказал:

– Он не виноват… э-э… сэр. Понимаете, это я попросил его доказать, что он кудесник.

– А что, нужны доказательства? – удивился Крестоманси.

– Мне – да, – ответил Джо. – Я же тут новенький, и вообще, сами посудите, какой из него кудесник? Вот вы как считаете – похож он на кудесника?

Крестоманси задумчиво опустил глаза и посмотрел сверху вниз на Мура.

– Кудесники бывают всевозможных форм и размеров, – заметил он. – В случае Мура восемь человек, точно таких же, как он, в других мирах нашей серии либо вовсе не родились, либо умерли при рождении. Большинство из них, вероятно, тоже оказались бы кудесниками. Мур обладает волшебными способностями девятерых.

– Как будто его из них слепили, понимаю-понимаю, – сказал Джо. – Тогда ясно, откуда столько силы.

– Да. Ну что ж, теперь, когда мы уладили этот больной вопрос, – молвил Крестоманси, – быть может, Эрик, ты будешь так добр и спустишь нашего друга на пол, дабы он мог вернуться к своим обязанностям.

Мур задрал голову, улыбнулся Джо и мягко опустил его на ковер.

– Ступайте, – велел Крестоманси.

– Вы хотите сказать, что не уволите меня?! – поразился Джо.

– А вы хотите, чтобы я вас уволил? – уточнил Крестоманси.

– Да, – кивнул Джо.

– В таком случае мне представляется, что достаточным наказанием для вас будет сохранить свою должность, несомненно весьма скучную, – сказал ему Крестоманси. – А теперь, пожалуйста, оставьте нас.

– Да провались оно все! – буркнул Джо, ссутулился и потащился вон.

Крестоманси проводил его взглядом.

– Какой эксцентричный молодой человек, – заметил он, когда дверь наконец закрылась. И повернулся к Муру с куда менее приветливым выражением лица. – Мур…

– Сам знаю, – вздохнул Мур. – Просто он не верил…

– Ты слышал сказку про Кота в сапогах? – спросил Крестоманси.

– Да, – оторопел Мур.

– Тогда ты, должно быть, помнишь, что великан погиб, поскольку поддался на провокацию – его уговорили превратиться сначала во что-то очень большое, а потом – в такое маленькое, что его оказалось можно съесть, – сказал Крестоманси. – Мур, будь бдителен.

– Но… – начал было Мур.

– Я пытаюсь объяснить тебе, – продолжал Крестоманси, – что даже самого могущественного чародея можно победить, если обратить против него его же силу. Я не хочу сказать, что этот юноша…

– Нет-нет, – замотал головой Мур. – Ему просто было интересно. Он сам тоже колдует и, по-моему, считает, что волшебная сила зависит от роста и веса.

– Он практикует магию… Неужели? – удивился Крестоманси. – Надо разузнать о нем побольше. А теперь идем: за колдовство в стенах замка полагается наказание – дополнительный урок теории магии.

А все равно Джо отличный парень, мятежно думал Мур, ковыляя следом за Крестоманси по винтовой лестнице. Он понимал, что Джо его не провоцировал. На уроке ему было трудно сосредоточиться. Тема была «Перформативные высказывания». В них самих не было ничего сложного. Просто говоришь что-то особым образом, и оно происходит именно так, как говоришь. Мур это умел – ну, приблизительно. Но вот почему так происходит, уразуметь никак не мог, несмотря на все объяснения Крестоманси.

На следующее утро Мур увидел Джо по дороге в конюшню и обрадовался. Джо выскочил ему навстречу из кладовки, где хранились сапоги для верховой езды; он был в одной рубашке, без форменной куртки, и прижимал к животу сапог.

– Что, крепко тебе вчера влетело? – с тревогой спросил он.

– Ничего страшного, – ответил Мур. – Всего-то дополнительный урок.

– Хорошо, – сказал Джо. – Я не хотел тебя подставлять, честное слово. А Старший-то страшенный какой, правда? Смотришь на него – и словно весь усыхаешь, сразу начинаешь думать, сколько всего он может с тобой сотворить и что из этого самое худшее…

– Самое худшее? Даже и не знаю, – отозвался Мур. – Но думаю, это просто жуть. Ну, пока.

Он двинулся в конюшню, и ему сразу стало понятно, что Саламин заранее знал, когда он придет, и весь извелся от ожидания. Это было приятно. Но Джосс Каллоу раз и навсегда дал понять, что сначала надо выполнить остальные обязанности, например выгрести навоз. Для человека с талантами Мура это была пара пустяков. Он просто попросил все, что было на полу денника, перебраться в компостную кучу. Потом пригласил в денник свежую солому, а конюшенный мальчик буравил его завистливым взглядом.

– Хочешь, я все стойла так уберу? – предложил Мур.

Конюшенный мальчик сокрушенно мотнул головой.

– Мистер Каллоу меня убьет. Он, мистер Каллоу то есть, считает, что нет ничего полезнее тяжелого труда.

Вскоре Мур сам в этом убедился. Джосс Каллоу сказал, что ухаживать за Саламином при помощи волшебства нельзя, и все тут. И у Джосса были на то все основания. Даже самые мелкие намеки на колдовство поблизости действовали на Саламина весьма скверно. Так что Мур был вынужден ухаживать за ним самыми обычными способами, не жалея времени, и учиться по ходу дела.

С Саламином была еще одна сложность – он скучал. Когда Мур в жокейской форме – это была та самая форма, которую Милли купила Дженет, а потом весьма искусно переделала, – наконец оседлал Саламина и был готов вскочить на него, Джосс Каллоу постановил, что теперь они должны отправиться в загон и проделать там полный набор всяких упражненьиц по выездке. Мур не возражал: все мышцы и кости почти сразу заболели снова, как вчера. А вот Саламин был категорически против.

– Он хочет в галоп, – объяснил Мур.

– Хочет – значит перехочет, – отрезал Джосс. – Еще нельзя. Кто его знает, что там вытворял с ним тот волшебник, только теперь учиться твоему коню придется так же прилежно, как тебе самому.

Если вдуматься, Муру не меньше Саламина хотелось проскакать галопом по полям и лугам. Веди себя хорошо, и мы скоро поскачем гулять, сказал он Саламину. Саламин спросил: Скоро? Скоро-скоро? Да, ответил ему Мур. Скоро. Сейчас придется немного поскучать, зато скоро поскачем гулять. К великому облегчению Мура, Саламин ему поверил.

Потом Мур ушел в сторонку подумать. Раз Саламину так не нравится волшебство, значит Муру нужно заколдовать самого себя. Колдовать в замке ему запрещено, поэтому надо делать это там, где никто не заметит. И Мур тихонько-тихонько наслал на себя чары, чтобы укротить и натренировать все новые мышцы, которые теперь стали ему нужны. Он позволил Саламину показать ему, что требуется от наездника, а потом при помощи удивительного неволшебного волшебства, строго между ними, показал Саламину, как надо терпеть, вместо того чтобы скучать. Дело шло медленнее, чем рассчитывал Мур. Даже медленнее, чем у Дженет, которая, радостно хохоча, учила Джулию кататься на новеньком велосипеде. Роджер, Джулия и Дженет весело разъезжали вокруг замка и по всей деревне задолго до того, как Джосс Каллоу наконец удовлетворился успехами Мура и Саламина.

Но все равно это произошло довольно скоро. На самом деле Мур и не думал, что Джосс так быстро смилостивится и решит, что им уже можно отправиться на настоящую прогулку.

И они поскакали бок о бок – Джосс на крупном кауром жеребце, Мур на Саламине. Саламин разволновался и норовил погарцевать. Мур благоразумно приклеил себя к седлу чарами – так, на всякий случай, – а Джосс сурово и непреклонно отобрал у Мура поводья, когда они поскакали по большой дороге, а потом вверх по крутому склону, по тропе, которая вела в Домовый лес. Джосс разрешил Муру самому править Саламином, только когда они очутились на опушке. Тут Саламин помчался как бешеный.

Унялся он только фарлонга через два, а до той поры Мур чувствовал себя словно в маслобойке: стук копыт, оглушительное конское пыхтение, прошлогодняя листва, летящая из-под ног Саламина прямо Муру в лицо, папоротник, деревья и трава, только и мелькающие по сторонам, грива и уши перед носом. Потом Саламин соблаговолил перейти на рысь, и Джосс их нагнал. У Мура появилась возможность оглядеться, принюхаться и увидеть лес на переломе лета, только-только двинувшегося навстречу осени.

Муру нечасто приходилось бывать в лесах. Сначала он жил в городе, потом – в замке. Однако у него, как и у большинства людей на свете, было очень ясное представление о том, каким должен быть лес: темным, непроходимым, загадочным. Домовый лес был совсем другой. Кусты словно бы кто-то нарочно выполол, и остались только высокие деревья с темной листвой, папоротники и несколько кряжистых падубов, а между ними пролегали длинные прямые дорожки. И аромат здесь стоял свежий, сладкий, зеленый. Однако новая разновидность волшебства, которой Мур учился сейчас у Саламина, подсказала ему, что лес не должен быть так прост. А этот лес был именно прост. Хотя сквозь деревья было видно далеко-далеко, лесу недоставало глубины. Он затрагивал только переднюю часть сознания, будто картонные декорации.

Пока они ехали через лес, Мур размышлял: может, леса на самом деле вовсе не такие, как он привык думать? Потом Саламин метнулся в сторону и остановился. Он был склонен к таким фокусам. В частности, поэтому Мур и приклеил себя к седлу чарами. И не свалился, хотя был к этому близок, а когда снова выпрямился, то огляделся, чтобы посмотреть, что же напугало Саламина на этот раз.

Это были трепещущие перья мертвой сороки. Сорока была прибита гвоздями к деревянной станине у самой дорожки. А может быть, Саламину не понравились измазанные в грязи крылья мертвой вороны, прибитой рядом с сорокой. А может быть, вся конструкция в целом. Приглядевшись, Мур обнаружил, что она сверху донизу увешана трупиками зверей и птиц – высохшими, окостенелыми, давно миновавшими ту стадию, когда ими интересовались мухи. Там были скорченные тельца кротов, горностаев, хорьков, жаб и две-три длинные почерневшие трубки, которые когда-то, видимо, были гадюками.

Мура затрясло. Когда Джосс поравнялся с ним, он повернулся и спросил:

– А это зачем?

– Да просто так, – ответил Джосс. – Ничего осо… О, здравствуйте, мистер Фэрли.

Пришлось Муру снова обернуться в сторону страшной станины. Возле нее теперь стоял пожилой человек со всклокоченными бакенбардами и с длинной винтовкой в руке; ствол винтовки смотрел вниз, на толстые кожаные гетры, а приклад упирался в правый локоть.

– Виселица моя, – сообщил пожилой человек, неприязненно глядя на Мура. – В назидание. В пример. Ясно?

Мур не знал, что и сказать. Винтовка была очень страшная.

Мистер Фэрли перевел взгляд на Джосса. Глаза у него были блеклые, жестокие, затененные кустистыми бровями.

– Как тебе только в голову взбрело приводить в мой лес такого, как он? – процедил он.

– Он живет в замке, – ответил Джосс. – Имеет право.

– Сходить с дорожек запрещено, – отчеканил мистер Фэрли. – Следи, чтобы он не сходил с расчищенных дорожек. Не желаю, чтобы он мне тут дичь распугивал. – И он снова уставился блеклыми глазами на Мура, а затем развернулся и затопал прочь вглубь леса, шумно сокрушая тяжелыми ботинками траву, листья и побеги.

– Егерь, – пояснил Джосс. – Поехали.

Мур, совершенно огорошенный, мысленно попросил Саламина двинуться дальше по дорожке.

Еще через три шага Мур и Саламин оказались в той самой глухой чащобе, которой этому лесу полагалось быть. Это было очень странно. Никаких декораций, никакой гладкой зеленой дорожки, никаких больших деревьев. Вместо них кругом раскинулось темно-изумрудное пространство, полное земляных зеленых запахов, до того полное, что аромат забивал все остальное. И хотя Мур и Саламин двигались через эту дальнюю даль, Мур был готов спорить, что Джесс, ехавший рядом, по-прежнему едет по дорожке среди декораций.

«Пожалуйста, выпусти нас!» – сказал кто-то.

Мур вскинул голову и огляделся, чтобы понять, кто говорит, – и никого не увидел. Однако Саламин прядал ушами, как будто тоже слышал голос.

«Вы где?» – спросил Мур.

«Заперты, – ответил голос, а может быть, и несколько голосов разом. – Глубоко внутри. Мы были хорошие. Не понимаем, в чем мы провинились. Пожалуйста, выпусти нас. Столько времени прошло».

Мур все смотрел и смотрел, пытаясь включить колдовское зрение, как учил Крестоманси. Потом он подумал – а не увидел, – что изумрудная даль шевелится, клубится, словно туман, но больше он ничего не разобрал. Из этого тумана на Мура веяло горем – горем и тоской. У него защипало в глазах и защемило горло от безысходности.

«Что не пускает вас на волю?» – спросил он.

«Эта… вот эта штуковина», – ответили голоса.

Мур посмотрел туда, куда они направляли его внимание, – а там, прямо перед ним, словно черные железные подъемные ворота замка, виднелась станина с развешенными на ней мертвыми зверьками. Под этим углом она казалась огромной.

«Попробую», – сказал он.

Чтобы пошевелить страшную штуку, потребовались все его колдовские силы. Муру пришлось так налечь, что он ощутил, как Саламин под ним уплывает куда-то вбок. Но в конце концов ему удалось чуть-чуть подвинуть станину, словно проржавевшую калитку. Тогда он смог вывести Саламина вокруг занозистого края станины – и снова очутился на дорожке.

– Не давай коню вилять, – сказал Джосс. Судя по всему, он ничего не заметил, кроме того, что Саламин на миг уклонился в сторону. – Следи за дорогой.

– Простите, – выдавил Мур.

Они поехали дальше, и тут он понял, что на самом деле просил прощения у запертых голосов. Ведь он старался как мог – и все равно не сумел им помочь. Мур чуть не плакал.

Или он все-таки чего-то добился? Лес вокруг стал медленно и мягко наполняться синей далью, словно она вытекала в щелку там, где Муру удалось приоткрыть станину с трупиками. Несколько птиц завели песню – очень робко. Но этого было мало. Мур понимал, что этого совсем, совсем мало.

Он поехал домой, перебирая странные воспоминания, как иногда раз за разом прокручивают в голове неприятные сны. И много думал о случившемся. Однако Мур плохо умел кому-то что-то рассказывать, а особенно – что-то настолько необычайное. Так что он толком никому и не заикнулся. Ближе всего Мур был к откровенности, когда спросил Роджера:

– А вот тот лес, который на холме, тот, дальний – какой он?

– Откуда я знаю, – отозвался Роджер. – А что?

– Хочу пойти поглядеть, – ответил Мур.

– А чем тебе Домовый лес не угодил? – удивился Роджер.

– Там страшный егерь, – сказал Мур.

– Мистер Фэрли. Джулия раньше верила, что он огр, – сказал Роджер. – Гнусный тип. Слушай, а давай вместе разведаем лес на холме? Ульверскотский лес – так он, кажется, называется. Ты поедешь верхом, а я на велосипеде. Весело будет.

– Да! – сказал Мур.

Мур прекрасно понимал, что Джоссу Каллоу лучше ничего не говорить. Джосс наверняка скажет, что Муру еще рано даже думать объезжать Саламина без присмотра. Они с Роджером договорились подождать, когда у Джосса будет выходной.

Глава шестая

Мур не без интереса заметил, что Джосс тоже старается не попадаться на глаза мистеру Фэрли. После того случая они ездили или вдоль реки, или по голой Хоптонской пустоши – подальше от Домового леса. Но и там у Мура тоже возникало ощущение, что пейзажу недостает глубины. Это было грустно и непонятно.

Роджеру не терпелось отправиться в свой первый дальний выезд. Он попытался заинтересовать этой затеей Дженет и Джулию. В замке и окрестностях они уже объездили все, что можно, от души накатались и на деревенском выгоне в Хельме-сент-Мэри, так что необходимость дальнего похода давно назрела. Они втроем даже планировали поездку до самого Хоптона, за двенадцать миль, хотя, как верно подметила Джулия, туда и обратно получалось целых двадцать четыре мили – очень серьезное расстояние. Однако Дженет велела ей не ныть.

Только они собрались на свой марафон, как у парадных дверей замка нежданно-негаданно притормозил голубой автомобильчик.

Джулия бросила велосипед на подъездной дорожке и помчалась к голубому автомобильчику.

– Это Джейсон! – верещала она. – Джейсон вернулся!

Милли и Крестоманси вышли на крыльцо, когда Джулии оставалось пробежать еще несколько ярдов, и с радостью обменялись рукопожатиями с водителем. Едва он успел повернуться, как Джулия кинулась ему на шею. Он пошатнулся.

– Господи боже мой! – воскликнул он. – Джулия, да ты теперь весишь целую тонну!

Джейсон Йелдем был невысокого роста. Несмотря на долгие годы, проведенные в замке, он умудрился сохранить простонародный говорок. «А чему удивляться? – говорил он Дженет. – Я же начинал тут помощником садовника!»

Лицо у него было узкое и худое, покрытое темно-коричневым загаром из-за дальних странствий, а кудри, наоборот, белые, выгоревшие на солнце. Глаза были ярко-голубые, окруженные морщинками – то ли от смеха, то ли от необходимости смотреть на яркие солнца чужих миров, а может быть, и от того, и от другого.

Дженет была им совершенно очарована.

– Надо же, как бывает: только-только услышишь про кого-то, а потом проходит несколько дней, и он сам объявляется, – сказала она Муру, который подошел поглядеть, что за суматоха.

– Наверное, это из-за чар в замке, – ответил Мур.

Но и ему Джейсон тоже очень понравился.

Роджер понуро собрал три велосипеда и откатил на место. Остальные столпились в главном зале замка, где Джейсон рассказал Милли и Крестоманси, в каких диковинных мирах он побывал. Потом он с тревогой поинтересовался, не разорил ли кто его сарайчик.

– Понимаете, я нанял огромный фургон, он вот-вот прибудет, а в нем полным-полно самых невиданных трав, – сказал он, и его голос эхом отдавался под куполом над головой. – Кое-какие надо сразу же пересадить. Вы разрешите мне взять в помощь кого-нибудь из садовников? А про некоторые растения мне нужно посоветоваться – им требуется особая почва и удобрения и все такое прочее. Потолкую с вашим главным садовником. Это все так же мистер Маклинток, ничего не изменилось? Я-то всю дорогу из Лондона только и думал, что мне нужен настоящий специалист по травам. А тот старикан-ведун – он еще как, ничего? Ну, тот, длинноногий-бородатый, вы-то должны помнить! Всю жизнь знал в два раза больше меня. Интуиция, наверное.

– Вы имеете в виду Илайджу Пинхоу? – спросила Милли. – Нет, к несчастью. Он умер уже лет восемь назад.

– Помнится, беднягу нашли мертвым в лесу, – проговорил Крестоманси. – Неужели вы не слышали?

– Нет! – Джейсон искренне расстроился. – Наверное, был в отлучке, когда его нашли. Вот бедолага! Он мне часто говорил, что в здешних лесах какой-то непорядок… Видимо, предчувствие. Может, мне поговорить с его вдовой?

– Я слышала, она продала дом и переехала, – сказала Милли. – Про это ходят какие-то нелепые сплетни.

Джейсон пожал плечами:

– Что поделаешь. Ладно, мистер Маклинток тоже знает в травах толк.

Роджер помрачнел.

Приехал фургон, запряженный двумя першеронами, и все – от временного рассыльного до библиотекарши мисс Розали – стали хлопотать над травами Джейсона, никто без дела не остался. Дженет, Джулия, лакеи и почти все волшебники и колдуньи из замка таскали в сарайчик сумки, горшки и ящики. Милли писала этикетки. Джейсон подсказывал Роджеру, куда их наклеивать. Муру вместе с дворецким и экономкой миссис Веникс велели левитировать хрупкие связочки корешков и ворсистых листьев туда, где им, по мнению мистера Маклинтока, будет лучше всего, а мисс Розали гонялась за всеми, сверяясь со списком. Остальные распаковывали и сортировали причудливые клубни, которые предполагалось посадить позднее, под зиму. Роджер понимал, что ни о каких велосипедных прогулках сегодня не может быть и речи.

Правда, вечером, за ужином, он чуть не простил Джейсона: тот заворожил всех рассказами о разнообразных мирах, где он побывал, и о диковинных растениях, которые там раздобыл.

В мире Девять-Б обнаружилось растение, которое расцветало раз в сто лет и давало всего один цветок, зато до того красивый, что местные жители поклонялись ему, словно божеству.

– Я потерпел там неудачу, – признался Джейсон. – Срезать его мне не позволили, как я ни упрашивал.

Зато в мире Семь-Д все сложилось гораздо лучше: там нашлась уединенная долина, вся заросшая целебными крокусами. Старик, владевший долиной, не мог придумать, что бы такое попросить за луковицы, и к тому же предупредил Джейсона, что от крокусов ужасно портятся зубы. Джейсон нашел к нему подход и получил целый мешок луковиц, наколдовав вставные челюсти для самого старика и всех его родных. А потом Джейсон рассказал про гору в мире Один-Е – это было единственное место во всех мирах, где растет темно-зеленое растение, похожее на папоротник, которое правда лечит насморк. Разумеется, владелец горы невероятно разбогател на продаже листьев – корни он никому не продавал, чтобы нельзя было посадить их и вырастить папоротники, и ревностно их охранял, чтобы никто и никогда их не заполучил. Поставил сторожевых зверей и вооруженную круглосуточную охрану. Джейсон проскользнул туда глубокой ночью, под покровом мощных заклинаний, и успел выкопать несколько корней, но тут его заметили, и пришлось спасаться. Охранники гнались за ним до самого мира Два-А, и только там Джейсон сумел улизнуть в мир Пять-В, и они отстали.

Теперь в замке Крестоманси на попечении мистера Маклинтока оказалось три таких растения.

– А кое-что еще посадим завтра, – бодро закончил Джейсон.

Когда это завтра настало, Дженет, Джулия и почти все остальные все еще помогали Джейсону. Но этот день был выходной у Джосса Каллоу. Роджер переглянулся с Муром. Мур отправился в конюшню, накормил Саламина мятными драже, оседлал и провел сквозь толпу, суетившуюся вокруг Джейсона с его сарайчиком.

– Прогуляю его несколько кругов по загону, – говорил всем Мур.

И так и поступил. Он понимал, что если не задать Саламину небольшую нагрузку, с ним будет невозможно управиться.

Спустя полчаса Мур и Роджер уже мчались по дороге к дальним холмам.

* * *

А тем временем Джосс Каллоу покатил на велосипеде в Хельм-сент-Мэри, где зашел повидать свою матушку, чтобы потом, если спросят, можно было с чистой совестью говорить, что он ездил навестить матушку. Однако у матушки он провел всего полчаса, а потом отправился в Ульверскот.

В Ульверскоте папа Марианны закончил работу еще утром – нагрузил тележку набором кухонных стульев и отправил ослицу Долли и дядю Ричарда отвезти их в Кроухельм. После этого Гарри Пинхоу двинулся в «Герб Пинхоу» встретиться с Джоссом. Они с удобством расположились в курительной, взяв себе по пинте пива, Артур Пинхоу приветливо всунулся к ним в окошко, проделанное из курительной к бару, чтобы далеко не ходить за напитками, и Гарри Пинхоу разжег трубочку, что позволял себе только по таким случаям.

– Какие новости? – спросил Гарри Пинхоу, выдувая синие облачка. – Слыхал, Семейство вернулось.

– Да, и они еще и коня купили, – сказал Джосс Каллоу. – Детишки их так прижали – не отвертеться.

Гарри и Артур засмеялись.

– И меня в том числе, – признался Джосс. – Тут такое дело – маг, который его продал, наложил на него с полдюжины чар, чтобы казалось, будто жеребчик смирный. Ездить на нем может, по-моему, только мальчонка, которого учат на следующего Старшего, и смотрится он в седле – просто картинка. Странно, конечно. Вроде бы он никаких чар на него не насылает, по крайней мере, я не вижу. Только я вас сюда позвал про другое поговорить – про Деда Фэрли. Он объявился, когда мы с мальчонкой ехали через Домовый лес, и велел нам держаться оттуда подальше, да так серьезно – будьте-нате. Похоже, считает, что мальчонка помешает нашей работе. Что скажете?

Гарри и Артур переглянулись.

– Может, это имеет какое-то отношение к их ссоре с Бабкой, – предположил Артур, – еще до того, как Бабка стала не в себе. А сейчас Фэрли готовы любого из нас, Пинхоу, в грязь втоптать.

– Ничего, одумаются, – безмятежно проговорил Гарри. – Но все-таки нехорошо, если мальчик будет разъезжать где попало. Это нам надо пресечь.

– Завсегда пожалуйста, – заверил его Джосс. – В ближайшее время он без меня за ворота не выедет.

Гарри усмехнулся:

– А если и выедет, с дорогой мы поработали, так что все само собой устроится.

Некоторое время они мирно пили пиво, а потом Гарри спросил:

– А больше ничего, Джосс?

– Да ничего особенного. Все как обычно, – ответил Джосс. – Старший с ходу взялся за работу – в перерывах между покупками лошадей и велосипедов: колдовское мошенничество в Лондоне, взбунтовался какой-то ведьминский ковен из Центральных графств, шотландские ведьмы подняли шум из-за финансирования Хеллоуина, в двух мирах от нас какой-то скандал из-за новых акцизов на драконью кровь – бизнес есть бизнес. Ой, чуть не забыл! Вернулся тот кудесник, который собирал травы по всем Сопредельным Мирам. Тот, молоденький, который был неразлейвода со Старым Дедом. Джейсон Йелдем. Спрашивал про Деда. Мне за ним присмотреть?

– Пожалуй, особого вреда от него не будет, – рассудил Гарри, вытряхнув в пепельницу черный комок недокуренного табака. Задумчиво почистил трубку. Помотал головой. – Нет. По-моему, нас он не потревожит – Дед-то уже много лет назад умер. А этот кудесник – он ведь все занимается, все книжки читает, а больше ничего, верно? Не пускает же он травки в ход, как мы. Так что ему мешать ни к чему. Но ухо держи востро – ты ж меня понимаешь.

– Заметано, – сказал Джосс.

Они попросили у Артура еще пива и некоторое время подкреплялись маринованным луком и пирогами со свининой. Потом Гарри вспомнил:

– А как там Джо?

Джосс пожал плечами.

– По мне, так все путем. Я его почти не вижу.

– Хорошо. Значит, пока ничего не натворил, – кивнул Гарри.

Тут вспомнил Джосс:

– А как там Бабка на новом месте?

– Неплохо, – ответил Гарри. – Дина, умница, пылинки с нее сдувает. А так Бабка сидит себе, и никто не может добиться от нее толку, даже наша Марианна, но если вдуматься, Бабка-то живет не тужит. Заставляет Марианну каждый день приходить и каждый раз велит ей ухаживать за этим ее котом – а больше ничего. Так что тут все спокойно, честное слово.

– Пойду-ка я засвидетельствую ей почтение, – решил Джосс. – А то, если не зайду, она все равно узнает, что я тут был. – Он допил остатки пива и поднялся. – До скорого, Гарри. Пока, Артур.

Он взял во дворе свой велосипед и покатил под горку через всю деревню, то и дело отвечая на приветствия встречных Пинхоу. При виде груды кирпичей и земли там, где стол врезался в ограду почты, Джосс только головой покачал. Недоумевая, почему никто до сих пор даже не начал чинить ограду, он свернул в Лощинный проулок и вскоре очутился на ферме – перепуганные гуси, утки и куры так и порскнули с гвалтом из-под колес в разные стороны – и постучал в дверь.

– Вот пришел Бабку повидать, – сказал он, когда Дина открыла дверь.

– Надо же, как странно! – воскликнула Дина. – Бабка с утра только о тебе и твердит. Все повторяет: «Придет Джосс Каллоу, так ты веди его прямо ко мне» – так и говорит, а я и не знала, что ты собрался в Ульверскот!

Она побежала в дом и открыла дверь направо, в коридорчик:

– Бабка, Бабка, угадайте, кто пришел? Это Джосс Каллоу хочет вас проведать!

– А они все так говорят, – отозвался голос Бабки. – А на самом деле норовят за мной пошпионить!

Джосс Каллоу остановился на пороге. Отчасти он растерялся из-за Бабкиных слов – ну что на такое отвечать прикажете, – а отчасти оттого, какие мощные заклятия наложил Гарри Пинхоу, чтобы не выпустить Бабку из дома. Наконец он собрался с силами и пробился в крохотную гостиную, уставленную чайничками, вазочками и шкатулочками – почему-то все считали, будто Бабка такое любит. Бабка тонула в высоком вольтеровском кресле, так что ни морщинистого лица, ни растрепанных седых волос было толком не разглядеть. Руки ее были сложены на коленях, обтянутых чистой-чистой юбкой.

– Ну, Бабка, как вы сегодня себя чувствуете? – с улыбкой спросил Джосс.

– Двери амбара пошире будут, но цыплята все равно пройдут, – отвечала Бабка. – Большое спасибо, Джосс Каллоу. Но все это, знаешь ли, устроили Эдгар с Лестером.

– Да ну? – удивился Джосс. – Правда?

Пока он собирался с мыслями, чтобы сказать еще что-нибудь – то ли сообщить новости из замка, то ли обсудить погоду, – Бабка проскрежетала:

– А раз уж ты здесь, сходи-ка приведи мне Джо, да поживее!

– Джо?! – оторопел Джосс. – Бабка, я и сам могу рассказать, что делается в замке!

– Мне не новости нужны, мне нужен Джо! – уперлась Бабка. – Не хуже тебя знаю, где он, а мне он нужен здесь! Или я тебе больше не Бабка?

– Бабка, конечно, – сказал Джосс и попытался сменить тему. – Погодка нынче пасмурная, но…

– Ты мне зубы не заговаривай, Джосс Каллоу, – перебила его Бабка. – Я тебе велела привести Джо, и это не шутка!

– …довольно теплая, честно говоря, на велосипеде ездить жарковато, – договорил Джосс.

– Да кому какое дело до погоды? – взвилась Бабка. – Я сказала – привести Джо! Живо ступай и приведи его, и хватит надо мной издеваться!

Джосс решил, что выразилась она вполне определенно и совершенно здраво. И только вздохнул при мысли о пропавшем вечере в «Гербе Пинхоу», где можно было так славно поболтать с Артуром, а может быть, и поиграть в дротики с Чарльзом.

– Вы хотите, чтобы я поехал обратно в самый Хельм-сент-Мэри и велел Джо прийти сюда, верно?

– Да. Ты должен был это сделать еще вчера, – отчеканила Бабка. – Не понимаю, как вам, молодым, в голову приходит перечить моим приказам. Иди и приведи Джо. Сейчас же. Скажи ему, что я хочу поговорить с ним, а он должен об этом помалкивать. Ну, давай. Иди.

И такое почтение все семейство Пинхоу питало к Бабке, что Джосс не посмел возражать и не решился еще раз упомянуть погоду. И только пробурчал:

– Ну ладно.

И ушел.

* * *

Мур сидел в седле, Саламин рысил по травянистой полоске вдоль опушки и ужасно хотел бежать быстрее, да-да, еще быстрее, а Роджер изо всех сил катил по тропинке рядом. На ровной поверхности скорость у них была более или менее одинаковая, но когда приходилось подниматься в гору, Саламин прямо взлетал наверх, тряся головой, и рвался в галоп, а Роджер вставал на педалях, страшно напрягался и пыхтел как паровоз. Тогда его круглые щеки становились малинового цвета, но все равно он сильно отставал.

Лес, куда они направлялись, был уже виден, до него оставалось одолеть всего два холма. Он как будто дразнил их – полоса деревьев, словно длинный мазок темно-зеленой краски, на фоне которой уже проступали два-три ярких, солнечно-желтых штриха – знак приближающейся осени. Каждый раз, когда Мур туда смотрел – обычно с вершины очередного холма, где он поджидал Роджера, – деревья словно все больше и больше удалялись, сильнее сдвигались влево – и до них по-прежнему было два холма. Мур начал подозревать, что пропустил поворот или вообще поехал не по той дороге.

Когда Роджер нагнал его в очередной раз – лицо у него было уже не малиновое, а землянично-красное, – Мур сказал:

– Нам надо на следующем повороте свернуть налево.

Роджер так запыхался, что мог только кивнуть. Поэтому Мур подобрал поводья и повернул Саламина на красивую широкую дорогу, которая уходила влево – на Шеллоухельм и Апхельм, как было написано на указателе.

Примерно через полмили Роджер снова обрел дар речи:

– Не может быть, чтобы это была правильная дорога. Мы по ней обратно в замок попадем.

Мур по-прежнему видел лес на прежнем месте и не сдавался. Дорога вилась по пустым полям и лугам, наверное, несколько миль, то вверх, то вниз, пока Роджер не приобрел оттенок, больше всего напоминающий пион. Тут дорога резко свернула и уперлась в холм, по-настоящему крутой.

При виде холма Роджер взвыл:

– Я не могу! Мне придется слезть и вести велосипед!

– Нет, не надо. Давай я потяну тебя на буксире, – предложил Мур.

Он наслал на Роджера те же чары, которые не дали Джулии упасть с Саламина, – накинул их на велосипед Роджера. Они тронулись с места, поначалу быстро, потому что Саламин воспринимал любой подъем как удар по самолюбию и рвался в галоп, потом медленнее – даже когда Мур попробовал пустить Саламина в галоп, – потом еще медленнее. На полпути, когда Саламин все рыл и рыл землю передними копытами, а задними буксовал, его осенило, что происходит. Обнаружив позади Роджера с велосипедом, который сверхъестественным образом держался прямо за ним и не отставал, Саламин сбросил Мура в канаву, проломился через живую изгородь и помчался по скошенному полю.

Роджер едва не повалился вместе с велосипедом в канаву следом за Муром, но чудом устоял.

– Шибко он умный, этот конь, – проговорил он, стоя в траве на коленях рядом с вертящимся передним колесом. – Ты там как?

– Вроде ничего, – отозвался Мур, однако остался сидеть в склизком иле на дне канавы.

Дело было не в том, что Мур упал. Дело в том, что Саламин слишком резко разорвал чары. Такого с Муром еще не бывало. Оказалось, это больно.

– Сейчас-сейчас, – добавил он.

Роджер с тревогой смотрел то на белое лицо Мура, то на Саламина, который радостно гарцевал в поле выше по склону.

– Жалко, мне еще нельзя водить машину, – сказал Роджер. – И еще жалко, что на велосипеде можно ездить, только если педали нажимаешь.

– Придумай что-нибудь, – предложил Мур, чтобы отвлечься от боли.

Они сидели и размышляли над этим, и тут мимо них вверх по склону проехал мальчик на велосипеде. Велосипед у него был самый обычный, но при этом мальчик преспокойно катил себе в гору на приличной скорости, напевая себе под нос, и вообще не крутил педали. Роджер и Мур уставились на него, разинув рты. Мур был так потрясен, что узнал Джо Пинхоу только через несколько секунд. А Роджер был просто потрясен.

– Эй, Джо! – завопил Мур.

– Эй, ты! – завопил Роджер.

А потом хором:

– Подожди, остановись на минутку! Пожалуйста!

Сначала было похоже, что Джо вообще не собирается останавливаться. Он проехал вверх по склону ярдов двадцать, все так же напевая, и лишь потом передумал. Слегка пожал плечами. Потом опустил руку к ящичку на руле, где, кажется, переключил какой-то рычажок, и после этого плавно, красиво развернулся и покатил под горку, к ним.

– Что стряслось? – спросил он, опершись одной ногой о песок на обочине. – Помочь вам коня поймать? – Он кивнул на Саламина, который с большим интересом глядел на них из-за живой изгороди.

– Нет-нет! – дружно замотали головами Мур и Роджер.

– Конь тут ни при чем, – добавил Мур.

А Роджер сказал:

– Мы хотели спросить, как это ты едешь на велосипеде в гору без педалей. Это же гениально!

Было видно, что Джо очень польщен. Он улыбнулся. Но он не был бы Джо, если бы тут же не нагнул голову и не насупился.

– Я только в холмах его включаю, – настороженно сказал он.

– Так это-то и гениально! – воскликнул Роджер. – Как ты это делаешь?

Джо замялся.

Роджеру было видно, что Джо страшно горд своим неведомым изобретением и на самом деле ждет не дождется случая похвастаться. Поэтому Роджер подольстился к нему:

– Сам придумал?

Джо кивнул и снова улыбнулся своей насупленной улыбкой.

– Так ты, наверное, гениальный изобретатель! – сказал Роджер. – Я тоже люблю изобретать, но таких полезных штуковин ни разу в жизни не выдумал. Кстати, меня зовут Роджер. А ты, кажется, работаешь в замке? Я тебя там видел, точно-точно!

– Рассыльным, – сказал Джо. – Я Джо. – Он кивнул на Мура. – А его я знаю.

– Джейсон Йелдем тоже раньше служил рассыльным в замке, – сказал Роджер. – Наверное, это как-то связано с гениальностью.

– А, он по травам, – сказал Джо. – Я-то скорее по машинам. Но этот ящик и правда ведовской, что да, то да. – Его рука потянулась к ящичку на руле и замерла. – А что мне будет, если я вам покажу? – спросил он с подозрением.

У Роджера тоже был коммерческий склад ума. Он целиком и полностью понимал Джо. Беда в том, что у него не было при себе денег – и он знал, что у Мура их тоже нет. И вообще Джо мог обидеться, если бы они предложили ему деньги.

– Я никому не скажу, – пообещал Роджер, пока думал. – И Мур тоже. Вот, послушай: когда мы вернемся в замок, я дам тебе адрес Бюро волшебных патентов. Зарегистрируешь у них изобретение, и все, кто захочет им пользоваться, должны будут тебе платить.

Джо аж просиял от алчности, но осторожности не потерял:

– А разве несовершеннолетним тоже можно?

– Можно-можно, – кивнул Роджер. – Я в прошлом году изобрел волшебное зеркало, мне из Бюро прислали бланки на заполнение, так там вообще не было вопроса про возраст. Правда, просят уплатить пошлину – пятьдесят пять фунтов.

Мур мог бы уточнить, что зеркало изобрел он сам, а никакой не Роджер, причем случайно. Однако он промолчал, потому что про ящичек ему было интересно не меньше Роджера.

Глаза у Джо затуманились – он что-то подсчитывал.

– А ведь я могу за лето заработать примерно столько, – постановил он. – В замке прилично платят. Ладно, покажу.

И все с той же насупленной улыбкой он осторожно отодвинул защелку на крышке ящичка. Крышка держалась на петлях; она откинулась вниз, а внутри – Мур вытянул шею, чтобы лучше было видно из канавы, и тут же пригнулся обратно, – внутри было не что-нибудь, а чучело хорька! Из головы и лап скрюченного желтого зверя к тому месту, где ящичек крепился к рулю, тянулись обрезки проволоки и туго перевитые стебли какой-то травы.

– Металл к металлу, – пояснил Джо, показав на место соединения. – Механика, понимаете? А ведовство тут в том, что надо все оживить, а для этого нужно правильно подобрать травы. Тогда появляется жизненная сила, и можно гонять ее по раме и заставить крутить колеса.

– Гениально! – в благоговении повторил Роджер, таращась на хорька. Стеклянные глазки словно бы отвечали ему пристальным злобным взглядом. – А как ты заставляешь жизненную силу течь по раме? Тоже какие-то чары?

– Это такие древние слова, мы их в лесу иногда говорим, – ответил Джо. – Но хитрость в том, что нужны травы, которые могут работать вместе с проволокой. Сто лет подбирал. Понимаете, их надо помирить друг с дружкой…

Роджер нагнулся еще ниже.

– Ага, вижу. Хитро!

Мур вылез из канавы и пошел ловить Саламина. Он достаточно налюбовался на ящичек и не сомневался, что вечером сумеет смастерить Роджеру такой же, только безо всяких хорьков. Но он понимал, что Роджеру это не понравится. Из-за волшебных способностей Муру многое давалось слишком легко. А Роджер наверняка захочет сделать ящичек сам и не пожалеет на это времени. Продираясь сквозь живую изгородь, Мур размышлял над тем, что значат в устах Джо слова «ведовской» и «ведовство». Просто старинное название обычного волшебства? Нет, кажется, что-то более… профессиональное, что ли. Похоже, какая-то особая разновидность волшебства.

Поймать Саламина оказалось нетрудно. Он здорово вымотался, пока буксировал Роджера в гору, к тому же просторное пустое скошенное поле ему слегка наскучило. Но когда Мур наконец-то взял поводья в руки, он обнаружил, что у Саламина только три подковы. Должно быть, одну он потерял, когда проламывался через живую изгородь.

Найти подкову было несложно. Мур просто протянул руку и попросил. Потерянная подкова взвилась из густой травы, где ее обычным способом не нашли бы и за несколько лет, и шлепнулась Муру на ладонь. Беда в том, что Мур прекрасно понимал, как рассердится Джосс Каллоу, если Мур попытается приклеить подкову на место волшебством. Ведь Мур обязательно что-нибудь напутает. А если Мур проедется на Саламине с одним неподкованным копытом, Джосс рассвирепеет не на шутку. Мур вздохнул. Теперь придется всю дорогу домой левитировать Саламина, а может, заколдовать его так, чтобы он перелетал короткие промежутки, или – если учесть, насколько Саламин не любит волшебство, – просто вести его в поводу. Да тьфу!..

Он нашел калитку, вывел Саламина и повел под гору, где на обочине сидели рядышком Роджер и Джо и увлеченно разговаривали. Мур понимал, что они теперь подружатся. Ну что ж, у них много общего.

– Машинка, чтобы посуду мыть, – это пусть девчонки сочиняют! – говорил Джо. – Мы можем гораздо больше. Будут дельные мысли – приходи, расскажешь. Если я буду сам бродить по замку, мне влетит. Найдешь меня в конюшне, в кладовке для сапог. – Он поднял голову, заслышав стук копыт Саламина, – тот шагал неровно из-за потерянной подковы. – Ладно, пора мне, – сказал Джо. – У меня в Хельме-сент-Мэри поручение от Бабки. – Он встал с обочины и взял велосипед. – Ни за что не догадаешься, что за поручение. Вон, погляди. – Он вытащил из корзины, приделанной к велосипеду спереди, большую стеклянную банку с крышкой и поднял ее к свету. – Мне велено выпустить их в тамошний утиный пруд.

Мур и Роджер подались вперед и вгляделись в мутно-зеленую воду в банке. Там не спеша плавали какие-то круглые черные существа с хвостиками.

– Головастики? – удивился Роджер. – Поздновато уже для них.

– А какие крупные! – сказал Мур.

– Сам вижу, – отозвался Джо. – Я нашел всего шесть, некоторые уже лапки отрастили.

А знаете зачем?

Мур и Роджер помотали головами.

– Это вам не просто банка с головастиками, – сказал Джо. – Это объявление войны, вот что это такое!

Он убрал банку в корзину и оседлал велосипед.

– Постой-ка, – сказал Мур. – Не знаешь, сколько отсюда до замка Крестоманси?

Джо ответил виноватым взглядом.

– Его видно с вершины вон того холма, – ответил он. – Дорога не туда вывела, да? Я тут ни при чем. Это все Фэрли – они не любят, чтобы по их землям ходил кто попало, вот и вытворяют такое с дорогами. Ну, счастливо.

Он щелкнул выключателем на боку ящичка и плавно покатил вверх по склону – только шины зашуршали.

Глава седьмая

Нечего удивляться, что Мур вернулся в замок гораздо позднее Роджера и Джо. Саламин воспротивился попытке его левитировать, а при одном намеке на телепортацию стал в панике бить копытом. Мур так боялся, что неподкованное копыто треснет, что попробовал оба заклинания лишь по разу. Ему страшно было даже представить себе, что скажет Джосс Каллоу, если Мур вернет ему Саламина с расколотым копытом или сломанной ногой. Так что пришлось ему брести по травянистой обочине, а Саламин игриво сопел ему в макушку, довольный, что Мур больше не пытается колдовать. Наверное, тот маг, который продал им Саламина, здорово напугал коня своими корявыми заклятиями, мрачно думал Мур. Наложить бы на него самого какое-нибудь корявое заклятие…

Однако через некоторое время радость Саламина передалась и Муру. Мур начал подмечать кое-какие мелочи так, как вроде бы учил его Саламин. Он чуял запахи травы, канав и кустов и более сухой и пыльный аромат созревших в полях посевов. Поглядел в небо – и увидел, как кружат там птицы в поисках прибежища на ночь, и подпрыгнул – точно так же, как Саламин, – и всмотрелся в кусты, когда там кто-то зашуршал, скорее всего ласка. Они вместе успели заметить изящное бурое тельце, похожее на змейку. Разом подняли головы – и увидели, как на пастбище по ту сторону кустов удирают испуганные кролики.

Однако Саламин был озадачен: среди этих запахов и зрелищ здесь чего-то явно не хватало. Мур понимал, что он имеет в виду. Поля и луга были до странности пусты, а должны были быть полны, хотя чем именно, ни Мур, ни Саламин не знали. Муру невольно вспомнился случай в Домовом лесу, где почему-то недоставало заднего плана. Там, где должны были царить веселье и кипучая деятельность, их отчего-то не было. И все равно в полях было спокойно и привольно. Мур и Саламин брели себе и брели, молча радуясь приятной дороге, и наконец перевалили за гребень – и увидели замок Крестоманси вдали, на соседнем холме.

«Вот зараза, – подумал Мур. – Медленно мы идем. Останусь без ужина».

Однако когда они подошли к воротам конюшни, только-только начало вечереть. Мур открыл одну створку и провел Саламина внутрь, во двор, куда падали длинные темно-золотые лучи солнца, пересеченные двумя длинными тенями. К несчастью, тени эти принадлежали Крестоманси и Джоссу Каллоу. Они стояли бок о бок и поджидали Мура – донельзя непохожие друг на друга, хотя и примерно одного роста. Крестоманси был тощий как жердь, а Джосс – плечистый и грузный. Крестоманси был темноволосый и смуглый, а Джосс – краснолицый. Крестоманси был в сером шелковом костюме, а Джосс, как всегда, в кожаных штанах и зеленой рубашке. Однако оба были высокие и грозные – и, мягко говоря, недовольные. Мур даже и не знал, встреча с кем из них страшила его больше.

– Наконец-то, – проронил Крестоманси. – Насколько я понимаю, тебе вообще не полагалось выезжать на этой лошади без сопровождения. Что тебя заставило?

Джосс Каллоу просто провел ладонью по ноге Саламина и взялся за неподкованное копыто.

И бросил поверх него такой взгляд на Мура, что у Мура подвело живот. Только и оставалось, что протянуть Джоссу отвалившуюся подкову.

– Как так вышло? – спросил Джосс.

– Он сбросил меня и проскакал через кусты, – объяснил Мур. – Это все я виноват.

– Он охромел? – уточнил Крестоманси.

– Не больше, чем вы, если бы вам пришлось идти в одном ботинке, – ответил Джосс. – Копыто цело, хотя и чудом. Отведу его в стойло, если не возражаете, сэр.

– Разумеется, – сказал Крестоманси.

Мур смотрел, как Джосс уводит Саламина. Саламин понурил голову, как будто чувствовал себя виноватым не меньше Мура. Наверное, его и правда совесть мучает, подумал Мур. Ведь Саламин так радовался их тайной вылазке…

– Я намерен попросить Джосса, чтобы он некоторое время сам занимался тренировками этого несчастного коня, – сказал Крестоманси. – Я еще не решил, как долго: быть может, неделю, быть может, месяц или год. Дам знать. Однако тебе, Мур, запрещается садиться на него, пока я не позволю. Понятно?

– Да, – убитым голосом отозвался Мур.

Крестоманси повернулся и зашагал прочь. Поначалу Мур вздохнул с облегчением. Потом вспомнил, что ему нужно кое-что сказать Крестоманси, и бросился следом.

– Роджер рассказал вам про дороги?

Крестоманси обернулся. Вид у него был недовольный.

– Роджер, по всей видимости, старается не попадаться мне на глаза. Что случилось с дорогами?

Тут Мура осенило, что надо вести себя очень осторожно, иначе он навлечет беду не только на Роджера, но и на Джо. Джо полагалось быть в замке, а не разъезжать по округе с банкой головастиков. И Мур проговорил, взвешивая каждое слово:

– Видите ли, Роджер ехал на велосипеде…

– И что же – велосипед проскакал через кусты и потерял колесо? – спросил Крестоманси.

– Нет-нет! – замотал головой Мур. У него всегда путались мысли, когда Крестоманси иронизировал. – Нет, у Роджера все хорошо. Просто мы хотели попасть в Ульверскотский лес и не смогли. Дороги постоянно сворачивали и вели нас обратно к замку.

Ироническая гримаса на лице Крестоманси мигом исчезла. Он вскинул голову – совсем как Саламин, почуявший приближение Мура.

– Правда? Ты считаешь, это чары, сбивающие с пути?

– Что-то похожее, но я таких чар не знаю, – ответил Мур.

– Проверю, – пообещал Крестоманси. – А пока что ты в опале, Мур, как и Роджер, – мне только нужно его найти.

Роджер, конечно, и сам понимал, что неприятностей ему не миновать. Он перехватил Мура по пути на ужин, проходивший в весьма официальной обстановке, как было заведено в замке.

– Он очень злится? – спросил Роджер, нервно одергивая элегантный бархатный сюртучок.

– Да, – ответил Мур.

Роджер поежился.

– Тогда буду держаться от него подальше, – решил он. – О, кстати: от девочек тоже держись подальше.

– А что? – спросил Мур.

– Они меня просто замучили, – признался Роджер. – Особенно Дженет.

Когда Роджер и Мур пришли в холл, где всегда собирались перед ужином Крестоманси, Милли и все маги и волшебники, работавшие в замке, Дженет и Джулия были уже там. Они сидели бледные и тихие, но, насколько Мур мог судить, были не особенно склонны кого-то мучить. Роджер тут же принялся скользить по стенам, стараясь, чтобы между ним и отцом все время был кто-то из волшебников. Не помогло. Куда бы Роджер ни скользнул, Крестоманси поворачивался к нему и буравил его пронзительным взглядом своих пылающих черных глаз. За ужином стало еще хуже. Сев за стол, Роджер оказался на виду – а поскольку это был Роджер, ему хотелось есть, и еще как. Крестоманси почти все время не сводил с него отстраненного иронического взгляда. Джейсона Йелдема в тот вечер за столом почему-то не было, так что отвлекать Крестоманси было некому. Роджер ерзал на стуле. Старался не поднимать голову. Притворялся, будто смотрит в высокие узкие окна на закат над садами, – но, как он ни изощрялся, все равно постоянно натыкался на этот пронзительный взгляд.

– Да провались оно все!.. – шепнул Роджер Муру. – Можно подумать, я кого-то убил!

Едва ужин окончился, как Роджер вскочил с места и бросился вон. Джулия и Дженет тоже. Крестоманси поднял на Мура бровь.

– Разве ты не хочешь убежать вместе со всеми? – поинтересовался он.

– Нет, не очень. Я просто пойду, наверное, – сказал Мур и поднялся.

– Ты точно не хочешь остаться с нами на кофе с печеньем? – учтиво спросил Крестоманси.

– Вы там всегда говорите про непонятное.

А мне надо поговорить с Дженет, – пояснил Мур.

Что бы ни утверждал Роджер, Мур иногда чувствовал, что он некоторым образом в ответе за Дженет, и это был как раз такой случай. Она и правда была совсем бледная. А в этом мире – в мире Двенадцать-А – она очутилась только потому, что сестра Мура Гвендолен повела себя как законченная эгоистка и наслала чары, из-за которых Дженет затащило сюда. Мур прекрасно понимал, что на Дженет до сих пор иногда находит и ей кажется, будто она здесь чужая и никому не нужна.

Когда он пришел в классную комнату, то поначалу подумал, что у нее как раз очередной приступ. Дженет сидела на потертом диване и всхлипывала. Джулия обнимала ее обеими руками.

– Что случилось? – спросил Мур.

Джулия подняла голову, и Мур обнаружил, что она тоже убита горем – почти так же, как Дженет.

– Джейсон женат! – тоном трагической актрисы воскликнула Джулия. – Он женился в Лондоне еще до того, как приехал к нам!

– И что? – спросил Мур.

Дженет бросилась на диван лицом вниз.

– Ты не понимаешь! – прорыдала она. – Я рассчитывала сама выйти за него замуж года через четыре!

– Я тоже, – вмешалась Джулия. – Но, думаю, Дженет была влюблена в него сильнее меня.

– А его жену я возненавижу с первого взгляда! – всхлипнула Дженет. – Ирэн! Ну и имечко!

Джулия – мрачно, но вполне здраво – заметила:

– Она раньше была мисс Ирэн Пинхоу, но Ирэн Йелдем хотя бы звучит красивее. Наверное, он женился на ней из жалости.

– И еще он собирается притащить ее сюда, чтобы вместе присмотреть дом! Пробудут здесь целую вечность – а я наверняка не смогу даже близко к ней подойти!

– Она, видите ли, художница! – Джулия скривилась от отвращения. – Так что какой попало дом ей не подойдет!

Мур уже сообразил, что имел в виду Роджер. И бочком двинулся к выходу из классной комнаты.

– Ага, давай-давай, улепетывай! – крикнула Дженет ему вслед. – Ты бесчувственный, как… как… как ножка стула!

А вот этого Дженет говорить не стоило: Мур очень обиделся. Он-то знал, что чувства в нем так и бурлят. И с ним и так уже обошлись жестоко, когда запретили ездить на Саламине.

Наутро тоска по Саламину стала еще острее. Хуже того, Мур отчетливо ощущал, что Саламин, которого заперли в загоне, тоже тоскует по нему, грустит и недоумевает, почему Мур не приходит. Мур слонялся по замку, стараясь не попадаться на глаза Джулии и Дженет, – и видеть Роджера ему тоже не хотелось, прямо скажем. А Роджер – вероятно, чтобы не попадаться на глаза Крестоманси, – чуть ли не весь день провел с Джо. Когда Джо не работал – а не работал он по меньшей мере полдня, – они с Роджером забивались в садовый сарайчик за конюшней и шептались там про механику. Мур, конечно, знал, где они, он же был кудесник, но, кроме него, наверное, никто не мог их найти. Они наложили на сарайчик на диво сильные чары «Не обращай внимания». Но Муру слушать про механику было скучно, так что он зашел туда только один раз.

На следующий день к парадным дверям замка Крестоманси на полной скорости подкатил голубой автомобильчик Джейсона Йелдема. На этот раз Дженет и Джулия наотрез отказались даже приближаться к нему. Зато Милли выбежала из холла навстречу гостям, а Мур от скуки потащился следом. Джейсон, как всегда пружинисто, выскочил из машины и обежал ее, чтобы открыть дверь и помочь Ирэн выйти.

А когда Ирэн выпрямилась и улыбнулась Муру и Милли чуть-чуть испуганной и смущенной улыбкой, Мур невольно подумал: нет, Дженет и Джулия не будут ее ненавидеть, это невозможно! Ирэн была стройная, темноволосая, с гордым бледным профилем – Мур всегда думал, что такие были у древних египтян. Причем профиль Ирэн был еще и очень красивый. И глаза у нее, как у египетских цариц, были огромные, раскосые, миндалевидные, так что для Мура стало настоящим потрясением, когда Ирэн взглянула прямо на него и он обнаружил, что они сияющего насыщенно-голубого цвета. Эти глаза словно бы сразу узнали Мура, и поняли его, и впустили его, и согрели, как глаза давнего друга. И тут Мур сообразил, что такие же глаза с секретом были у Милли.

Так что Мур прекрасно понимал, почему Джейсон гордо улыбался, когда вел Ирэн вверх по ступенькам в холл. Очутившись в холле, Ирэн посмотрела вниз, на огромную пентаграмму, инкрустированную в мраморном полу, и вверх, на хрустальный купол, из-под которого свисала люстра, и вбок, на огромные часы над дверью библиотеки.

– Боже милосердный, – проговорила она.

Джейсон рассмеялся:

– Я тебя предупреждал, что тут роскошно!

К этому времени все волшебники и колдуньи, служившие у Крестоманси, уже стекались в холл по мраморной лестнице, чтобы поприветствовать Ирэн. Сам Крестоманси шел позади всех. Как всегда в столь ранний утренний час, он облачился в халат. На сей раз халат был в бронзово-желтых, синих и зеленых тонах, словно бы сотканный из павлиньих перьев. Увидев халат, Ирэн даже заморгала, однако протянула Крестоманси руку, можно сказать, как ни в чем не бывало. Крестоманси взял руку и пожал – и Мур сразу понял, что Ирэн ему понравилась. И вздохнул с облегчением.

Джулия и Дженет появились на верхней ступеньке, прячась за спинами взрослых, столпившихся вокруг Ирэн. Дженет глянула на нее украдкой – и убежала, заливаясь горькими слезами. А Джулия осталась и наблюдала за Ирэн с легкой заинтересованной улыбкой. От этого Мур тоже вздохнул с облегчением.

Вообще говоря, приезд Ирэн сильно скрасил Муру разлуку с Саламином. Ирэн держалась просто и дружелюбно, словно они с Муром уже сто лет были знакомы. Джейсон разрешил Муру показать ей замок – хотя право показать сады оставил за собой, – и Ирэн шагала рядом с Муром и всему дивилась: и гостиным, огромным до смешного, и целым милям коридоров, устланных зелеными ковровыми дорожками, и тому, что в классной такие обшарпанные стены. Ей было так интересно, что Мур даже показал ей свою собственную круглую комнату в башне.

От этой комнаты Ирэн пришла в восхищение.

– Всегда мечтала о такой комнатке в башне! – воскликнула она. – Наверное, тебе здесь очень нравится. Как ты думаешь, где-нибудь поблизости найдутся большие дома с такими же башнями?

Мур страшно смутился и ответил, что не знает.

– Ничего! – сказала Ирэн. – Джейсон нашел несколько домов на продажу, которые могут мне понравиться. Понимаешь, дом должен быть большой. Отец оставил мне деньги в наследство, но вместе с ними я получила двух старых слуг. Нам нужно место, где их поселить, и чтобы не было тесно. Джейн Джеймс твердит, что ей все равно, где жить и сколько там места, но я понимаю, что это неправда. Она человек особого склада. А Адамс мечтает жить на природе – не могу же я его огорчить. Если бы ты его знал, ты бы меня понял.

Потом Ирэн села в просторном Малом салоне и показала Муру папку лучших своих работ. Они были больше похожи на узоры, чем на картины, и это было для Мура неожиданностью. Сплошные фигуры, аккуратно вычерченные по линейке, длинные полосы и изящные ромбы. Полосы были заполнены силуэтами папоротников и жимолости, а ромбы – плавно изогнутыми ветвями с пышной листвой. Иногда попадались гирлянды шиповника или панно с тонко прорисованными ирисами. И еще большей неожиданностью для Мура было то, что каждый рисунок словно испускал на него легкое ароматное дуновение волшебства. И каждый был полон неуловимой нежной радости. Мур и не знал, что рисунки тоже так могут.

– Я на самом деле художник-декоратор, – объяснила Ирэн. – Я оформляю книги и придумываю рисунки на тканях, плитке, обоях и так далее. И у меня неплохо получается, сама не ожидала…

– Так вы же тоже ведьма, да? – спросил Мур. – Во всех ваших рисунках есть волшебство.

Ирэн залилась розовой краской – точь-в-точь шиповник на рисунке, который она как раз показывала Муру.

– Не совсем. Я всегда рисую узоры с натуры, беру настоящие растения, но больше ничего не делаю. А волшебство почему-то переходит с них в рисунки. А вот мой отец – он мог колдовать по-настоящему: я никогда толком не знала, кто он по профессии, но Джейсон говорит, он был довольно известный кудесник, так что, может быть, и мне что-то передалось.

А чуть позднее Мур подслушал, как Ирэн спрашивает у Милли, почему Мур так печалится. И убежал, чтобы не слушать, как Милли рассказывает про Саламина.

– Пф! – сказала Дженет, поймав его на лестнице в классную. – Что, влюбился в Ирэн? Теперь-то ты понимаешь, каково мне!

– Да вроде бы нет, – сказал Мур.

И подумал, что, наверное, нет, и вправду не влюбился. Но тут его осенило, что, когда он станет взрослым и пора будет влюбиться – какой бы бессмысленной ни представлялась сейчас эта затея, – он постарается найти для этого девушку, хотя бы отдаленно напоминающую Ирэн.

– Просто она славная, – добавил он и ушел к себе наверх.

Но Ирэн была не просто славная – она была славная по-настоящему и очень деятельно. Похоже, она поговорила о Муре с Джейсоном. Наутро Джейсон разыскал Мура в классной.

– Ирэн считает, тебе надо развеяться, отвлечься от мрачных дум, мой юный девятижизнец, – сказал он. – Хочешь, поехали с нами, покатаемся до обеда по округе, посмотрим несколько домов на продажу?

– А я вам не помешаю? – спросил Мур, стараясь не показать виду, насколько веселее ему сразу стало.

– Она говорит, ей важно твое мнение, – сказал Джейсон. – Уверяет меня, прямо клянется, что стоит тебе поглядеть на дом, и ты тут же поймешь, будем ли мы там счастливы. Ну, что скажешь? Это правда?

– Не знаю, – выдавил Мур. – Может быть.

– Тогда пошли, – сказал Джейсон. – Погодка – загляденье. Почему-то кажется, что сегодня важный день.

И в этом, как выяснилось позже, он был совершенно прав, однако они с Муром даже представить себе не могли, как все повернется.

Глава восьмая

А тем временем в Ульверскоте Фундук совершенно издергал Марианну. Убедить его, что теперь он живет в Дроковом коттедже, не удавалось никакими средствами. Папа поменял все замки и щеколды на окнах, но Фундук все равно умудрялся улизнуть хотя бы раз в день. Как ему это удавалось, не понимал никто. В Дроковый коттедж приходили со всех концов деревни и приносили в охапке отбивающегося Фундука. Николь поймала его, когда он шнырял в Ульверскотском лесу. Тетя Джой с кислой миной принесла его с почты. Тетя Элен раза два, не меньше, притаскивала его из паба и жаловалась, что Фундук забрался там в кухню и воровал еду. А дядя Чарльз постоянно стучал в дверь одной рукой – под мышкой другой руки, измазанной в краске, он держал извивающегося Фундука – и говорил, что Фундук в который уже раз объявился в Лесной усадьбе.

– Наверное, он считает, что по-прежнему там живет, – говорил дядя Чарльз. – А может быть, ищет Бабку. Пожалуйста, постарайся, чтобы он не убегал. Стену мы починили, и я почти все докрасил. Вчера поставили заднюю дверь. Когда мы запрем дом и уйдем, он там останется и умрет от голода.

Мама полагала, что Фундука нужно отправить жить к Бабке в Лощину. Марианна и согласилась бы – но ведь Бабка столько твердила ей: «Марианна, прошу тебя, возьми Фундука к себе!»

Бабка требовала, чтобы Марианна навещала ее каждый день. Зачем – Марианна не понимала. Обычно Бабка просто смотрела в стену и ничего не говорила, кроме того, что Марианна должна как следует заботиться о Фундуке. Иногда подавалась вперед и говорила какую-то чушь, например: «Лучший способ получить розовые помидоры». А чаще всего мрачно бормотала себе под нос. «Все против меня ополчились, – говорила она. – Я должна ударить первой. Ты знаешь, у них кругом шпионы. Высматривают и выжидают. Да еще такие зубастые и клыкастые! Лучше всего их обескуражить!»

Эти визиты с каждым днем все сильнее тяготили Марианну. И как только тетя Дина терпит все это угрюмое Бабкино ворчание? Тетушка только весело приговаривала:

– Так уж у нее повелось, у бедной старушки. Сама не понимает, что говорит.

Фундук, судя по всему, выучил дорогу в Лощину, когда тайком бегал туда следом за Марианной. Как-то раз он объявился там сразу после того, как Марианна ушла, и пробрался к цыплятам тети Дины, которые вылупились только вчера. И учинил там кровавое побоище. Дядя Исаак пришел в Дроковый коттедж в ту самую минуту, когда Марианна уже собиралась бежать искать Фундука, и швырнул кота в дверь с такой силой и так далеко, что Фундук шлепнулся в кухонную мойку на противоположном конце дома.

– Дина плачет, – сказал дядя Исаак. – Осталось всего двадцать цыплят, если не меньше. Если этот кот еще раз объявится в Лощине, я его прибью. Шею сверну. Я предупредил.

И ушел, хлопнув дверью.

Мама с Марианной смотрели, как Фундук выбирается из мойки и облизывается, донельзя довольный.

– После этого его, конечно, никак нельзя отправить к Бабке, – вздохнула мама. – Марианна, прошу тебя, постарайся, чтобы он никуда не убегал.

Марианна и старалась, только у нее ничего не выходило. А у кого бы вышло на ее месте? Она опробовала на Фундуке двенадцать различных заклятий, которые должны были удержать его в доме, однако коту все это было как с гуся вода – что волшебство, что замки со щеколдами, он знай себе удирал. Марианне удалось только сладить простенькие слабенькие чары, чтобы показывали ей, в какую сторону убежал Фундук на этот раз. Если он убегал более или менее в сторону Лощины, Марианна кидалась за ним со всех ног. Дядя Исаак грозил крайними мерами очень редко, но слова у него никогда не расходились с делом. Марианне было страшно даже представить себе Фундука со свернутой шеей, будто у курицы.

Когда Марианна обнаруживала, что Фундук опять удрал, у нее внутри все обрывалось. Вот и в то утро, о котором идет речь, она вернулась после очередного бессмысленного визита к Бабке и, не найдя Фундука в доме, поспешно наслала свои слабенькие чары и не успокоилась, пока трижды не крутанула нож на кухонном столе: каждый раз она терпеливо дожидалась, когда он останавливался, и каждый раз он показывал на Лесную усадьбу.

«И то хлеб! – думала она. – Но так же нечестно! У меня совсем не остается свободного времени!»

А история про прекрасную принцессу Ирэн, спрятанная наверху, в Марианниной конторке-сердечке, едва-едва успела начаться. Хотя немного продвинуться Марианне все же удалось. Она уже знала, как выглядит принцесса Ирэн. Но теперь надо было выдумать принца, достойного такой принцессы, а Марианну постоянно отвлекали, и она уже и не знала, сумеет ли когда-нибудь сосредоточиться.

Шагая вверх по склону в Лесную усадьбу, Марианна раздумывала над романом. У принцессы Ирэн был бледный египетский профиль, пышные, тяжелые черные локоны и дивные темные миндалевидные глаза. Ее любимое платье было из нежного жатого шелка, с узором из крупных темно-синих ирисов под цвет глаз. Это платье Марианне очень нравилось. Обычные принцессы таких не носят. Но представить себе подходящего принца Марианна не могла, хоть плачь.

Что характерно, всю дорогу ее отвлекали. Николь высунулась из окна и крикнула, показывая в сторону Усадьбы:

– Марианна, Фундук побежал вон туда!

Двоюродный брат Марианны Рон съехал на велосипеде под гору и крикнул:

– Твой кот только что зашел в паб!

А когда Марианна поравнялась с «Гербом Пинхоу», ее двоюродный брат Джим вышел за ворота и сообщил:

– Этот твой котяра залез к нам в кладовку. Мама выгнала его в церковный двор.

В церковном дворе Марианну встретил преподобный Пинхоу:

– К сожалению, Фундук, похоже, снова побежал домой, в Лесную усадьбу. Я видел, как он соскочил с моей стены в сад.

– Спасибо, – сказала Марианна и поспешила к обветшалым воротам Лесной усадьбы.

Дом был уже заперт. Дядя Симеон и дядя Чарльз заделали дыру и пошли заниматься другими делами, закрыв окна на задвижки и запечатав двери.

Пробраться внутрь Фундук не мог. Марианна мрачно обыскала все его любимые укромные местечки в саду. Ей хотелось одного – поскорее уйти. Но вдруг Фундуку, чего доброго, придет в голову пролезть через заднюю калитку и полями убежать в Лощину, а там дядя Исаак исполнит свою угрозу.

Фундука не было в густой живой изгороди из кустистых буков, которые давно не подрезали, так что они уже выросли почти до высоты нормальных деревьев. Он не нежился на солнышке ни на лужайке, где трава превратилась в сено, ни на ограде, за которой прятались джунгли огорода. Он не забился в садовый сарайчик, не было его и в сломанном парнике для огурцов. И в зарослях мятлика, полностью скрывших крыжовник у забора на заднем дворе, он не затаился. Зато там затаились крупные полупрозрачные ягоды. Они как раз дозрели до той стадии, когда стали уже, можно сказать, сладкие. Марианна собрала горсточку и съела, пока ходила проверять грядку с травами, которые Старый Дед выращивал у самого дома. Когда-то это было самое ухоженное место в саду, но теперь все здесь поросло чертополохом, и усталые пожилые травы мучительно пробивались сквозь пучки сорняков. Фундук частенько валялся тут на проплешинах, особенно поближе к кошачьей мяте.

Там его тоже не было.

Марианна подняла голову и огляделась – ей стало страшно, что Фундук уже бежит в Лощину, – и тут увидела, что дверь в оранжерею приоткрыта.

– Уф, обошлось… Да тьфу! – воскликнула она.

Фундук наверняка пролез внутрь! Теперь придется еще и дом обыскивать.

Марианна открыла мутную стеклянную дверь посильнее и вошла, сердито топая по выцветшей кокосовой циновке. Коллектив Пинхоу позабыл прибрать в оранжерее. Марианна прошагала мимо сломанных плетеных кресел и сухих деревьев в кадках и по коридорчику вышла в переднюю.

В передней было четыре человека – нет, пять. В парадную дверь как раз входил дедушка Лестер. Одним из пятерых был дедушка Эдгар в твидовой шляпе, и вид у него был необычайно взволнованный и удивленный. А остальные… О! Марианна замерла, зачарованная. В передней стояла принцесса Ирэн, ну почти-почти как настоящая, в платье из летящей ткани, которое все было в крупных ирисах под цвет глаз. Поскольку она была живая женщина, а не плод воображения Марианны, она была не совсем такая, как придумала Марианна. Таких густых и пышных локонов, как сочинила Марианна, нет ни у кого. Но волосы у этой Ирэн были и вправду темные, хотя скорее волнистые, чем кудрявые, и у нее была как раз такая, как надо, тоненькая фигурка, и точно такой, как надо, бледный египетский профиль. Это было потрясающе.

Рядом с принцессой стоял белокурый веселый молодой человек, весь словно искрящийся – и Марианне он сразу понравился. На нем был модный пиджак и очень элегантные, прекрасно отглаженные светлые брюки – и Марианна вдруг подумала, что именно таким был бы повседневный костюм настоящего принца. «Это же как раз тот самый принц, которого я хотела ей сделать!» – подумала Марианна.

С ними был мальчик с лицом слегка помертвелым, точь-в-точь как у Джо, когда он бывал в обществе взрослых и они ему не нравились. Марианна сразу сообразила, что дедушку Эдгара он и в грош не ставит – совсем как Джо. Мальчик был белокурый, и Марианна решила, что это сын принцессы Ирэн и ее принца. Видимо, ее роман ушел вперед на несколько лет. Ирэн со своим принцем уже вовсю живет долго и счастливо и подыскивает себе для этого дом.

Марианна шагнула к ним, улыбаясь своим мыслям. И именно в этот миг мальчик сказал:

– Дом подходящий.

Ирэн посерьезнела и повернулась к нему:

– Ты уверен, Мур? Он очень запущенный.

Мур был уверен. Сначала они побывали в двух убогих лачугах – в одной было сыро, а в другой были такие низкие потолки, что они прямо давили на голову и навевали мрачные мысли. Потом они поехали посмотреть здание, которое рекламировали как маленький замок, поскольку Ирэн понадеялась, что там есть башня, как у Мура, но у здания не оказалось крыши. А в этом доме было такое ощущение… Нет, сначала Мура сбил с толку толстяк в шляпе, похожей на твидовое кашпо, – он подбежал к ним и прогрохотал:

– Здравствуйте-здравствуйте! Я Эдгар Пинхоу. Торговец недвижимостью, знаете ли.

Этот толстяк смотрел на Джейсона и Ирэн так, словно они были какие-то низшие существа – и они и вправду выглядели на фоне Эдгара довольно слабыми и хрупкими, а Джейсон явно опешил. Зато Ирэн рассмеялась и протянула руку.

– Надо же, какое совпадение! – сказала она. – Моя девичья фамилия Пинхоу.

Эдгар Пинхоу оторопел и смутился. Он даже попятился от Ирэн.

– Пинхоу? Пинхоу? – переспросил он. – Мне дали указание по возможности продать этот дом именно кому-то по фамилии Пинхоу!

Тут он вспомнил о правилах вежливости, пожал Ирэн руку – боязливо, словно боялся обжечься, – и перестал изображать жалость и снисходительность. Мур сообразил, что до сих пор этот толстяк насылал на них какие-то чары власти и подавления. Теперь, когда чары развеялись, Мур мог спокойно подумать про дом.

Джейсон сказал:

– Значит, можете выполнить свое указание – продать дом Пинхоу. Деньги-то женины, а не мои.

Пока он говорил, Мур мысленно ощупывал дом, чтобы почувствовать его очертания. Дом весь состоял из больших, квадратных, просторных комнат, их было много-много, и хотя сейчас в нем гулко отдавалось эхо пустоты и заброшенности, в глубине он берег запасы тепла и счастья и жаждал, чтобы в нем снова поселились. Много-много лет тут жили люди дружелюбные и очень могущественные – особенные люди, – и дому хотелось, чтобы он снова был полон такими людьми. Он был рад видеть Ирэн и Джейсона.

Мур сразу им сказал, что дом как раз такой, как нужно. А потом увидел ту девочку – она шла к ним и была рада им не меньше дома. На ней было платье, какие носят в деревне, и фартук, как у всех деревенских девочек, чтобы платье не запачкалось, но Муру она совсем не показалась деревенской: у нее был мощный волшебный дар. Муру он прямо бросился в глаза, ведь он привык к Джулии с ее средненькими способностями и к Дженет, у которой волшебных способностей и вовсе толком не было. А эта девочка вся лучилась магией. Муру стало очень интересно, кто это.

Тут ее увидел Эдгар Пинхоу.

– Марианна, обожди, – сказал он. – Я занят с потенциальными покупателями. Будь хорошей девочкой, беги домой.

Он снова сотворил чары подавления и направил на Марианну. Мур удивился, на что он рассчитывает: волшебные способности у Эдгара были на уровне заурядного колдуна, а у Марианны – почти как у Милли. А Милли-то была не кто-нибудь, а кудесница!

И правда, чары отскочили от Марианны, словно резиновые. Мур даже не был уверен, что она их заметила.

– Дедушка Эдгар, я ищу Фундука, – сказала она. – Мне кажется, он пробрался в дом через дверь оранжереи. Она была открыта.

– Конечно открыта! Я ее открыл, чтобы наши славные гости могли осмотреть сад! – раздраженно отозвался Эдгар Пинхоу. – Да брось ты своего несчастного кота! Ступай домой.

Тут вмешался только что вошедший человек в полосатом костюме – нервный и суматошный:

– Прошу тебя, Марианна! Между прочим, ты теперь не имеешь права входить в этот дом!

Марианна обратила на него упорный недоуменный взгляд огромных карих глаз.

– Нет, дедушка Лестер, я имею право, как же иначе! Да, здесь раньше жила Бабка, но дом принадлежит моему папе. – Тут ее осенила дельная мысль. Она повернулась к Джейсону и Ирэн. Ей так хотелось с ними познакомиться! – Не позволите показать вам дом? Если мы заглянем во все комнаты, то обязательно найдем где-нибудь Фундука. Понимаете, он раньше жил здесь с Бабкой и постоянно возвращается.

– Когда не убивает однодневных цыплят, – пробурчал дедушка Лестер.

Он явно хотел сказать «нет», но тут Ирэн улыбнулась и заговорила первой:

– Конечно, милая, покажи! Нам будет очень кстати человек, который все тут знает.

– Тебе наверняка известно, где крыша протекает и все такое прочее, – улыбнулся Джейсон.

Эдгар с Лестером явно оторопели.

– Заверяю вас, этот дом безупречен, – сказал Эдгар. И добавил, бросив мятежный взгляд на дедушку Лестера: – Может быть, начнем с кухни?

Они двинулись в кухню. Кухня была свежевыкрашенная, и Мур сразу заметил новенькие шкафчики на задней стене. Ирэн остановилась и смерила взглядом огромный скобленый стол, который с ее конца был, похоже, тщательно починен и оструган.

– Очень уютно и светло, – сказала она. – И так просторно! Вон какой огромный стол – а еще остается место. Прямо вижу, как обрадуется Джейн Джеймс! Правда, для нее придется поставить новую плиту.

Она подошла к старому черному бойлеру, осторожно приподняла ржавую крышку и покачала головой: на платье в ирисах посыпалась сажа. Марианна знала, что старая Бабкина дровяная плита хранится теперь в амбаре на Хоптонском шоссе. Плитой не пользовались ни разу с тех пор, как умер Дед, по крайней мере на глазах у Марианны. Она тоже покачала головой и прошлась по кухне, открывая все дверцы, чтобы проверить, не спрятался ли Фундук в каком-нибудь шкафу, а потом заглянула в кладовую. Фундука не было и там.

Между тем Джейсон рассеянно потирал рукой разбитый и починенный конец огромного стола. Мур сразу понял, что он насылает гадательные чары, но Эдгару и Лестеру, которые глаз с него не спускали, скорее всего, казалось, будто Джейсону просто надоели все эти женские разговоры про кухни и плиты.

– Кажется, его тут слегка подновили, – проговорил Джейсон. – Его что, трудно было внести?

Эдгар с Лестером разом поморщились.

– Нет-нет-нет, – сказал Лестер, а Эдгар добавил:

– Мне говорили – такое семейное предание, – что стол прямо здесь, в кухне, и сколотили.

– А! – сказал Джейсон. Мур всем телом ощутил, как он дрожит от напряжения, готовый помчаться по следу, что-то почуяв. – Мне уже кто-то рассказывал про этот стол, давно, много лет назад. Один ведун по имени Илайджа Пинхоу.

Тут Эдгар с Лестером подпрыгнули – довольно высоко и энергично. Лестер сурово проговорил:

– Скончался. Скончался уже восемь лет назад.

– Да, но ведь он жил в этом самом доме, если не ошибаюсь, – сказал Джейсон.

– Верно, – признался Эдгар. – Представьте себе, это был дедушка Марианны.

– Отлично! Замечательно! – воскликнул Джейсон. Он резко развернулся к Марианне, которая как раз вышла из пустой кладовки, и схватил ее под руку. – Прошу вас, барышня, идемте скорее, покажите мне, где у вашего дедушки была грядка для трав!

– Ну ладно, – протянула Марианна.

Ей пришло в голову, что Фундук мог спрятаться на чердаке.

– Ты ведь точно знаешь, да? – напирал Джейсон.

Боже милосердный, подумала Марианна, да он же совсем как Дед, только молодой и с хулиганским говорком! И глаза у него красивые, ясные и голубые.

– Да, конечно знаю, – сказала она. – Снаружи, возле оранжереи, чтобы можно было брать слабые растения в дом. Сюда, пожалуйста.

Джейсон с радостным возгласом бросился наружу, все остальные волей-неволей потянулись следом. Такое рвение Джейсона очень насмешило Ирэн.

– Он всегда такой, когда речь заходит о травах, – сказала она Муру. – Придется нам ему подыгрывать.

Увидев заросли сорняков и чертополоха, Джейсон расстроился и остановился.

– Да, и правда прошло восемь лет, – проговорил он и осторожно шагнул в траву. И тут же плюхнулся на колени, позабыв о красивых светлых брюках, и бережно раздвинул пучок крапивы. – Забодай меня комар! – воскликнул он. – Живая! Да чтоб меня… Тут же и карликовый любисток, и волчаница – растут как миленькие! Ничего себе, какие сильные на них чары, если травки за восемь лет не заглохли! Земля тут, прямо скажем, суховата для них.

А это… а это что? – спросил он у Марианны.

– Дед называл ее заячья лапка, – ответила Марианна. – А эта, у самого вашего ботинка… ой, ну как же она называется? Может, ты помнишь? – спросила она Мура.

Мур ответил:

– Portulaca fulvia. Портулак оранжевый, – и сам удивился, откуда он это знает?

Видимо, кое-какие сведения о травах он все же усвоил на уроках. Хотя, скорее всего, это название пробудилось от тоскливого мертвого сна благодаря мощному волшебству Марианны.

– Да-да! Очень редкий. Желтого и зеленого сколько угодно, а вот оранжевый – он по-настоящему волшебный, и его днем с огнем не сыщешь! – воскликнул Джейсон и переполз к соседней кочке. – Булавочная трава, золотые веретенники, монашкины кармашки, осеника – да тут же целая сокровищница!!!

Эдгар с Лестером стояли на лужайке – беспомощные, чопорные, злые.

– Не хотите ли осмотреть остальную часть дома? – поинтересовался наконец Эдгар.

– Нет-нет! – закричал Джейсон. – Я его куплю, даже если в нем крыша провалилась! Это же чудо расчудесное!

– А я бы хотела посмотреть, – сжалилась Ирэн. – Идемте, покажите мне комнаты. – И она увела братьев в дом через оранжерею.

Марианна оставила Джейсона выдираться из чертополоха и подошла к Муру:

– Не поможешь мне отыскать Фундука?

– А как он выглядит? – спросил Мур.

Вопрос был по делу, и Марианне это понравилось.

– Черный, – ответила она. – Довольно толстый, один глаз зеленее другого. На загривке шерсть топорщится, а в остальном он гладкошерстный, кроме хвоста. Хвост как щетка.

– А ты пробовала направляющие чары? – спросил Мур. – Или ясновидение?

Опять по делу, с одобрением подумала Марианна. Мур оказался очень здравомыслящий.

– На Фундука волшебство почти не действует, – пояснила она. – Иначе, наверное, никак, он же жил у Бабки.

– Спорим, подействуют чары, от которых из передней потянет вкусной рыбкой? – сказал Мур. – Неужели это его не выманит?

– Не рыба. Бекон. Он очень любит бекон, – сказала Марианна. – Пойдем попробуем.

Они побежали через дом в переднюю. Там было пусто, но слышались гулкие шаги – это Ирэн и оба двоюродных дедушки ступали где-то по голым половицам. Там Марианна наслала беконные чары, медленно и осторожно, будто не вполне доверяла собственным способностям. Мур, дожидаясь, пока она все доделает, сосредоточился на образе черного кота с разными глазами и встопорщенной шерстью на загривке и стал высматривать Фундука волшебным зрением.

Когда Марианна доделала запах, Мур показал на лестницу:

– Он побежал наверх. Пойдем и перехватим его, когда он будет спускаться.

– Да, – сказала Марианна. – Давай.

Они поднялись на второй этаж.

– Красиво, – сказал Мур, увидев через открытую дверь удобную квадратную спальню.

В спальне были одни голые стены, но Марианна сразу поняла, что Мур имеет в виду:

– Да? – И кивнула. – Знаешь, Бабка развела везде такую пыль и темноту, я даже и не видела никогда, какой это на самом деле красивый дом.

И тут Мур неожиданно для себя произнес:

– По-моему, она и в тебе развела пыль и темноту. Ты хоть знаешь, что у тебя волшебные способности на уровне настоящей кудесницы?

«Кто меня за язык тянул?» – поразился он.

Марианна изумленно уставилась на него.

– Правда?!

– Правда, только ты в себя не веришь, – сказал Мур.

Марианна отвернулась. Мур сначала решил, что она рассердилась, потом – что не согласна, но в конце концов она проговорила:

– Наверное, так и есть. Трудно… трудно верить в себя, когда все только и твердят, что ты еще маленькая и должна слушаться старших. Спасибо, что сказал. По-моему, Фундук побежал на чердак. Честно говоря, я с самого начала знала, что он там, просто не верила.

Они прошли по пустому коридору к очередному лестничному пролету, полускрытому за каким-то коробом, в котором, судя по всему, прятался водогрей. По крайней мере, там булькало и журчало, как будто он барахлил. Лестница была темная, занозистая, а дверь наверху стояла приоткрытой, и за ней был бурый полумрак. Наверное, дядя Чарльз забыл закрыть, подумала Марианна, споткнувшись о банки из-под краски, выставленные рядком сразу за порогом.

А Мур подумал, что здесь явно были очень сильные чары «Не обращай внимания». То есть, если вдуматься, даже чары «С глаз долой, из сердца вон» – как будто кому-то это место было совсем не по душе. Интересно почему. И похоже, Марианна разрушила чары, когда вошла.

Мур следом за Марианной шагнул в дивный аромат – кругом как будто вились призраки мятного соуса, горячего глинтвейна и начинки для фаршированной индейки. И увидел, что все это источают сотни связок сушеных трав, свисавшие со стропил и по большей части уже старые, пересохшие и ни на что не годные. Пол был почти сплошь загроможден коробками, тюками и старыми кожаными чемоданами, но стояли здесь и старомодные стулья и кушетки, целые шеренги остроносых туфель, жестяные сундучки и целая чащоба ржавых садовых инструментов. Все заливал тусклый свет, пробивавшийся под карнизы. Мур заметил под ногами пыльную игрушечную крепость, и ему сразу стало жалко, что он уже вырос и такие вещи его больше не занимают.

Потом он обнаружил, что дальше чердак сворачивает и за углом скрывается что-то очень интересное. Только вот что?..

Мур шагнул в узкий проход между грудами всякой рухляди – его так и подмывало поглядеть, что там, за углом, – но тут Марианна сказала:

– Фундук здесь был.

– Откуда ты знаешь? – спросил Мур.

Марианна показала на останки мыши, лежавшие возле банок из-под краски.

– Он так всегда и делает: ест переднюю половину, а хвост оставляет, – сказала она.

Мур обрадовался прекрасному предлогу обследовать чердак и стал пробираться между тюками и коробками.

– Но сейчас его тут нет, – сказала Марианна.

– Я понял, но мне нужен предлог, – ответил Мур, протискиваясь дальше.

Марианна пошла следом.

Первое, что они увидели за поворотом, кроме всякого непонятного хлама, – это коробку елочных игрушек, очень старомодных: резные деревянные ангелочки, тяжелые стеклянные шары и целая куча всяких фигурок и букв, наштампованных из толстой золотой фольги.

– Ой, я их помню! – воскликнула Марианна. – Я помогала Деду развешивать их на елке в передней!

Она опустилась на колени рядом с коробкой. Мур оставил ее вытряхивать из коробки фольгу, которая сложилась в длинную надпись «СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА» и такую же длинную «НАКОНЕЦ-ТО СНОВА СВЯТКИ», и ощупью двинулся вперед. В этой части чердака было темнее, и трав тут не держали, хотя теперь Мур уже не сомневался, что где-то в дальнем конце хранится что-то подлинно бесценное и очень интересное. Он ощупью искал дорогу и осторожно переставлял ноги – и то и дело прикрывал лицо рукой, когда над головой, шурша, пролетало нечто не вполне настоящее. У Мура все крепло и крепло ощущение, что впереди таится что-то несказанно волшебное, такое важное, что на страже пришлось поставить почти материальные иллюзии.

И Мур нашел, что искал, – у самой дальней стены, где было так темно, что хоть глаз выколи, так что и находку было видно еле-еле. Большое и круглое, оно лежало в гнезде из старых, поеденных молью одеял. Поначалу Мур решил, будто это просто футбольный мяч. Но когда он положил на него ладони, оказалось, что он словно фарфоровый. И едва Мур к нему прикоснулся, как сразу понял, что и в самом деле нашел редкостное и драгоценное сокровище. Он поднял находку – она была довольно тяжелая – и осторожно двинулся назад, к Марианне, которая так и стояла на коленях у коробки с елочными игрушками.

– Ты знаешь, что это? – спросил Мур.

И услышал, как голос у него дрожит от тайного волнения, совсем как у Джейсона, когда тот понял, что этот дом принадлежал травнику.

Марианна подняла на него глаза – она раскладывала на полу гирлянду из золотых колокольчиков.

– Ой, а оно еще здесь? Нет, не знаю, Бабка всегда говорила, что это очередная Дедова глупая шутка. Говорила, он ей сказал, что это слоновье яйцо.

А ведь и вправду может быть яйцо, подумал Мур. Он повертел находку под скудным светом. Да, вроде бы с одного конца оно чуть вытянутое. Гладкая блестящая поверхность была серовато-розовая с крапинками более темного серовато-розового цвета. Не то чтобы оно было красивое, скорее очень странное. И Мур понимал, что просто обязан взять его себе.

– А можно… можно, я его заберу? – спросил он.

Марианна засомневалась.

– Ну, оно, наверное, Бабкино, – проговорила она. – Я не имею права им распоряжаться.

Но ведь если бы все не забыли про чердак, подумала она, эту штуку наверняка выгребли бы вместе с прочим барахлом и, скорее всего, выбросили. А дом на самом деле принадлежит папе – со всем, что в нем осталось. Так что в каком-то смысле Марианна имела полное право раздать что-то из ненужных вещей, поскольку они больше никому не понадобятся.

– Ай, ладно, бери, – сказала она. – Кроме тебя, этой штукой все равно никто не интересовался.

– Спасибо!!! – воскликнул Мур.

Марианна готова была поклясться, что лицо у него прямо засветилось – по-настоящему, словно на него упал яркий солнечный луч. На миг волосы у Мура вспыхнули таким же золотом, что и елочные колокольчики.

Снизу донесся голос дедушки Эдгара – сердитый, далекий:

– Марианна! Марианна! Вы с мальчиком что, наверху? Мы сейчас запрем дом!

Марианна затолкала колокольчики обратно в коробку, те тоненько, но гулко зазвенели.

– Боже мой! – воскликнула она. – Я же так и не нашла Фундука! Надеюсь, он прибежал вниз на запах бекона.

Так и было. Когда они громко протопали в переднюю по голой лестнице – Мур бережно прижимал непонятный предмет к груди обеими руками, – первое, что они увидели, была нахальная морда Фундука, который таращился на них поверх плеча Ирэн. Фундук по-хозяйски обвил хвостом руку Ирэн – и вовсю мурлыкал. Ирэн расхаживала с ним по передней и приговаривала:

– Ах ты, наглый толстый котяра! Ни стыда у тебя, ни совести! Ах ты, гнусное животное!

Джейсон глядел на нее с обожанием, на коленях у него красовались два бурых земляных пятна.

– Так я и знала, что она кошатница! – сказала Марианна, на что оба двоюродных дедушки бросили на нее раздраженные взгляды.

А Мур тем временем наложил на свое приобретение надежные, сильные чары «Не обращай внимания».

У дедушки Лестера хватило волшебных способностей, чтобы уловить, что Мур что-то несет, но он, судя по всему, решил, что это та самая коробка с елочными игрушками.

– Тебе их Марианна дала? – спросил он. – Старье. Я бы такие под страхом смерти на елку не повесил.

Мур с Марианной покраснели и опустили головы, сдерживая смех, но дедушка Лестер ничего не заметил и повернулся к Джейсону:

– Мистер Йелдем, если вы с супругой сможете прийти ко мне в контору в Хоптоне завтра к одиннадцати, мы подготовим все необходимые бумаги. Марианна, забирай своего кота, я подброшу тебя в Дроковый коттедж.

Глава девятая

Всю дорогу в замок Крестоманси Джейсон и Ирэн пребывали в приятном волнении: надо же, взяли и купили самый настоящий дом с целой грядкой редких трав! Поэтому они не обратили внимания на непонятную штуковину у Мура на коленях. А когда они очутились в замке, некому было спросить Мура, что это, и велеть вернуть на место. Там царила настоящая паника.

По холлу и лестницам туда-сюда сновали слуги. Том, секретарь Крестоманси, стоял вместе с Милли возле пентаграммы на полу. Когда Мур прошел мимо со своим приобретением, Том говорил:

– Нет, никакие обычные чары не задействованы. Все до единого ничего не показывают!

– А я совершенно уверена, что он ушел не через пентаграмму, – ответила Милли. – Бернард уже осмотрел старый сад?

Мур решил, что все это его не касается. Он бережно отнес свою находку по черной лестнице в башню. В комнате у него был страшный беспорядок – похоже, горничную Мэри, которая прибирала в спальнях, тоже унесло куда-то на волне общей паники.

Мур пожал плечами и поднес загадочный предмет к окну, чтобы как следует рассмотреть.

Предмет был такого холодного лиловато-розового оттенка, какой бывала кожа у самого Мура, если он долго и сильно мерз. Еще предмет был тяжелый, гладкий и совсем не красивый, но все равно Муру казалось, что ничего интереснее у него в жизни не было. Не исключено, что это чувство было как-то связано с загадочными темно-лиловыми пятнышками и загогулинками по всей фарфоровой поверхности. Они были словно зашифрованные письмена. Стоит их расшифровать, подумал Мур, и узнаешь что-то неимоверно важное, а больше никто на всем белом свете и не догадается… Он никогда не видел ничего подобного.

Однако лиловато-розовый оттенок настойчиво твердил ему, что находке холодно. Тогда Мур осторожно окружил предмет согревающими чарами. Потом, поскольку штуковина на вид была хрупкая, а Мур знал, какой растяпой бывает Мэри, он наложил поверх согревающих чар еще сильные защитные. А для пущей предосторожности сделал что-то вроде гнезда из зимней шапки и шарфа и все это водрузил на комод, чтобы было видно изо всех углов. После этого Муру пришлось оторваться от находки и спуститься в классную на обед.

Мур честно собирался рассказать всем, по крайней мере Роджеру, что у него теперь есть такая потрясающая вещь, однако вид у Роджера, Джулии и Дженет был до того перепуганный, что Мур спросил:

– Что случилось?

– Папа пропал, – ответила Джулия.

– Да он же все время пропадает! – удивился Мур. – Когда его кто-нибудь зовет.

– Сейчас другое дело, – объяснил Роджер. – Он наладил целую сеть всяких чар, чтобы здесь все знали, кто его позвал и более или менее куда…

– И еще больше чар, чтобы все знали, когда он в опасности, и они все ничего не показывают, – сказала Дженет, все еще мрачная и заплаканная из-за Джейсона.

– Мама думает, он мог уйти совсем без одежды, – вмешалась Джулия. – Сегодняшний халат был брошен на стул, а вся остальная его одежда вроде бы на месте…

– Ерунда, – сказал Мур. – Одежду он всегда может себе наколдовать.

– Ой, точно! Уф! – обрадовалась Джулия.

– И вообще я считаю, что все это чепуха, – сказал ей Мур. – Ну, забыл включить чары, мало ли! – И приступил к обеду.

На обед была печенка с беконом, и вкусный аромат напомнил Муру чары Марианны. Мур вспомнил про того кота, Фундука. Странные звери эти коты. Вот Фундук, например, был на редкость волшебный, это прямо в глаза бросалось.

– Слушай, нельзя же так спокойно ко всему относиться! – вспыхнула Дженет. – Хуже Крестоманси, честное слово! Неужели ты не видишь, когда дело серьезно?!

– Вижу, – отозвался Мур. – Сейчас не так.

Однако подошло время ужина, а Крестоманси так и не появился, и тут уж даже Мур слегка удивился. Это было странно. Стоило Муру сосредоточиться на мыслях о Крестоманси, его охватывало чувство безмятежности и безопасности, как будто у Крестоманси, где бы он ни пропадал, все хорошо, разве что ему хотелось вернуться в замок к ужину, но не получилось. Однако когда Мур смотрел на Милли, то видел, что она места себе не находит от беспокойства, и у всех за столом были такие же лица, даже у Джейсона. «Может, и мне пора начать беспокоиться? – подумал Мур. – Но кому от этого будет легче?»

И все же вечером, лежа в постели и гордо взирая через комнату на большой лиловато-розовый в крапинку шар в гнезде из шарфа, Мур вдруг обнаружил, что зачем-то вывесил на стражу краешек своего сознания, будто поплавок, чтобы во сне почувствовать, если Крестоманси вернется ночью. Однако поплавок уловил только Саламина, который стоял под луной в загоне, тоскливо щипал траву и не понимал, почему Мур его бросил.

Посреди ночи Муру приснился странный сон.

Все началось с того, что в самое большое окно постучали. Мур повернулся во сне на другой бок и постарался не обращать внимания, однако стучали все настойчивее, и вот Муру приснилось, что он проснулся и побрел через комнату открыть окно. За стеклом виднелась чья-то голова, перевернутая, и смотрела на него светящимися лилово-синими глазами. Но разглядеть ее у Мура не получалось, потому что голова очутилась прямо на фоне слепяще-белой луны.

– Эй, кудесник, – сказала голова, и ее слова прозвучали приглушенно из-за стекла. – Эй, кудесник, слышишь меня?

Мур взялся за защелку и толкнул створки, и окно медленно-медленно открылось наружу. Голова отодвинулась вверх, чтобы дать ему открыться. Мур слышал, как чьи-то ноги елозят по крыше и крылья – да, вроде бы крылья – хлопают и шуршат, раскинутые для равновесия. К тому времени, как окно полностью распахнулось, Мур понял, что на круглой крыше башни у него над головой сидит огромное темное существо, похожее на дракона.

– Что тебе нужно? – спросил он.

Голова снова опустилась и просунулась в окно, все так же перевернутая. Она была очень большая. Мур попятился – его еле ощутимо, как полагается во сне, задело по уху, кажется, перьями.

– У тебя мое дитя, – сказало существо.

Мур обернулся через плечо – а там в лунном свете тускло поблескивала в гнезде из шарфа странная находка. Мур точно знал, что существо имеет в виду именно ее.

– Это яйцо? – спросил он.

– Мое яйцо, – молвила огромная треугольная пасть.

Мура охватили ледяная тоска и отчаяние, но он все-таки спросил:

– Ты хочешь, чтобы я его вернул?

– Я не могу его забрать, – печально отвечало существо. – На мне чары разлуки. Вырываться на свободу я теперь могу только в полнолуние. Мы откладываем яйца там, где чары не действуют, и мне хотелось убедиться, что мое дитя в надежных руках. Его нужно закопать в теплый песок.

Это было совсем несложно. Мур повернулся к сияющему яйцу и превратил согревающие чары в согревающе-песчаные.

– Так хорошо? Что мне еще сделать?

– Когда дитя вылупится, пусть живет на воле, – сказало существо. – Корми его, люби его и дай ему расти.

– Обязательно, – пообещал Мур.

Но даже во сне он не представлял себе, как это обеспечить.

– Спасибо, – сказало огромное существо. – Я отблагодарю тебя, как только смогу.

И убрало голову из окна. Наверху послышалось шуршание. Потом за окном мелькнула, падая, огромная тень с гигантскими распростертыми крыльями и бесшумно, словно сова, пронеслась на фоне луны.

Мур сонно побрел к яйцу, размышляя над тем, как оправдать доверие существа. Во сне он удвоил количество теплого песка и трижды проверил, что никто не уронит и не потревожит яйцо, а потом, еще немного подумав, окутал его чарами любви, дружбы и привязанности. Вот теперь хорошо, подумал он, снова устраиваясь под одеялом.

Утром он с удивлением обнаружил, что окно распахнуто настежь. Что же касается яйца, о него можно было греть руки с расстояния в ярд. Наверное, это был сон-реальность, подумал Мур, стоя под душем. Крестоманси говорил, что с кудесниками такое случается.

Когда Мур вернулся, у него в комнате была рыжая горничная Мэри – она удивленно разглядывала яйцо.

– Думаешь, я и с этой штуковины буду пыль вытирать? – сердито спросила она.

– Нет-нет! – испугался Мур. – Не трогай его. Это яйцо дракона.

– Господи помилуй! – воскликнула Мэри. – Да я к нему и близко не подойду! У меня в этой суматохе и так хлопот полон рот.

– А что, Крестоманси так и не вернулся? – спросил Мур.

– Ни слуху ни духу, – ответила Мэри. – Все ночь напролет просидели в главном кабинете, творили чары, чтобы найти его. Сколько я им туда перетаскала чашек чаю и кофе, уму непостижимо! Леди Чант нынче утром вся белая, как простыня.

Муру было очень жалко Милли. Уже после завтрака, не дождавшись новостей, он пошел в главный кабинет сказать Милли, что у Крестоманси все хорошо – то есть не совсем, но все-таки хорошо, подумал он, прощупав по пути, как обстоят дела далеко-далеко. Что-то там чуть-чуть не заладилось, но это не опасно.

Когда он пришел в кабинет, Милли там не оказалось.

– Пошла прилечь, – сказали Муру. – Не тревожь ее, солнышко, она и так ужасно волнуется.

– Тогда передайте ей, пожалуйста, что у Крестоманси все более или менее хорошо, – попросил Мур.

Ему сразу стало ясно, что никто не верит, что он может это знать.

– Да, солнышко, – сказали все, лишь бы от него отвязаться. – Беги-беги.

И Мур ушел – ему было грустно, как всегда в таких случаях. По дороге он вспомнил, что точно так же – «Беги» – говорили Марианне ее двоюродные дедушки. А он же сам сказал тогда Марианне, что это подрывает ее уверенность в себе… Мур остановился как вкопанный посреди очередного длинного светло-зеленого коридора, каких было в замке много. Он вдруг понял, что потому и знает, каково Марианне, что его самого постоянно принижают. И надо, наверное, вернуться в кабинет и добиться, чтобы ему позволили найти Крестоманси.

Только с какой стати ему позволят это сделать, если они сами не могут?

Мур стоял и думал. Нет, если он будет настаивать или даже просто попросит, кто-нибудь обязательно запретит ему даже пытаться. Вот как надо поступить: взять и найти Крестоманси и вернуть его в замок, безо всякого шума, волнений и уговоров. И ничто не мешает начать прямо сейчас. Мур стоял неподвижно, пока ему не удалось нацелиться мыслями на ту точку в сумрачной дали, где был сейчас Крестоманси. А потом он оттолкнулся и перенесся прямо туда.

И налетел на барьер, который был похож на старый шаткий забор. Забор спружинил и – «дрыннн!» – отбросил его назад. Мур глазом не успел моргнуть, как очутился в своей комнате в башне с ощущением, что из него дух вышибли.

Он сел на ковер, хватая ртом воздух. Возмущению его не было предела. Он же точно знал, что сейчас попадет к Крестоманси. А барьер-то был совсем хлипкий! Его сделали из волшебства, но волшебство это было словно ржавая колючая проволока и старая сетка от курятника. Мур должен преодолевать такие в два счета!

И все равно после этого Мур первым делом подумал про драконье яйцо в гнезде на комоде. Ведь Мура с такой силой швырнуло обратно в комнату – он мог повредить его или разбить! Он вскочил и с тревогой пощупал яйцо.

Оно не треснуло. Лежало себе в покое, тепле и уюте, нежилось в согревающе-песчаных чарах, окутанное чарами любви и заботы. Мур пальцами чувствовал, как в яйце кипит жизнь. Оно чуть ли не мурлыкало, точь-в-точь Фундук на плече у Ирэн. Значит, хотя бы тут все хорошо. А теперь надо добраться до Крестоманси. Мур сел на кровать и стал думать.

Он решил, что нырять прямо в барьер, прямо к Крестоманси было ошибкой. Наверняка барьер для того и поставили, чтобы он тебя отбрасывал, если попробуешь так сделать. Да, точно, так и есть. Барьер сделали для того, чтобы отбрасывать тебя и к тому же сбивать со следа. Зато теперь Мур знал про барьер и знал, что Крестоманси где-то за ним. А это означало, что можно подкрасться к барьеру вплотную и есть шанс проскользнуть вбок вдоль него.

И видимо, барьер такой хлипкий, что его удастся прорвать, если окажется, что иначе за него не попасть. А Мур был кудесник-левша, и это наверняка даст ему преимущество. Ощущение от барьера было такое, будто его построили правши, и к тому же очень упорные. Причем построили довольно давно. Если применить хитрость, возможно, удастся застать их врасплох.

Мур поднялся, не спеша вышел из комнаты и спустился по винтовой лестнице. Нарочно не думая ни о чем особенном – на тот случай, если те, барьерные, ждут, что он предпримет вторую попытку, – он прошел весь замок и вышел к конюшне. Здесь ему безумно захотелось пойти и поговорить с Саламином, но он переждал этот мучительный момент, дал себе зарок, что обязательно вернется, что бы там ни говорил Крестоманси, и по-прежнему не спеша двинулся к сарайчику, где встречались Роджер и Джо, чтобы поговорить про механику. Они как раз были там. Мур услышал, как Роджер говорит: «Да если мы его запатентуем, всем захочется поставить себе такой!» Мур усмехнулся про себя и проскользнул в самую гущу их чар «Не обращай внимания». Так он спрятался, причем даже не за своим волшебством, а за чужим.

И снова устремился к барьеру.

На сей раз он двигался плавно и взял левее. Выставив вперед сильную левую руку, он подлетел к барьеру и прощупывал его, пока не нашел слабое место. Потом тихонько-тихонько отогнул секцию забора, сделанную словно бы из сетки для курятника, и проскользнул в дыру.

Ноги ударились о твердую почву, и Мур открыл глаза.

Он стоял на дороге – нет, скорее на замшелом проселке. С обеих сторон нависали могучие деревья – проселок вел через старый лес – и смыкались, словно арка, там, где дорога терялась вдали.

Повеяло жареным беконом.

Мур вспомнил про беконные чары Марианны и с улыбкой завертел головой, чтобы узнать, откуда пахнет. В нескольких ярдах дальше по дороге, у костра на травянистой обочине, сидел старичок в мятой фетровой шляпе и сосредоточенно жарил на старой сковородке яичницу с беконом. За спиной у старичка стояла древняя, ветхая деревянная тележка, а за тележкой, неподалеку, Мур увидел старую белую лошадь, которая щипала травку вдоль дороги. Только что Мур был на седьмом небе, что ему удалось обхитрить барьер, но теперь радость победы разом испарилась. Это был не Крестоманси. Что случилось?

– Прошу прощения, сэр… – учтиво обратился Мур к старичку.

Старичок поднял голову, и Мур увидел жиденькую каемку грязно-седоватой бороды, загорелое лицо, все в морщинах, и пару очень больших и пронзительных карих глаз.

– И тебе добрый день, – приветливо ответил старичок и лукаво улыбнулся Муру, потому что и в самом деле только что перевалило за полдень. – Чем могу служить?

– Вы тут кудесника не видели? – спросил его Мур.

– Кроме тебя – ни души, – ответил старичок. – Перекусить не хочешь?

Время было еще не обеденное, но Мур обнаружил, что от преодоления барьера у него разыгрался зверский аппетит, а от запаха бекона в животе только сильнее забурчало.

– Да, спасибо, – сказал он. – Если только вы себя не обделите.

– Конечно не обделю! Я как раз собирался грибочков положить, – сказал старичок. – Грибочки любишь? Хорошо. Ну, иди сюда, присаживайся.

Когда Мур подошел к костру, лошадь, которая паслась за тележкой, перестала щипать траву и подняла голову, чтобы поглядеть на него. Что-то в ней было странное, но Муру было плохо ее видно, потому что он уже собрался садиться, но старичок – довольно резко – одернул его:

– Не сюда. Тут растет славный кустик истода, я бы хотел, с твоего позволения, сохранить ему жизнь. Лучше давай сюда. Без земляники можно и обойтись, а лапчатка и сребролист особенно не возражают, когда на них садятся.

Мур послушно пересел. Он смотрел, как старичок достает нож, который столько точили, что он стал тонкий, как шило, и нарезает им какие-то кругленькие грибы.

– Нужно положить их пораньше, чтобы пропитались вкусом бекона, но не слишком рано, иначе будут как резиновые, – пояснил старичок, высыпая грибы в шипящую сковородку. – Кулинария – высокое искусство. Лучшие грибы на свете – белые, по-французски «сэп», а самые-самые лучшие – это, конечно, трюфели. Чтобы искать трюфели, нужна дрессированная собака или хорошая свинья. У меня, к большому моему огорчению, ни той ни другой отродясь не было. А ты знаешь, какие свойства у истода, на который я не дал тебе сесть?

– Не все. – Мур даже удивился. – Знаю, что считается, будто он помогает, когда у женщин не хватает молока, только это неправда, да?

– Истинная правда, если правильно наложить чары, – отвечал старичок, вороша грибы на сковородке. – Нынешние травники с их научным подходом вечно забывают, что к свойствам трав прилагается волшебство, а потом думают, будто в травах нет никакого толку. Большое упущение. А если вместо женских чар наложить мужские, так истод и с мужчинами чудеса творит. Передай-ка мне те две тарелки – вон они, рядом с тобой. А каковы особые качества малютки-папоротника, что растет у тебя под ногами?

Мур передал старику две деревянные тарелки и склонился над папоротником, чтобы приглядеться получше.

– Невидимость? – не очень уверенно проговорил он.

Теперь он разглядел, что вся обочина густо поросла крошечными травками и все эти травки разные. А земляника, на которую он едва не сел, совсем поспела. У Мура возникло такое же чувство, как тогда, когда он ездил на Саламине, – словно его научили смотреть на мир совсем по-новому.

Старичок деревянной лопаткой переложил яичницу с беконом и грибами на тарелки и сказал:

– Не столько невидимость, сколько очень надежные чары «Не обращай внимания». Положишь листок под язык – и сойдешь за дерево или за пролетающую птичку, только надо обязательно сказать травке, что тебе от нее нужно. Обычно травяные чары так и устроены. Ну, угощайся на здоровье.

Он протянул Муру полную тарелку, еще скворчащую, положив поперек деревянную вилку и кривой нож. Мур пристроил тарелку на колене и принялся за еду. Было просто потрясающе вкусно. Пока Мур ел, старичок рассказывал ему про травы, росшие вокруг них. Мур узнал, что от одной травы дыхание становится сладким, другая лечит кашель, а маленькие розовенькие цветочки – кукушкин цвет – вообще сильнейшее средство.

– Если обращаться с ним как положено, он отведет от тебя все козни злопыхателей, – говорил старичок, – а сорви его грубо – и он накличет бурю. Ни с чем живым нельзя обращаться грубо. А если обращаться с ним по-третьему и попросить помочь, он с лихвой отомстит твоему врагу. Из яйца еще никто не вылупился?

– Нет, пока нет, – ответил Мур.

Почему-то его не удивило, что старичок знает о яйце.

– Если его держат в любви и тепле, скоро проклюнется, – сказал старичок. И вздохнул. – А его бедная мать наконец-то обретет душевный покой.

– А что… кто это будет? – спросил Мур.

Оказалось, его это очень тревожит.

– А, название родится вместе с ним, – ответил старичок. – Кто-то слабенький, испуганный, нежный, по крайней мере поначалу – это уж точно. Некоторое время тебе придется постоянно ему помогать. Доел? – Он протянул за тарелкой большую загорелую руку.

– Да. Было очень вкусно. Спасибо, – сказал Мур и отдал старичку тарелку, нож и вилку.

– Тогда беги уж за своим Большим Шишкой, – сказал старичок.

Мур, не успевший толком встать, замер и уставился на него. Старичок, похоже, слегка смутился:

– Виноват, отвлек тебя. Понимаешь, очень уж хотелось с тобой познакомиться. Твой Большой Шишка тут неподалеку.

Мур почувствовал, что Крестоманси и правда совсем близко. И подумал, что старичок, должно быть, многое умеет, раз дал Муру это почувствовать только сейчас, а до сих пор отвлекал. Тогда Мур снова поблагодарил его, попрощался – очень почтительно – и зашагал по замшелому проселку.

Когда он миновал тележку, старая белая лошадь снова подняла голову и посмотрела на него. И Мур наткнулся на любопытный взгляд совершенно не лошадиных голубых глаз, полускрытых густой спутанной белой челкой. Из гущи белого конского волоса торчал довольно длинный острый рог. Рог был жемчужный, обвитый спиральной бороздкой.

Мур потрясенно обернулся к старичку:

– У вашей лошади… ваша лошадь – единорог!

– Ну да, а что? – крикнул в ответ старичок, возившийся с костром.

А лошадь сказала:

– Меня зовут Молли. Мне тоже было интересно с тобой познакомиться.

– Здравствуйте, как поживаете? – почтительно спросил Мур.

– Не так уж плохо, для моего-то возраста, – отвечала единорожиха. – До скорого свидания. – И она снова принялась щипать траву и мелкие цветы.

Мур постоял рядом – ему хотелось разобраться, какой у нее запах. Не вполне лошадиный. Молли пахла чуть ли не благовониями, но и лошадью тоже. Наконец Мур сказал:

– До свидания, – и пошел своей дорогой.

Ярдов через сто он понял, что тут обязательно нужно свернуть с проселка вправо и углубиться в лесную чащу. Он продирался сквозь орляк, проламывался через густой шипастый подлесок и наконец очутился там, где росли большие деревья и было посвободнее. Вскоре он обнаружил полянку, по колено засыпанную опавшей листвой. Когда Мур двинулся вброд через листья, с противоположной стороны на полянку двинулся Крестоманси. Они остановились и уставились друг на друга.

– Мур! – произнес Крестоманси. – Какая удача!

На нем был наряд, в котором Мур его никогда раньше не видел – бриджи с толстыми вязаными гольфами, тяжелые грубые ботинки, а еще свитер. Муру до сих пор не приходилось видеть Крестоманси в свитере. Кудесник опирался на палку, и Мур подумал, что именно так, наверное, Крестоманси представляет себе костюм и снаряжение для пешего похода. Еще Муру никогда не приходилось видеть Крестоманси небритым. От всего этого он стал даже похож на человека.

– Я за вами пришел, – сказал Мур.

– Благодарение небесам! – ответил Крестоманси. – А то я никак не мог выбраться из леса без достаточных на то оснований.

– Как вы сюда попали? – спросил Мур.

– По ошибке, – устало признался Крестоманси. – Когда я отправился в путь, то хотел всего лишь проверить твои слова о дорогах, потому-то и решил по возможности пройтись пешком до Ульверскотского леса. Однако оказалось, что, какое бы направление я ни выбрал, дорога постоянно возвращает меня в замок. Это меня раздосадовало – не люблю, когда посягают на мои права. Я все же прорвался в лес, хотя и не без борьбы, – но тут выяснилось, что теперь мне не выйти. Должно быть, я хожу кругами уже битые сутки.

– Это же не Ульверскотский лес, – сказал ему Мур.

– Охотно верю, – отозвался Крестоманси. – Не знаю, что это за место, но здесь пусто, грустно и одиноко. Как нам попасть домой?

– Там какой-то непонятный барьер, – объяснил Мур. – Наверное, они сделали так, что за него попадаешь, когда разрушаешь эти их чары «Обратно-в-замок», но точно я не знаю. Он очень старый и весь ржавый. Давайте медленно телепортируемся в замок, а я попробую помочь вам пробраться за барьер.

– Это я уже пытался, – с усмешкой ответил Крестоманси.

– Попробуйте еще раз, вместе со мной, – сказал Мур.

Крестоманси пожал плечами, и они отправились в путь. И тут же налетели на барьер. С этой стороны он был куда ощутимее и прочнее, совсем как настоящий. И уже вполне мог сойти за проволочную сетку и старые проржавевшие железяки, сплошь заросшие ежевикой, подмаренником и густой жимолостью. А в гуще переплетенных ветвей Мур вроде бы различил ярко-красные ягодки переступеня и мелкий розовый кукушкин цвет. Ага, подумал Мур, вспомнив, что говорил ему старичок. Чары, которые отводят козни злопыхателей. Он повернулся левым плечом вперед и поскреб железо за завесой растений – хотел найти, где смыкаются отдельные части барьера. Тут он почувствовал, как Крестоманси скользит от него куда-то назад. Пришлось ему свободной рукой вцепиться в палку Крестоманси и подтащить его поближе, туда, где – вроде бы – сходились внахлест два листа ржавой жести. К счастью, барьер не успел отбросить их обратно: Крестоманси тоже заметил место соединения и помог Муру отогнуть листы в разные стороны. На это у них ушли все силы.

Потом Мур и Крестоманси протиснулись в щель. И очутились, запыхавшиеся, опутанные побегами, на подъездной дорожке к замку, где Мур обнаружил, что все еще сжимает в кулаке палку Крестоманси.

– Спасибо, – сказал Крестоманси и забрал палку. Без нее ему было трудно идти. Мур увидел, что он сильно хромает. – Мало ли из чего его на самом деле сделали, этот барьер. Что-то мне не верится, чтобы такое сильное волшебство действительно держалось на проволочной сетке для курятника.

– По-моему, все дело в растениях, – проговорил Мур. – Они все для того, чтобы связывать и не пускать врагов. Вы подвернули ногу?

– Нет, всего-навсего натер небывалый волдырь, – сказал Крестоманси и умолк, чтобы отодрать от свитера длинный липучий побег подмаренника. – Я же весь день и всю ночь бродил в ботинках и уже начал их ненавидеть. А гольфы просто выброшу. – Он прохромал несколько шагов и хотел сказать еще что-то, идущее из самой глубины сердца, но не успел: к ним со всех ног подбежала Милли и бросилась Крестоманси на шею.

Следом за Милли бежали Джулия, Ирэн, Джейсон, Дженет и почти все замковые волшебники. Крестоманси мигом окружила целая толпа, и все радостно восклицали, приветствовали его, спрашивали, где он был, поздравляли Мура и желали удостовериться, что Крестоманси цел и невредим и хорошо себя чувствует.

– Нет, мне плохо! – заявил Крестоманси после пяти минут суматохи. – У меня на ногах волдыри вселенского масштаба. Мне нужно побриться. Я смертельно устал и ничего не ел со вчерашнего завтрака. А вы бы как себя чувствовали в моем положении?!

С этими словами он исчез с дорожки, оставив по себе облако пыли.

– Куда это он? – спросили все.

– Думаю, принять ванну, – ответила Милли. – А как бы вы поступили? Пожалуйста, кто-нибудь сходите и найдите ему какой-нибудь крем для ног, а я пока схожу попрошу приготовить ему поесть. Мур, пойдем со мной, расскажи, пожалуйста, как тебе удалось его разыскать?!

* * *

Час спустя Крестоманси позвал Мура к себе в кабинет. Мур нашел его сидящим на диване, натертая нога покоилась на кожаном пуфе; Крестоманси был чисто выбрит и облачен в халат из нежно-персикового атласа, который напомнил Муру стеганый закат.

– Ну, теперь вы хорошо себя чувствуете? – спросил Мур.

– Превосходно, спасибо, а все благодаря тебе, – отвечал Крестоманси. – Так вот, в продолжение нашего диалога, прерванного явлением ликующей толпы: этот барьер не идет у меня из головы. Мур, это прямо-таки детективная история. Двадцать с лишним лет назад, когда я был в твоем возрасте, меня потащили в пеший поход в сырую погоду – до той поры мне еще не доводилось ходить пешком так далеко. Флавиан Темпл повел меня прямо через Хоптонскую пустошь чуть ли не до самого Хоптона. Я устроил пожар в Хоптонском лесу. Тогда там не было никаких барьеров и никаких заворачивающих чар. Я точно знаю. Тогда я бы им только обрадовался. Мы с Темплом прошли несколько миль по прямой, и нам ничего не мешало.

– А на вид этот барьер очень старый, – сказал Мур.

– За двадцать лет все могло сильно зарасти, – проговорил Крестоманси. – И проржаветь. Давай примем за данность, что барьеру не больше двадцати лет. Главный вопрос – зачем он там?

Мур сам хотел бы это знать. Он мог лишь помотать головой.

– Разумеется, не исключено, что он относится только к Ульверскотскому лесу. Однако мне очевидно, что теперь моя задача – все это расследовать. Я пригласил тебя сюда, Мур, в основном затем, чтобы сообщить, что теперь, после того как ты меня спас, я больше не могу держать тебя в разлуке с этим несчастным конем. Конюх сказал мне, что ноги у него здоровее моих. Так что ступай. Как раз успеешь покататься перед ужином.

И Мур сломя голову помчался в конюшню. Он и правда успел бы покататься, если бы Саламин при виде его не лягнул ворота загона, а потом и Джосса, когда тот попытался открыть ворота. После этого Саламин несколько раз обежал вокруг двора, запрыгнул обратно в загон и целый час развлекался, уворачиваясь от Джосса, Мура и конюшенного мальчика, которые пытались его изловить. А после этого уже пора было ужинать.

Глава десятая

– Нет, она не такая! – заорала Бабка так громко, что тесная, захламленная гостиная в Лощине вся задребезжала. – Пинхоу есть Пинхоу, а ты, Марианна, лучше присматривай за Фундуком!

– Бабка, я тебя не понимаю! – повысила голос Марианна.

Она решила впредь храбро стоять на своем. Мур верно подметил: вечно от нее все отмахиваются.

Бабка шумно пожевала губами, запыхтела и грозно уставилась в никуда.

Марианна вздохнула. Еще неделю назад такое Бабкино поведение испугало бы ее до полусмерти. А теперь, когда она решила храбро стоять на своем, Марианна просто разозлилась. Она хотела домой, писать роман. После знакомства с Ирэн название романа внезапно изменилось и звучало как «Приключения принцессы Ирэн и ее котов» – почему-то так было гораздо интереснее, чем придумала Марианна сначала. Ей не терпелось выяснить, что произошло дальше. Но тетя Джой прислала в Дроковый коттедж кузена Неда сообщить, что Бабка требует к себе Марианну, и немедленно, и мама сказала: «Лапочка, сбегай узнай, что ей понадобилось». Пришлось Марианне оторваться от сочинительства и побежать в Лощину. И зря, потому что толку от Бабки все равно было не добиться.

– Ты ведь забрала Фундука к себе, да? – встревоженно спросила Бабка.

– Да, Бабка.

Когда Марианна уходила, Фундук сидел на сушилке и смотрел, как мама нарезает травы и чистит узловатые коренья. Оставалось уповать на то, что он никуда не делся.

– Нет, я с этим не смирюсь! – Бабка мигом переключилась с тревоги на злобу. – Это неправда! Возражай каждый раз, когда услышишь, я приказываю!

– Хорошо, конечно, только я не понимаю, про что ты говоришь! – воскликнула Марианна.

Тут Бабка разъярилась уже не на шутку.

– Фокус-покус! – заорала она и замолотила палкой по одеялу. – Вы все против меня! Говорю я тебе, это инзурпация! Мне не желают говорить, что с ним сделали! А я им говорила – положите его туда и дерните цепочку, так нет же! Мне врали. Все мне врут!

Марианна хотела сказать, что никто Бабке не врет, но та только завопила на нее и не дала и слова вымолвить. Марианна закричала в ответ:

– Я тебя не понимаю! Бабка, говори нормально! Ты же можешь, если захочешь!

– Это плевок в лицо всем Пинхоу! – завизжала Бабка.

На шум прибежала веселая и бодрая тетя Дина.

– Ну-ну, Бабка, душенька! Не надо так надрываться, а то устанете. Она сейчас задремлет, – сказала тетя Дина Марианне, – а когда проснется, ничего не будет помнить.

– Просто я не понимаю, на что она так злится! – пожаловалась Марианна.

– Да сущие пустяки, – утешила ее тетя Дина, как будто Бабка не сидела тут же, рядом. – Просто тут с утра побывала твоя тетушка Элен. Бабка любит, чтобы все тетушки забегали к ней, делились новостями, поднимали настроение. Сама понимаешь. А Элен рассказала ей, что та дама, которая покупает Лесную усадьбу, по рождению тоже Пинхоу…

– А вот и нет! – сердито встряла Бабка. – Я – единственная Пинхоу, а других нету!

– Да что вы говорите, душенька! – весело воскликнула тетя Дина. – А как же тогда мы все?

Похоже, она нашла-таки правильный подход к Бабке. Старуха оторопела, пристыдилась и обрадовалась – все сразу – и принялась оглаживать складки на чистой-чистой юбке, в которую тетя Дина нарядила ее с утра.

– Это не моя одежда, – заявила Бабка.

– А чья же? – рассмеялась тетя Дина. И повернулась к Марианне: – Зря она вытащила тебя сюда, Марианна. В следующий раз не обращай внимания, и все. А, кстати, попроси маму, пусть сделает ей еще этого притирания. А то она все время сидит сиднем, как бы не было пролежней…

Марианна пообещала попросить и ушла, пробравшись между кур и уток и старательно задвинув за собой засов на калитке. Джо вечно забывал запирать калитку как следует. В прошлый раз из-за этого козы разбежались и забрались ко всем в сады. Ой, какими словами честила его тогда тетя Джой! Марианна вдруг поняла, что ужасно соскучилась по Джо – даже странно. Ей стало интересно, как он там.

– Мама! – сказала Марианна, войдя в травянисто-пряные испарения, витавшие в кухне в Дроковом коттедже. К ее великому облегчению, Фундук был на месте – теперь он восседал на столе среди баночек и бутылочек, которые мама собиралась наполнить микстурами и бальзамами. – Мама, а что, миссис Йелдем правда Пинхоу по рождению?

– Так говорит дедушка Лестер, – ответила мама. Ее узкое лицо было густо-красное и все в поту из-за пара. Из-под полотенца в красно-белую клетку, которым она повязала голову, выбились мокрые кудряшки. – Между прочим, Марианна, мне бы очень пригодилась пара рук в помощь.

Все эти уловки Марианна знала наперед: изволь помогать маме, иначе она больше ни словечка не скажет. Вздохнув по своему неоконченному роману, Марианна пошла искать полотенце, чтобы убрать под него волосы.

– Да? – сказала она, когда работа была в разгаре: надо было взбить растопленный гусиный жир с мелко нарезанными травами. – И что?

– Она и правда Пинхоу, – ответила мама, тщательно процеживая очередной травяной отвар через марлю. – Лестер поехал в Лондон и посмотрел в архивах – боялся, что зря продал ей дом. Помнишь истории про Люка Пинхоу, как он отправился в Лондон в поисках счастья сто лет назад?

– Это который сначала превратил тогдашнего Деда в дерево? – уточнила Марианна.

– К утру чары развеялись, – сказала мама, как будто это все извиняло. – Наверное, Люк считал, что иначе его не отпустят. Думаю, был большой скандал: Люк отказался становиться следующим Дедом, и тогда родной отец изувечил ему обе ноги, чтобы он никуда не мог деться. В общем, говорят, что Люк увел старую серую отцовскую кобылу и всю ночь скакал в Лондон, а потом кобыла вернулась сюда одна. А Люк нашел кудесника, и тот вылечил ему ноги; это-то точно правда: Лестер выяснил, что Люк первым делом открыл в Лондоне аптеку, а калеке это было бы трудно. Иначе он, скорее, на улицах бы побирался. А он, наоборот, зельями торговал, потому что разбирался в травах – вроде меня. Только, похоже, он довольно быстро обнаружил, что и сам тоже кудесник.

И заработал на этом кучу денег. Это передалось его сыну, он тоже был кудесник, и его сын тоже – и так было до сих пор, только вот у Уильяма Пинхоу, который умер прошлой весной, родилась одна дочь и все. Говорят, он оставил ей все деньги и двоих слуг, чтобы ее обихаживали, и вот она-то и есть та самая миссис Йелдем, что купила Лесную усадьбу.

Мама умолкла – надо было тщательно отмерить нарезанные травы и положить в процеженный отвар, – а Марианна тем временем вспомнила, как Ирэн упоминала какую-то Джейн Джеймс, наверное свою кухарку. Кажется, все сходится.

– А чего Бабка так рассердилась?

– Ну, я могла бы сказать, потому, что выжила из ума, – суховато ответила мама, – однако – строго между нами, Марианна! – по-моему, дело в том, что миссис Йелдем больше Пинхоу, чем сама Бабка. Люк был старший сын тогдашнего Деда. А Бабкина родня происходит из боковой ветви, перебравшейся в Хоптон. Понимаешь? – Она накрыла миску чистой марлей и унесла в погреб настаиваться.

Марианна принялась было облизывать пальцы, вымазанные в гусином жире, но вовремя вспомнила, что там полно трав, которые лучше не есть. Она-то немного гордилась, что ее можно считать Пинхоу по прямой линии… ан нет! Ее семья происходила от второго сына тогдашнего Деда, Джорджа, который был человек во всех отношениях мягкий и кроткий и всегда слушался отца. Выходит, Ирэн больше Пинхоу, чем Марианна…

– Ой, да какая разница? – вырвалось у Марианны. – Это все было сто лет назад!

Она огляделась в поисках Фундука – и вовремя: он уже навострился улизнуть в окно, которое мама открыла, чтобы проветрить кухню от пара. Марианна схватила кота и захлопнула окно.

– Нет, нельзя! – Она спустила Фундука на пол. – Сегодня кто-то уже вселится в Лесную усадьбу. Ты им там ни к чему!

Как было откуда-то известно всему Ульверскоту, притом что никто никому ничего не говорил, этим утром приехали слуги Ирэн. Они прибыли из самого Лондона в нагруженном доверху фургоне – в него пришлось запрячь аж двоих битюгов, – и привезли самую необходимую мебель, чтобы обставить дом на первых порах. Хорошую мебель должны были привезти позже, когда в дом переедут Йелдемы. Днем в усадьбу отправились дядя Симеон с дядей Чарльзом – посмотреть, не потребуются ли там какие-нибудь переделки.

Вернулись они как пришибленные.

– Много работы, – проговорил дядя Симеон, склонный все преуменьшать, когда они зашли в Дроковый коттедж отчитаться перед папой и подкрепить силы чаем. – Сначала надо привезти из Хоптона новую плиту и бойлер, а иначе нам даже не начать.

– Эта Джейн Джеймс та еще штучка! – с чувством воскликнул дядя Чарльз. – Там не стой, сюда не садись! Прямо как слуги в старые времена. А я всего-то решил, что они с ним женаты, а она… ох! А он-то – с виду сущая тряпка, так нет же, надо называть его мистер Адамс, не как-нибудь, потому что она так сказала, и относиться со всем почтением! Ну, тогда я назвал ее мисс Джеймс – со всем почтением! – а она как вскочит, как подберется вся, будто зонтик, да как заорет: «Меня зовут Джейн Джеймс, и я буду благодарна, если вы это выучите!» Так и сказала. После этого нам осталось только уползти по-пластунски.

– А ведь пора возвращаться, – сказал дядя Симеон. – Завтра Йелдемы придут посмотреть, что еще нужно, и она хочет, Чарльз, чтобы ты уже начал белить.

* * *

На следующий день Ирэн и Джейсону и в самом деле предстояли деловые переговоры в Лесной усадьбе со строительной конторой «ООО „Пинхоу“». Ирэн собралась с духом и попросила Дженет и Джулию их сопровождать.

– Пожалуйста, составьте нам компанию, – сказала она. – Что бы ни сделала с домом Джейн Джеймс, я уверена, там до сих пор неприбрано и неуютно. Мне нужно, чтобы кто-то подсказал, как сделать так, чтобы в доме можно было жить.

Дженет посмотрела на Джулию, а Джулия посмотрела на Дженет. Не по-настоящему, а так, украдкой стрельнув глазами. Ирэн, кажется, вообще не дышала. Муру было ясно, что Ирэн понимает, что девочки ее почему-то недолюбливают, и это ее, видимо, тревожит. В конце концов Джулия ответила – не очень-то вежливо:

– Да. Пожалуйста. Спасибо, миссис Йелдем.

А Дженет кивнула.

Это было не слишком приветливо, но Ирэн обрадованно улыбнулась и обратилась к Муру:

– Мур, а ты не хочешь поехать с нами?

Конечно, она рассчитывала, что в его присутствии девочки будут волей-неволей держаться дружелюбнее, это Мур прекрасно понимал, но его ждал Саламин. Мур улыбнулся, помотал головой и объяснил, что Джосс через полчаса возьмет его прокатиться вдоль реки. А Роджера нигде не было видно. Ирэн слегка помрачнела – и в Ульверскот с Джейсоном и Ирэн отправились только Дженет и Джулия.

При нормальном положении дел весь Ульверскот вышел бы на улицу поглазеть на них. Но в тот день лишь несколько человек наблюдали, как они вчетвером выходят из автомобильчика Джейсона – те, кто догадался вовремя зайти навестить преподобного Пинхоу, чтобы можно было смотреть из-за церковной ограды. Они потом судачили, что светловолосая девочка была кислая, как тетя Джой, ах, бедняжка, зато сразу понятно, каковы все эти обитатели замка, а миссис Йелдем делает честь семейству Пинхоу. Настоящая леди. Она же урожденная Пинхоу, знаете ли!

А остальная деревня пала жертвой загадочного повального невезения. В загончик для цыплят в Лощине забралась лисица и съела почти всех новорожденных, которых пощадил Фундук. В продуктовый магазин и кладовую «Герба Пинхоу» забрались мыши. На ремонт почтовой ограды привезли не те кирпичи.

– Нет, ярко-желтые кирпичи я не беру! – кричала на грузчиков тетя Джой. – Это почтовое отделение, а не песочница!

И отправила кирпичи обратно.

– Не дала мне даже одним глазом на них глянуть! – сокрушался дядя Симеон.

Когда привезли кирпичи, он был у доктора Каллоу – растянул щиколотку. Пришлось ему вместо себя отправить беседовать с Йелдемами своего подмастерья Поджа Каллоу. А в кабинете у доктора и без дяди Симеона было не протолкнуться: растяжения, вывихи, огромные синяки и ссадины – и все у Пинхоу, и все получены сегодня с утра. Там был и дядя Седрик, свалившийся с сеновала, а также дедушка Лестер, прищемивший большой палец дверцей автомобиля. Подобные неприятности приключились почти со всеми родственниками Марианны, а бабушка Сью ошпарила ногу кипятком. Доктор Каллоу волей-неволей был вынужден согласиться с ней, что подобный травматизм – это противоестественно.

Между тем мама в Дроковом коттедже тоже пыталась лечить всевозможные порезы, ссадины и царапины, причем работать она была вынуждена в трудных условиях, как она пожаловалась Марианне. Половина ее свежих снадобий за ночь заплесневела. Марианне пришлось срочно сортировать бутылочки и баночки, пока зараза от плохих не перекинулась на хорошие. Тем временем у дяди Ричарда, который старательно вырезал розу на самом видном месте нового серванта, непостижимым образом сорвалась стамеска и пропорола глубокую кровавую борозду в ладони. Маме пришлось опять покинуть кладовую и обработать рану клубком паутины и мазью, заговоренной на заживление.

– Сесили, по-моему, это противоестественно, – сказал дядя Ричард, когда мама перевязывала ему руку. – Зря Джой обругала Бабку.

– Не говори глупостей, – сказал папа, который зашел удостовериться, что ранение у его брата не страшное. – Я вовремя вмешался и не дал Джой и слова сказать. Тут что-то другое.

Похоже, так считал один только папа. Когда невезение напало и на тех, кто был с Пинхоу всего лишь в дальнем родстве, а потом и на тех, кто вообще не имел отношения к колдовству, почти весь Ульверскот решил, что во всем виновата тетя Джой. Как заметила мама, лицо у тети Джой сделалось такое, что в сотне ярдов окрест скисло все молоко.

На Лесную усадьбу невезение тоже распространилось. Там, к большой досаде Джейн Джеймс, мастер, устанавливавший новую плиту, уронил ее себе на ногу, после чего, к вящему недоумению Джейн Джеймс, похромал в деревню со словами: «Матушка Сесили меня вылечит. Без меня бойлер не трогайте».

Пока мама занималась пострадавшей ногой мастера – похоже, там треснула какая-то косточка, – Марианна обнаружила (благодаря резкой вони), что вся верхняя полка баночек в кладовой подернулась пушистой красной плесенью. А Фундук опять пропал.

Кот объявился некоторое время спустя в передней Лесной усадьбы – и выбрал нужный момент, чтобы подвернуться под ноги дяде Чарльзу, когда тот шел через переднюю со стремянкой и ведром известки. Дядя Чарльз, пытаясь сохранить равновесие, ударил себя стремянкой по затылку и опрокинул ведро известки прямо на Фундука.

На лязг и грохот прибежали из кухни Джейн Джеймс и Ирэн, а из будущей столовой – Дженет, Джулия и Джейсон. И сочувственно заохали при виде распростертого в огромной луже известки маляра, придавленного собственной стремянкой, и белой кошачьей головы, в полном отчаянии высунутой из-под перевернутого ведра.

Когда дядя Чарльз увидел, какое лицо сделалось у Джейн Джеймс, то ругаться перестал, но все же не смог удержаться и красноречиво поведал миру, как бы он хотел поступить с Фундуком. Потом он объяснил Марианне, что такое бывает, когда сильно стукнешься головой. А те две девчонки еще и смеялись!

– Вы-то целы? – спросил его Джейсон.

– Да все нормально, но было бы еще лучше, если бы этого котяру пришибло, – отвечал дядя Чарльз. – Не повезло мне – не удалось его прихлопнуть.

Дженет и Джулия, которые изо всех сил старались не смеяться, но ничего у них не выходило, подняли ведро и вызволили Фундука. Фундук был костлявый, когтистый и в основном белый. Всех, с кем он дрался, забрызгало известкой. Дженет держала его на отлете, отвернув лицо, а Ирэн и Джейсон присели помочь дяде Чарльзу.

– Ой, он же черный! – воскликнула Джулия, заметив необляпанный живот Фундука.

Джейсон поскользнулся в известке. Хотел удержаться и схватил Ирэн за локоть. В результате Джейсон рухнул в известку лицом, а Ирэн в нее села. И когда Ирэн расхохоталась, Дженет мигом переменила свое мнение о ней на прямо противоположное.

– Погубили свои наряды, – рассказывал дядя Чарльз Марианне. Он пришел в Дроковый коттедж на слегка заплетающихся ногах, зажав Фундука под мышкой. – Лишний раз доказывает, что заклятия невезения берут даже кудесников. А если этот парень не самый настоящий кудесник, то я китайский император! Только Бабке не говори. Ее удар хватит. Он еще известку с лица не стер, а меня на ноги поставил своим колдовством. Забирай кота. Помой его. Если хочешь, вообще утопи.

Марианна посадила Фундука в раковину и открыла оба крана. Фундук громогласно запротестовал.

– Сам виноват. Молчи уж, – велела Марианна.

Папа сидел за столом и старательно плел из цветков и продолговатых листьев кукушкина цвета сложные контрчары, а Марианна прислушивалась к тому, как они с дядей Чарльзом обсуждают заклятие невезения.

– Это все наведенные неприятности. Определенно, – говорил дядя Чарльз. – Я их сразу узнал, как только эта треклятая лестница ударила меня по голове. Только я не знаю, чьи они и…

Тут его перебила мама – она осматривала в гостиной маленького мальчика, на которого ни с того ни с сего напал ужасный кашель. Мама крикнула оттуда, нет ли у дяди Чарльза сотрясения мозга.

– Нет, просто его мутит слегка! – крикнул ей в ответ папа. – А так все обошлось. Да, – сказал он дяде Чарльзу. – Мне кажется, это подталкивающие чары. Из тех, что сидят себе тихо и ждут, пока у тебя что-нибудь чуть не пойдет наперекосяк – ну вот как ты: оступился, чуть не споткнулся, чуть не уронил ведро с известкой, но тут эти чары тебя подталкивают – и все получается не «чуть», а на самом деле. Им необязательно быть сильными, чтобы привести к серьезным последствиям.

– Это не объясняет лису, – возразил дядя Чарльз. – Или почему малыши поголовно болеют коклюшем. Коклюш и лису так не объяснить.

– Может быть, тут отдельные чары, – проговорил папа. – Если бы это было одно колдовство, которое делает и то и другое, то, честно говоря, я бы сказал, что эти чары посильнее подталкивающих, а между тем еще никто не умер.

* * *

А тем временем заляпанный известкой отряд Джейсона покидал Лесную усадьбу, чтобы переодеться в чистое. Особенно зрелищно выглядел сам Джейсон: у него в известке была не только вся одежда спереди, но еще и нос, и кончики кудрей. Джейсон был так раздосадован, что даже не сдержал яростного крика, когда автомобильчик не завелся. И обругал машину похлеще, чем дядя Чарльз кота. Дженет выдвинула гипотезу, что после этого автомобильчик завелся просто от стыда. Джулия объяснила ей, что это Джейсон применил волшебство, причем очень сильное.

Когда двигатель наконец зарокотал, они выехали на дорогу и оставили позади последние домики на окраине деревни. Там Джейсон остановился – так, что тормоза заскрежетали, а машина вся содрогнулась. Выскочил из машины и встал посреди дороги, свирепо вглядываясь в кусты по обочинам.

– Что это он делает?

Они испуганно глядели на Джейсона, который был вылитый клоун.

– Колдует, – ответила Джулия и тоже вышла.

Дженет и Ирэн последовали за Джулией, и тут Джейсон вдруг бросился на какую-то травянистую кочку на обочине.

– Ага, в самой гуще полыни, чтобы передать ей силы! – послышалось его бормотание. Он со всей силы ударил в кочку каблуком. – А ну, вылезай!

Из кочки выкатился черный комочек, за которым тянулись нитки. Как будто грязное, небрежно завязанное саше с лавандой. Джейсон выпинал его из травы вдоль обочины.

– Попались! – проговорил он.

Ирэн бросила на комочек один-единственный взгляд и ушла обратно в машину, щеки у нее нездорово побелели. Джулии тоже стало нехорошо. Дженет не могла понять, что с ними такое. Это ведь был всего-навсего серый, засаленный мешочек с травами.

– Не подходи, – велел ей Джейсон. Носком ботинка пнул мешочек на середину дороги и осторожно нагнулся над ним. – Тут кто-то крепко напакостил. Просто зверская порча, она, наверное, уже по всей деревне расползлась. Залезай в машину, сейчас я разберусь с этой гадостью.

Тут уж даже Дженет показалось, что с мешочком что-то не то. Когда Джулия втащила ее обратно в машину, она споткнулась и едва не упала.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – проговорила Дженет.

Они смотрели из машины, как Джейсон летательными чарами поднял мешочек на пятнадцать футов в воздух и поджег. Мешочек все горел и горел, испуская неестественно длинные языки малинового пламени, от него валил густой черный дым. Джейсон собирал дым и отправлял его обратно в пламя, чтобы пережечь еще раз. У всех, даже у Дженет, было такое чувство, что мешочек норовит упасть на Джейсона и поджечь и его тоже. Но Джейсон держал его в воздухе, отбивая, будто битой, левой ладонью – так держат в воздухе воздушный шарик, только Джейсон, конечно, не прикасался к мешочку, – он отбивал его, отбивал, а правой рукой собирал дым и скармливал обратно пламени, раз за разом, и вот наконец от мешочка не осталось ничего, даже крупицы пепла. Когда Джейсон вернулся к машине, с него сквозь известку градом лил пот.

– Тьфу! – сказал он. – Где-то тут живут настоящие негодяи. Эта гадость должна была набирать силу с каждым часом.

* * *

А в это время Мур блаженствовал – рысил на Саламине вдоль реки следом за Джоссом, который ехал на своем крупном кауром жеребце. Саламин обращал внимание Мура на ароматы речной долины – с одной стороны мерно бурлила река, распространяя густые запахи воды, от растений на берегах пахло сырой зеленью, а вся остальная долина, настаивал Саламин, благоухала именно так, как полагается в конце лета. Мур втягивал носом сухие ароматы благовоний с полей и думал, что, даже если бы он внезапно ослеп, все равно чувствовал бы, что сейчас конец августа. Саламин блаженствовал не меньше Мура – и помогал ему ощутить, как проживают свою илистую жизнь мириады склизких речных созданьиц, как копошатся в траве по берегам сотни живых существ, как кипит деятельность в содружестве зверей и птиц на лугах над рекой.

Мур наложил чары, отпугивающие слепней и комаров. Их тут тоже были мириады. Они тучами вылетали из кустов. Когда Мур насылал чары, у него возникло то самое чувство, что и всегда, когда он выезжал верхом, то самое, которое одолело его в Домовом лесу, – что, несмотря на обилие живых существ, здесь чего-то не хватает. Вся эта буйная живность, весь этот щебет и порхание птиц таили за собой пустоту, и ее обязательно надо было заполнить.

Мур в очередной раз пытался проследить, где коренится эта пустота, но тут все остановилось.

Птицы больше не пели. В камышах никто не шуршал. Даже река будто онемела и текла бесшумно, словно сливки. Джосс тоже остановился – так резко, что Саламин едва не сбросил Мура в воду: он метнулся в сторону, чтобы не врезаться в круп жеребца Джосса.

Из-за густых ив им навстречу шагнул мистер Фэрли со своей длинной винтовкой в руке.

– Здравствуйте, мистер Фэрли, – вежливо сказал Джосс.

Мистер Фэрли пропустил его учтивые слова мимо ушей – и вообще не обратил внимания на Мура и Саламина, вставшего поперек тропы у Джосса за спиной. Недобрые глаза мрачно буравили Джосса, словно обвиняли его в чем-то.

– Скажи Пинхоу, пусть перестанут, – проговорил мистер Фэрли.

Судя по всему, Джосс понял его не лучше, чем Мур.

– Простите?.. – сказал он.

– Ты все слышал. Скажи, пусть перестанут, – процедил мистер Фэрли, – а то получат чего похлеще, чем невезение. Скажи, что это я передавал.

– Хорошо, – ответил Джосс. – Как вам будет угодно.

– Да, мне угодно, – произнес мистер Фэрли. И шагнул чуть-чуть в сторону, так что теперь он еще сильнее не обращал внимания на Мура. Нарочито и подчеркнуто не обращал внимания. – И нечего тебе пускать этих, из замка, разъезжать тут где попало, – добавил он. – И чтобы Большая Шишка не совал свой нос куда не следует, слышишь? Позавчера мне пришлось самому принимать меры. Делай что велено!

Муру сзади было видно, как Джосс беспомощно ерзает. А Саламин под Муром ерзал совсем иначе, как будто ему казалось, что налететь невзначай на мистера Фэрли и спихнуть его в реку – это очень дельный план. Мур был с ним полностью согласен, хотя и понимал, что это неразумно. И поерзал на Саламине в ответ, чтобы объяснить ему, что не надо.

– Мистер Фэрли, мне не велено никому мешать, – извиняющимся тоном проговорил Джосс. – Я только докладываю.

– Тогда докладывай, – сказал мистер Фэрли, – а то я уже и не знаю, куда все катится! Прими меры, пока мне не пришлось от всех избавляться!

Он развернулся на каблуках тяжелых ботинок и затопал прочь вдоль реки.

Когда старик скрылся за ивами впереди, Джосс повернулся к Муру.

– Придется нам подняться в луга, – сказал он. – Не хватало еще столкнуть мистера Фэрли с тропы.

Мура так и подмывало спросить, что тут произошло, но он видел, что Джосс уповает на то, что он, Мур, не понял ни слова из их разговора. Вот он и промолчал – и пустил Саламина следом за Джоссом в поля по эту сторону долины. Птицы вокруг щебетали, зверьки шуршали в траве, а река за спиной зажурчала, как прежде.

Глава одиннадцатая

Той же ночью яйцо начало проклевываться.

Мур еще не успел толком заснуть. Он лежал в постели и думал. Вечером за ужином Джулия поведала всем про грязное серое саше с лавандой. Крестоманси ничего не сказал, но вид у него стал необычайно рассеянный и нездешний. А когда у Крестоманси становился рассеянный нездешний вид, это всегда означало, что он слушает особенно внимательно. Мур не удивился, когда Крестоманси после ужина позвал Джейсона к себе в кабинет, чтобы основательно расспросить. Порча и колдовское невезение – это преступное применение волшебства, а работа Крестоманси, в конце концов, в том и заключается, чтобы бороться с подобными преступлениями. Только вот Мур понимал, что ему надо было тоже рассказать Крестоманси о мистере Фэрли, поскольку он не сомневался, что мистер Фэрли говорил у реки в числе прочего и про этот мешочек.

Теперь Мур пытался разобраться, почему он промолчал. Одной из веских причин было то, что Джосс Каллоу, судя по всему, был чем-то вроде шпиона, и если бы Мур рассказал про него Крестоманси, то выдал бы его. А Джосс Муру нравился. Он не хотел навлечь на Джосса беду, а это была бы самая настоящая беда, тут Мур не сомневался. Но главная причина была другая: мистер Фэрли говорил все это, когда Мур сидел на Саламине прямо у него перед носом и слышал каждое слово. Если у мистера Фэрли хватает сил, чтобы заточить самого Крестоманси за барьером из проволочной сетки, значит у него при желании хватит сил – извращенных, прогорклых волшебных сил, – чтобы избавиться от всех обитателей замка. Он ведь практически так и сказал.

«Надо взглянуть правде в глаза, – подумал Мур. – Просто я его позорно боюсь».

И вот тогда-то до Мура и донеслось приглушенное постукивание.

Поначалу он подумал, что это снова стучат в окно, но потом сел и прислушался – и понял, что стук раздается прямо в комнате. Он тут же включил свет. И точно: большое, в лиловую крапинку яйцо еле заметно покачивалось в гнездышке из зимнего шарфа. Стук внутри его все учащался, как будто тот, кто сидел внутри, страшно боялся, что не сможет вылезти. Потом стук смолк, словно от усталости, и стало тихо.

«Мамочки!» – подумал Мур. Вскочил с постели, поспешно снял охранные чары, потом согревающе-песчаные чары, уповая на то, что так существу в яйце будет легче. Испуганно склонился над яйцом и сказал ему:

– Ой, только не умирай! Прошу тебя!

Однако он понимал, что существо, наверное, много лет пролежало на холодном чердаке. Должно быть, у него уже иссякли все силы.

К его великому облегчению, стук послышался снова, уже не такой частый, но все же сильный и напористый. Мур прямо чувствовал, как существо внутри сосредоточилось на одном месте скорлупы, чтобы проделать дыру. Он подумал – может, помочь существу и проделать дыру снаружи? Но почему-то ему сразу стало ясно, что так делать не стоит. Можно случайно поранить существо, или оно, чего доброго, умрет от потрясения. Оставалось только сидеть беспомощно над яйцом и слушать.

– Тук… тук… ТУК… – стучало в яйце.

И вдруг на нем, на самой верхушке, появилась тоненькая, как волосок, трещинка. После этого снова повисла изнуренная тишина.

– Ну давай! – шепнул Мур. – У тебя все получится!

Однако у существа ничего не получалось. Стук начался снова, уже слабее, но трещина не расширялась. Потом стук участился чуть ли не до жужжания, но и это не помогло. Мур чувствовал, как существо начинает паниковать. Он и сам начал паниковать. Не знал, что делать и чем помочь.

Мур понимал, что помочь яйцу может только один человек во всем замке. Он бросился к двери, распахнул ее – и вернулся к яйцу. Схватил его в охапку вместе с шарфом и помчался вниз по винтовой лестнице искать Милли. На бегу он чувствовал, как яйцо все дрожит от ужаса.

– Все хорошо! – шептал он яйцу, задыхаясь. – Не бойся! Все будет хорошо!

Этажом ниже у Милли была собственная маленькая гостиная. Милли с Ирэн сидели там и о чем-то тихонько болтали за чашкой какао перед сном. На коленях у Милли, занимая почти все место, сидела ее толстая серая кошка Мопса, а в кресло Ирэн по бокам втиснулись еще два замковых кота, Капкан и Поттс. Когда Мур распахнул дверь и ворвался в гостиную, все три кота вскочили и метнулись куда повыше и побезопаснее.

– Мур! – воскликнула Милли. – Что стряслось?!

– Оно не трескается! Ему не выбраться! – выдохнул Мур.

Он уже едва не плакал.

Милли не стала тратить время на расспросы.

– Давай его мне, вот сюда, на пол. Осторожно, – велела она и тут же опустилась на колени на пушистый коврик у камина.

Мур, дрожа, всхлипывая, отдуваясь, протянул ей яйцо. Милли бережно положила его на коврик и бережно развернула шарф.

– Вижу, – проговорила она и провела пальцем вдоль тоненькой, почти что невидимой трещинки. – Бедняжечка. – Она обхватила яйцо ладонями, насколько могла.

– Все хорошо, – проворковала она. – Мы тебе поможем.

Мур ощутил, как в яйцо хлынуло спокойствие, а следом – надежда и сила. Он и забыл, что Милли была самая сильная кудесница во всей стране, не считая его самого и Крестоманси. Когда-то ее называли богиней.

Ирэн тоже опустилась на колени на каминный коврик.

– Ужас какая толстая скорлупа, – сказала она.

– Думаю, дело не в этом, то есть не совсем, – пробормотала Милли.

Ее руки скользнули по скорлупе, остановились по обе стороны от трещины и начали нежно-нежно растягивать ее. Мопса протиснулась под локтем у Милли и стала глядеть на яйцо, будто тоже хотела помочь. Муру пришло в голову, что, может, она и вправду помогает. Все кошки в замке вели свой род от кошек из храма Ашет и обладали волшебными способностями не хуже людей. Капкан и Поттс тоже, не мигая, смотрели на яйцо с каминной полки.

– А! – сказала Милли.

– Что? – вытянул шею Мур.

– Там изнутри по всей скорлупе заклятие стасиса, – пояснила Милли. – Тот, кто его накладывал, наверное, хотел защитить яйцо, но сейчас это все сильно осложняет. Поглядим. Мур и Ирэн, подержите-ка скорлупу, как я, а я попробую снять заклятие. Старайтесь расширять трещину, но очень аккуратно, чтобы дальше не пошла.

Мур и Ирэн склонились над яйцом, едва не столкнувшись лбами, и стали растягивать трещину – Ирэн явно робела, – а Милли ковырялась пальцами в крошечной свободной полоске между их рук. Потом Милли досадливо ойкнула и отрастила ногти на большом и указательном пальце на дюйм. Полезла длинными ногтями в трещину и сумела наконец подцепить и вытянуть из яйца что-то белое.

– Ого! – воскликнули все трое.

А Милли все тянула и тянула, медленно, равномерно и нежно, и наружу все лезла и лезла какая-то белая пленка – и наконец тихонько зашуршала и вышла целиком. И тут же растворилась в воздухе.

– Ну вот! – огорчилась Милли. – А я хотела разобраться, чьи это чары! Ну и ладно. – Она нагнулась к яйцу: – Ну, лапочка, принимайся за работу.

Существо внутри старалось как могло. Оно отчаянно стучало и молотило – но теперь у него получалось слабенько-слабенько, Муру было даже больно слушать.

– Совсем ослабел, – шепнула Ирэн. – А почему нельзя просто взять и разбить скорлупу?

Милли помотала головой, отчего ее волосы перепутались с волосами Мура и Ирэн.

– Нет. Лучше подкормим его. Положите-ка руки на мои.

Ногти у нее снова стали обычной длины, и она взялась за яйцо. Мур положил ладони на ее руки, Ирэн недоверчиво последовала его примеру. Муру было понятно, что Ирэн представления не имеет, как делиться с кем-то силой, поэтому постарался за нее и стал заталкивать силы Ирэн в яйцо вместе со своими и Миллиными.

Тогда существо в яйце принялось молотить скорлупу гораздо целеустремленнее. Тук, тук, тук-тук-тук, туктуктук, БАМ! ХРЯСЬ! И из лиловой скорлупы показалось что-то вроде клюва – по крайней мере, он был тупой и желтоватый. После этого клюв замер и, кажется, охнул. Он был такой нежный и мягонький на вид, что у Мура от жалости защипало в носу и во рту. «Ничего себе – пробить вот этим толстенную скорлупу!» – подумал он. Миг – и следом за клювом показалась малюсенькая узенькая лапка с длинными розовыми коготками. Потом пробилась и вторая лапка, такая же крошечная и слабенькая.

Коты прямо напружинились. Мопса ткнулась носом чуть ли не в самую трещину, которая на глазах темнела и расширялась.

– Это что, дракон? – спросила Ирэн.

– Нет… не уверена, – проговорила Милли.

При этих ее словах слабенькие лапки нашарили края трещины, поскреблись немного и нажали. Яйцо раскололось на две окаймленные белым половины, и существо выкатилось на свободу. Мур и не ожидал, что оно окажется такое большое, по меньшей мере вдвое крупнее Мопсы, а еще – отчаянно тоненькое, и тощенькое, и влажное, и все покрытое белесым свалявшимся пушком. Оно открыло два круглых желтых глаза над клювом и умоляюще взглянуло на Мура.

– Хнык, хнык, хнык! – запищало оно.

Мур понял, чего оно, кажется, хочет, и взял его на руки. Существо с усталым вздохом прижалось к нему, обхватив передними лапками его правую руку и ткнувшись в нее клювом, а задние когти довольно-таки чувствительно вцепились в левый рукав его пижамы. Хвостик у существа был словно струнка и свисал Муру на колено.

– Хнык, – сказало существо.

Для такого размера оно было на удивление легкое. Мур уже хотел спросить у Милли, что же это за диковинная зверюшка такая, но тут дверь гостиной Милли открылась, и вбежал встревоженный Крестоманси, а следом Джейсон.

– Возникли непреодолимые сложности? – спросил Крестоманси.

– Не совсем, – ответила Милли и показала на существо в объятиях Мура.

Крестоманси посмотрел на две половинки скорлупы, лежавшие на коврике у камина, и на существо у Мура на руках.

– Ну и дела, – сказал он и шагнул поближе поглядеть. – Это же самый настоящий грифон. Вот и крылья. Посмотрите.

По мнению Мура, на крылья это совсем не было похоже. Без перьев, покрытые тем же белесым пушком, что и остальное тельце, – однако Крестоманси, конечно, было лучше знать.

– А что грифоны едят? – спросил Мур.

– Чтоб мне провалиться, если знаю, – проговорил Крестоманси и поглядел на Джейсона, а тот сказал:

– И я не знаю.

Новорожденный грифончик как будто бы понял их и тут же обнаружил, что проголодался. Клюв у него распахнулся, будто у птенца, и оказалось, что внутри он ярко-розовый с оранжевым.

– Хнык! – сказал грифончик. – Хнык, хнык, хнык, хнык! Хнык. ХНЫК, ХНЫК, ХНЫК!!!

Он так отчаянно дергался в руках у Мура, что тот был вынужден положить его обратно на коврик у камина, и там грифончик и лежал, раскинув лапки, и отчаянно хныкал. Мопса бросилась к нему и принялась вылизывать. Это грифончику явно понравилось. Он весь подался к Мопсе, но не перестал пронзительно, горестно вопить: «Хнык, хнык, хнык!»

Милли встала и что-то наскоро наколдовала. Когда она снова опустилась на колени, в руках у нее был кувшин теплого молока и большая пипетка.

– На вот, – сказала Милли. – Опыт мне подсказывает, что дети обычно любят молоко.

Она наполнила пипетку молоком и осторожно брызнула в уголок раззявленного клюва.

Грифончик поперхнулся, почти все молоко выплеснулось на коврик. Мур засомневался, что грифончик любит молоко. Но когда он это сказал, Милли возразила:

– Ему надо что-то съесть, иначе он погибнет! Давай попробуем заставить его выпить хоть немного молока – оно ему точно не повредит, – а утром первым делом отвезем его к ветеринару мистеру Вастиону и послушаем, что он посоветует.

– Хнык, хнык, хнык! – затянул грифончик и опять поперхнулся, когда Милли вылила в него еще молока.

Последовало три часа каторжного труда: все пятеро по очереди пытались накормить грифончика и преуспели лишь отчасти. Лучше всего получалось у Ирэн. Как сказал Джейсон, Ирэн знала подход к животным. На втором месте оказался Мур, но он считал, что это только потому, что, когда подошла его очередь, грифончик уже сообразил, как пьют из пипетки. Муру удалось выпоить ему почти весь кувшин, но, похоже, толку от этого было мало. Едва у грифончика стал довольный вид и Мур его положил, как малыш поднял клюв и снова завел свое: «Хнык, хнык, хнык!» Это тянулось еще час. В конце концов Мур так вымотался, что не засыпал на месте только из-за отчаянной жалости к грифончику. Малютке нужна была мама.

Крестоманси зевал аж до хруста суставов.

– Мур, прости за бестактный вопрос: откуда у тебя это ненасытное чудовище?

– Он вылупился из яйца, – ответил Мур, – которое я нашел на чердаке у Джейсона. Мне разрешила его взять девочка по имени Марианна Пинхоу. Дом раньше принадлежал ее отцу.

– Ага, – проговорил Крестоманси. – Пинхоу. Гмм…

– Яйцо было под чарами стасиса, – сказала Милли. – Наверное, пролежало в доме много лет.

– Однако, как видно, Муру все же удалось вывести детеныша, – вздохнул Крестоманси.

Настала его очередь кормить грифончика. Он сел на коврик у камина – странное это было зрелище: на Крестоманси был фартук с воланчиками, который наколдовала ему Милли, поверх темно-бордового бархатного вечернего костюма – и нацелил пипетку в разинутый клюв грифончика. Грифончик снова поперхнулся, почти все молоко вылилось наружу. Вид у кудесника стал обреченный.

– Думается мне, – сказал Крестоманси, – единственный способ обращения с этим несчастным созданием – наложить на него на четыре часа сонные чары, а когда проснется, сразу же отвезти к ветеринару.

Все устало согласились.

– Сейчас наколдую ему собачью переноску, – предложила Милли.

– Нет, – возразил Мур. – Я возьму его к себе в постель. Ему нужна мама.

И он отправился к себе, держа в объятиях обмякшего грифончика, спавшего волшебным сном. Милли пошла его проводить, чтобы по дороге ничего не приключилось, а Мопса увязалась следом. Видимо, Мопса тоже решила стать грифончику мамой. Очень кстати, как заметила Милли. Грифончик, тихонько посапывая, прижался к спящему Муру, а Мопса прижалась к грифончику. К утру они совместными усилиями едва не спихнули Мура с кровати.

Проснувшись, Мур обнаружил, что грифончик намочил его постель. Еще бы, столько молока выпить, подумал Мур. А бедолага тут же затянул свое: «Хнык, хнык, хнык».

На третьем хныке вбежала Милли – такая же встревоженная, как и Мур.

– Хорошо хоть жив, бедняжечка, – сказала она. – Я телефонировала мистеру Вастиону, он говорит, сможет сегодня его осмотреть, только если мы привезем грифончика к нему в кабинет прямо сейчас. Потом ему придется ехать к тяжелобольной корове. Одевайся, Мур, а я попробую дать ему еще молочка.

Мур перелез через грифончика и Мопсу и снял несколько пропахшую пижаму, а Милли в очередной раз нацелилась пипеткой в отчаянно разинутый грифоний клюв. Грифон выплюнул все молоко.

– Ну что ж, тебе все равно придется поменять постельное белье, – проговорила Милли. – Я уже сказала миссис Веникс. Хорошо, что я сообразила захватить чистое одеяльце. Ты готов?

Мур уже шнуровал ботинки. Он оделся во что под руку подвернулось – в старые брюки от костюма и красный свитер, в котором ездил на Саламине. Милли поступила так же. На ней была поношенная твидовая юбка и дорогая кружевная блузка, но Милли так волновалась за грифончика, что ей было все равно. Она принесла пушистое белое одеяльце, и Мур бережно положил грифончика на него. Грифончик дрожал.

И не перестал дрожать, даже когда его запеленали в одеяльце.

Они оставили Мопсу допивать молоко и побежали вниз, к парадным дверям замка. Будить шофера Милли не стала. Перед тем как будить Мура, она подогнала и поставила перед замком длинный черный автомобиль. Когда Мур забрался с грифончиком на пассажирское сиденье, тот все дрожал – и дрожал, и дрожал, пока Милли катила в Хельм-сент-Мэри, благо было недалеко, и подъехала к ветеринарной лечебнице на окраине деревни.

Мистер Вастион Муру сразу понравился.

У него были очки-полумесяцы на самом кончике носа, и он весело поглядел поверх них на Мура и Милли.

– Ну-ка, что у нас тут? – спросил он. Голос у него был печальный и какой-то стонущий, с подкряхтыванием. – Несите сюда, несите сюда… – велел он и помахал рукой в сторону смотровой. – Кладите-кладите, – показал он толстым пальцем на высокий сверкающий операционный стол.

Когда Мур бережно водрузил на стол сверток, мистер Вастион, с обреченным видом разворачивая одеяльце, простонал:

– Сто одежек! Зачем? Ну-ка, кто у нас там?

К изумлению Мура, грифончику мистер Вастион тоже понравился. Малыш перестал дрожать и посмотрел на ветеринара огромными золотыми глазами:

– Хнык?

– И тебе хнык, – прокряхтел в ответ мистер Вастион, развернув одеяльце. – Вы знаете, не стоило его так кутать. Животным это вредно. А теперь… О да. У нас тут славный мальчик-грифон. Пока еще маленький, но они, надо сказать, довольно быстро растут. Вы его уже как-нибудь назвали?

– Вроде бы нет, – ответил Мур.

– Вот и правильно, – простонал мистер Вастион. – Они всегда называют себя сами. Факт. Пока я ждал вас, почитал немного про грифонов. На тот случай, если все это хотя бы отчасти не глупый розыгрыш. Они, грифоны, в нашем мире очень редки. Признаться, я впервые вижу грифона своими глазами. Секундочку.

Он умолк и прижал грифона к столу профессиональной хваткой, растопырив пальцы, а другой рукой схватил неведомо откуда взявшуюся на операционном столе лягушку и вышвырнул в окно.

– Повсюду эти проклятые лягушки, – простонал он и принялся вертеть грифона так и этак, щупать ему живот, ребра и лапки и пристально осматривать оба набора когтей. – Тут прямо какое-то нашествие, всех одолели лягушки, – пояснил он. – Ко мне приходили, просили их вывести. Я спросил, чего от меня хотят – налить отравы в утиный пруд, что ли? Сказал, пусть сами морят этих тварей. Они же Фэрли, должны уметь. Однако так много лягушек – это и правда бедствие. Всюду лезут. Причем мне постоянно кажется, что они наполовину ненастоящие. Как будто неудачная шутка какого-то волшебника, я бы сказал. – Он открыл грифону клюв и заглянул в горло. – Судя по всему, у нас тут неплохой голос. Ну, сынок, давай-ка тебя перевернем.

Мистер Вастион поставил грифончика на лапки и развернул маленькие треугольные зачатки крыльев. Ощупал места, где они крепились к спине.

– Тут у нас предостаточно славных летательных мускулов, – прокряхтел он. – Нужно только подрасти и подучиться. Перья еще нарастут, и настоящая взрослая шкурка на задней части тоже. Пушок скоро облезет, сами увидите. А какие у вас, собственно, жалобы?

– Мы не знаем, чем его кормить, – пояснил Мур. – Молоко он не любит.

– Еще бы он его любил! – простонал мистер Вастион. – У него же передняя половина птичья. Смотрите.

Он ловко уложил грифона на бок, и тот не сопротивлялся и лежал себе мирно. Мур понял, что грифону по душе такое строгое обращение. Мистер Вастион провел рукой по клюву, а потом по лбу, прижав ушки, похожие на клочки шерсти.

– Вот, видите контуры? – прокряхтел он. – Лично мне больше всего напоминают скопу. Или скорее орлана. Великолепные птицы. Огромный размах крыльев. Из этого и исходите, только нарезайте корм помельче, а то как бы грифон не подавился. Орланы едят и рыбу, но кролики нравятся им еще больше. Легче поймать. Мне кажется, наш мальчик будет рад говяжьему фаршу. Но чтобы он рос здоровым, нужно подмешивать ему в фарш мелко нарезанные сырые овощи. Давайте я лучше покажу, как это делается. Подержите его, пожалуйста, минутку, леди Чант.

Милли положила обе руки на мирно разлегшегося грифончика:

– Ой, какой он худенький и слабенький!

Мистер Вастион испустил протяжный стон:

– Еще бы он не был худеньким и слабеньким! Он же только что вылупился. Все новорожденные такие. Тощие. Хлипкие. С мешками под глазами. Простите, я на секунду. Принесу ему корма для щенков.

И он вышел за дверь, утомленно подволакивая ноги – такая у него была походка.

Пока они ждали, на стол шлепнулась еще одна лягушка. Мур поднял ее и по примеру мистера Вастиона швырнул в окно. Тут на ноги ему плюхнулось что-то мягкое, и Мур обнаружил, что еще две лягушки, непонятно откуда взявшиеся, упали ему на ботинки. Внизу было темновато, и лягушки местами светились изнутри прозрачно-зеленым светом с красными прожилками. Мур понял, что догадка мистера Вастиона была совершенно верной. Эти лягушки были настоящие только отчасти. Тогда Мур нагнулся и взял обеих лягушек левой рукой – и тут-то мистер Вастион и прошаркал в кабинет. Грифончик вспрыгнул из-под рук Милли, широко разинул клюв и завопил: «Хнык, хнык, хнык!» – с таким волнением, что все испугались, не соскочил бы он со стола. Мур тут же отправил лягушек восвояси и бросился ловить грифончика.

– Вот и хорошо, – прокряхтел мистер Вастион. В руке у него была полная горсть сырого фарша пополам с тертой морковкой. Все смотрели, как он складывает пальцы над кормом так, чтобы получилось что-то вроде клюва. – Смотрите, ему нравится, – простонал он и отработанным движением затолкал в грифончика комок фарша. – Ну что, сумеете так же?

Грифончик все проглотил, пощелкал клювом и задушевно поглядел на мистера Вастиона:

– Хнык?

– Не все сразу, дружочек. Леди Чант отвезет тебя домой и там уже как следует покормит, – простонал мистер Вастион. – Если вас что-то будет тревожить, привозите его сюда.

С вас десять шиллингов шесть пенсов, леди Чант.

Они вернулись в машину, и Мур нес грифончика без одеяльца. Милли бросила одеяльце на заднее сиденье и сказала:

– Похоже, Мур, мы зря так волновались. Сырое мясо! Какое счастье, что он нам это сказал!

И она покатила в объезд деревенского пастбища, а потом по длинной подъездной дорожке к замку, а там не стала тормозить у парадного входа, а подъехала к двери кухни и остановилась.

Мур даже не ожидал, что их будет встречать такая толпа в кухне. Дворецкий мистер Фрэзер открыл им дверь. Главный повар мистер Стаббс вышел им навстречу в окружении поварят и с тревогой спросил, что же едят грифоны.

– Сырой фарш, – ответила Милли, – с тертой морковкой и, полагаю, с зеленью петрушки для освежения дыхания.

– Признаться, я так и думал, – сказал мистер Стаббс. – Эдди, принеси кроличий фарш. Джоан и Лори, потрите-ка нам морковки, а ты, Джимми, порежь петрушки. Полагаю, когда вы его накормите, вам захочется позавтракать. Берт, кофе и тосты.

Домоправительница миссис Веникс тоже подоспела и поспешила постелить на стол газету, чтобы Муру было куда уложить грифончика.

– Поставить тебе в комнату корзину? – спросила она Мура. – Я нашла хорошую, вместительную. И если не возражаешь, солнышко, я зачарую подстилку, пока мы не приучим его к туалету.

Когда принесли фарш, грифончик встал на шаткие ножки, завилял хвостиком-пружинкой и опять заверещал:

– Хнык!

Все столпились вокруг стола смотреть. Мур заметил рассыльного Джо, Мэри, Юфимию и еще двух горничных, нескольких лакеев, весь персонал кухни, мистера Фрэзера, миссис Веникс, почти всех волшебников из замка, Роджера, Дженет, Джулию, Ирэн, Джейсона и Мопсу, которая глядела на грифона с видом собственницы. Краем глаза Мур заметил даже Крестоманси – он высился в задних рядах толпы в фиолетовом халате и смотрел поверх голов.

– Не каждый день у нас появляется грифон, – сказала Милли. – Корми его сам, солнышко. Он же пришел в руки к тебе, не к кому-нибудь.

Мур набрал в кулак фарша, сложил пальцы клювиком и отправил ком в жадно распахнутую грифонью пасть.

– Уф, получилось! – забормотали все, когда грифончик сглотнул с довольным видом и поднял голову, требуя добавки.

– Хнык?

Тарелка фарша исчезла в мгновение ока. Мур едва успел перехватить кусочек тоста, как «хнык, хнык!» раздалось снова, уже громче, и мистеру Стаббсу пришлось принести еще мяса. Грифончик подчистил всю крольчатину, какая только нашлась в кладовой, потом проглотил фунт свиного фарша и завел свое «хнык» – хотел еще. Животик у него к этому времени стал круглый и тугой, как барабан.

– Мне кажется, хватит, – сказала Милли. – Не то ему станет нехорошо. Но пищи ему требуется много, это ясно.

– Я отправил мяснику заказ, мэм, – произнес мистер Стаббс. – Вижу, понадобится немало мяса. Если он хоть чем-то напоминает младенца, я бы сказал, что кормить его нужно раз в четыре часа.

– Спасите! – всполошился Мур. – Что, правда?

– Я в этом убежден, – вступил в разговор мистер Фрэзер, неожиданно оказавшийся завзятым знатоком и любителем птиц. – Птенец съедает в день столько корма, сколько весит сам, а то и больше. Взвесьте-ка его, мистер Стаббс. Вероятно, вам придется увеличить заказ.

Тогда принесли кухонные весы, и оказалось, что грифончик весит уже больше стоуна, точнее, шестнадцать фунтов. Взвешиваться он не желал. А желал он спать, лучше всего – на руках у Мура. Пока Мур нес грифончика наверх – тот с удовлетворенным видом положил клюв ему на плечо – в сопровождении бдительной Мопсы, мистер Стаббс складывал столбик цифр на обороте старого чека. Сумма оказалась так велика, что он отправил Джо в деревню к мяснику, чтобы удвоить предыдущий заказ.

Перед уходом Джо украдкой обменялся с Роджером тревожным взглядом.

– Я подожду, – сказал Роджер. – Честное слово.

– Иди уже, Джо Пинхоу! – крикнул мистер Стаббс. – Ах ты, лежебока!

Глава двенадцатая

Между тем Ульверскот переживал настоящее нашествие лягушек.

Такого никто никогда не видел. Лягушек были тысячи, а в тени становилось заметно, что они чуть светятся странным красновато-зеленым светом. Они пролезали повсюду. Тем утром на них наступали, спустив ноги с кровати, обнаруживали их в чайнике, когда хотели заварить чай. Из всех жителей деревни обрадовался этому поветрию один только Фундук. Он гонял лягушек по всему Дроковому коттеджу. Особенно ему нравилось загонять их в комнату Марианны. Там он убивал их на коврике у кровати.

Марианна подобрала странные маленькие черные останки. Погибшие лягушки словно бы съеживались, перерождались в какие-то сухие темные ошметки с дырочками. Они ненастоящие, подумала Марианна. От них исходил знакомый запах. Где же так по-особому пахло? Марианна вспомнила, что, когда она чуяла этот запах, рядом был Джо. Может быть, в тот день, когда они стащили чучело хорька? Нет. Раньше. Тогда, когда Бабка запустила в Фэрли своим колдовским разрядом.

Точно, подумала Марианна. Это Бабкины чары.

Она спустилась вниз и выбросила сухие ошметки в мусорное ведро.

– Пойду навещу Бабку, – сказала она маме.

– Она что, опять тебя вызвала?! – воскликнула мама. – Только ненадолго. Мне еще попадаются плесневелые баночки. Мы должны их прокипятить.

Хотя полоса невезения кончилась так же резко, как началась, последствия еще сказывались – плесень, незажившие порезы, растянутые щиколотки и к тому же эпидемия коклюша среди маленьких детей: судя по всему, это было последнее, что успели наделать чары. Из большинства домов, мимо которых Марианна проходила по пути в Лощину, доносился надсадный кашель. Зато у почты, как раз когда она с ней поравнялась, выгружали нужные кирпичи – красные.

На холмике над сломанной оградой стояла тетя Джой и надзирала над доставкой.

– Ну и что с того, что кирпичи мне привезли? – проворчала она при виде Марианны. – Больше-то ничего не добиться! Твой дядя Симеон, видите ли, страшно занят переделками в Лесной усадьбе! Все для той выскочки, которая говорит, будто она Пинхоу. Для нее он, значит, может работать на одной ноге, а для меня нет! Будто деньги у меня хуже, чем у нее!

Ей еще было что сказать на эту тему, однако Марианна только улыбнулась и прошла мимо. Как часто говаривал папа, стоит остановиться послушать тетю Джой, застрянешь на неделю, а она все не кончит ворчать.

Лягушки кишели на дороге до самой Лощины, а пруд перед домиком превратился в бурлящую, скачущую массу лягушек. Утки отчаялись там поплавать и надуто сидели на траве.

– Не понимаю, чем мы такое заслужили, – проговорила тетя Дина, когда открыла Марианне дверь. – Моисея, что ли, обидели? Заходи скорее. Она про тебя спрашивала.

Марианна двинулась в захламленную Бабкину гостиную, сердито печатая шаг.

– Бабка! – процедила она.

Бабка обратила к ней лицо – руины прежней Бабки – и торопливо заявила:

– Я слегка не в себе.

– А тогда нечего тебе колдовать! – рассвирепела Марианна. – Деревню заполонили лягушки!

Бабка покачала головой, как будто ее печалили чужие слабости:

– Куда только катится мир? Их тут быть не должно.

– А где они должны быть? – грозно поинтересовалась Марианна.

Бабка снова покачала головой:

– Не волнуйся. Не забивай себе голову, ты еще маленькая.

– Где? – процедила Марианна.

Бабка потупилась и разгладила свеженакрахмаленную юбку.

– Где?! – не отставала Марианна. – Ты куда-то наслала этих лягушек, да?

Бабка – очень-очень неохотно – прошептала:

– А не надо было Джеду Фэрли меня трогать.

– В Хельм-сент-Мэри? – спросила Марианна.

Бабка кивнула.

– И вообще всюду. Фэрли расселились по всем деревням в округе. Как они называются, я забыла. Память у меня, Марианна, уже не та, что прежде. Ты должна меня понять.

– А я понимаю, – сказала Марианна. – Ты наслала лягушек в Хельм-сент-Мэри, у самого замка Крестоманси, так что в замке уж точно должны заметить, и разозлила Фэрли до того, что они наслали на нас порчу и отправили всех лягушек обратно сюда. Как тебе не стыдно, Бабка!

– А это все Джед Фэрли, – заявила Бабка. – Затаился и думает, будто я его не достану. А еще они все время шпионят за мной, шныряют и шпионят! Марианна, это не я. Это Эдгар и Лестер. Я им не велела этого делать.

– Ты прекрасно знаешь, что ни Эдгар, ни Лестер никогда ни на кого не нашлют лягушек! – сказала Марианна. – Бабка, мне от тебя тошно!

– Это была самозащита! – возразила Бабка.

– Ничего подобного, так не защищаются!

Марианна выскочила из комнаты, хлопнув дверью, и прошагала, печатая шаг, через лягушек, по дороге и мимо штабеля новеньких кирпичей. Она в жизни не чувствовала себя такой злой и такой храброй – и с этим чувством промчалась по Дроковому проезду и ворвалась в сарайчик за Дроковым коттеджем. Там папа с дядей Ричардом пилили доски, стараясь при этом не покромсать лягушек пополам.

– Лягушек наделала Бабка! – сообщила им Марианна.

– Ой, ладно тебе, Марианна, – отозвался папа. – Бабка никогда бы так не поступила!

– А вот и поступила! Взяла и сделала! – выпалила Марианна. – Она наслала их на Хельм-сент-Мэри, а Фэрли отправили их обратно сюда и еще наслали порчу, потому что Бабка их разозлила! Папа, по-моему, у нас в разгаре самая настоящая война с Фэрли, а мы об этом даже не подозреваем!

Папа рассмеялся:

– Марианна, Фэрли – не пещерные люди! Эти лягушки – просто чья-то неудачная шутка, сразу видно, что они наколдованы, иначе бы не светились. Беги, Марианна, не забивай себе голову этой ерундой.

Что бы Марианна ни говорила после этого, папа только смеялся и не желал ей верить. Тогда она пошла в дом и попыталась втолковать все маме.

– Ну право слово, Марианна! – воскликнула мама – она стояла в облаках пара и держала в руках чайник, обмотав ручку полотенцем. – Да, я допускаю, что Бабка сейчас совсем с катушек съехала, но Фэрли – люди благоразумные. В делах нашей округи мы с ними даже сотрудничаем. Подбери лучше волосы и помоги мне, а про этих разнесчастных лягушек просто забудь раз и навсегда!

Остаток дня Марианна только и делала, что кипятила чайники. Ее одолевали одновременно и злость, и одиночество, непонятно как уживавшиеся. Нечего было и рассчитывать, что Бабка возьмет и отзовет лягушек. Марианна понимала, что ей нужно убедить кого-то в своей правоте, пока Фэрли не рассвирепели и не наделали самой настоящей беды, но мама с папой, похоже, решили прятать голову в песок. Иногда у Марианны возникало искушение прикусить язык, молчать о Бабке, а там пусть будет что будет – сами виноваты. Но ведь она приняла решение храбро стоять на своем и понимала, что сдаваться нельзя. Тогда Марианна задумалась, кто мог бы ей поверить. Кто-то, кому было бы по силам остановить Бабку и объясниться с Фэрли. Никто, кроме дяди Чарльза, ей на ум не приходил, а дядя Чарльз с дядей Симеоном делали ремонт в Лесной усадьбе. «Поговорю с ним, когда вернется с работы, – постановила Марианна. – Потому что лично мне кажется, что дело неотложное».

К полудню от лягушек уже настолько спасу не было, что дядя Ричард принял меры. Он запряг в тележку ослицу Долли и нагрузил туда мешки и жестянки. Потом созвал двоюродных братьев Марианны – всех десятерых – и отправился с этим маленьким отрядом в обход по домам собирать лягушек. Повсюду им совали целые пучки и охапки копошащихся тварей. А если в доме жили старички и старушки или кого-то одолевал коклюш, мальчики сами входили туда и вываливали лягушек из чайниц, выгребали из кухонных шкафов и унитазов, вытряхивали из туфель, а остальные гонялись за ними по садам. Мальчишки резво выбегали из домов с шевелящимися квакающими мешками и сгружали их в тележку. Потом переходили в следующий дом. В доме преподобного Пинхоу они изловили две сотни лягушек, а в церкви еще в два раза больше. Хуже дело обстояло только в Лощине.

– И понятно почему, – заявил дядя Ричард, не желавший слышать ни одного дурного слова о Бабке. – Там же пруд.

Когда тележка оказалась доверху нагружена набитыми мешками и квакающими жестянками, а повсюду, где только хватало глаз, не было видно ни одной лягушки, мальчики отвели Долли по Дроковому проезду к реке и вывалили лягушек туда. От того, что произошло потом, дядя Ричард только чесал в затылке. Очутившись в текучей воде, все лягушки до единой словно бы растворились, исчезли без следа. Двоюродные долго не могли прийти в себя.

– Ну, говорят, текучая вода рассеивает чары, – сказал дядя Ричард маме и Марианне, когда зашел в Дроковый коттедж выпить чашечку чаю после трудов праведных. – Просто раньше я в это не верил. Растворились в такую черную пену. С ума сойти.

Тут Марианна огляделась и обнаружила, что Фундук опять пропал.

– Да чтоб его! – взвыла она и помчалась к столу – повертеть нож.

Нож еще вертелся и даже не думал останавливаться, когда в парадную дверь постучали.

– Марианна, посмотри, кто там! – крикнула мама, которая как раз заваривала чай.

Марианна открыла. И остолбенела. На пороге стояла очень высокая тощая женщина с корзинкой. У нее были прямые волосы и плоская грудь, а платье на ней было такого скучнейшего пыльного цвета, какого Марианна и не видела никогда. Лицо у нее было узкое и суровое. Она буравила Марианну взглядом – точь-в-точь учительница перед тем, как поймать на ошибке.

Не успела Марианна спросить, чем она может служить этой незнакомке, как женщина заявила:

– Джейн Джеймс. Из Лесной усадьбы. Понимаю, что это не лучший способ завязать знакомство, однако известно ли вам, что ваш кот ходит сквозь стены? Он сидел у меня в кухне и ел рыбу, предназначенную на ужин мистеру Адамсу. Все двери заперты. Единственное объяснение. Не знаю, как вы удержите его в доме.

– И я не знаю, – проговорила Марианна. Она посмотрела в угрюмое лицо и обнаружила, что в нем полным-полно скрытого юмора. Как видно, Джейн Джеймс происходящее сильно потешало. – Прошу прощения, – добавила Марианна. – Я сейчас же приду и заберу его.

– Не нужно, – сказала Джейн Джеймс. Открыла свою корзину и вывалила оттуда Фундука на коврик, будто пудинг. – Счастлива познакомиться, – сообщила она и удалилась.

– Чтоб меня приподняло и шлепнуло! – проговорил дядя Ричард, когда Марианна затворила дверь. – Ну и способности у этой женщины, как я погляжу!

– Нечего удивляться, что нам не удавалось удержать кота в доме! – сказала мама и поставила чайник на стол.

Фундук сидел на коврике у двери и свирепо глядел на Марианну. Марианна ответила ему тем же. «Когда Джейн Джеймс сказала, что Фундук ходит сквозь стены, все, значит, поверили, а мне про Бабку верить не желают!» – подумала она.

– Эх ты! – сказала Марианна. – Ничем не лучше Бабки! А ничего обиднее, по-моему, и быть не может!

* * *

А тем временем в замке Мур пытался свыкнуться с тем, что теперь ему приходилось каждые четыре часа кормить грифончика, а точнее, обычно проходило всего три с половиной часа, когда грифончик просыпался – живот у него снова был плоский-плоский – и заводил свое «хнык-хнык»: требовал пищи. Вот и теперь Мур в очередной раз тащил грифончика в кухню, чувствуя, что тот стал куда тяжелее, чем когда только что вылупился, и тут его на лестнице перехватила Джулия.

– Можно, я тебе помогу его кормить? – спросила она. – Такой лапочка! Дженет тоже хотела бы помогать.

Мур понял, что это именно то, что нужно.

И поспешно заговорил:

– Давай тогда устроим вахты по кормлению. Вы будете кормить его днем, а по ночам все-таки нужно дежурить мне.

Вскоре он с удивлением обнаружил, что помогать кормить грифона готовы очень многие. Вызвались и миссис Веникс, и мистер Стаббс, и Юфимия. Милли тоже захотела – она сказала, что у нее к грифону личный интерес. И Ирэн тоже уговаривала его допустить ее к кормлению грифона в те часы, когда она не ездила в Ульверскот надзирать над ремонтом в Лесной усадьбе.

Поначалу Мур считал своим долгом стоять над душой у очередного кормившего с таким же видом собственника, как и Мопса. Он понимал, что, когда он рядом, грифончику веселее. Но потом грифончик привык, что комки фарша ему в клюв сует кто попало, и тогда Мур вздохнул с облегчением (и чуточку виновато) и поехал покататься на Саламине. Вскоре ему уже приходилось кормить грифончика только по ночам.

Каждый вечер он относил в свою комнату две большие миски фарша, накрытые крышками, под заклятиями стасиса, чтобы фарш не испортился. К третьей ночи он уже, можно сказать, привык, что его сначала в полночь, а потом в четыре часа утра будит грифонье «хнык, хнык, хнык!». Если Мур от этого не просыпался, его расталкивала Мопса – она настойчиво тыкала ему в лицо холодным носом и тяжело топталась на животе.

А вот к чему он никак не мог привыкнуть – так это к тому, как ему потом весь день хотелось спать.

На третью ночь Мопса, как всегда, разбудила его в полночь.

– Ну хорошо, я знаю, знаю! – пробормотал Мур, перекатившись подальше от носа и лап Мопсы. – Иду.

Он сел и включил свет.

К его удивлению, грифон по-прежнему крепко спал, свернувшись в корзинке и пристроив желтый клюв на бортике, и только тихонько посвистывал. Однако кто-то стучал в большое окно. Точь-в-точь как в том странном сне. «Я знаю, кто это!» – подумал Мур. Вылез из кровати и открыл окно.

На него снова уставились вниз головой, но на сей раз это был человек.

– Помоги, а? – напряженным голосом проговорил он. – Тут дождь идет.

Поскольку человек был перевернутый, у Мура ушла секунда-другая на то, чтобы понять, что перед ним лицо рассыльного Джо.

– Ты как туда попал? – спросил Мур.

– Мы сделали летательный аппарат, – сообщил Джо, – но что-то не заладилось. Он рухнул к тебе на крышу. Роджер тоже там, наверху, его чуток зажало.

«Ой, мамочки! – подумал Мур. – Так вот что они мастерили в сарайчике!»

– Хорошо, – сказал он. – Давай лучше я спущу тебя сюда. Выбирайся.

Наскоро сотворив смесь из левитации и телекинеза, Мур сумел стянуть Джо с крыши и, согнув в три погибели, протащить в окно. К сожалению, сломанный летательный аппарат при этом тоже сдвинулся с места. Когда Джо тяжко шлепнулся к Муру на ковер, сверху донесся протяжный прерывистый скрежет, как будто что-то съезжало по крыше рывками, а потом послышался панический вопль Роджера. Мур еле-еле успел подхватить Роджера, когда тот пролетал мимо окна, и при помощи левитации тоже втащить его внутрь.

– Спасибо! – выдохнул Роджер.

Оба стояли у окна, бледные, запыхавшиеся, все в мелких переливчатых брызгах от дождя. Мур был уверен, что сейчас они прокрадутся к себе в постели, но не тут-то было – они тут же устроили бурное совещание.

Джо сказал:

– Так как ты считаешь, где мы промахнулись? Думаешь, все от дождя?

– Нет. Я думаю, мы неправильно сделали проводку на чучеле орла, – ответил Роджер.

– Ну, тогда, наверное, придется все с самого начала переделывать, – огорчился Джо.

– Нет-нет, – замотал головой Роджер. – Главное мы сделали правильно, это точно. Просто нужно кое-что получше настроить.

«Спятили», – подумал Мур. Он вытянул шею и поглядел на обломки у них за спиной. Обломки висели за окном и с каждой секундой все сильнее намокали. Насколько Мур мог судить, это было много-много переплетенных между собой деталей столов и стульев, в которые была всунута трехногая табуретка, а в самой середине потерянно болталось вверх ногами перемазанное чучело беркута. Из беркута во все стороны тянулись провода и торчало несколько пучков мокрых трав.

– Я принадлежу замку Крестоманси, – печально заметил беркут.

На все замковое имущество были наложены особые чары, чтобы любая вещь так и говорила, если ее отнесут больше чем на несколько футов за стены замка.

– Откуда у вас орел? – спросил Мур.

– Валялся на чердаке, – ответил Роджер. – Для начала надо заизолировать одуванчиковые семена.

– Может, лучше возьмем кипрей? – предложил Джо.

Тут проснулся грифон. И не стал вопить, требуя еды, а с интересом уставился на промокших мальчишек и обломки летательного аппарата. Мопса села на постель Мура и тоже уставилась на них, но с неодобрением.

– Нельзя, чтобы это все тут болталось, – сказал Мур.

– Это-то понятно, – отмахнулся Роджер. – А можно взять и те и те семена.

– Заодно и велосипеды слегка ускорим, – кивнул Джо.

– Жутко неудобно, что приходится работать по ночам, чтобы никто не заметил, – сказал Роджер. – Мур, мы пошли вниз, в сад. Можешь левитировать аппарат к нам, когда мы свистнем? Только смотри осторожно, а то он еще сильнее поломается.

– Да, наверное, смогу, – сказал Мур.

Джо опустился на одно колено и потрепал грифона, будто собаку.

– Ой, какой мягонький! – воскликнул он. – Весь в пушку. Где же я такого уже видел? Пушок-то потом облезет. По-моему, он сейчас развалится на куски. Какая-то деталь зацепилась за шпиль.

Мур прыснул. Если бы он был Крестоманси, то обязательно спросил бы: «Деталь грифона зацепилась за шпиль?!»

– Ладно, – кивнул он. – Тогда я сначала приподниму его, чтобы снять со шпиля, а потом опущу вниз. А вы давайте-ка бегите вниз, пока его никто не заметил.

Авиаторы поспешили удалиться, слегка прихрамывая. Грифон разинул клюв.

– Ой, только ничего не говори, я сам понимаю! – взмолился Мур.

Тихий свист из сада донесся далеко не сразу – Мур успел плотно накормить грифона. Тогда Мур отставил миску и высунулся в окно, чтобы спустить обломки.

– Я принадлежу замку Крестоманси, – печально вымолвил беркут.

– Знаю, – отозвался Мур. – Но ничем помочь не могу, это трудно.

Обломки летательного аппарата застряли на крыше. Муру пришлось осторожно разобрать его на части, а потом спускать их вниз по одной. Для чего они были, эти части, Мур не имел ни малейшего представления. Просто плавно снимал их с крыши и опускал в сад. Потом до него снова донесся тихий свист и хор слабых голосков: «Я принадлежу замку Крестоманси!» – и Муру стало ясно, что все детали благополучно спущены вниз и лежат под кедрами. А деревянный перестук, перемежавшийся время от времени нежным дзыньканьем, показал, что авиаторы тащат свое изобретение прочь, невзирая на протесты и уверения отдельных деталей, что их похитили из замка Крестоманси.

– Спятили, – сказал Мур Мопсе и грифону. – Совсем спятили.

И лег обратно в постель.

Больше грифон той ночью его не будил.

А утром выбрался из корзинки и растолкал Мура, нежно потыкавшись в него клювом. Мур открыл глаза и обнаружил, что смотрит в желтые глазищи грифона, заинтересованные и приветливые.

– Ой, какой ты славный! – воскликнул Мур, не успев ничего подумать.

А потом ему стало совестно: он понял, что Саламин точно будет ревновать. Но с этим ничего нельзя было поделать. Мур одевался, а грифон между тем ковылял по комнате и изучал все имущество Мура. Было видно, что за ночь он опять вырос. На шее и на смешных зачатках крыльев проросли темные перья.

– А он не слишком быстро растет? – испуганно спросил Мур у Милли, когда доставил грифона в кухню.

Речи о том, чтобы тащить его на руках, уже не было – грифончик стал ужасно тяжелый. Чтобы спуститься, им приходилось то ковылять, то левитировать, а то и хлопать крыльями, зато грифон был явно горд, что все-таки добрался до места.

Милли поджала губы и пристально осмотрела грифона.

– Не следует забывать, – проговорила она, – что грифоны – существа глубоко волшебные, а этот, судя по всему, много лет провел в яйце, окутанный чарами стасиса. Мне кажется, он наверстывает упущенное. Интересно, какого размера он будет, когда окончательно вырастет…

Мур надеялся, что примерно с Саламина, не крупнее. А если больше, будет очень неудобно. Он уже хотел это сказать, но тут Милли добавила:

– Мур, я беспокоюсь за Роджера. У него сегодня такой усталый вид.

– Э-э… – выдавил Мур. – Может быть, он всю ночь читал?

– Наверняка, – кивнула Милли. – Когда я к нему заглянула, у него в постели было шесть книг, все из других миров. И все о летательных аппаратах. Очень надеюсь, что он не наделает глупостей.

– Не наделает, – успокоил ее Мур, поскольку точно знал, что Роджер глупостей уже наделал.

Он оставил Милли нагружать грифона фаршем и пошел почистить стойло Саламина – и своими колдовскими методами управился очень быстро. Пока Мур чистил самого Саламина, жалея, что для этого колдовских методов нет, появился Джосс Каллоу.

– Сегодня у меня выходной, – сказал Джосс. – Хочешь покататься – давай сейчас, до завтрака.

– Да, спасибо! – обрадовался Мур.

Он вывел Саламина во двор и оседлал – и Саламин, как всегда, так буйно гарцевал, тянул поводья и прыгал от радости, что долго не давал Муру сесть в седло и, собственно, поехать, а потом вдруг замер как вкопанный и вскинул голову. Мур оглянулся – и увидел, что к ним с энтузиазмом ковыляет грифон. Мур только и мог, что беспомощно смотреть на него. Он не представлял себе, что делать.

Саламин тоже смотрел на грифона, задрав нос. Это было понятно. Грифон был вялый, тощий, какой-то недоделанный. Ходить он толком еще не научился – никак не мог уловить суть. Переваливался с боку на бок, скреб длинными розовыми когтями по брусчатке, вилял хвостиком-пружинкой. Муру было понятно: грифон ужасно гордится, что нашел его.

– Он же совсем малыш, – с мольбой шепнул он Саламину.

Когда грифон подошел поближе, Саламин отпрыгнул назад на всех четырех ногах и зафыркал. Грифон остановился. Он задрал голову и посмотрел на Саламина. Клюв раскрылся, словно в немом восхищении. Грифон заурчал и потянулся к Саламину. И тут Саламин, к великому облегчению и изумлению Мура, опустил точеную голову и ткнулся носом в грифоний клюв. От восторга грифон так и замолотил крылышками. Он заворковал, и Мур готов был дать слово, что по бокам его клюва наметилась улыбка. Однако Муру пришлось вмешаться, потому что грифон неуклюже поднял переднюю лапу и явно хотел дружески почесать Саламину нос, а это ничего хорошего не сулило.

– Ну все, хорошенького понемножку. Вы друг другу явно понравились. Вот и хорошо, – сказал Мур. – А ты-то как сюда попал?

К нему через двор уже бежала Милли:

– Ой, я всего на минутку отвернулась, когда миссис Веникс пришла спросить насчет полотенец! А он улизнул. Иди сюда, грифончик, иди скорее к Милли!.. Ой, Мур, ну почему мы его до сих пор никак не назвали?!

– Кларч, – сказал грифон.

– Новый звук, – заметила Милли. – Не знаю, что это значит, грифончик, все равно иди-ка в дом.

– Нет, постойте, – сказал Мур. – По-моему, его так зовут. Грифон, тебя зовут Кларч?

Грифон повернул к нему морду. На ней явно расплылась улыбка.

– Кларч! – радостно воскликнул он.

– Мистер Вастион говорил, что они сами себя называют, – вспомнила Милли, – но я и не думала, что они прямо разговаривают! Ну что же, Кларч, это действует в обе стороны. Можешь говорить – значит все понимаешь. Сейчас же вернись со мной в дом и доешь завтрак! Сейчас же!

Грифон пискнул что-то вроде: «Йеп» – и послушно последовал за Милли в кухню.

«Ну-ну», – подумал Мур.

Джосс, который все это время стоял с совершенно огорошенным видом, проговорил:

– Это существо… Оно откуда взялось?

– Мне дала его яйцо одна девочка, ее зовут Марианна, – ответил Мур.

– Так это Марианна?! – поразился Джосс. – Марианна Пинхоу?

Мур кивнул.

Джосс протянул с сомнением:

– Наверное, она в каком-то смысле имеет право… Ты все-таки постарайся, чтобы он не попался на глаза мистеру Фэрли. Он будет в бешенстве.

Мур не вполне понимал, почему зрелище маленького грифончика вызовет у мистера Фэрли такое раздражение, но Джосс наверняка знал, что говорит. И вообще мистера Фэрли, похоже, раздражало все на свете.

Глава тринадцатая

Марианне все-таки удалось перехватить дядю Чарльза, когда он шел из Лесной усадьбы домой, но он и слушать не захотел, что Бабка сделала что-то не так. Только засмеялся и сказал:

– Лапа, вырастешь – поймешь. Никто из нас, Пинхоу, на такое не способен. Мы ведь с Фэрли сотрудничаем, не что-нибудь.

Казалось бы, лишнее доказательство, что никто Марианне не поверит – но она тем не менее не оставила попыток убедить хоть кого-нибудь, что с Бабкой дело плохо. В следующие несколько дней почти все, с кем она заговаривала, отмахивались: «Бабка на такое не способна!» – и отказывались это обсуждать. Дядя Артур ограничился тем, что погладил Марианну по голове и вручил ей пакет кошачьих погрызушек для Фундука.

– Она была мне хорошей матерью и хорошей Бабкой для всех нас, – проговорил он. – Ты просто не застала ее в расцвете сил.

Марианна задумалась об этом. Да, пожалуй, мать семерых сыновей должна быть хорошей матерью, но Марианна все равно пошла к маме уточнить.

– Хорошая мать? – всплеснула руками мама. – Кто тебе сказал?! Когда я была как ты сейчас, мама с подругами собирала старую одежду для твоего папы и его братьев, а то они бы в лохмотьях бегали! Мама говорила, мальчики так боялись Бабку, что даже не говорили ей, когда одежда становилась им мала!

– А Бабка что, сама не замечала, как они одеты? – удивилась Марианна.

– По мне, так не замечала, – фыркнула мама. – Поручила папе приглядывать за младшими, и все.

С другой стороны, справедливости ради отметила про себя Марианна, мама Бабку не любит и никогда не любила. А дядя Артур точно не кривил душой, когда говорил о своей матери.

В каком-то смысле дядя Артур был совсем как папа – тоже видел в людях только хорошее. Когда папа отзывался о Бабке с любовью и уважением, мама только фыркала и говорила, что он «переписывает историю». Так где же истина? Где-то посередине? Марианна вздохнула. Ничего не попишешь: похоже, никто, даже мама, не поверит, что Бабка устроила Фэрли нашествие лягушек или…

Марианна в это время шла к себе наверх писать роман про принцессу Ирэн, но тут замерла на месте.

«Ой, какой кошмар! – подумала она. – А если это были не только лягушки?!»

Она повернулась и сбежала по лестнице обратно вниз.

– Я быстро в Лощину и обратно! – крикнула она маме и помчалась поговорить с тетей Диной.

Пробегая мимо почты, она с радостью отметила, что несколько рабочих дяди Симеона уже чинят разрушенную ограду. Работали они с той обманчивой медлительностью, которая отличает тех, кто при строительстве приколдовывает, так что ограда была уже по пояс. А это наверняка означало, что ремонт в Лесной усадьбе скоро закончится – хотя шел он с той же обманчивой колдовской неторопливостью.

«А вот и еще одно доказательство, что никто не поверит ни единому дурному слову о Бабке», – подумала Марианна. Ведь это Бабка разломала ограду почты. А все относятся к этому как к несчастному случаю или как к Божьей воле.

Ей даже пришло в голову, что стоит зайти на почту. Тетя Джой ей поверила бы. Но тетя Джой видела в людях только худшее. А главное – самой тете Джой никто не поверит. Марианна зашагала по дороге в Лощину. Кое-где по обочинам еще скакали колдовские лягушки. Всех не переловишь.

Когда Марианна сказала тете Дине, что пришла поговорить с ней, а не с Бабкой, по всему квадратному голубоглазому лицу тети Дины разлилось удивление. Однако она тут же повела Марианну в крохотную темную кухоньку, где весь стол был заставлен свежевыпеченными кексиками, остывающими на плетеных проволочных подставках. Тетя Дина отодвинула подставки в сторону, велела Марианне не стесняться и есть кексики сколько хочет и сварила им по чашечке кофе.

– Ну, золотко, что случилось?

Марианна все продумала и решила подойти к делу очень деликатно. Она втянула носом чудесный аромат свежевыпеченных кексов и спросила:

– А много ли Бабка колдует в последнее время?

Тетя Дина оторопела и несколько встревожилась:

– А почему ты спрашиваешь, золотко?

– Понимаете, – ответила Марианна, – судя по всему, мне придется стать следующей Бабкой. А я еще маловато знаю.

Это была истинная правда, а вот дальше Марианне пришлось кривить душой. И вот что она сказала – чуть-чуть торопливее обычного:

– Как вы думаете, сможет ли она сейчас давать мне уроки – если учесть, что она пока еще немножко не в себе? В состоянии ли она заниматься нашим ремеслом? Часто ли ошибается?

– Хорошее ты дело задумала, – кивнула тетя Дина. – Только, золотко, вряд ли она хоть на что-то способна. Ты лучше папу попроси тебя поучить. Бабка в последнее время просто сидит – и все. Ну, иногда что-то бормочет.

– Ой, только не говорите, что она по-прежнему клевещет на Фэрли! – ловко извернулась Марианна.

– Ну, ты же сама слышала, – сказала тетя Дина. – Да, положа руку на сердце, ей случается сболтнуть лишнего, но она же не всерьез, дай ей бог здоровья!

– Неужели она просто сидит и больше ничего? – спросила Марианна, старательно изображая огорчение.

Тетя Дина с улыбкой покачала головой:

– Ничего. Сидит себе, играет с чем-нибудь, как маленькая. Позавчера вот взяла ягоду шиповника и чихотной травы и несколько часов их теребила, пока они не развалились на мелкие кусочки.

«Ужас! Вот откуда у всех сыпь, раздражение, насморк!» – подумала Марианна.

– А в последнее время, – продолжала тетя Дина, – постоянно просит воды. Я видела, как она переливает ее из стакана в стакан и улыбается…

«А это зачем? – перепугалась Марианна. – Тоже наверняка чары, раз она улыбается!»

– А иногда подмешивает к воде золу, – рассказывала тетя Дина, – и тогда вода становится грязная, и я ее отбираю…

«Значит, это отчасти заклятие скверны», – подумала Марианна.

– Ой, а вот позавчера… – Тут тетя Дина понизила голос, поскольку пришлось опозориться. – Представляешь, она поймала блоху! Как мне было стыдно! Муравьев-то пусть ловит, раз ей нравится, но блоха! Я же стараюсь содержать Бабку в чистоте, а она мне: «Смотри, Дина, блоха!» – и показывает! Я говорю, дайте раздавлю, но она и сама справилась.

«Значит, она устроила еще нашествие муравьев и нашествие блох! – подумала Марианна. – Ничего себе – прямо под носом у тети Дины! Бедные Фэрли! Еще бы они после этого не наслали на нас порчу!» И, набравшись наглости – не очень-то просто говорить подобные слова взрослой тетушке, – Марианна спросила:

– А вам не кажется, тетя Дина, что все это такие чары?

«Особенно вода, – подумала Марианна. – Если она еще и воду им отравила, это настоящая подлость!»

– Ну что ты, золотко, конечно нет, – ответила тетя Дина с доброй улыбкой. – Просто ей надо как-то себя занять, дай ей бог здоровья.

А наше ремесло – это у нее уже в прошлом.

Марианна втянула в себя побольше воздуха с ароматом кексиков и храбро сказала:

– А по-моему, нет.

Тетя Дина засмеялась:

– Я же знаю, что в прошлом. Не забивай себе голову, Марианна, пусть папа тебя поучит.

А мы с Исааком будем ухаживать за бабушкой на совесть, не волнуйся.

Ага, вот еще один человек, который видит в Бабке только хорошее, печально подумала Марианна, встала и собралась уходить. Прямо как заколдованные.

– Не надо меня провожать. Спасибо за кофе, – сказала она тете Дине.

Она зашагала прямо к выходу, не слушая Бабкиного голоса, визжащего из-за двери гостиной:

– Это ты, Марианна?

Похоже, Бабка всегда знала, когда Марианна появляется в Лощине.

– Нет, не я! – прошипела Марианна сквозь стиснутые зубы.

Шагая прочь по проезду между живых изгородей, в которых шуршало и квакало, Марианна думала о Бабкиных чарах и отчаянно жалела, что не знает, как их развеять. Чары-то наверняка сильные. Даже если бы она не представляла себе, насколько сильные, достаточно вспомнить волшебный заряд, которым Бабка запустила в Фэрли. И вообще это был не просто заряд. Конечно, Бабка хотела прогнать Фэрли, но не только – заряд был еще и для того, чтобы они поверили, что Бабка чиста, ни в чем не повинна и полностью в своем уме. Плести сложные чары Бабка была мастерица.

– Ой! – громко воскликнула Марианна и даже приостановилась.

Точно! Конечно, Бабка всех заколдовала! Она же не хочет, чтобы ей мешали мстить Фэрли и обвиняли, когда Фэрли нанесут ответный удар. Вот она и заколдовала всех Пинхоу в деревне до единого, чтобы все думали о ней только хорошее. Только Марианна никак не могла взять в толк, почему ее саму чары не берут.

Впрочем, не берут, да не совсем. Марианна медленно двинулась дальше, вспоминая тот день, когда они перевозили Бабку из Лесной усадьбы. Марианне тогда показалось, что, если Бабка взяла и вросла в кровать, это совершенно здравый поступок, пусть и немного досадный для окружающих, а если Бабка решила отправить кухонный стол гоняться за Долли и разнесла ограду почты, так это тоже вполне можно понять. А теперь Марианна вспоминала все это и понимала, что Бабка вела себя просто кошмарно. Видимо, в тот день Бабка щедро поливала чарами всех подряд.

Однако строить чары она, скорее всего, начала даже раньше – еще когда пугала полтергейстом бедных сиделок. И никто из дядюшек и тетушек ни словом ее не упрекнул, – с другой стороны, они вообще почти никогда ни в чем не упрекают Бабку, что бы она ни вытворяла…

У Марианны от изумления брови поползли вверх: она вдруг поняла, что Бабка, похоже, практикует эти чары всю ее, Марианны, жизнь. Бабку никто никогда ни в чем не упрекал.

А стоило бы бросить один взгляд на Фэрли, чтобы сообразить, что так быть не должно. Все Фэрли беспрекословно подчинялись старому мистеру Фэрли, поскольку он был их Дед, но вечно бурчали, что он упрямый самодур, – и мало кто любил его по-настоящему. А Пинхоу относились к Бабке так, словно она была дивным явлением природы, вроде апрельского дождика, который сулит хороший урожай, и по поводу дождя еще можно было поворчать, а по поводу Бабки – нет.

И все равно Марианне было непонятно, почему Бабкины чары действуют на нее слабее, чем на остальных. Должно быть, дело в том, что мама вечно отпускает колкости в Бабкин адрес, хотя на саму маму чары все-таки действуют. Например, мама не желает помогать Марианне разбираться с Бабкой. Марианна в отчаянии подумала, что, наверное, в этом деле ей ни на кого нельзя рассчитывать. Потом ей пришло в голову, что чары, скорее всего, распространяются только на тех, кто живет поблизости, в Ульверскоте. А Пинхоу жили и в других местах, за границами деревни. К кому же обратиться?

Первым делом она, конечно, подумала про дедушку Эдгара: до него было ближе всего. Дедушка Эдгар и его жена бабушка Сью жили милях в двух от Ульверскота по дороге на Хельм-сент-Мэри. Дедушка Эдгар, конечно, не захочет слышать ничего дурного о Бабке, так что на него рассчитывать не стоит. Он же, в конце концов, ее брат. Зато стоит рассчитывать на бабушку Сью, решила Марианна, хорошенько все взвесив. По маминым рассказам выходило, что бабушка Сью из богатой семьи по ту сторону от Хоптона, так что есть надежда, что у нее кругозор пошире, чем у местных, и уж наверняка бабушка Сью не считает Бабку такой уж безупречной: ведь ее едва не раздавило насмерть, когда зажало между Бабкиной кроватью и дверным косяком. Мама до сих пор носит бабушке Сью баночки своего особого бальзама от синяков.

– Хочешь, я отнесу бабушке Сью еще баночку твоего бальзама? – спросила Марианна маму, как только вернулась в Дроковый коттедж.

– Ой, спасибо! – обрадовалась мама. – У меня тут хлопот полон рот – ты себе не представляешь, сколько нужно микстуры от коклюша! Говорят, у малютки Николь очень тяжелый случай. Ночью прямо задыхалась, бедняжечка!

Марианна сняла фартук и пошла вывести велосипед из сарая. Там ей первым делом бросилась в глаза мамина новенькая метла. Марианна стояла и пожирала ее глазами – ей ужасно хотелось взять метлу вместо велосипеда. Древко было беленькое и свеженькое, а прутья – густые, упругие, розоватые. С первого взгляда было понятно, как замечательно будет летать эта метла. Но маме это не понравится, к тому же бабушка Сью наверняка отнесется к Марианне благосклоннее, если она приедет на велосипеде, как все нормальные люди. Марианна вздохнула и выкатила велосипед.

Ощущение было странное. В последний раз Марианна садилась на велосипед, когда ехала в школу и рядом катил Джо. Джо исправно провожал Марианну в школу для девочек, однако Марианна не стала бы ручаться, что после этого он всегда ездит в школу для мальчиков. Джо был не большой поклонник школы.

«Вот кто поверит про Бабку – Джо!!!» – осенило Марианну. Он отзывался о Бабке похуже мамы. И уж точно чары на него не распространялись – он же в десяти милях отсюда, в замке. Какая светлая мысль! Но сначала все-таки бабушка Сью.

Когда мама вынесла на крыльцо баночку бальзама, велосипед, похоже, натолкнул и ее на мысли о школе.

– Напомни мне, что надо попросить дедушку Лестера подбросить нас в Хоптон. – Она поставила баночку бальзама в корзинку на руле Марианниного велосипеда. – На этой неделе надо выбраться купить тебе школьную форму. Ведь в понедельник уже начало занятий! Представления не имею, как мне купить форму Джо, он же работает… А ведь он за лето на добрый фут вымахал!

От всего этого Марианна катила по дороге в гору с неприятным чувством, что время поджимает. Начнется школа – и у нее не будет ни минутки свободной. Нужно как можно скорее убедить кого-то про Бабку, думала она, привстав на педалях, чтобы преодолеть крутой подъем у церкви.

Пыхтя от натуги, она краем глаза заметила преподобного Пинхоу. Он стоял в церковном дворе у одной из могил и беседовал с каким-то высоким джентльменом благородной наружности. Джентльмен был Марианне незнаком, что странно. Незнакомцев деревенские Пинхоу не жаловали. Но тут Марианне пришлось отвлечься – впереди показались два мебельных фургона с надписью «Пикфорд и Паллебрас». Каждый фургон был запряжен парой серых, оба кучера щелкали кнутами и кричали – им нужно было заложить крутой поворот и въехать в ворота Лесной усадьбы. Видимо, Йелдемы уже въезжали в новый дом.

Поравнявшись с воротами, Марианна оперлась одной ногой о землю и сказала себе, что не просто остановилась поглазеть из любопытства – ей нужно отдышаться, – и стала смотреть, как грузчики в зеленых суконных передниках спрыгивают с фургонов и открывают задние створки. В одном фургоне, том, что ей было лучше видно, громоздилась очень красивая мебель, сразу понятно – лондонская. Марианна глядела на мягкие стулья со стегаными круглыми спинками, обитые темно-зеленым плюшем, на сервант, при виде которого папа восхищенно склонил бы голову набок. Добротная старинная работа, так и слышала Марианна папин голос, прекрасная инкрустация.

«Она унаследовала все это от Люка Пинхоу, – подумала Марианна. И тут до нее окончательно дошло, что Ирэн на самом деле тоже Пинхоу. – И она возвращается в родовое гнездо и будет тут жить! – Марианна вскочила на велосипед. – Вот и хорошо!»

Она покатила мимо последних домиков, потом вдоль обочин потянулись живые изгороди, и дорога свернула. И тут Марианне навстречу выехали шесть велосипедисток – шесть девочек. Завидев Марианну, они остановились и поставили свои велосипеды поперек дороги на манер рыбьего скелета, перегородив путь. Переднюю Марианна узнала – это была Марго Фэрли, а следом за ней стояла ее двоюродная сестра Норма. Остальных Марианна по именам не знала, но все они тоже были Фэрли и, наверное, лучшие подружки, потому что у них были одинаковые прически – гладко-гладко зализанные назад волосы с одной тоненькой косичкой, свисавшей на щеку.

«Ой, мамочки», – подумала Марианна.

До нее донесся то ли запах, то ли не запах – в общем, она почуяла, что у каждой из девочек в корзинке на руле лежат какие-то чары.

– Смотрите-ка, кто это! Служаночка Бабки Пинхоу! – осклабилась Марго Фэрли.

– В Хельм собралась, опять будешь порчу на нас наводить? – поинтересовалась Норма.

– Нет, – ответила Марианна. – Я в жизни ни на кого порчу не наводила.

Тут все шесть девочек разразились издевательским хохотом.

– Да ну? – делано изумилась Марго Фэрли. – Ах, прости, я ошиблась. То есть лягушки, блохи и вши – это все не вы, не Пинхоу?

– И сыпь, и грипп, и коклюш – тоже, наверное, не вы? – подхватила Норма.

Тут вступили и остальные – они закричали:

– И муравьев в кладовые наслали не вы?

– А глину в стираное белье?

– А почему тогда Бабку Нору всю раздуло?

И еще:

– Значит, это не вашими стараниями Доротея свалилась в пруд? Так мы и поверили!

Марианна вся обмякла на велосипеде. «Боже мой, – подумала она, – Бабка и вправду времени не теряла!»

– Честное слово, мы тут ни при чем, – сказала она. – Понимаете, наша Бабка повредилась в уме…

– Да что ты говоришь? – протянула Марго.

– Нечего оправдываться! – прошипела Норма.

– Ей хватило ума затопить все дома Фэрли водой по колено! – воскликнула Марго. – Все наши дома от Апхельма до Боубриджа! Не чьи-нибудь, заметь, а только дома Фэрли! Должна сказать, наша Бабка Нора вне себя!

– Вот только несварения желудка ваша Бабка на нас пока не наслала, – ухмыльнулась Норма. – Небось ты именно его нам и везешь!

Марианна понимала, что они имеют полное право злиться. И начала было:

– Послушайте, мне очень стыдно…

Это было зря. Впрочем, что бы она сейчас ни сказала, было бы зря, это она прекрасно понимала.

– Бей ее! – крикнула Марго.

И все девочки соскочили с велосипедов и набросились на Марианну.

Ее пинали и колошматили, ей драли волосы – ужасно больно. Она попыталась защититься – изо всех сил боднула Марго, – но потом запуталась в велосипедах, споткнулась, грохнулась, и все девочки снова принялись бить, колотить и царапать ее, где только могли дотянуться. Колдовские мешочки попадали из корзинок, их нещадно топтали. По всей дороге от изгороди до изгороди вилась густая белая пыль. Все от нее чихали, но от злости не обращали внимания. Марианна молотила куда попало и кулаками, и колдовством, но девчонок Фэрли это только раззадоривало. В итоге Марианна сжалась на дороге, прикрывшись собственным велосипедом, а Марго прыгала на нем.

– Давай-давай! – кричали остальные девочки. – Дави ее! Убей ее!!!

– Эй, эй, эй! – послышался громкий голос Джосса Каллоу, подъехавшего с другой стороны. – Девочки, сейчас же прекратите! Слышите?

Все виновато обернулись и уставились на Джосса Каллоу, а тот решительно прислонил свой велосипед к изгороди. Марианна выбралась из-под покореженного велосипеда. Волосы упали ей на лицо, она чувствовала, как распухают губы.

– Из-за чего сыр-бор? – спросил Джосс. – А?

– Это все она! – Марго показала на Марианну. – Мерзкая маленькая гнусь!

– Да-да, только поглядите, что она со мной сделала! – Норма подняла руку и показала разорванный рукав.

– И велосипед мне поломала! – вступила еще одна девочка. – Вот поганка!

Джосса они все знали, поскольку в Хельме-сент-Мэри жила его матушка. И он их знал. И остался глух к их горестям.

– Надо же, как странно, – проговорил он. – Как ни увижу вас, девчонки, вы всегда затеваете какую-нибудь пакость. Меня учили в школе, что вшестером на одного нападают только трусы. Катите-ка по домам.

– Нет, у нас тут дела, – начала Норма, но тут же с досадой осеклась – она увидела у себя под ногами раздавленный колдовской мешочек. – Только посмотрите, что она натворила!

– Ваши здешние дела меня не волнуют, – отрезал Джосс. – По домам.

– А кто вы такой, чтобы нами командовать? – грубо спросила Марго.

– Я тут не шутки шучу, – сказал Джосс.

Он кивнул всем девочкам по очереди – и с каждым кивком волосы у очередной девочки вставали на голове торчком. Резинки и заколки посыпались на дорогу. Одинаковые прически в мгновение ока превратились в длинные метелки, направленные в небо, а косички вытянулись вбок, подрагивая, будто усики у насекомых.

Девочки похватались за головы. Кто-то завизжал.

– Как я пойду домой в таком виде? – взвыла Норма.

– Над нами смеяться будут! – пронзительно завопила Марго.

Она схватила обеими руками по пучку фамильных густых, как у всех Фэрли, волос и попыталась пригнуть к плечам. Волосы вырвались из ее пальцев и пружинисто выпрямились обратно.

– Да, – кивнул Джосс. – Все встречные и поперечные животики надорвут, глядя на вас. И поделом. Все станет как было, когда вы ступите на порог собственного дома – не раньше. А теперь марш.

Девочки надулись, разобрали поваленные велосипеды и оседлали их, ворча и жалуясь друг дружке, что у всех поотрывались задние крылья. А Норма, перекрывая лязг и дребезжание, поинтересовалась:

– А почему он с ее волосами ничего не сделал?

И когда они тронулись с места и покатили по дороге – длинноголовые и, что греха таить, придурковатые на вид, – Марго громко ответила:

– Да потому что он полукровка, наполовину Пинхоу, вот почему!

Она хотела, чтобы Джосс ее услышал, – и он услышал. И ему это не понравилось. И когда Марианна сказала: «Джосс, они рассердились, потому что Бабка наслала на Фэрли порчу», он только крякнул.

– Марианна, я тут не собираюсь обвинения выслушивать, – сказал он. – Из-за чего у вас вышла ссора, мне без разницы. Велосипед я тебе починю, и хватит с тебя.

Он поднял с земли Марианнин велосипед и несколькими отработанными поворотами и тычками – и равным количеством метких колдовских зарядов – выпрямил погнутую раму и покореженные педали и сделал так, чтобы колеса снова стали круглые. От слез у Марианны все плыло перед глазами, и фигура Джосса, который надевал на место цепь, казалась перекошенной. «Ну, Бабка! Как она основательно поработала! – думала Марианна. – Никто и слову моему не верит!»

– На, держи. – Джосс подтолкнул к ней починенный велосипед. – А теперь езжай куда ехала, покажись доктору – не нравится мне твое лицо – и больше не связывайся с этими Фэрли. – Он взялся за собственный велосипед, проворно перекинул ногу через седло и укатил в деревню, не успела Марианна сообразить, что сказать.

Она немного постояла на дороге и тихонько поплакала – и всей душой презирала себя за этот плач. Потом совладала с собой и пригляделась к растоптанным лопнувшим мешочкам и белому порошку, который высыпался из них и лежал теперь полосами по всей дороге и припудрил изгороди по обе стороны. Эти девочки везли какое-то сильное средство, чтобы наслать на Пинхоу очень серьезную порчу. У Марианны противно заломило спину, и она поняла, что это какая-то очередная хворь. К счастью, чары были такие сильные, что тот, кто отправил девочек, поступил предусмотрительно – колдовство начало бы действовать, только если бы кто-то произнес нужное слово, – но Марианне было понятно, что оставлять его тут нельзя. Нужное слово случайно может произнести кто угодно и когда угодно.

Марианна со вздохом положила велосипед и задумалась, как же теперь быть. Мама в таких вещах разбиралась гораздо лучше Марианны.

Пожалуй, есть одно средство. Марианна нечасто к нему прибегала, потому что мама очень испугалась, когда обнаружила, что Марианна так может.

Марианна втянула в грудь побольше воздуха и призвала огонь – очень осторожно и нежно. Она призвала его только на поверхность дороги и на самые кончики листьев. На всякий случай – вдруг этого не хватит – она наказала огню выжечь весь порошок до крупинки, куда бы его ни занесло.

Ответом ей были голубые язычки пламени, они мерцали на дюйм над дорогой, травянистыми обочинами и живой изгородью. И тут же в огне заплясали, шипя и потрескивая, крошечные белые искорки. Потом порошок занялся и сгорел, урча, будто дурно воспитанная собака, – и слышать это было очень отрадно. Шесть мешочков взлетели в воздух, издали шесть тихих «пуфф», изрыгнули шесть огненных шаров, скорее зеленых, чем синих, и рассыпались дождем белых искр. Прямо как фейерверк, подумала Марианна, если не считать сильного запаха драконьей крови. Когда Марианна отозвала огонь, не осталось ни крошки порошка и ни следа мешочков.

– Хорошо, – сказала Марианна и покатила дальше.

Должно быть, когда она подъехала к дому дедушки Эдгара, вид у нее был устрашающий – рот распух, лицо исцарапано, волосы дико торчат во все стороны. Коленки и одна рука тоже были в царапинах. Когда бабушка Сью открыла ей дверь, то испуганно вскрикнула:

– Какой ужас! Солнышко, ты что, упала с велосипеда?

Бабушка Сью была вся такая чистенькая, накрахмаленная, собранная и глядела с таким сочувствием, что Марианна неожиданно для себя снова расплакалась. Протянула бабушке Сью баночку с бальзамом и проговорила:

– К сожалению, она, кажется, треснула.

– Ничего страшного, ничего страшного!

У меня еще осталось, – сказала бабушка Сью. – Входи скорее, дай погляжу на ссадины.

Она провела Марианну в свою чистенькую, опрятную кухню – вокруг вертелись пять разномастных собак дедушки Эдгара, и все они шумно радовались Марианне, – усадила Марианну на табуретку и промыла ей лицо и колени маминым травяным обеззараживающим средством.

– Кошмар! – проговорила она. – Как же это, такая большая девочка – и не знаешь, какие чары наложить, чтобы не свалиться с велосипеда?

– Я не свалилась, – всхлипнула Марианна. – Девочки Фэрли…

– Что ты говоришь? Ты же только что сама сказала, что упала с велосипеда! – заявила бабушка Сью.

И не успела Марианна ничего объяснить, как она уже поставила перед ней стакан молока и тарелку миндального печенья.

Миндальное печенье у бабушки Сью всегда было великолепное – коричневое и хрустящее снаружи и мягкое, тающее на языке и белое внутри. Надкусив первое печенье, Марианна обнаружила, что у нее шатается зуб. Чтобы приколдовать его на место, ей пришлось очень сильно сосредоточиться на целую минуту. А потом не было уже никакой надежды втолковать бабушке Сью, что нет, она не падала с велосипеда и что это бабушка Сью предположила, что Марианна упала.

Тут Марианне стало совершенно очевидно, что слушать ее бабушка Сью не собирается. Однако она все же сделала попытку достучаться до нее.

– На меня напали шесть девочек Фэрли, – раздельно проговорила она, когда зуб надежно прирос. – Они сказали мне, что Бабка насылала на них порчу. У них были лягушки, вши и муравьи в кладовых, а теперь еще и коклюш, как у нас.

Бабушка Сью скривилась от отвращения. Оправила обеими руками нарядную накрахмаленную юбку и проговорила:

– Каких только суеверий не ходит среди деревенских девчонок! Меня это не устает поражать с тех самых пор, как я переехала в Ульверскот. Сами не умеют поддерживать чистоту в домах – а Фэрли, солнышко, не самое чистоплотное семейство, – а потом обвиняют других в нашем ремесле! На подобную низость никто не пойдет – а уж твоя бедная бабушка и подавно! Она же едва ходит – так говорила мне Дина.

Марианна уже поняла, что это бессмысленная затея, но все же сказала:

– Бабушка Сью, Бабка сидит и колдует. По мелочи, очень хитро, чтобы тетя Дина не заметила. В последний раз она наслала порчу на воду.

– И что? Устроила потоп? – звонко и недоверчиво поинтересовалась бабушка Сью.

– Вот именно, – кивнула Марианна. – Во всех их домах. И еще глины им навалила в стираное белье.

Бабушка Сью засмеялась:

– Право слово, солнышко, ты легковерная, как Фэрли! Так или иначе, коклюш – это просто обычная эпидемия. Он сейчас во всем графстве. Эдгар говорит, случаи заболевания регистрируют везде, от Боубриджа до Хоптона.

Распространяется концентрическими кольцами, как это обычно бывает с порчей, если кто-нибудь не разрушит чары, подумала Марианна.

Но говорить не стала. В этом не было смысла, а Марианна и так устала, ее трясло после пережитого, все тело болело. Она тихо и вежливо сидела на табуретке и слушала, как бабушка Сью рассуждает обо всем том, о чем обычно рассуждает бабушка Сью.

Сначала – двое сыновей бабушки Сью, Дамион и Рафаил. Ими бабушка Сью очень гордится. Оба в Боубридже, прекрасно устроились. Дамион – бухгалтер, Рафаил – аукционист. Жаль, что оба так рано облысели, однако в роду у бабушки Сью все рано лысеют, а это всегда передается по женской линии, не так ли?

Далее – собаки. Мистер Вастион полагает, что они очень уж растолстели и им нужно больше двигаться. Однако, вопросила бабушка Сью, кто же будет их как следует выгуливать, если Эдгар постоянно занят, а мальчики разъехались из дома? У бабушки Сью хватает работы по хозяйству.

Затем – дом. Бабушка Сью хочет переклеить обои. Дом просто прелесть, и бабушка Сью очень благодарна Бабке за то, что та отдала его им после смерти Деда. Бабка такая щедрая. Она отдала дяде Артуру «Герб Пинхоу», дяде Седрику – ферму, а Исааку – землю в Лощине под аренду. Но, честно говоря, Марианна, дом почти такой же запущенный, как и Лесная усадьба.

Марианна оглядела светлую, пустую кухню, где все под рукой и нет ничего лишнего, и в очередной раз не поняла, почему бабушка Сью так считает. А еще она впервые задумалась, точно ли Бабка имела право распоряжаться всем этим имуществом и раздавать его. Если после Деда все унаследовал папа, раздавать тоже должен был папа. Надо спросить у мамы, подумала Марианна.

Бабушка Сью тем временем говорила, что постоянно просит дядю Чарльза выделить время на ремонт дома. Но у дяди Чарльза всегда находятся дела поважнее. А никого другого бабушка Сью нанимать не хочет, поскольку дядя Чарльз применяет в работе наше ремесло, потому-то у него и получается быстрее и аккуратнее, чем у всех в графстве. А теперь он взялся делать ремонт в Лесной усадьбе. Почему это какая-то приезжая, пусть даже и урожденная Пинхоу, претендует на время дяди Чарльза?!

Тут Марианна поняла, что с нее довольно. Она не желала слушать, как бабушка Сью кротко журит дядю Чарльза и прекрасную принцессу Ирэн. Она поднялась, вежливо поблагодарила бабушку Сью и сказала, что ей уже пора.

* * *

Между тем Джосс Каллоу прибыл в «Герб Пинхоу», готовый отчитаться перед папой Марианны. Когда он ставил велосипед во дворе, весь перед его рубашки вдруг вспыхнул синим пламенем, которое шипело, трещало и рассыпало белые искры. Пламя юркнуло под подошвы ботинок и даже лизнуло, скворча, переднее колесо велосипеда. Джосс бросился сбивать пламя, но оно и само тут же погасло.

– А вот это вы, девочки, зря, – пробормотал Джосс, решивший, естественно, что это месть Марго Фэрли и ее подружек.

Но он тут же забыл о происшествии и двинулся в курительную, где его уже поджидал Гарри Пинхоу, а в окошко просунулся Артур Пинхоу.

– Понятия не имею, что нынче затеял Старший, – сказал Джосс после того, как уютно расположился с пивом и маринованными яйцами. – Чем-то очень занят, а чем – не знаю. Они там вытащили в библиотеке все старые карты и документы, и прямо чувствуется, как они над ними колдуют, а больше я вам ничего сказать не могу.

– Может, у Джо спросить? – предложил папа Джо, пыхая трубкой: в такие минуты он разрешал себе побаловаться трубочкой.

– Пардон мой французский, но толку от твоего Джо ни шиша, – проговорил Джосс. – Его никогда нет на месте. Не знаю, на что он тратит время, но не я один жалуюсь. Мистер Фрэзер вчера едва не взорвался, когда Джо опять пропал. И мистер Стаббс тоже хотел его убить: ему надо было забрать у мясника заказ, а Джо как сквозь землю провалился.

Гарри Пинхоу и Артур, приходившийся Джо дядей, переглянулись и понуро пожали плечами. От Джо никто не ждал ничего хорошего.

– А, вот кстати вспомнилось, – сказал Джосс. – Юный Мур Чант – ну, вы его знаете, Эрик, у которого девять жизней, – умудрился вывести из яйца адское чудище. Грифона, кажется. Утром его видел. Сначала даже не понял, что это такое. Сплошной пух да лапищи, но у него крылья и клюв, вот я и решил, что это грифон.

Дядя Артур покачал головой:

– Нехорошо. Совсем нехорошо. Нельзя, чтобы эти твари разгуливали на свободе.

– Раз он живет в замке, ничего тут не поделаешь, – заметил Гарри Пинхоу, мирно попыхивая трубочкой. – Придется подождать, когда он окажется на воле, и там уж его изловить.

– А когда я спросил юного Эрика, откуда у него яйцо, он ответил, что его дала ему твоя Марианна, – добавил Джосс.

– Что?! – Гарри Пинхоу от изумления даже трубку на пол уронил. Нагнулся за ней, весь побагровев, и проговорил: – Это яйцо хранилось себе на чердаке. И должно было там храниться до второго пришествия. Я сам над ним поработал. Не понимаю, какая муха укусила Марианну. Сначала бегает и всем рассказывает, что бедная Бабка насылает на Фэрли порчу, потом еще и это!

– Она и мне говорила про Бабку, – сказал Джосс. – Подралась из-за этого с девчонками Фэрли – вот только что, на дороге на Хельм.

– Ну, дождется она у меня! – проговорил Гарри. Лицо у него было по-прежнему ярко-красное. – Ну, я ей задам!

* * *

А Марианна, ни о чем не подозревая, примерно в ту же минуту катила себе мимо «Герба Пинхоу». У подножия спуска она притормозила, оперлась на одну ногу и вытаращила глаза. Возле дома, где жила Николь, стояло, урча и подрагивая, дорогущее такси из Апхельма. Как раз когда Марианна остановилась, из дома выскочил папа Николь, который должен был работать на починке почтовой ограды, с Николь, завернутой в кучу одеял, на руках и запрыгнул с ней в такси. Марианне даже издалека было слышно, как дышит Николь – захлебываясь, натужно, с присвистом.

– Везут в больницу в Хоптон, – сказала старая мисс Каллоу, которая тоже стояла и смотрела. – Доктора сказали, если не отвезти ее в больницу, она умрет.

Из дома выскочила мама Николь в самой нарядной шляпке и с отчаянием и страхом на лице, на бегу она отдавала распоряжения старшей дочери. Мама Николь тоже забралась в такси, и машина тут же рванула с места – Марианна никогда не видела, чтобы машины так быстро ездили.

Марианна ехала в Дроковый коттедж и опять чуть не плакала. Может, коклюш наслали и Фэрли, но спровоцировала их все равно Бабка. Пока Марианна заводила велосипед в сарай, у нее созрело решение еще раз как следует поговорить с мамой.

Однако это мигом вылетело у Марианны из головы, когда она вошла в заднюю дверь, – а в переднюю тут же ворвался папа, красный, разъяренный, и стал на нее кричать. Начал он с фразы: «Да как ты могла отдать яйцо?!», а потом сообщил, что Марианна не оправдала надежд еще почище Джо, после чего, не оставив от ее самооценки камня на камне, с позором отправил Марианну в ее комнату.

Марианна сидела там в обнимку с Фундуком и изо всех сил старалась сдержать слезы, которые струйками текли у нее по щекам и капали на Фундука.

– А я ведь просто хотела быть храброй и правдивой, – жаловалась она Фундуку. – Неужели так бывает со всеми, кто стоит за правду? Почему мне никто не верит?

Ей было ясно, что надо обязательно поговорить с Джо. Похоже, на всем белом свете он один станет ее слушать.

Глава четырнадцатая

В тот день грифончик очень оживился. А еще он отрастил на голове нелепый пучок перьев вроде неряшливой кички.

– Полагаю, будущий гребень, – сказал Крестоманси, когда Дженет спросила его, что это такое. – Мне думается, он есть у всех грифонов.

Похоже, Кларч интересовал Крестоманси не меньше, чем всех остальных. Когда Дженет, Джулия и Мур еще сидели за завтраком, Крестоманси пришел в классную комнату – в халате, расшитом наряднее обычного, – и опустился на колени, чтобы подробно осмотреть Кларча.

– Ускоренное развитие, – сказал он Кларчу. – Сколько в тебе, оказывается, волшебства… Ты много лет просидел в яйце, а теперь, сдается мне, наверстываешь упущенное. Не перестарайся, старина. Кстати, где Роджер?

Муру было известно, что он уже в сарайчике вместе с Джо. Роджер схватил гренок и убежал, жуя на ходу: ему не терпелось отремонтировать летательный аппарат. Однако он не сказал, что намерен заниматься именно этим. Мур прикусил язык и предоставил Дженет и Джулии рассказывать Крестоманси, что они представления не имеют, куда подевался Роджер. К счастью, Крестоманси, похоже, это совершенно устроило.

Едва Крестоманси выплыл за дверь, Кларч предложил всем устроить веселую возню. Мур так и не разобрался, как Кларч это делает, но вскоре все четверо уже носились в бешеные догонялки, катались по полу и скакали по стульям и дивану. Именно тогда они обнаружили, что грифоны умеют смеяться. Когда Джулия поймала Кларча, повалила и защекотала, он разразился мелким трескучим хихиканьем, а когда Мур и Дженет гонялись за ним по дивану, протяжно ухал от смеха. Потом Дженет прыгнула на него, и Кларч метнулся в сторону. Длинные когти на передних лапах зацепились за ковер и выдрали из него три широкие полосы.

– Ой-ой! – сказали все, в том числе и Кларч.

– Только поглядите, что натворило это создание! – огорчилась горничная Мэри, когда пришла убирать со стола после завтрака. – Вот что бывает, когда держишь в доме дикого зверя!

Мур виновато понурился и зарастил дыры на ковре. Потом они с Джулией и Дженет взяли из шкафа три мяча и резиновое кольцо и вывели Кларча в сад от греха подальше. Стоило им ступить на просторную зеленую лужайку, как со всех сторон показались садовники и поспешили к ним.

– Ой, не разрешат они нам играть! – проговорила Дженет.

Однако оказалось, что дело не в этом. Все хотели поглядеть на Кларча.

– Нам о нем все уши прожужжали, – сказали садовники. – Ну и диковинный же зверь! А с ним можно поиграть?

Джулия объяснила, что именно ради этого они и вышли, и тогда садовник-подмастерье сбегал за футбольным мячом.

Кларч так и набросился на новую игрушку. Впился всеми шестью когтями на передних лапах. Мяч зашипел и сдулся. Кларч и садовник-подмастерье впали в такое отчаяние, что Мур подобрал мяч и, как следует подумав, сумел починить его, надуть и сделать на будущее грифоноустойчивым.

Потом все, в том числе главный садовник, затеяли игру, которую Дженет назвала «кларчбол». Правила были довольно расплывчатые: в основном все должны были бегать туда-сюда, а Кларч скакал, катался и сбивал остальных игроков с ног. Было так весело, что даже Джо и Роджер и те выбрались из своего сарайчика и немного поиграли вместе со всеми. Игра прекратилась, только когда Кларч вдруг замер, ссутулился и повалился на бок посреди лужайки.

– Он умер! – ужаснулась Джулия. – Говорил нам папа – во всем избегать излишеств!

Все ринулись к Кларчу – вдруг так и есть?! – но когда они подбежали, выяснилось, что глаза у Кларча закрыты и он ровно дышит.

– Спит! – с облегчением воскликнул Мур.

– Мы забыли, что он на самом деле совсем маленький, – сказала Дженет.

Садовники уложили Кларча в тачку и откатили к кухонной двери. За все это время Кларч даже не пошелохнулся. Они закатили его внутрь и поставили в кладовой, где он и спал, пока мистер Стаббс не приготовил ему обед. Тут Кларч проснулся – однако, открыв клюв, не завел свое хныканье, а сказал: «Сам!» – и попытался поесть фарша самостоятельно.

– А ты и правда делаешь успехи, – заметила Милли, глядя на грифона с обожанием. – Такими темпами, Мур, тебе скоро можно будет перестать кормить его по ночам.

Мур на это очень надеялся. Он почти все время клевал носом и понимал, что не сможет сидеть на уроках, когда начнется учебный год.

Каникулы и в самом деле подходили к концу. Тем же вечером в замок вернулся домашний учитель Майкл Сондерс, словоохотливый и любопытный, как всегда. За ужином он каждый раз столько болтал, что не давал вставить ни слова даже Джейсону, не говоря уже обо всех остальных. Джейсон хотел всем рассказать о ремонте в Лесной усадьбе, зато Майкл Сондерс побывал в мирах Восьмой серии – отпускал на волю молодого дракончика, которого вырастил, – и его история была длиннее.

– В конце концов пришлось отправить несчастную тварь в Восемь-Ж, – рассказывал он. – Сначала мы попробовали мир Б из восьмой серии, его родину, но он только дрожал и ныл, что замерзнет насмерть. В Восемь-А еще холоднее, поэтому мы побывали в В, Г и Д, и в В ему показалось сыро, в Г – пусто, а когда мы попали в Д, шел снег. Мир Е я просто пропустил. Там больше народу, а мне было ясно, что дракона так и подмывает сожрать с полдюжины человек. Вот мы и перебрались в Ж, и там ему тоже не понравилось. Тут до меня стало доходить: эта скотина так избалована, что подавай ему тропики, на меньшее он не согласен. Но в мире Ж есть экваториальные леса, туда-то я и отправил дракона. Климат его вполне устроил, однако самостоятельно добывать себе пропитание он отказался. Только и твердил: «Давай ты». Я немного подумал, потом поставил западню и поймал ему крупного зверя – в этой серии таких зовут люмпенами, – а когда дракон принялся за еду, бросил его и ушел. Когда проголодается снова, будет охотиться сам, никуда не денется.

Тут Майкл Сондерс обратил внимание на то, какими глазами смотрят на него Роджер, Джулия, Дженет и Мур. И рассмеялся:

– Не бойтесь, до следующего понедельника я не собираюсь давать вам никаких уроков. Мне надо отдохнуть. Нянчить дракона-подростка – не шутки, я теперь как выжатый лимон.

С точки зрения Мура, нянчить грифона-младенца было ничуть не лучше. Перед сном он накормил Кларча поплотнее и заснул, всерьез надеясь, что Кларч проспит до утра. Казалось бы, вполне обоснованная надежда. Когда Мур выключал свет, Кларч лежал в своей корзинке на спине, выкатив тугой круглый животик, и храпел, словно полный улей пчел.

Но нет же. Около часу ночи Мура разбудила Мопса – тыкалась носом и скреблась лапами. Когда он со стоном включил свет, оказалось, что Кларч, снова тощий как жердь, стоит на задних лапах и заглядывает Муру в лицо.

– Ням-ням, – печально сказал он Муру.

– Хорошо. – Мур вздохнул и поднялся.

Это была трудная и грязная работа. Кларч требовал, чтобы ему разрешили есть самому. Задача Мура состояла в том, чтобы подхватывать выпадавшие из клюва куски и складывать их обратно в миску Кларча, чтобы Кларч снова их разбросал. Мур в тридцатый раз сонно отскребал фарш с ковра – и тут услышал резкий стук в окно. А потом глухой удар.

«Интересно, что теперь сотворили Роджер и Джо со своим летательным аппаратом? – подумал Мур. – Спятили. Окончательно спятили!»

И пошел открывать окно.

В комнату со свистом влетела метла, на которой боком, по-дамски, сидела Марианна. Мур отскочил в сторону и вытаращил глаза. При виде Мура Марианна испуганно вскрикнула, соскочила с метлы и с размаху села на ковер.

– Ой, прости, пожалуйста! Я думала, это чердак!

Мур поймал метлу, а то она норовила вылететь обратно за окно.

– На самом деле это комната в башне, – сказал он и запер окно, чтобы метла не сбежала.

– У тебя горел свет, вот я и решила, что это Джо! – оправдывалась Марианна. – А на каком чердаке тогда поселили Джо? Он мой брат, мне надо с ним поговорить.

– Джо отвели маленькую комнату внизу, возле кухни, – ответил Мур.

– Как – внизу? – оторопела Марианна.

Мур кивнул.

– А я думала, слуг всегда селят на чердаках, – сказала она. – Вот прямо надо спускаться до самого низа?

Мур опять кивнул. Он уже совсем проснулся – и был потрясен тем, какая Марианна бледная и несчастная. Одна щека у нее была в синяках, губу пересекала большая ссадина – больно, наверное! – как будто девочку недавно избили.

– Значит, чтобы добраться до Джо, мне нужно спускаться мимо всех-всех ваших колдунов и волшебников? – уныло уточнила Марианна.

– К сожалению, так и есть, – сказал Мур.

– Да у меня, наверное, храбрости не хватит, – проговорила она. – Ой, мамочки, ну почему у меня в последнее время все выходит наперекосяк?!

Мур понял, что сейчас гостья заплачет. Он видел, как она изо всех сил сдерживает слезы, и не представлял себе, что сказать. К счастью, именно в этот момент Кларч доел свой фарш – то есть все, что лежало в миске, – и на заплетающихся лапах потопал через комнату посмотреть, почему новый человек сидит на полу и огорчается. Марианна изумленно уставилась на него – и изумилась еще сильнее, когда Кларч зацепился передним когтем за ковер и шлепнулся клювом вниз у ее колен.

– Ой, я думала, ты пес! А ты совсем не пес…

Марианна подсунула руки под морду Кларча и помогла ему подняться на ноги. Потом помогла отцепить коготь от ковра.

– У тебя клюв, – сказала она, – и, кажется, крылья растут.

– Он грифон, – объяснил Мур, радуясь возможности сменить тему. – Его зовут Кларч. Он вылупился из яйца, которое ты мне дала.

– Значит, это и вправду было яйцо! – Марианна забыла о своих бедах – по крайней мере, настолько, чтобы привстать на колени и погладить Кларча по мягкой пушистой шерстке. – Я подумала, может, это яйцо оказалось у нас, потому что на гербе Пинхоу тоже грифон. И еще единорог. Их нарисовал на вывеске гостиницы мой дядя Чарльз – в молодости. Между прочим, для того чтобы стать похожим на нашего грифона, тебе еще расти и расти, – сказала Марианна Кларчу. – Для начала хотя бы перья нужны.

– Уже! – обиделся Кларч.

На это Марианна сказала – совсем как Милли:

– Я и не думала, что они разговаривают!

– Учусь, – заявил Кларч.

– Получается, не зря я отдала яйцо, – понурилась Марианна. – Вряд ли ты сумел бы вылупиться там, где оно хранилось. – Она подняла голову, посмотрела на Мура, и по распухшей стороне лица потекла слезинка. – За то, что я отдала тебе яйцо, мне страшно влетело, – сказала Марианна. – И за то, что я старалась поступать, как ты советовал, и говорить правду. Ты ведь мне говорил – будь увереннее в себе и все такое… А теперь со мной никто в Ульверскоте не разговаривает!

Мур почувствовал, как на него медленно наползает ответственность, сопровождаемая угрызениями совести.

– Я это и себе тоже говорил, – признался он. – Что ты из-за меня натворила?

Марианна вскинула лицо и сжала расцарапанные губы, чтобы снова не заплакать. Но потом все равно разрыдалась.

– Вот зараза! – всхлипывала она. – Терпеть не могу плакать! Ты ни в чем не виноват, и я тоже. Это все Бабка! Просто мне никто не верит, когда я говорю, что это она. Понимаешь, Бабка повредилась в уме и насылает на Фэрли лягушек и вшей и все такое прочее, пачкает им стираное белье и затопляет дома. Поэтому Фэрли жутко разозлились. И тогда уже они наслали на нас невезение и коклюш. Мою дальнюю родственницу Николь увезли в больницу с коклюшем и говорят, что она умрет! А Бабка еще наслала на всех чары, чтобы ее в этом никто не обвинял!

Тут Марианна разрыдалась всерьез, и Мур колдовством призвал ей целую кипу своих собственных носовых платков из комода.

– Ой, спасибо! – всхлипнула Марианна и прижала к мокрому лицу сразу три, не меньше. А потом описала драку с девочками Фэрли и как она уничтожила белый порошок. – Я, конечно, сглупила, – рыдала она, – но это было очень сильное зелье, с ним же надо было что-то делать! А Джосс Каллоу рассказал папе, что мы подрались, и папа накричал на меня за то, что я обидела Фэрли, а я же их не обижала! Я рассказала папе про порошок, который они везли к нам, и он вечером сходил туда посмотреть, а там же ничего нет, я ведь сама все сожгла, и он вернулся и еще раз накричал на меня за то, что я раздуваю ссору с Фэрли…

– А что это был за порошок? – спросил Мур.

– Какая-то тяжелая болезнь с язвами и волдырями. – Марианна шмыгнула носом. – Может, оспа…

«Ой!» – подумал Мур. Он не очень хорошо разбирался в болезнях, но про эту знал. Если и выживешь, останешься уродом на всю жизнь. Эти девчонки Фэрли не шутили.

– Как же они не боялись сами заразиться?

– Наверное, наслали бы какие-нибудь защитные чары, – ответила Марианна. – Но эти чары не помешали бы болезни распространиться на все графство и выкосить кучу людей, которые Фэрли вообще ничего плохого не сделали. Ой, я не знаю, как с этим быть! Вот и хочу спросить Джо, может, он придумает, как остановить Бабку или хотя бы снять чары, которые она на всех наслала. Я хочу, чтобы мне хоть кто-нибудь поверил!

Мур подумал про Джо. В целом этот парень вызывал у него уважение. Джо был голова. Может быть, Марианна правильно думает, что Джо знает, как поступить, вот только… вот только у него этот безумный летательный аппарат. Джо сейчас в облаках витает, причем буквально.

– Джо сейчас очень занят, – сказал Мур. – Но я тебе верю. Моя сестра была ведьма и тоже сорвалась с катушек, совсем как твоя Бабка. Хочешь, я пойду расскажу Крестоманси?

Марианна вскинула голову и посмотрела на него в полном ужасе. Кларч взвизгнул – она судорожно сжала пальцы, захватив клок его пуха.

– Прости, пожалуйста! – выдохнула Марианна и выпустила Кларча. – Нет! Нет, только Старшему не говори! Прошу тебя, не говори! Они все с ума сойдут, если узнают! Пинхоу, Фэрли, Каллоу – все-все! Ты не понимаешь, мы все от него прячемся, чтобы он не вздумал нами командовать!

– Вот оно что, я и не знал, – оторопел Мур.

С его точки зрения, это было довольно-таки глупо. Подобного рода трудности Крестоманси преодолевал более или менее одним щелчком пальцев.

– Он никем не командует, если только люди не применяют волшебство во вред.

– А мы как раз и применяем, – возразила Марианна. – Бабка уж точно, по крайней мере. Придумай что-нибудь другое.

Мур стал думать. Беда в том, что он очень устал. Чем сильнее он раскидывал полусонными мозгами, тем очевиднее ему было, что это он за все в ответе. Не оставалось сомнений, что все беды на Марианну навлекла одна-единственная фраза, которую он ей сказал. И теперь выручить Марианну – его долг, хотя на самом деле Мур сказал те слова не ей, а себе самому. Только вот как положить конец колдовской войне между людьми, если он их даже не знает? Заявиться, что ли, к этой ее Бабке и наложить на нее заклятие стасиса? А вдруг он ошибется и окажется не та старушка? Мур уже хотел сказать Марианне, что дело это безнадежное, – но ведь она так измучилась из-за всего этого, что прилетела сюда, за несколько миль, темной ночью. Для этого ей, наверное, пришлось обмануть рассерженного отца. Нет, надо что-то придумать.

– Хорошо, – сказал он. – Я подумаю. Только не сейчас. Я ужасно хочу спать. Понимаешь, Кларча еще нужно кормить по ночам.

Я как следует, серьезно подумаю утром. Мы можем где-нибудь встретиться, чтобы я рассказал тебе, какие у меня появились мысли?

– Завтра? – спросила Марианна. – Хорошо, только пусть это будет тайна. Не хочу, чтобы папа узнал, что я с тобой разговаривала, – для него ты ничем не лучше Старшего. Он говорит, ты тоже кудесник с девятью жизнями.

А я не знала. Я думала, ты сын Ирэн. Ты можешь устроить, чтобы Ирэн опять привезла тебя в Лесную усадьбу? Понимаешь, те, кто из замка, могут попасть туда только вместе с кем-то из Пинхоу. Иначе тебя остановят и отправят обратно сюда.

– Смогу, наверное, – сказал Мур. – Они с Джейсоном ездят туда почти каждый день. И вот что я тебе скажу: я попробую взять с собой Джо, если он будет свободен. Жди меня там примерно в полдень. Мне надо сначала подумать и прогулять Саламина.

Марианна удивилась:

– Я думала, его зовут Кларч.

– Саламин – это конь, – пояснил Мур. – А Кларч – это вот этот грифон. А кошку, которая сидит у меня на кровати и таращится на тебя, зовут Мопса.

– А-а, – протянула Марианна. И даже чуть не улыбнулась. – Тебя прямо окружают живые твари. Так бывает у ведунов. Сразу видно, с ведовством у тебя очень хорошо. Тогда увидимся завтра в полдень.

И она, заметно приободрившись, поднялась на ноги и огляделась в поисках метлы.

Мур отодрал метлу от окна и галантно протянул Марианне.

– Как же ты доберешься? – спросил он, подавляя зевок. – Совсем темно.

– Главное – с совой не столкнуться, – ответила Марианна. – Вечно они дороги не разбирают. Но если бы ты знал, как неудобно летать на метле, то не стал бы задавать лишних вопросов. Ну и ладно – синяков и так полным-полно, новых никто и не заметит. Счастливо. – Она снова пристроилась по-дамски на парящую в воздухе метлу и поморщилась. – Уй! Это мамина метла, ей не нравится, что я на ней летаю.

Мур открыл перед ней окно, и Марианна со свистом вылетела в ночь и скрылась из виду.

Мур поплелся в постель, спотыкаясь на каждом шагу. Он представления не имел, как искать выход из положения, в котором оказалась Марианна. Остается надеяться, думал он, спихивая Мопсу с кровати, что хорошая мысль придет в голову сама собой, во сне. В следующий миг он уже спал. Он забыл выключить свет. И не видел, как Мопса с оскорбленным видом спрыгивает с одеяла и забирается в корзинку к Кларчу.

Проснулся он – как ему показалось, до обидного скоро – оттого, что в комнату ворвалась Дженет и деловито затараторила:

– Кларч, завтракать! Пойдем скорее в кухню. Я сегодня начну приучать его к туалету, – сообщила она зевающему Муру. – Все у нас обязательно получится, надо только успеть спуститься вниз!

Когда Дженет и Кларч с топотом умчались, Мур сел и стал обшаривать закоулки сонного мозга в поисках мыслей, которые должны были зародиться у него за ночь. Одна и правда набежала, но Муру она показалась до обидного глупой и убогой – пустить ее в дело можно было только на самый худой конец. Он встал и побрел в душ – вдруг от этого в голове прояснится. Вода в замке была зачарована, и Мур на нее рассчитывал.

Однако ничего не произошло. Мур оделся и спустился вниз с одной-единственной убогой, плоской мыслью в голове. Этажом ниже он наткнулся на сильное обеззараживающее заклятие. Заклятие сопровождалось сердитым грохотом ведра и истерическими воплями Дженет:

– Да слоны лиловые, Юфимия! Он же маленький! И ему ужасно стыдно! Ты на него только посмотри!

Судя по всему, спуститься вниз Кларч толком не успел.

Мур усмехнулся, пробежал еще два пролета и направился к двери во двор, к конюшне. По пути он миновал каморку, где Джо должен был чистить ботинки. И даже удивился, потому что Джо и в самом деле сидел в каморке и старательно надраивал большой сапог.

Мур сунулся в дверь каморки:

– Тут ночью побывала твоя сестра, тебя искала, – сказал он. – У нее неприятности. Она говорит, ваша Бабка тайком насылает на Фэрли порчу.

– Наша Бабка? – Джо преспокойно начищал ботинок. – Да ты и сам знаешь. Ты же видел, как я ехал налаживать ее первые чары, помнишь?

– Головастики? – спросил Мур.

– Лягушки, – ответил Джо.

– Ага. Точно, – проговорил Мур. – Так это были те самые лягушки. В Хельме-сент-Мэри?

– Ну да, – кивнул Джо. – Бабка попросила наладить ей одно заклятьице, а потом она сможет нанизать на него целую цепочку других, и если у нее все получится, она сможет освободиться от запирающих чар, которые наложил на нее мой отец. Она сказала, это будет побочный продукт. И нацелилась в меня палкой, чтобы я послушался. А мне не хотелось, чтобы получилось, что я катил в Ульверскот зазря, и к тому же я знал, что это Дед Фэрли наслал на нее помрачительные чары, – Марианна слово дает, что это он, а она-то знает, – вот я и отвез банку в Хельм-сент-Мэри и вылил им в утиный пруд, раз Бабка просила.

У Мура гора с плеч свалилась. Убогая, глупая мысль оказалась ни к чему. Джо достаточно одного слова, чтобы все беды Марианны остались позади.

– Как ты думаешь, мы с тобой можем сегодня после завтрака поехать в Ульверскот и все рассказать твоему отцу? Марианна говорит, Бабка всех заколдовала, чтобы никто ей не верил, а Фэрли в ответ насылают на вас порчу.

Джо насупился, опустил голову и задумался. Потом пожал плечами.

– Если Бабка и вправду наслала чары, мне тоже никто не поверит – раз уж Марианне не верят. Бабка – она наше ремесло туго знает, а я – полный пшик. Кроме того, мистер Фрэзер говорит, отправит меня к Старшему, если я буду слоняться неизвестно где – мне же платят за то, что я тут сижу. Да и аппарат у нас наконец-то почти готов! Не-е. Извини. Ничем не могу тебе помочь.

И тут – словно бы в доказательство, что Джо ничего не выдумывает, – в коридоре, который вел в кухню, появился мистер Фрэзер:

– Джо Пинхоу, надеюсь, ты занят делом? Мастер Мур, потрудитесь не отвлекать Джо от работы. Мастер Пинхоу оказал нам сегодня большую честь. Самолично вычистил сапог!

– Ухожу-ухожу, – сказал Мур мистеру Фрэзеру. Потом засунулся в каморку поглубже и спросил: – А мистер Фэрли, егерь, имеет какое-нибудь отношение к тем Фэрли, на которых наслали лягушек?

– Джед Фэрли? Он их Дед, – отозвался Джо.

Заслышав приближающиеся шаги мистера Фрэзера, он подхватил еще два сапога и попытался изобразить, будто чистит все три одновременно.

Мур сказал ему спасибо и побежал в конюшню, лихорадочно размышляя на ходу. Если он правильно понял, все эти Бабки и Деды – главы колдовских кланов, и если егерь мистер Фэрли из таких, все гораздо страшнее, чем казалось Муру. Нечего удивляться, что Марианна так расстроилась. И вот получается, что против всего этого стоит только он один, Мур, со своей единственной плоской второразрядной мыслишкой. От Джо помощи не дождешься. Мур выскочил во двор, чувствуя себя маленьким и слабым и от души сожалея, что согласился помогать Марианне.

Когда Мур бежал через двор, из травяного склада вышел Джейсон со стопкой плоских деревянных шкатулок. Мур направился к нему.

А когда он подошел к Джейсону, тот стоял на одной ноге, пристроив коробки на колено другой, и запирал дверь склада. И улыбнулся Муру короткой задерганной улыбкой:

– Чем могу служить, юный кудесник?

Вокруг них вились ароматы множества разных трав, одни – слабые и сладкие, другие – пряные и насыщенные.

– Не могли бы вы подбросить меня сегодня в Лесную усадьбу? – спросил Мур.

– Это можно, – задумчиво протянул Джейсон, – только обратно тебе придется добираться самому. Сегодня мы переезжаем туда насовсем. Ирэн пакует вещи.

Мур и не знал, что события развиваются так стремительно. Он даже растерялся. Но решил, что, если уж кудесник берется за дело, у него получается быстрее, чем у обычных людей.

И понял, что будет скучать по Ирэн.

– Ну ладно, тогда не надо, – сказал он. – Спасибо.

Он отошел в сторону и смотрел вслед Джейсону, который тащил через двор свои шкатулки. Ну, значит, ничего не поделаешь. У Мура есть веская причина остаться дома. Но почему-то это отнюдь не преисполнило его ликованием. Марианна будет его ждать. Он ее подведет. Нет, надо придумать, как попасть в Ульверскот самому, без посторонней помощи. Жалко, что повезет он туда такую убогую, плоскую мысль…

Можно бы и телепортироваться туда и обратно, подумал он. Это было бы проще простого, если бы не сбивающие чары, а к тому же еще и барьер. Если Мур попытается телепортироваться без кого-нибудь из Пинхоу, то может очутиться в ловушке за барьером, как Крестоманси. Нет, лучше придумать какой-нибудь другой способ… Мур нога за ногу брел к стойлу Саламина, чтобы велеть навозу выгрестись, и думал, как же быть.

В деннике его встретил Джосс Каллоу.

– Будешь готов – поскачем через пустошь, – сказал он Муру. – Через полчаса?

Тут выяснилось, что мозг у Мура умеет строить планы даже без ведома самого Мура.

– А можно немного позже? – спросил Мур, не успев ничего обдумать. – Джейсон и Ирэн сегодня переезжают, мне нужно с ними попрощаться.

– Почему бы и нет, – ответил Джосс. – У меня здесь полно дел. Ну, тогда часов в одиннадцать?

– Договорились! – обрадовался Мур.

Он почистил стойло, выдал Саламину утреннее мятное драже и разобрался, как следует поступить. Оказалось, что мозг прекрасно все продумал. Мур поедет в Ульверскот на Саламине, а чтобы точно туда попасть, нужно ехать по берегу реки. Мур был совершенно уверен, что мимо замка и через Ульверскот течет одна и та же река. А течение реки неподвластно ни самым скрытным из Пинхоу, ни самым злобным из Фэрли. Они могли бы обмануть его, заставить поверить, будто река течет иначе, однако Мур не сомневался, что сумеет оградиться от этого, надо только сосредоточить колдовское зрение на том, как река течет на самом деле.

Мур потрепал Саламина, дал ему самое что ни на есть честное слово сегодня прогуляться и пошел в замок. Перед тем как подняться в классную комнату на завтрак, он заглянул в библиотеку, а там, к большому удивлению библиотекарши, старой мисс Розали, попросил карту окрестностей между замком и Ульверскотом.

– Не понимаю! – ворчала мисс Розали, расстилая карту на столе перед Муром. – В последнее время эта карта ни с того ни с сего понадобилась решительно всем. Джейсону, Тому, Бернарду, Крестоманси, Милли, Роджеру… Теперь вот тебе.

Мисс Розали вечно ворчала. Она считала, что книгам и картам место на полках. Мур не стал ее слушать. Он склонился над картой и внимательно изучил, как проходит мимо замка извилистая синяя линия реки между крутых берегов. И верно – река вместе с крутыми берегами дальше закладывала поворот, огибала холм, на котором рос Ульверскотский лес, и проходила по подножию склона, где стояла деревня Ульверскот. Там берега были уже не такие крутые, долина реки становилась просто углублением, но река была прежняя. Мозг Мура понял все правильно. Мур поблагодарил мисс Розали и умчался.

В классной на диване сидел Кларч и с очень серьезным видом пытался есть банан.

– Он наказан, – отчеканила Юфимия, со стуком поставив перед Муром кофе и гренки. – Не вздумай идти с ним ласкаться.

Дженет подняла шум – настаивала, что Кларч еще маленький и что детям нужна ласка, иначе их невозможно воспитывать, а Джулия сказала Муру:

– Джейсон и Ирэн сегодня переезжают, ты знал? Пойдешь вниз, в холл прощаться с ними?

Мур кивнул. Мозг тем временем деятельно решал задачку: как отделаться от Джосса, чтобы Джосс ничего не заподозрил. Похоже, ответ нашелся.

– Роджер! – окликнула Джулия.

Роджер только закряхтел в ответ. Он увлеченно чертил какие-то схемы на бумажках. Уже месяца два он за едой только этим и занимался. Джулия закатила глаза к потолку:

– Во дает! Ох уж эти мальчишки!

Тут-то в классную комнату и вплыл Крестоманси в халате царственного пурпура с оторочкой из горностая спереди. Крестоманси хватило одного шага, чтобы очутиться у дивана, где он отобрал у Кларча банановую кожуру: Кларч как раз собирался ее слопать.

– Думается, не стоит, – произнес Крестоманси. – Не хотелось бы дальнейших аварий на лестнице.

– Доброе утро, папа, – сказала Джулия. – Почему, интересно, все постоянно думают о чем-то другом?

– Хороший вопрос. – Крестоманси подбросил банановую кожуру в воздух. Она исчезла. – Полагаю, дело в том, что нам всем есть о чем подумать. Роджер…

Роджер виновато вскинул голову. Бумажки куда-то пропали вслед за банановой кожурой.

– Роджер, мне нужно обсудить с тобой довольно важный вопрос, – сказал Крестоманси. – Не мог бы ты отправиться со мной в кабинет?

Роджер поднялся, весь бледный: было ясно, что ничего хорошего он не ждет. Крестоманси учтивым жестом предложил ему первым выйти из классной комнаты и вышел следом, тихо прикрыв дверь за собой. Остальные переглянулись, покосились на Юфимию и предпочли промолчать.

Когда все собрались в холле, чтобы проводить Джейсона и Ирэн, Роджер еще не появился. Из всех обитателей замка не хватало только их с Крестоманси.

– Ничего страшного, – сказал Джейсон, когда пожимал руку Милли. – Увидимся с ним, когда созовем всех на новоселье.

– Я уж прослежу, чтобы он к вам пришел, – пообещала Милли. – Джейсон, нам было очень хорошо с вами.

После этого Джейсон обошел всех и всем пожал руки. Следом шла Ирэн и всех обнимала. Мур стоял в стороне от толпы. Он был поглощен самой тонкой дистанционной колдовской интригой в своей жизни: надо было устроить так, чтобы крупный каурый жеребец Джосса потерял подкову, причем так, чтобы это выглядело совершенно естественно, а жеребец ничего себе не повредил. Мур взял его заднюю ногу воображаемыми руками и осторожно расшатал длинные железные гвозди, на которых держалась подкова, – каждый по нескольку раз и каждый раз самую чуточку, пока между копытом и подковой не образовалась щелка. Потом резко толкнул подкову в сторону. Она слетела. По крайней мере, Мур так думал. Он прямо почувствовал, как жеребец дергнулся от удивления. Тогда Мур осторожно поставил его ногу. После чего взял подкову в воображаемые руки и осмотрел ее воображаемыми глазами. Хорошо. Все гвозди оказались погнуты именно так, как надо. Мур бросил подкову в угол стойла, чтобы конь точно не наступил на нее и не поранился.

Он опомнился и обнаружил, что его обнимает Ирэн.

– Что-то ты притих, Мур. Все хорошо? – спросила она.

Мура окутали ароматы цветов и пряностей. От Ирэн всегда приятно пахло.

– Я буду скучать, – честно ответил Мур. – Можно мне сегодня днем навестить вас, или вы будете очень заняты?

– Ой, какая чудесная мысль! – обрадовалась Ирэн. – Будешь нашим первым гостем. Мне ужасно хочется похвастаться ремонтом. Только после полудня, чтобы мы успели немного разобрать вещи, хорошо?

Мур улыбнулся – чуть-чуть испуганно – и пожал руку Джейсону. Скоро ли Джосс поймет, что конь расковался? Пока еще не заметил. Может быть, на самом деле подкова вовсе и не свалилась. Частенько бывало трудно понять, удалось ли колдовство.

Вместе со всеми он двинулся к дверям и стал смотреть, как Джейсон и Ирэн забираются в голубой автомобильчик. Мур туда все равно не поместился бы. На верхнем багажнике и на заднем сиденье громоздились горы чемоданов и тюков, а поверх еще и Джейсоновы шкатулки с травами. Новоселы укатили, оставив по себе клубы сизого дыма, запах трав и аромат Ирэн, – и только весело махали остающимся, пока не скрылись за поворотом.

– Сдается мне, они будут очень счастливы, – сказала Милли. – Прямо не терпится посмотреть дом. Съезжу-ка я к ним, пожалуй, как только они устроятся на новом месте.

«Ей туда не попасть без Пинхоу, – подумал Мур. – Знать бы, что будет, если она поедет без проводника». С этими мыслями он отошел к стеночке – и подкова заботила его в ту минуту гораздо больше, чем Милли. Он улучил момент, когда на него никто не смотрел, повернулся и побежал в конюшню. До одиннадцати было еще очень далеко, но Муру нужно было убедиться, что у него все получилось.

Он подоспел, как раз когда Джосс выводил каурого жеребца за ворота конюшни.

– Подкову потерял, – бросил Джосс Муру через плечо. – Придется мне сначала сводить его к кузнецу, а потом уже мы с тобой поедем. Так что гуляй пока. Если в кузнице очередь, мы там полдня проторчим. Когда я вернусь, пошлю кого-нибудь за тобой. Договорились?

– Договорились, – кивнул Мур, изо всех сил скрывая радость и облегчение.

Глава пятнадцатая

Марианне выбраться из дома оказалось даже труднее, чем Муру. Она впала в такую немилость у родителей, что мама нагрузила ее всевозможной черной работой, чтобы Марианна постоянно была на глазах.

– Не желаю, чтобы ты разгуливала по деревне и распускала слухи, – заявила мама. – Если ты уже навела порядок у себя в комнате, приходи перебирать травы и коренья. Все грязные и помятые листья и ягоды выбрасывай. Потом положи стебли в эту миску, а листья – только самые кончики, да посвежее – вот в эту. И я хочу, Марианна, чтобы ты все сделала как следует.

«Будто мне опять четыре годика! – злилась Марианна. – Да знаю я, мама, как травы перебирать!»

Было такое чувство, что сегодня ей вообще не светит выйти за порог. Одна радость – благодаря маминым притираниям все синяки и царапины за ночь прошли. Да что толку, если держат в заточении? Марианна вздохнула и разложила на столе пучки свежей зеленой травы. Тут на стол рядышком вскочил Фундук и сочувственно потерся о ее плечо. Марианна поглядела на него. Отличная мысль, однако. Только как уговорить Фундука снова потеряться?

– Фундук, беги посмотри, что там делается в Лесной усадьбе, – шепнула она ему. – Как это нет?! Тебе же там нравится! Ну давай! Ради меня! Прошу тебя!

Фундук повел ушами, подергал хвостом и остался сидеть на столе. Словно бы говорил: «Теперь-то я здесь живу!»

– Да я знаю, знаю, просто сходи в Лесную усадьбу в гости, – уговаривала Марианна.

Она открыла боковое оконце и пропихнула туда Фундука.

Через две минуты Фундук вошел в заднюю дверь вместе с мамой, которая принесла очередную охапку трав и сгрузила их в раковину, чтобы помыть. Фундук вспрыгнул на сушилку и самодовольно поглядел на Марианну.

«Нет, ничего не выйдет! – в отчаянии подумала Марианна, когда мама пустила в раковину воду. – Придется мне пойти без разрешения, и на меня только пуще рассердятся!» Неужели Фундука никакими силами не выманить в Лесную усадьбу?! Может, устроить что-нибудь вроде беконных чар, которыми она приманила его в тот раз, когда отдала Муру яйцо? Но как же это сделать отсюда – ведь Лесная усадьба на другом конце деревни? Или все-таки попробовать? Когда Марианна представляла себе Лесную усадьбу особым ведьмовским образом, то ясно чувствовала, что беконные чары никуда не делись. Надо только их перезапустить. Но ведь нужно, чтобы чары не просто запустились, но еще и достали досюда, до Дрокового коттеджа, и выманили Фундука… «Нет, – подумала Марианна, – у меня не хватит сил!»

Но ведь Мур сказал, что она сильная. Сказал, что волшебные способности у нее, как у настоящей кудесницы, просто она в себя не верит. Это Мур придал ей храбрости, из-за чего Марианна и влезла в эту историю. Значит, ей хватит храбрости, чтобы из нее выпутаться.

«Ладно, – сказала себе Марианна. – Я попробую».

Марианна дощипала кончики свежих листьев, ссыпала их в миску и сосредоточилась. И сосредоточилась еще сильнее. И поверила в себя, и сосредоточилась опять. Это было странно. Такое чувство, что каждый раз, когда она заставляла себя сосредоточиться, разум ее словно бы простирался шире, а потом еще шире и еще, и в конце концов ей прямо-таки привиделось, будто она парит над полустертыми остатками беконных чар в передней Лесной усадьбы. Марианна перевернула чары, будто монетку, и пробудила к жизни, потом еще раз перевернула, чтобы стали сильнее, – по крайней мере, она рассчитывала, что так и сделала. Попробуй скажи наверняка.

Но Фундук – нет, только поглядите на него!

Фундук вытянул шею, потом вытянул шею еще сильнее, задрал нос и принюхался. Марианна смотрела на него, затаив дыхание. Фундук основательно встряхнулся, встал, потянулся – сначала передними лапами, потом задними. А потом, к полному изумлению Марианны, Фундук взял и прошел сквозь стену кухни. Он подбежал к стене ровной целеустремленной рысью – но не остановился, коснувшись головой беленой кладки. И даже не замедлил шаг. Бежал себе как бежал. Сначала в стене исчезла голова, потом встопорщенный воротник на загривке, потом почти все тело, а потом на виду остались только мерно шагающие черные задние лапы и пушистый подрагивающий хвост.

А потом – только кончик хвоста, который вдернулся в стену и исчез, будто Фундук рывком протащил его на ту сторону.

«Ну и ну», – подумала Марианна.

И дала Фундуку десять минут форы. А затем, когда мама в очередной раз вернулась из сада, спросила:

– Мама, Фундук с тобой?

И сама удивилась, как естественно это у нее вышло.

Мама ответила:

– Нет. Я считала, он у тебя. Ой, вот ведь!..

Они прочесали дом, как уже вошло у них в привычку, посмотрели в стойле Долли, поскольку у Долли с Фундуком была нежная дружба, отправились к папе в мастерскую и спросили, не там ли Фундук. Фундука, само собой, нигде не было.

Мама сказала:

– Беги-ка за ним поскорее, Марианна. Если он снова проберется в Лощину и твой дядя Исаак поймает его, нам так попадет, что мало не покажется. Беги. Живее, детка!

И Марианна в полном восторге пулей выскочила за дверь Дрокового коттеджа.

В конце Дрокового проезда, где как раз шел ремонт почтовой ограды, рабочие разом показали большими пальцами вверх по склону и ухмыльнулись:

– Опять удрал! Во-он туда!

Марианна вздохнула с облегчением: как хорошо, что Фундук не решил ни с того ни с сего навестить Лощину! И помчалась в гору. Николь не было, некому было крикнуть Марианне, куда побежал Фундук, однако вместо нее на пороге стояла мама Николь. Она кивнула Марианне и тоже показала в сторону вершины холма.

Марианна на секунду притормозила, заскакала на одной ноге:

– Как там Николь?

Мама Николь неопределенно помахала рукой:

– Мы надеемся на лучшее.

– Я тоже! – и Марианна помчалась дальше, мимо бакалейной лавки, мимо «Герба Пинхоу» и мимо церкви.

Когда она подбежала к парадным воротам Лесной усадьбы, то поначалу и правда их не узнала: они были свежепочинены, свежевыкрашены и закрыты. С тех пор как умер Дед, ворота на Марианниной памяти не закрывали ни разу. Было очень непривычно приоткрывать одну створку и протискиваться в щель на подъездную дорожку. Судя по всему, разросшиеся кусты вдоль дорожки немного подстригли. Потому-то и парадное крыльцо усадьбы Марианна увидела в просвет раньше обычного. У крыльца стоял видавший виды голубой автомобильчик.

«Ой, они здесь!» – всполошилась Марианна. И вдруг почувствовала себя незваной гостьей. Лесная усадьба больше не была очередным домом, где жили ее родные. Марианна не имела никакого права назначать здесь встречу Муру. Придется ей постучаться в парадную дверь – только-только выкрашенную в ровный оливково-зеленый цвет – и спросить, не здесь ли Фундук.

Марианна поняла, что это выше ее сил. И придумала, как увернуться: прокралась вокруг дома в сад, уповая на то, что Фундук нежится там на солнышке. Если спросят, всегда можно ответить, ни капельки не покривив душой, что она ищет Бабкиного кота, к тому же есть надежда, что Мур увидит ее в какое-нибудь окно – при условии, конечно, что Мур тоже здесь.

Сад был неузнаваем.

На миг Марианна застыла в изумлении – и только переводила взгляд от аккуратно подстриженной прямоугольником живой изгороди на лужайку, которая снова стала похожа на лужайку. Кто-то скосил, а потом подстриг высокую траву. Вид у лужайки по-прежнему был серый и колючий, но сквозь серое проступала изумрудными полосами и овалами зелень, выдавая, где раньше были клумбы. Марианна не спеша шагала вдоль опрятной живой изгороди – все так же притворяясь, будто высматривает там Фундука, – глядела по сторонам и дивилась. Кусты крыжовника на том конце сада, там, где начинался лес, проредили и подрезали, и старую сирень за ними тоже. Фундука, впрочем, ни следа. Зато оказалось, что там все эти годы росла смородина – Марианна и не знала! – и торчали частоколом прутья малины, и там еще остались красные ягоды. Марианна свернула вдоль малинника – она держалась по краям сада, как поступил бы кот, – и увидела, что продолговатая клумба у заборчика, окружавшего грядки, расцвела: вся покрылась высокими штокрозами, астрами, георгинами, монтбрецией. И хотя наступала осень и цветы были уже не очень пышные, все равно стало снова похоже на клумбу.

Марианна виновато юркнула за заборчик – и обнаружила, что огород стал неузнаваем еще сильнее. Все росло на длинных аккуратненьких грядках из влажной черной земли – бледно-зеленый салат, нарядная, вся в кружевах, морковка, стрельчатый лук. На многих грядках не было ничего, кроме ровной черной земли, но вдоль тянулась бечевка – там еще не взошли семена. А еще – еще Марианна огляделась и обнаружила, что весь забор увит розами, а она и не знала! Ей всегда казалось, будто это просто зеленые заросли вьюнка. А теперь сорняки выпололи, розы подвязали, и они как раз расцветали – алые, персиковые, желтые, белые, – будто не сентябрь был на носу, а июнь.

Марианна робко прохрустела по дорожке, посыпанной свежим шлаком, к дому. «Спросят – скажу, что ищу кота», – повторила она про себя. Дошла до арки у оранжереи и осторожно заглянула внутрь.

Человечек, рьяно копавший травяную грядку Старого Деда, воткнул лопату в землю у высокого куста полыни и улыбнулся Марианне.

– Вот, переделал тут кое-что, – сообщил он. – Нравится?

Марианна не сдержалась и вытаращилась на него, однако и сама улыбнулась в ответ: до того человечек был крохотный, скрюченный и смуглый. Волосы клочками обрамляли лысину, на сморщенном личике тоже росло два клочка наподобие бороды – по одному под огромными ушами. Марианна подумала, что, если бы на свете были гномы, она бы точно приняла его за гнома. Зато улыбка у него была сияющая, дружеская и полная гордости за свой сад. И Марианна невольно тоже просияла.

– Вы столько всего сделали! И так быстро!

– Всю жизнь мечтал работать в деревенском саду, – ответил человечек. – Госпожа Ирэн, благослови ее господь, пообещала, что устроит мне это, и, как видишь, сдержала слово. Я еще толком и не начал. Август – не лучшее время, чтобы рыхлить да сеять, но, сдается мне, если я сумею все хорошенько возделать с осени, весной можно будет приняться за дело всерьез. Кстати, меня звать мистер Адамс. А тебя?

– Марианна Пинхоу, – ответила Марианна.

– О, да ты местная знаменитость, как я погляжу, – заметил мистер Адамс.

Марианна покривилась:

– Да не то чтобы… Вообще-то, я кота ищу.

– Фундука, – кивнул мистер Адамс. – Так он в доме. Пять минут назад прошмыгнул мимо меня в оранжерею. Только ты сначала поди-ка сюда и посмотри, как подвигается работа с грядкой твоего дедушки. Не по нутру мне было оставлять ее напоследок, она же у самого дома, но пришлось дождаться мистера Йелдема, чтобы сказал мне, которые тут сорняки. Здесь просто уйма всяких незнакомых травок.

Он так настойчиво махал Марианне, чтобы подошла, что она нерешительно шагнула из арки – и обнаружила, что большая грядка выглядит почти так же, как помнилось ей с Дедовых времен: по краям низкие подушечки трав, в середине – пучки долговязых, а между ними – травы среднего размера, и каждая на своем месте, в тени или на солнышке, и на клочке почвы своего цвета – какой что нужно. От пряных ароматов у Марианны запершило в горле – и ей сразу вспомнился Старый Дед.

Она улыбнулась мистеру Адамсу сверху вниз. Он был гораздо ниже ее ростом.

– Мистер Адамс, она почти-почти совсем как была. Это прямо чудо!

– Рад стараться, – отозвался мистер Адамс. – Теперь она достойна принцессы Ирэн.

Марианна чуть не подпрыгнула от неожиданности:

– Я тоже ее так называю!

* * *

Мур ехал по тропинке вдоль реки довольно медленно, так что Саламин плясал и подгарцовывал – просился побыстрее. Перед выездом Мур как следует проскакал галопом вокруг загона, но Саламину все равно было скучно идти шагом.

Тропа точно повторяла изгибы реки, и Мур изо всех сил старался держать это в голове. Вода уже дважды пыталась его обмануть – притворялась, будто течет в обратную сторону. Прошлой весной, когда мистер Сондерс учил Мура применять колдовское зрение, Муру было скучновато. Казалось бы, все и так очевидно. Теперь он благодарил судьбу за эти уроки. Там говорилось не столько про то, как правильно видеть все, что зачаровано, – это Мур мог проделывать да хоть стоя на голове, – сколько про то, как и дальше видеть все правильно, как бы ни сбивали тебя с толку другие чары. Мистер Сондерс был из проницательных и напористых учителей и поэтому изобретал десяток хитроумнейших способов отвлечь Мура от того, что он видит. Мура это бесило. Зато теперь оказалось, что дело того стоило.

Мур не спускал с реки колдовского взгляда и ни разу не дал ей вывернуться. Вокруг, на долину, он вообще не смотрел. Он был предупрежден и теперь чувствовал, как она бурлит кругом, норовит внушить ему, что он не туда едет.

Благодаря Саламину Мур следил за долиной не глазами, а носом. Запахи воды, камышей, ив и заливных лугов сильно переменились с тех пор, как Мур проезжал здесь с Джоссом, хотя времени прошло немного. К пряной остроте примешалась влага, печаль и дым – все пахло летом, отступающим под натиском осени. Мур поймал себя на неожиданной мысли, что год – это на самом деле совсем недолго. Все так быстро меняется! Глупости, рассердился он сам на себя и едва не отвлекся. За год столько всего можно сделать!

Перед ним на тропе внезапно возник мистер Фэрли.

Он очутился там так резко и неожиданно и был таким несомненно вещественным, что Саламин испугался и чуть не встал на дыбы. Следующие секунды выдались трудными: Мур едва не упал, а Саламин сошел задними ногами с тропы и зачавкал копытами в камышах. Потом Мур сумел выпрямиться в седле и вернуть Саламина на дорогу, но для этого пришлось лихорадочно колдовать – Мур даже не подозревал, что знает такие чары. Мистер Фэрли наблюдал его маневры с язвительной усмешкой.

– Я тебе сказал сюда не ездить, – проговорил он, как только Саламин встал копытами на твердую почву.

К этому времени Мур изрядно разозлился. Для него это было непривычное ощущение. До сих пор, если с Муром приключалось что-нибудь, от чего кто угодно разозлился бы, он только терялся. Но сейчас он взглянул в блеклые злобные глаза мистера Фэрли и вдруг обнаружил, что полон самой настоящей ярости. Из-за этого мерзавца Саламин мог повредить ногу.

– Это общественная верховая тропа, – сказал Мур. – Вы не имеете права запрещать мне по ней ездить.

– Ну и езжай по ней на здоровье, только в другую сторону, – отозвался мистер Фэрли. – Тогда мне не придется силой тебя заворачивать.

– А я не хочу в другую сторону, – процедил Мур сквозь сжатые зубы. – Интересно, как вы меня остановите.

– Навалюсь на тебя всем графством, – ответил мистер Фэрли. – Я его, юноша, на себе держу.

И в самом деле, только как-то странно, понял Мур. И хотя Саламин гарцевал и дергался – очень уж ему не по душе были чары, – Муру все же удалось направить чуть-чуть волшебства на мистера Фэрли. И натолкнулся на отпор, который на ощупь был как старый гранит – а еще скрюченный и нечеловеческий, будто окаменелое дерево. Каменные корни мистера Фэрли словно бы разветвились и пронизали землю на много миль окрест.

Мур подался назад в седле, не зная, что теперь делать. Нельзя же покорно возвращаться в замок только потому, что ему так велел какой-то колдун-самодур с винтовкой!

– Почему вы не хотите, чтобы я тут проехал? – спросил он.

Дикие белесые глаза мистера Фэрли буравили Мура из-под кустистых бровей.

– Потому что ты лезешь в мои планы и приготовления, – сказал он. – Нет у тебя настоящей веры. Ступаешь за запретные пределы, попираешь ногами чужие угодья, срываешь покровы со священных тайн. Норовишь выпустить то, что надо держать за семью печатями от греха подальше.

Муру во всем этом почудилось что-то религиозное. Он подался вперед погладить Саламина, чтоб перестал дергать головой, и думал, как бы понятно объяснить, что ничего подобного он не делал. А что до приготовлений мистера Фэрли – готовил бы их как-нибудь по-другому! Нельзя запрещать людям ездить, где хотят!

Мур как раз решил, что вежливо такое сказать не получится, и открыл рот, чтобы сказать это грубо, но тут ему помешал очень странный гомон, донесшийся откуда-то из-за его правого плеча. Он услышал голоса – пение, щебет и гвалт, будто по лугам шагала целая толпа.

К этому гомону примешивался пронзительный шипящий шепот, а еще скрип, перестук и глухие деревянные удары. Мур невольно обернулся, чтобы понять, что же это такое.

Это был летательный аппарат. Он медленно плыл над лугами в сотне ярдов от Мура и примерно в двадцати футах над землей. И Мур в жизни не видел такой диковины. По обеим сторонам медленно вздымались и опадали, будто крылья, две конструкции из сломанных столов, соединенные шарнирами. На носу бешено вертелась, кажется, трехногая табуретка. Остальное напоминало перепутаницу из колченогих стульев, как попало сцепленных друг с другом, – и все это двигалось, махало, выбрасывало и вбирало обратно деревянные лопасти. Вместо хвоста у аппарата была длинная перьевая метелка для пыли. В гуще всего этого Мур различил остовы двух велосипедов – а на них, бешено крутя педали, сидели два человека. И все до единой детальки этого диковинного сооружения восклицали на лету на все голоса, пронзительно и монотонно: «Я принадлежу замку Крестоманси! Я принадлежу замку Крестоманси!»

Мистер Фэрли то ли произнес, то ли простонал:

– Даже в воздухе от них спасу нет!

Мур тут же повернулся обратно – и увидел, что мистер Фэрли смотрит на летательный аппарат в полном ужасе. А потом мистер Фэрли передернул что-то в своей винтовке и прицелился.

Дуло дернулось вслед аппарату, и Мур только и успел, что вскинуть руку и крикнуть: «Не надо!», как мистер Фэрли выстрелил.

Муру послышалось, что со стороны аппарата донесся вопль. Однако Саламина «щелк-бабах!» спущенного курка привел в полный ужас. Он пронзительно заржал и уже по-настоящему встал на дыбы. Мур отчаянно пытался удержаться в седле и одновременно помешать Саламину съехать задними копытами в реку. Все перед ним мелькало, как в калейдоскопе, – обзор застилала то развевающаяся грива, то с плеском летящие в реку комья земли и дерна, – но Мур видел, как мистер Фэрли перезарядил ружье и как летательный аппарат над вершиной холма накренился набок, а одно крыло из столов, трепыхаясь, едва не задело траву.

Наконец Саламин опустил передние копыта наземь, дрожа от страха. Мур увидел, как летательный аппарат с треском и дробным стуком выровнялся. И вдруг с фантастической скоростью взмыл в воздух, хлопая столами-крыльями и виляя хвостом-метелкой, а мальчишечьи ноги внутри отчаянно крутили педали. Аппарат перевалил через гребень холма и скрылся из виду, не успел мистер Фэрли выстрелить во второй раз.

Мистер Фэрли, мрачный и раздосадованный, опустил ружье, а Мур между тем погладил Саламина и потрепал ему ухо, чтобы успокоить.

И сказал мистеру Фэрли:

– Это было бы убийство.

Он сам не ожидал, как твердо, гневно и словно бы совсем не испуганно прозвучит его голос.

Мистер Фэрли ответил ему презрительным взглядом.

– Это была адская машина! – проговорил он.

– Нет, это был летательный аппарат, – отчеканил Мур. – И два человека в нем.

Мистер Фэрли его и не слушал. Он посмотрел куда-то Муру за спину и содрогнулся:

– А теперь еще и адская тварь!

Опустил винтовку еще ниже и нацелился в тропу позади Мура.

Мур осторожно обернулся. И, к полному своему ужасу, обнаружил, что за ними увязался Кларч. Грифон стоял на тропе, разинув клюв, подняв треугольные крылышки и, судя по всему, оцепенев от страха. Муру даже думать ни о чем не пришлось – он выставил вперед левую руку и скатал дуло винтовки мистера Фэрли, словно рулет с вареньем или бумажную свистульку, в какие дудят на дне рождения.

– Попробуйте только выстрелить, оно вам все лицо разнесет, – проговорил Мур.

К этому времени он уже всерьез разозлился.

Мистер Фэрли угрюмо поглядел вниз, на скатанную винтовку. Потом поглядел на Мура, саркастически приподняв кустистые брови. Дуло начало медленно разворачиваться обратно.

– Хнык, хнык, хнык! – запищал Кларч у Мура за спиной.

Саламин весь затрясся.

«Как же быть?» – думал Мур. Он понимал яснее ясного, словно мистер Фэрли ему сам об этом сказал, что когда тот застрелит Кларча, то после этого застрелит Саламина, а затем и Мура – потому что Мур свидетель, а Саламин мешается. Надо что-то предпринять…

Он подался на мистера Фэрли, выставив вперед левую ладонь, двинулся против узловатой кремнистой мощи, похожей на окаменелый дуб. Сдвинуть эту преграду Мур не мог. А дуло медленно выпрямлялось. Мистер Фэрли глядел на Мура поверх винтовки, неподвижно и презрительно. Как будто говорил: «Ничего ты не можешь сделать».

«Нет, могу! – подумал Мур. – Должен и смогу! Иначе погибнут Кларч и Саламин! А у меня по крайней мере осталось еще три жизни».

Мысль о трех жизнях придала ему смелости. Когда мистер Фэрли застрелит его, Мур останется в живых – у него начнется восьмая жизнь, совсем как у Крестоманси, и тогда можно будет что-нибудь сделать. Все, чему учил его Крестоманси, разом всплыло в голове. Наверняка среди того, что говорил Крестоманси, было что-то… а вот оно! Когда Мур поднял Джо под потолок, Крестоманси сказал: «Даже самого могущественного чародея можно победить, если обратить против него его же силу». Так, может, не толкаться против тяжелой, каменной мощи мистера Фэрли, а двигаться вместе с ней? Причем побыстрее: дуло вот-вот выпрямится.

Это оказалось вообще не трудно. Мур налег на левую руку и превратил мистера Фэрли в окаменелый дуб.

Странный это был дуб и жуткий. Высотой футов девять, весь из выгнутого, перекореженного серого камня, на толстых узловатых корнях, глубоко забурившихся в землю на тропе, где он стоял. У верхушки торчал округлый выступ, будто заплывший обломок, – должно быть, это была голова мистера Фэрли – и три шишковатых скрюченных сука. Один из сучьев раньше был, похоже, винтовкой, поскольку к остальным двум прилипло по дубовому листу, и каждый лист отблескивал, словно слюда.

Саламину дуб страшно не нравился. Передние копыта затанцевали то туда, то сюда – только бы унестись подальше. Кларч снова испуганно пискнул: «Хнык, хнык!»

– Все хорошо, – сказал Мур обоим. – Он вам больше ничего плохого не сделает. Честное слово.

Он слез с Саламина – и тут оказалось, что трясет его не меньше, чем коня. Кларч подобрался к нему, тоже дрожа.

– Ох, зря ты за нами увязался, – сказал ему Мур. – Тебя чуть не убили.

– Было очень надо, – пояснил Кларч.

У Мура мелькнула мысль отвести обоих обратно в замок. Но он договорился встретиться с Марианной, а они уже прошли больше половины пути. По журчанию реки и ощущению от лугов Муру стало понятно, что мистер Фэрли был средоточием, связующим звеном всех чар, сбивающих с пути. А теперь они так ослабели, что почти пропали. Добраться до Лесной усадьбы было бы проще простого, если бы… Мур поднял глаза и посмотрел на уродливый каменный дуб, нависавший над ними. Провести мимо него Саламина нечего и мечтать. Кроме того, дуб стоял прямо на тропе и был бы большой помехой для всякого, кто попытается тут пройти.

Мур усилием воли запретил коленям дрожать и отослал каменный дуб подальше отсюда – куда-нибудь туда, где он лучше впишется в обстановку, Мур сам не знал, где это. Дуб исчез с негромким рокотом, словно далекая гроза, да еще по тропе потянуло ветерком – взметнулась пыль с тропы, повеяло речными запахами, послышались птичьи голоса. Ивы зашелестели листьями. Еще мгновение в тропе виднелись глубокие борозды на месте каменных корней, но они на глазах заросли. Земля и песок хлынули в них, словно вода, и тут же отвердели.

Мур подождал, когда тропа снова станет прежней, и чарами левитации поднял Кларча на спину Саламину. Кларч охнул от неожиданности и плюхнулся поперек седла. С обеих сторон беспомощно свесилось по паре лап. Саламин выгнул шею и ошалело уставился на Кларча.

– Что мог, то и сделал, – сказал им Мур. – Пошли. Пора.

Глава шестнадцатая

Когда на подстриженной лужайке, ведя в поводу Саламина, появился Мур, Марианна радостно вскинулась. Жалко, конечно, что Мур не взял с собой Джо, но хорошо, что хотя бы сам пришел. А то Марианна уже заподозрила, что не дождется его.

– Твой приятель? – спросил словоохотливый мистер Адамс. – А неплохой у него жеребчик! Не удивлюсь, если арабских кровей. А что это у него в седле?

Марианна тоже ничего не понимала, пока Мур не подошел поближе. Она увидела, что Мур таращится на мистера Адамса примерно так же, как и она сама поначалу.

– Ой, ты и Кларча с собой взял! – воскликнула она.

– Он сам за мной увязался. Пришлось взять, – ответил Мур.

Его не тянуло рассказывать, как это чуть не обернулось смертоубийством.

– Какой чудесный у тебя конь, – проговорила Марианна. – Прямо красавец.

Она храбро подошла погладить Саламину морду. Мур знал, чего можно ждать от Саламина, поэтому держался настороже. Однако Саламин благосклонно позволил Марианне погладить себе нос и потрепать по шее.

А Марианна сказала:

– Ага, так ты любишь мятные драже! У меня, к сожалению, нет…

– На вот. – Мистер Адамс вытащил из перемазанного в земле кармана бумажный пакетик. – Двойная мята, ему понравится. Меня звать мистер Адамс, – обратился он к Муру. – Много лет служу в семействе принцессы Ирэн.

– Рад познакомиться, – вежливо ответил Мур, ломая себе голову, как же ему посекретничать с Марианной, когда тут мистер Адамс.

Пока Марианна кормила Саламина мятными драже, Мур снял Кларча с седла и водрузил на траву – причем обоим пришлось покряхтеть: Кларч стал увесистый, и приземлился он тяжко. Мистер Адамс смотрел на Кларча в легком недоумении.

– Сдаюсь, – произнес он наконец. – Летающий птицепес, что ли?

– Детеныш грифона, – пояснил Мур.

Он попытался улыбнуться мистеру Адамсу, но от слова «летающий» было полшага до слова «летательный» – и Муру вдруг стало так страшно за Роджера и Джо, что вместо улыбки вышла натянутая гримаса. Мур не очень боялся, что мистер Фэрли попал в кого-то из них, однако в летательный аппарат он попал точно, и кто-то закричал. Но с этим Мур все равно ничего не мог поделать.

– Хочешь, подержу коня, пока ты будешь в доме? – предложил мистер Адамс. – Ухаживать за лошадьми – мое любимое занятие после садоводства. На меня его можно спокойно оставить, не волнуйся.

Мур и Марианна с облегчением переглянулись. Марианна тоже ломала себе голову, как бы им посекретничать.

– А хотите, и за грифончиком пригляжу, – предложил мистер Адамс.

– Спасибо. Кларча я возьму с собой, – ответил Мур.

После всего случившегося ему совсем не улыбалось оставлять Кларча без присмотра. Он препоручил коня заботам мистера Адамса и даже сумел его поблагодарить, хотя снова занервничал: он же знал, на что Саламин способен. Жеребец нагнул голову с недовольным видом, но мистер Адамс что-то забормотал и тихонечко защебетал в ответ.

Было похоже, что они найдут общий язык. Мур с Марианной двинулись к открытой двери в оранжерею, а Кларч вприскочку засеменил за ними.

– Что-то случилось? – спросила Марианна на ходу. – Ты весь бледный. И говоришь отрывисто.

Мур был совсем не прочь рассказать Марианне все о встрече с мистером Фэрли и чем все кончилось. Мало того – ему очень хотелось выговориться. Но тут в голове у него снова случилась та странная штуковина, из-за которой он так плохо находил нужные слова, и ему удалось лишь выдавить:

– Просто… просто по дороге поругался с Дедом Фэрли.

И когда Марианна кивнула – уж она-то его прекрасно понимала, – Мур был вынужден сменить тему. Он нагнулся к ней и шепнул:

– А что, мистер Адамс правда гном?

Марианна подавила смешок и шепнула в ответ:

– Сама не знаю!

Муру сразу стало легче, и они, сдерживая хохот, вошли в оранжерею.

Оранжерея тоже преобразилась. В прошлый раз, когда Мур здесь побывал, стеклянная крыша и стены были до того грязные, что сквозь них ничего было не разглядеть, а на полу лежала кокосовая циновка и как попало стояли кадки с сухими растениями. Марианна и не помнила, чтобы тут когда-то было иначе. А теперь стекло так и сверкало, а растения были большие, зеленые, пышные, и на некоторых даже появились большие цветы вроде лилий, белые, кремовые, желтые: должно быть, Джейсон принес их сюда со своего склада. А пол превратился в чудесную мозаику из белой, синей и зеленой плитки, на его нежном узоре глаз отдыхал. Появились новые плетеные кресла.

А главное – посреди побулькивал фонтанчик: раньше он, наверное, прятался под циновкой, а теперь играл, тихонько журча, и пышную зелень застилала дымка. От влаги цветы благоухали, и их запах напомнил и Муру, и Марианне аромат Ирэн.

– Это же все было спрятано! – задумчиво проговорила Марианна. – Как же Бабка могла таить такое?!

Им сразу захотелось посмотреть, как же теперь все устроено в самом доме, и они вошли в переднюю. Там лежала та же плитка, белая, синяя и зеленая, и от этого в передней стало вдвое светлее. Марианна не без удивления заметила, что плитка переходит и на стены, примерно ей до плеч, а до сих пор она видела там только несвежую комковатую бежевую краску. Выше плитки дядя Чарльз покрасил стены в голубой – того же оттенка, что и синяя плитка, только светлее. Марианне стало интересно, кто выбрал этот цвет, дядя Чарльз или Ирэн. Нет, все-таки наверняка Ирэн. Здесь тоже были растения в кадках и даже целое дерево. Лестницу оттерли до блеска, а посередине положили толстую ковровую дорожку густо-зеленого цвета.

Кларчу было трудно идти по плитке. Передние когти цокали и скользили. Задние ноги, больше похожие на звериные лапы, разъезжались. Мур обернулся и остановился его подождать.

Марианна, глядя на Кларча, проговорила:

– Скорее всего, Бабка застелила плитку циновками, потому что ей было скользко. А может быть, чтобы плитку не попортили? Так что ты придумал?

Мур повернулся обратно к ней, отчаянно жалея, что мысль у него такая глупая и убогая.

– В общем… – начал он.

Но тут из-за двери в комнату появился Джейсон.

– А, привет! – обрадовался он. – Не слышал, как вы вошли. Добро пожаловать в наше фамильное гнездо!

А по мшисто-зеленой ковровой дорожке уже бежала Ирэн, восклицая от восторга. Она обняла и поцеловала Марианну, обняла Мура, потом присела, чтобы подхватить Кларча за оперенные передние ноги и потереться носом о его клюв. В ответ Кларч тихонько заворковал.

– Как замечательно! – сказала Ирэн. – Не всякий похвалится, что первым его гостем в новом доме был грифон! – Она отпустила Кларча и встревоженно посмотрела на Марианну. – Ты ведь не огорчилась, что мы так переделали дом?

– Огорчилась? – оторопела Марианна. – Это же просто чудо! А плитка – она что, так и была на стенах? – Она подошла и погладила плитку. – Какая гладкая… Прелесть.

– Плитку закрасили, – пояснила Ирэн. – А когда я обнаружила ее под краской, то решила, что обязательно надо оттереть. К сожалению, тот мистер Пинхоу, который маляр, не обрадовался лишней работе. Так что плитку я отчистила сама.

«Ну и свалял же дурака дядя Чарльз», – подумала Марианна.

– Дело того стоило. Она прямо сияет!

– Это все Ирэн! – Джейсон посмотрел на жену с любовью и гордостью. – Унаследовала ведовской дар. Ведун – это человек, который знает подход к источнику жизни во всем сущем. Может пробудить жизнь даже там, где она совсем затаилась. Когда Ирэн чистила плитки, то не просто соскоблила с них многолетние слои краски и грязи. Она высвободила искусство мастера, создавшего их.

До Марианны донесся легкий шорох, и она невольно взглянула на лестничную площадку. Там стоял дядя Чарльз в заляпанном краской комбинезоне, и вид у него был взбешенный. Взрослые Пинхоу не терпели, когда об их ремесле говорили вот так, в открытую. «Вот и дядя Чарльз такой же», – печально подумала Марианна. С каждым днем дядя Чарльз становился все больше похож на стандартного Пинхоу и все меньше на позор семьи. «Ох, ну почему его не отпустили учиться на художника, как он хотел, когда нарисовал вывеску для „Герба Пинхоу“!» – подумала Марианна.

Дядя Чарльз тихонько кашлянул, а потом, нарочито топоча, спустился по лестнице, наступая не на ковер, а на дерево. Выглядело это так, будто дядя Чарльз боится испачкать в краске мшисто-зеленый ковер, но Марианна понимала, что на самом деле он хочет заглушить Джейсона, не дать ему говорить о ведовстве.

– Я загрунтовал маленькую ванную, мэм, – сообщил он Ирэн. – Пойду пообедаю, пока подсохнет, а к вечеру вернусь и наведу глянец.

– Большое спасибо, мистер Пинхоу! – сказала Ирэн.

А Джейсон, стараясь проявить дружелюбие, добавил:

– Ума не приложу, как у вас это получается, мистер Пинхоу. Ни у кого краска так быстро не сохнет.

Дядя Чарльз ответил ему неподвижным презрительным взглядом и протопал по плитке к выходу. Когда дядя Чарльз заметил Кларча, его взгляд и вместе с ним голова дернулись в сторону грифончика. И на миг лицо дяди Чарльза засветилось от восторга и любопытства. А потом презрительный взгляд вернулся – пуще прежнего, – и дядя Чарльз сердито зашагал дальше и скрылся за дверью.

По себе он оставил неловкую паузу.

– Ну что ж, покажу-ка я вам дом! – сказал наконец Джейсон с чуть-чуть излишним радушием.

– Я просто за котом пришла, – проговорила Марианна.

– Он у Джейн Джеймс, – сказала Ирэн. – Никуда не денется. Пожалуйста, пойдемте посмотрим, что мы тут сделали!

Отказаться было невозможно. Джейсон и Ирэн очень гордились своим домом. Они потащили Мура с Марианной в гостиную, где теперь стояли кресла, обитые мшисто-зеленым плюшем, стены сияли свежей побелкой, а по стенам в рамах висели рисунки Ирэн – и от всего этого складывалось впечатление, будто это совсем не та комната, где Бабка кричала на Фэрли. Потом Мура с Марианной потащили в берлогу Джейсона, битком набитую книгами и кожаной мебелью, и в мастерскую Ирэн с вощеной деревянной мебелью, наклонным столом у окна и антикварной этажеркой для рисовальных принадлежностей – Марианна сразу подумала, что папе она бы понравилась, очень уж толково продумана.

Затем их поволокли через гостиную и наверх, по мшисто-зеленому коридору, куда выходили спальни и ванные. Некоторые стены Ирэн перенесла, и появились новые ванные, светлые и элегантные, – их еще не было, когда Марианна видела дом в последний раз. Короб с булькающим водогреем превратился в белый шкаф-сушилку, полный полотенец, а шума не было слышно вообще. Марианна подумала, что дядя Симеон тут просто горы свернул, несмотря на растянутую щиколотку.

– Мы пока не решили, что сделать с чердаком, – говорила Ирэн, – правда, там сначала еще надо все разобрать…

– Хочу посмотреть, не дадут ли семена все эти травы, – рассказывал Джейсон, увлекая всех обратно вниз. – Некоторые очень редкие, а расти могут превосходно, стоит только подобрать нужные чары.

По дороге вниз Марианна предостерегающе покосилась на Мура. Мур притворился, будто поджидает Кларча, и воспользовался случаем ответить ей обнадеживающим взглядом. Пусть Ирэн и Джейсон покажут им все, что хотят, иначе никак. До этого поговорить все равно не получится.

Джейсон промчался по коридору в кухню – коридор был выстлан той же белой, синей и зеленой плиткой – и распахнул дверь. Марианне сразу бросилось в глаза, что стена над раковиной отделана той же плиткой и что по всем стенам тянется плиточная полоса, но главное – из кухни веяло светом, простором и уютом. Пол был выкрашен в ржаво-рыжий цвет, и Марианна сразу поняла, что именно такого оттенка здесь всегда не хватало, а посреди, конечно, красовался легендарный стол, отчищенный и отскобленный добела.

С костлявых колен Джейн Джеймс на Марианну самодовольно щурился Фундук. Джейн Джеймс восседала на стуле у плиты, одновременно помешивая в кастрюле и читая журнал.

– Буфетную я занял под винодельню, – рассказывал Джейсон. – Хотите, покажу?

– Обед через полчаса, – возвестила Джейн Джеймс.

– Я передам мистеру Адамсу, – кивнула Ирэн.

Джейн Джеймс поднялась, положила журнал на стол, а Фундука – на журнал. Фундук сидел себе смирно, пока в дверь, цокая коготками, не прошлепал Кларч. Тогда Фундук вскочил, выгнул спину и зашипел.

– Спокойно, глупый ты кот, – сказала Джейн Джеймс, словно видела таких, как Кларч, каждый день. – Подумаешь, грифончик. Он будет печенье? – спросила она Мура.

Похоже, она с первого взгляда поняла, что это он отвечает за Кларча.

– Печенье буду я, – заявил Джейсон. – Она печет самое вкусное печенье на свете, – сообщил он Марианне.

– Пеку, да не про вашу честь, – отрезала Джейн Джеймс. – Аппетит испортите. Забирайте Ирэн и пойдите приведите себя в порядок перед обедом.

Мур ничуть не удивился, когда Джейсон и Ирэн покорно поспешили за порог. И не удивился, когда Джейн Джеймс улыбнулась украдкой им вслед. И подумал, что уж она-то наверняка кудесница. Она очень напоминала ему миссис Веникс – тоже кудесницу.

Печенье у нее было потрясающе вкусное, крупное и масляное. Кларчу оно понравилось не меньше, чем Муру с Марианной, и он все время тянулся клювом за добавкой. Фундук с отвращением глядел на него со стола сверху вниз.

Примерно после десятого печенья Марианна поймала себя на том, что пристально вглядывается в лицо Джейн Джеймс, высматривая ехидцу: ведь она там где-то наверняка спрятана.

– Когда вы принесли Фундука домой в корзинке, вы ведь на самом деле не сердились из-за него, да? – полюбопытствовала Марианна.

– Нет, конечно, – покачала головой Джейн Джеймс. – Он меня любит, я люблю его. С радостью оставила бы его здесь, если вам с ним тяжело. Только я все время вижу, как ты бегаешь, ищешь его, волнуешься. У тебя в этом году вообще были нормальные каникулы?

Марианна невольно сморщилась при мысли о романе «Принцесса Ирэн и ее коты», который так и не продвинулся дальше начала. Однако она храбро ответила:

– В нашей семье принято, чтобы дети были заняты делом.

– Какой же ты ребенок? Ты взрослая кудесница! – возразила Джейн Джеймс. – Неужели они не замечают?! И я не вижу, чтобы твои двоюродные братья были так уж заняты делом. Гонять на велосипедах да вопить – вот и все их дела, на мой взгляд. – Она встала и сунула Фундука в руки Марианне: – Возьми. Когда будешь уходить, передай мистеру Адамсу, что пора обедать.

Раз Джейн Джеймс так говорит, придется уйти, подумал Мур. Перечить ей себе дороже. Они сказали ей спасибо за печенье и вышли обратно в коридор. А когда повернули налево, в переднюю, то едва не столкнулись с человеком, который вышел, похоже, прямо из стены, обшитой плиткой.

– Оп-поч-ки! – воскликнул человек.

Они вытаращились на него. И Муру, и Марианне на миг показалось, будто перед ними мистер Адамс, только он почему-то съежился. Те же клочковатые волосы, те же огромные уши, то же сморщенное смуглое лицо. Однако у мистера Адамса не было таких штанов в яркую синюю, белую и зеленую клетку и мшисто-зеленого жилета. И ростом мистер Адамс был примерно с Мура, который для своих лет считался маломерком, а этот человечек доставал Муру едва до пояса.

Кларч сильно заинтересовался и зацокал вперед.

Человечек отмахнулся от него ладонью, словно целиком состоящей из длинных тонких пальцев:

– Ну-ну-ну, Кларч. Я тебе не грифоний корм. Я просто старый костлявый домовой.

– Домовой?! – проговорила Марианна. – И давно вы тут поселились?

– Лет этак две тысячи назад, когда на этом месте воздвигли покои первого Деда, – отвечал человечек. – Так что я, почитай, был тут всегда.

– Как же так вышло, что я вас никогда не видела? – спросила Марианна.

Человечек поднял на нее глаза – большие, сияющие и полные зеленой грусти.

– Ах, мисс Марианна, – молвил он, – зато я вас видел. Столько всего навидался за долгие-долгие годы, сидя в заточении в толще стены, – пока ведунья принцесса Ирэн не выпустила меня.

– Как… под бежевой краской? – похолодела Марианна. – Вас Бабка заточила?!

– Не она. И не просто под краской, и было это давным-давно, – отвечал домовой. – В те времена, когда сюда явился благочестивый народ. И тогда их жрецы объявили, что и я, и все мое племя – неугодная Богу нежить, и наслали заклятия, чтобы заключить нас под замок – всех нас, и в домах, и в полях, и в лесах, – а всем сказали, что мы ушли навсегда. Хотя, прошу отметить, я никогда не мог взять в толк, как эти благочестивцы, с одной стороны, верят, что Бог сотворил все, а с другой стороны, обзывают нас неугодными Богу – однако вот же! Так все и вышло. – Он развел длинными руками и пожал остренькими плечиками. После чего поклонился Марианне, а потом повернулся и поклонился Муру. – А теперь прошу меня извинить, любезные ведуны, полагаю, Джейн Джеймс уже ждет меня с обедом. А она не терпит, когда я вхожу сквозь кухонную стену. Придется идти через дверь.

Мур и Марианна, пораженные и озадаченные, посторонились и пропустили домового. Он по-крабьи засеменил в кухню. Потом испуганно обернулся:

– Вы ведь оставили немного печенья, да?

– Конечно, целую большую жестянку! – успокоил его Мур.

– А, тогда хорошо! – Домовой повернулся к кухонной двери. Открывать ее он не стал. На глазах у Мура и Марианны он прошел сквозь нее – совсем как Фундук при Марианне в Дроковом коттедже. Увидев это, Фундук возмущенно заерзал на руках у Марианны. Судя по всему, он считал, что подобное позволено только ему одному.

Мур с Марианной переглянулись, но что сказать, не знали.

Марианна подала голос, лишь когда они очутились в передней:

– Так ты придумал, как мне быть с Бабкой?

– Да… кажется, да, – отозвался Мур, отчаянно жалея, что ему не пришло в голову ничего лучше. – То есть, по-моему, я знаю, у кого тебе спросить. Я в лесу видел одного человека, который, наверное, сумеет тебе помочь. Страшно мудрый.

У Марианны сжалось сердце, надежды ее рухнули.

– Какой человек? В каком лесу? – недоверчиво спросила она.

– Он правда очень мудрый! – в отчаянии зашептал Мур. – По-ведунски! И у него единорог.

Марианна подумала и решила, что Мур ее не обманывает. Если так, единорог все меняет. Вот, оказывается, на свете есть домовые – так почему бы не быть и единорогу? Единорог нарисован на гербе Пинхоу, так что вполне можно рассчитывать, что он окажется на ее стороне, разве нет? А у них – у самой Марианны и у Пинхоу с Фэрли – все так ужасно запуталось, что любые средства хороши, стоит попробовать.

– Ладно, – кивнула она. – Где мне их искать?

– Я тебя отведу, иначе никак, – ответил Мур. – Там по дороге какой-то непонятный барьер. Хочешь, пошли прямо сейчас.

– Да, если можно, – сказала Марианна.

Глава семнадцатая

Они вышли за дверь и увидели возле оранжереи мистера Адамса – тот стоял рядом с Саламином, обняв его за шею, а кругом растекался густой аромат мяты. Прямо два голубка, не без ревности подумал Мур. А потом присмотрелся к мистеру Адамсу и понял, что, помимо предков-гномов – а может, и домовых, – у мистера Адамса есть и пресловутый ведунский дар, и немаленький. Еще бы мистер Адамс не подружился с Саламином – ведь и Саламин был ведун.

Однако мистер Адамс, как бы славно он ни проводил время с Саламином, был только рад вернуть его Муру и отправиться обедать.

– От работы в саду разгорается аппетит, тут и спорить нечего, – словоохотливо сообщил он. – С тех пор как я сюда перебрался, постоянно есть хочется, в жизни так не было!

Он все болтал и болтал. Болтал, пока помогал Муру подсадить Кларча в седло Саламину. Болтал, пока проверял подпругу. Болтал, пока тщательно отчищал лопату. Болтал, болтал, болтал – и так, болтая без умолку, и ушел через арку в дом и скрылся за дверью кухни. Было слышно, как он открыл ее и тут же начал болтать с Джейн Джеймс. Едва дверь закрылась, как Марианна украдкой сунула Фундука в живую изгородь.

– Беги домой, в Дроковый коттедж, – велела она. – Дорогу ты знаешь.

– Неприятно! – пожаловался Кларч с седла.

Мур понимал, что Кларчу неудобно, но все равно сказал:

– Сам виноват. Не надо было за мной увязываться. Ходишь ты медленно, за нами не успеешь, так что сиди и терпи, а я сниму тебя, когда найдем дорогу.

Они с Марианной двинулись в путь – Мур вел Саламина в поводу – через стриженую лужайку к сирени на дальнем конце. Там они нашли расшатанную калиточку, через которую вошел Мур. Она была вся в зеленой плесени и едва не разваливалась от старости, и, чтобы открыть ее, пришлось хорошенько налечь.

– А я и забыла про нее, – проговорила Марианна, когда они вышли в прозрачный шелестящий лес. – Дед прозвал ее своим тайным запасным выходом. Куда нам?

– Думаю, прямо, – сказал Мур.

Никаких тропинок в лесу не было, но Мур сосредоточился на том, что было вокруг того барьера, и решительно повел Марианну вглубь леса, через гряды опавших листьев, мимо терновника и сквозь густой орешник, все глубже и глубже в чащу деревьев. Иногда Саламин волок его сквозь подлесок силой: лес очень волновал коня, ему хотелось скинуть Кларча и пуститься вскачь. Бедного Кларча трясло, качало и подбрасывало, ему стало неприятнее прежнего.

– Слезть! – упрашивал он.

– Скоро, – отвечал ему Мур.

Барьер – довольно-таки неожиданно – поджидал их на том конце зарослей остролиста. Он тянулся в обе стороны, насколько у Мура с Марианной хватало глаз, ветхий, ржавый, затянутый вьюнком. Марианна глядела на него в изумлении:

– Что это? Я его никогда тут не видела!

– Наверное, не знала, что высматривать, – сказал Мур.

– Прямо помойка, – сказала Марианна. – Вьюнки, крапива и колючая проволока. Кто его поставил?

– Не знаю, – ответил Мур. – На самом деле он состоит из чар. Как ты думаешь, у тебя получится помочь мне убрать его? Так, как я в прошлый раз пролез, Саламину не пройти.

– Попытаться можно, – отозвалась Марианна. – Скажи только как.

Мур немного подумал и наколдовал себе ближайшую бельевую веревку из Ульверскота. На веревке оказались чьи-то кальсоны на прищепках, так что Мур с Марианной еле сдержались, чтобы не расхохотаться в голос. А сдержались они потому, что оба побаивались, как бы громкий смех не призвал того, кто построил этот барьер. После этого они говорили вполголоса – так, на всякий случай.

Марианна аккуратно сняла с веревки кальсоны и сложила их стопкой под ближайшим деревом, а Мур привязал оба конца веревки к задней части седла, закрепив для надежности комком густого волшебства. Кларч приподнялся и с интересом смотрел, как Мур берет остальную веревку и накидывает петлей на зазубренный верх барьера. И тут оказалось, что Кларч очень помогает Муру. Почему-то оттого, что Кларч смотрел на барьер так пристально, Муру стало понятно, что барьер по большей части несуществующий. Он был сделан из двух кусков металлической сетки и одной полосы проржавелого железа плюс чары, чтобы все это заросло сорняками, а потом его волшебством растянули и превратили в нынешнюю длинную непреодолимую преграду. А значит, Муру надо было все точно рассчитать, иначе веревка проскользнет сквозь барьер и ослабнет.

– Спасибо, Кларч, – проговорил Мур.

Когда веревка надежно зацепилась за зазубренные ржавые железные пики по верху барьера, Мур закрепил ее там прямо-таки огромным бруском из колдовства. Дернул на пробу. Веревка держалась.

– Берись с той стороны и по команде тяни изо всех сил, – шепнул он Марианне и взялся за веревку с другой стороны.

– А с какими чарами тянуть? – уточнила Марианна.

– Да можно и без. – Мур не ожидал такого вопроса. Похоже, ульверскотское колдовство сильно отличается от волшебства кудесников. – Просто хорошенько представь себе, как барьер валится.

Марианна удивленно подняла брови, однако послушно взялась за веревку на своей стороне. Кошмар какая послушная, подумал про себя Мур. Он вспомнил, как Дженет как-то сказала ему самому, что он чересчур послушный.

И стал он таким, как позже понял, из-за того, что сестра вечно помыкала им. И тут Мур внезапно принял твердое решение рассказать Крестоманси о Марианне, невзирая на ее возражения.

– Ну, давай, Саламин, – тихо проговорил Мур. – Шагай. Работай.

Саламин повернул голову и поглядел на Мура. «Мне – работать?!» – возмущалась каждая линия его тела. После чего он уперся ногами в землю и не двигался, как Мур его ни уговаривал.

– Получишь еще мятного драже, – обещал ему Мур. – Сойди с места – и все. Нам нужна твоя сила.

Саламин прижал уши и не пошелохнулся.

– Господи! – рассердилась Марианна. – Да он не лучше Фундука. Иди вперед, веди его, а я потяну сразу за оба конца.

Она забрала у Мура веревку, взяла ее в обе руки и встала посередине.

Если Саламину вздумается лягаться, он может ударить Марианну. Мур подскочил к морде Саламина и взял его под уздцы. Нашел пыльное драже в кармане, вытянул руку так, чтобы драже было перед носом у Саламина, но забрать его конь не мог, и только после этого отважился потянуть за уздечку.

– Ну, иди же, Саламин! Драже!

Саламин вскинул уши и покосился на Мура одним глазом – мол, знаю я, что ты задумал.

– Да, – сказал ему Мур. – Это потому, что нам без тебя не обойтись.

Саламин только фыркнул. А потом, когда Мур уже был готов сдаться – и к великому его облегчению, – затрусил вперед, поднимая облака крошева из опавших листьев, которое забивало Муру глаза и рот, набивалось в ботинки и даже за шиворот. Мур моргал, отдувался, погонял и упрашивал Саламина и думал, думал, думал про барьер. Он чувствовал, как Марианна позади тоже думает про барьер, – и не ожидал от нее такого напора, а уж за веревку она тянула так, словно перетягивала канат сразу за обе команды.

Барьер перед Марианной скрипел, визжал, скрежетал и медленно кренился. Когда Мур повернул голову, чтобы сказать Саламину, что тот хороший конь, и скормить ему мятное драже, то увидел, как длинные полосы металла и сорняков, уходящие в обе стороны, постепенно, кусок за куском, валятся плашмя, словно волны набегают на берег. Было слышно, как стонет металл и как ломаются ветки вдали, и справа, и слева. Такого Мур даже не ожидал. Не думал, что обрушит весь барьер целиком. Наверное, решил он, дело в том, что барьер был сделан из одного небольшого куска.

– Ура! – шепнула Марианна и отпустила веревку.

Хотя на вид барьер превратился в груду крапивы, терновника и разодранного вьюнка, под ними таился острый покореженный металл. Мур сдернул с него веревку, отцепил концы от седла Саламина и, пока Марианна проворно прикрепляла на нее кальсоны, попробовал нарастить поверх барьера толстый слой плюща, чтобы Саламин не поранил ноги, когда будет через него идти. Крестоманси строго-настрого запрещал тратить волшебство впустую, поэтому Мур скормил плющу брусок волшебства, которым закрепил веревку.

Результат был примерно такой же неожиданный, как когда рухнул барьер. Плющ – блестящие, зрелые, темные листья – вздымался, растекался, клубился и сплетался, шепча и шелестя, и в считаные секунды покрылся желтоватыми цветками, а потом черными плодами, и не в одном месте, как рассчитывал Мур, а по всему поваленному барьеру в обе стороны. Когда Марианна прицепила все кальсоны прищепками обратно на веревку и обернулась, барьер превратился в длинный вал из плюща, тянувшийся и вправо, и влево, докуда хватало глаз. Вид у плюща был такой, словно он рос тут испокон веку.

– Ух ты! – проговорила Марианна. – Да ты и вправду ведун!

– Может, все дело в магии леса, – отозвался Мур.

Он отправил веревку с кальсонами на прежнее место, а потом развернул Саламина и осторожно перевел его через плющевую гряду на протянувшийся за ней замшелый проселок. Марианна, хрустя плющом, перебралась следом, и тогда Мур остановился и снял Кларча с седла. Грифончик тут же пришел в полный восторг. Пища́ и присвистывая, он проворно заковылял к ближайшему изгибу дороги. Похоже, мох подходил для ходьбы на когтистых лапах лучше всего. И для копыт тоже, как вскоре обнаружил Саламин. Конь гарцевал, подтанцовывал и так решительно рвался за Кларчем, что Мур помчался следом огромными скачками, а Марианна припустила за ними.

Они круто свернули за поворот с Кларчем во главе. Там стояла тележка, пристроенная уже на другом месте у обочины, и старая белая якобы кобыла паслась поблизости. А чуть подальше сидел старичок и удивленно глядел на них поверх сковороды с беконом и грибами. Только он поставил сковородку и с видимым усилием взял себя в руки, как Марианна метнулась вперед и бросилась к нему на шею.

– Дедушка! – кричала она. – Ой, Дед, так ты, значит, все-таки не умер!

Зарылась лицом в потертую куртку старичка и разрыдалась.

Увидев старую единорожиху, Саламин застыл как вкопанный. А та подняла голову от травы и вопросительно поглядела на него. Луч солнца, пробившийся сквозь листву, упал ей на рог, и тот так и вспыхнул сливочным, синим и зеленым перламутром. А может быть, подумалось Муру, это были все те же цвета – синий, белый и зеленый, – что и на плитке в Лесной усадьбе. Саламин чуть ли не на цыпочках, почтительно двинулся к единорожихе и выставил нос. Старая единорожиха изящно коснулась его.

– У него есть толика крови единорога, – сказала она Муру. – Любопытно, как такое могло случиться.

Между тем Кларч крался к сковородке с грибами и беконом, разинув клюв. Мур подумал, что стоит подойти и оттащить его. Однако Марианна так и стояла на коленях в объятиях старичка и, плача, говорила ему всякие слова, явно не предназначенные для посторонних ушей, и Муру было неловко мешать. Однако, пока Мур переминался на месте, старичок вывернулся, высвободил от Марианны одну руку и дал Кларчу крепкого щелбана по клюву.

– Постой, – донеслось до Мура. – Скоро дадим тебе попробовать.

И старичок снова стал внимательно слушать Марианну.

– Ну как, теперь ты разобрался, что такое ведовство? – светским тоном поинтересовалась единорожиха.

– Д-да, наверное, – ответил Мур. – Ирэн это умеет. Марианна все твердит, что и я могу. А что, правда?

– Правда. И дар у тебя посильнее, чем у моего старого Деда, – сообщила единорожиха. – Разве не ты только что отрастил несколько миль плюща?

Прошел уже почти год с тех пор, как Мур был вынужден признать, что он кудесник с девятью жизнями. Это было непросто – зато теперь, пожалуй, было легче признать, что он еще и ведун. Мур улыбнулся, представив себе, что он доверху набит самым разным волшебством, – похоже, нет у него только той разновидности, которой обладает Джо Пинхоу. Впрочем, если вдуматься, становится понятно, что, когда Джо оживлял чучело хорька, без ведовства тоже не обошлось. Как все запутанно!

– Да, я, – кивнул он. – Расскажите, пожалуйста, как мне с этим быть.

– Мы все ждали, что ты спросишь, – произнесла единорожиха. – Если пожелаешь, то сможешь осчастливить тысячи живых душ точно так же, как Ирэн – своего домового.

– Ой! – оторопел Мур. – А что это за души?

Саламин ткнулся в единорожиху носом и нетерпеливо фыркнул.

– Подожди минутку, у меня с тобой еще будет долгий разговор, – сказала ему единорожиха. – А пока пощипли-ка этой вкусной травки на обочине.

Саламин вопросительно глянул на нее. Единорожиха шагнула к нему и нежно потерлась рогом о его гриву. И тут вся его сбруя исчезла – и седло, и удила, и поводья, все-все, даже уздечки не осталось. На взгляд Мура, так он был гораздо красивее. А Саламин весь встряхнулся от облегчения, а потом нагнул голову и стал рвать зубами пучки травы и мелких душистых цветов.

– Жаль только, мятные драже притупляют вкус, – сухо заметила единорожиха. И обратилась к Муру: – Сбрую я потом верну. А живые души все здесь. Спрятаны. Заключены под замок – насколько я могу судить, безо всякой вины, разве что за то, что пугали людей. Неужели не чувствуешь?

Мур мысленно изучил лес. Там было тихо – чересчур тихо, и тишина была отнюдь не мирная. В лесу царила та же пустота, которую он ощущал, когда скакал на Саламине вдоль реки и на пустоши, и за этой пустотой стояли горе и тоска. То же самое он почувствовал в Домовом лесу, когда встретил мистера Фэрли в первый раз. А что касается этого леса – Мур припомнил, как Крестоманси не без раздражения заметил, как там грустно и одиноко. Однако никакой станины с трупами животных здесь не было и нечему было служить вратами между пустотой и дальним горем.

– Я не понимаю, что мне с этим делать, – сказал Мур единорожихе. И в Домовом лесу он ничего не смог сделать, хотя врата там были.

А что поделать здесь, где все как чистый лист бумаги? – Нельзя же отчистить лес, как Ирэн отчистила плитку.

– Зато можно проделать проход, – тихонько посоветовала единорожиха. – Проложить дорогу между передним планом и задним. Так обычно дороги и делают.

– Попробую…

Мур встал и задумался. Если представить себе все это как театральные декорации, то, наверное, можно устроить так, чтобы пустой лес стал как плотный занавес, за которым скрывается настоящая сцена – дальние голубые дали, – занавес, который сначала задернули, а потом надежно закрепили.

– Отдернуть, как занавес? – спросил он единорожиху.

– Если угодно, – отвечала та.

Беда в том, что занавес был цельный. Никакого разреза или просвета, как в обычных оконных занавесках, когда можно взяться за две половинки и раздвинуть. Мур и представить себе не мог, что он возьмет и разорвет надвое деревья и кусты. Даже если бы у него и получилось, это бы все погубило. Нет. Похоже, выход только один – как-то отыскать край занавеса и там и браться за него.

Мур поискал край. Занавес был длиной в десятки, сотни, тысячи миль. То ли кисея, то ли резина – он все тянулся и тянулся через все графство, через весь материк, через океаны до самого края света. Чтобы подобраться к нему, Муру пришлось и самому все растягиваться и растягиваться, а пружинистый край все выскальзывал из воображаемой хватки. Мур стиснул зубы и растянулся еще сильнее – еще капельку, еще чуть-чуть. И вот пальцы вытянутой левой руки уцепились за тоненький скользкий край занавеса. Мур взялся обеими руками и дернул. Занавес не пошевелился. Кто-то и в самом деле накрепко прибил его нижний край гвоздями. Даже когда единорожиха подошла и ласково положила Муру рог на плечо, Мур смог сдвинуть эту махину всего на дюйм.

– Попробуй позвать на помощь узников, – вполголоса подсказала единорожиха.

– Хорошая мысль, – выдохнул Мур. Цепляясь за далекий край занавеса, он представил себе пустую голубую даль за ним – и оказалось, что она не пустая. Те, кто был в ней заточен, клубились, роились, толпились в тревоге по ту сторону занавеса.

– Тяните, тяните! – шепнул им Мур. – Помогайте мне тянуть!

Точно так же он недавно уговаривал Саламина повалить барьер – Мур даже чуть не пообещал им мятное драже.

Однако подкупать их не требовалось. Они жаждали свободы. Ринулись к тому месту, где воображаемые пальцы Мура стискивали край занавеса – словно порыв мелких и яростных частичек иного мира, – и уцепились за него рядом с Муром и дернули. А единорожиха рядом с Муром нагнула рог и тоже дернула.

Занавес порвался. Сначала из него выдралась узкая поперечная полоса посередине, и Мур пошатнулся и случайно толкнул единорожиху.

А потом занавес треснул от середины вниз – изнутри его драли, дергали, тянули все новые и новые создания. И вот он уже разлохматился и валился вниз обмяклыми мертвыми грудами, которые на глазах блекли и таяли. Пахло от занавеса, что интересно, примерно как от обеззараживающих чар, которые Юфимия добавляла, когда мыла лестницы. Однако этот запах тут же перебило сладким диким ароматом – это мириады существ прожужжали у Мура под носом и умчались в леса и поля. Муру это напомнило благоухание лугов у реки – не совсем, но похоже.

– Вроде получилось! – выдохнул он в ухо единорожихе. Сполз по ее шерстистому боку и больно плюхнулся на обочину.

Он совсем обессилел. Но был рад, что деревья в лесу никуда не делись. Было бы ошибкой раздирать лес напополам.

– И в самом деле, – сказала единорожиха. – Благодарю.

И нежно коснулась его лба кончиком рога. Рог тоже пах лугами.

Когда Мур немного пришел в себя и сел как следует, то обнаружил, что старичок все так же ведет с Марианной серьезную беседу. Но при этом зорко следит, что происходит. Ясные карие глаза с одобрением обводили лес, хотя теперь старичок держал сковородку на коленях и угощал то Марианну грибочком в утешение, то Кларча беконом, как будто между ними не было никакой разницы.

– Дед, если ты так долго пробыл тут взаперти, – услышал Мур голос Марианны, – где ты берешь бекон?

– Твой дядя Седрик сует его мне через барьер, – ответил Дед. – И яйца. Видишь ли, им всем известно, что я тут, но только Седрику приходит в голову меня покормить.

Лес вокруг подо все эти разговоры расшумелся и расскрипелся. Он наполнялся жизнью, как парус наполняется ветром. Мур посмотрел вниз между коленями и обнаружил, что из земли прямо у него под ногами натекают и набегают, кружа, тысячи крошечных зеленых созданий. Мимо мелькали существа покрупнее – Мур видел их краем глаза. А когда он поглядел через проселок, то увидел, что между деревьями расхаживают вперевалку странные неуклюжие создания, а от куста к кусту мелькает что-то мелкое и крылатое. А по залитой солнцем поляне в отдалении, кажется, брела мечтательно высокая зеленая дама.

Кто-то подошел к Муру сзади – видно было только тощую-тощую коричневую ногу – и прошептал, нагнувшись:

– Спасибо тебе. Никто из нас этого не забудет.

А когда Мур повернул голову, этот кто-то уже исчез.

По замшелому проселку простучали копыта. Единорожиха, стоявшая теперь бок о бок с Саламином – видимо, у них состоялся разговор, как она и обещала, – обернулась на шум.

– А, – сказала она. – Это моя дочь – наконец-то она на свободе. Спасибо, Мур.

По дороге промчался великолепный юный единорог и остановился у тележки, и Мур с Марианной невольно встали. Дочь Молли была миниатюрная, изящная и серебристая, с пышной белой гривой и хвостом. Мур сразу понял, что она еще совсем молоденькая: вместо рога у нее на лбу красовался просто кремовый выступ. При виде ее Саламин принялся гарцевать, поворачиваться в профиль и всячески красоваться.

– Ах, нет, – сказала единорожиха. – Ей всего год, Саламин. Ей всего год уже тысячу лет. Дай ей повзрослеть хотя бы сейчас.

Малютка-единорожиха не обратила на Саламина ни малейшего внимания, подбежала к матери и нежно прижалась к ней.

– Красавица! – восхищенно проговорил Дед.

Он поставил сковородку на траву перед Кларчем – пусть угощается! – и подался вперед, чтобы как следует рассмотреть юную единорожиху.

К удивлению Мура, Кларч отвернулся от еды и, шаркая и спотыкаясь, заковылял через дорогу, пища, ухая и испуская протяжные свистящие трели. На это из леса донеслась ответная трель, погуще и пониже, словно на гобое. Ком густого волшебства – тот самый, которым Мур закрепил веревку на барьере, – встрепенулся, потянулся и выкатился на дорогу и вдруг распростер огромные серые крылья и опустил огромный черно-желтый клюв навстречу Кларчу. Мур узнал то самое создание, которое прилетало к нему в башню, когда Кларч еще только собирался вылупиться. Грифонша была на удивление изящна для таких размеров, вся бело-серая – от точеной оперенной головы до пушистого львиного туловища и пружинистого хвоста с кисточкой. Она подняла оперенную лапу с шестидюймовыми когтями и нежно – очень-очень нежно – забрала Кларча под громадное крыло.

Конечно, это была мама Кларча. Мур впервые в жизни понял, что такое быть по-настоящему, непоправимо несчастным. Раньше, если Муру случалось чувствовать себя несчастным, это было потому, что он считал себя брошенным и никчемным. Но теперь, когда он понимал, что вот-вот потеряет Кларча, у него потемнело в глазах и защемило сердце – да так, что не просто помутилось в голове, но и стало действительно по-настоящему больно где-то в середине груди. И когда он с трудом выдохнул и проговорил: «Теперь Кларч должен быть с тобой», это был самый трудный поступок в его жизни.

Мать-грифонша подняла клюв от Кларча, который елозил и пищал у нее под крылом, и обратила на Мура огромные желтые глаза. Мур понял, что ей так же грустно, как и ему.

– О нет, – прогудел густой вибрирующий голос. – Ты вывел его из яйца. Я бы предпочла, чтобы ты его и вырастил. Ему нужно дать хорошее образование. Грифоны должны быть не просто волшебными, но и в равной мере мудрыми и учеными. Ему нужно получить знания, каких никогда не было у меня.

Дед не без укоризны вставил:

– Я учил тебя, чему только мог!

– Да, конечно, – отвечала мать Кларча.

И улыбнулась уголками клюва. – Но у тебя, мой милый Дед, я могла учиться лишь при полной луне. Надеюсь, теперь ты сможешь учить меня все время, но я бы хотела, чтобы Кларча воспитывал кудесник.

– Да будет так, – сказал Дед. И посмотрел на Мура: – Ты сумеешь исполнить ее просьбу?

– Сумею, – кивнул Мур и отважно добавил: – Только все зависит от того, как захочет Кларч.

Похоже, Кларч не ожидал, что его мнение кого-то заинтересует. Он вынырнул из-под огромного крыла матери и засеменил к Муру, тяжело навалился ему на колени и вытер клюв о его жокейские сапоги.

– Мой, – объявил он. – Мур мой.

Боль в груди у Мура утихла как по волшебству. Он улыбнулся – сдержаться было никак – и посмотрел поверх Кларча на его мать.

– Я буду хорошо заботиться о нем, – пообещал он.

– Тогда договорились, – сказал Дед, обрадованный и довольный. – Марианна, ласточка, не сочти за труд, сбегай в деревню, передай папе, что я скоро буду и все улажу. К сожалению, он, наверное, не очень обрадуется, так что скажи ему, что я настаиваю. А я тут все приберу и приду.

Глава восемнадцатая

Марианна собралась уходить, и Мур понял, что и ему пора. Джосс Каллоу наверняка уже успел наябедничать Крестоманси. Мур подошел к грифонше и вежливо протянул руку. Грифонша потерлась о нее массивным клювом.

– Можно мне навещать Кларча время от времени? – спросила она.

– Конечно! – ответил Мур. – Когда захочешь.

Он надеялся, что Крестоманси не станет особенно возражать… и что Крестоманси не будет очень уж сердиться на него за все это. Скоро, никуда не денешься, придется сознаваться, что он сделал с мистером Фэрли. Мур решил пока об этом не думать.

Когда он обернулся, Саламин гневно топал копытом: ему вернули седло и уздечку. Марианна, не мигая, смотрела на единорогов.

– Дед, а когда старушка Молли успела превратиться в единорога? – спросила она.

Дед, отчищавший сковородку, поднял голову:

– Всегда была, ласточка. Просто предпочитала, чтобы этого никто не замечал.

– А, – сказала Марианна.

Когда они с Муром и Саламином шли по замшелому проселку, Марианна всю дорогу молчала – думала: «А старая серая кобыла, которая отвезла Люка Пинхоу в Лондон, а потом вернулась сама, – это тоже была Молли? Говорят, единороги живут по несколько сотен лет… Эх, знать бы наверняка!»

Мур пустил Кларча ковылять рядом с ними – очень уж грифончику нравилось ступать по мху. Лес кругом был полон зеленых далей, которых раньше тут не было, и в нем кипела жизнь – отовсюду слышались шорохи, шелест, тихие тоненькие голоса. И смех тоже – то просто радостный, то злобный и насмешливый.

Наконец Марианна сказала Муру:

– Ты выпустил весь скрытый народец, да?

Мур кивнул. За это он не собирался извиняться даже перед Крестоманси.

– Мои родственники страшно на тебя разозлятся, – проговорила Марианна. – Они вечно твердят, что держать его взаперти – их священный долг.

При этих ее словах из-за деревьев раздался особенно зловещий и язвительный хохот.

– Судя по всему, не все они такие уж милые, – добавила она, испуганно глянув в ту сторону, откуда донесся хохот.

– Люди тоже не все милые, – отозвался Мур.

Марианна подумала про дедушку Эдгара и тетю Джой и сказала:

– И то верно.

В следующий миг проселок вывел их на яркое солнце. Они очутились на каменистом мысу, а внизу, за просторным зеленым лугом, виднелся Ульверскот. Мур с Марианной стояли над самой колокольней, и перед ними за крышей «Герба Пинхоу» тянулась главная улица. На ней было тихо и пусто: все разошлись по домам обедать.

«Наверное, этот каменистый мыс, – подумал Мур, – тот самый участок Ульверскотского леса, который все время маячил перед нами с Роджером, когда мы пытались туда попасть». Пока они поджидали отставшего Кларча, Мур поглядел в другую сторону, на просторные луга и поля, волнистые холмы, живые изгороди и извивы белой дороги – ему было интересно, видно ли отсюда замок.

И тут он увидел очень необычную, будто бы щетинистую черную тучу, которая надвигалась из-за ближайшего холма. Она растеклась над скошенным лугом с одной стороны и пастбищем с другой и, колыхаясь, хлынула на дорогу. Туча мчалась на них со скоростью автомобиля. Из ее недр доносилось что-то похожее на сердитое жужжание.

– Это еще что такое? – спросил Мур у Марианны. – Рой гигантских ос?

Марианна посмотрела и побелела.

– Господи! Это Фэрли! На метлах и велосипедах!

Теперь и Муру было видно, что это люди – злые решительные девочки и женщины от мала до велика на жужжащих метлах и не менее злые мальчики и мужчины, яростно колесившие по дороге.

– Мне надо бежать вниз и всех предупредить! – воскликнула Марианна и со всех ног помчалась через луг.

Но поздно. Марианна и трех шагов не успела сделать, как орда Фэрли хлынула в Ульверскот, и все от них почернело. Визжа от торжества и злости, всадницы повскакали с метел, подняли их и принялись молотить в окна. Их нагнали велосипедисты, с гиканьем затормозили и стали швырять в разбитые окна порошковые зелья. Пинхоу в домах закричали.

На крики из «Герба Пинхоу» вывалила толпа мужчин, которые там обедали, со стульями, табуретами и столиками наперевес. Марианна разглядела дядю Чарльза, который размахивал ножкой от стула, и дядю Артура, который бросился вперед с козлами для дров. Все они, оглушительно улюлюкая, набросились на велосипедистов. Из домов на улицу хлынули новые Пинхоу, а кто-то свесился из окон на втором этаже и стал кидать и лить на Фэрли все, что попадалось под руку.

У разбитых окон аптеки и бакалеи вспыхнули стихийные сражения. Хрустело под ногами битое стекло, в воздухе мелькали бутыли и сырные головы. Метлы лупили кого попало направо и налево. Секунда – и главная улица превратилась в буйную мешанину погнутых велосипедов и визжащих, вопящих людей. В задних рядах Марианна заметила Бабку Нору Фэрли – та выкрикивала приказы своей армии и щелкала огромным хлыстом. С другой стороны толпы, у подножия холма, из дверей почты выскочила тетя Джой, размахивая стойкой от лесов, словно копьем, и выкрикивая проклятия. За ней спешили дядя Исаак и дядя Ричард. За ними Марианна увидела собственных родителей. Мама держала свою новенькую метлу, а папа, кажется, размахивал на бегу ножовкой. Мама Николь вышла из дома при полном параде – она собиралась навестить Николь в больнице, – ойкнула, юркнула обратно в дом и заперлась. Выше по склону, с другого конца, дедушка Лестер, который прикатил на автомобиле, чтобы подвезти маму Николь в больницу, ощерился и поехал прямо в спину Бабке Норе. Однако та вовремя его заметила и левитировала на крышу его машины – и там и ехала, щелкала хлыстом и силилась разбить лобовое стекло метлой. Но дедушка Эдгар все равно медленно, но верно катил вперед и все норовил задавить встречных Фэрли, однако под колеса попадались только велосипеды.

А следом за машиной усталой трусцой бежали дедушка Эдгар с бабушкой Сью – похоже, они вышли погулять с собаками. Измотанные прогулкой собаки, по большей части очень жирные, не желали кусать Фэрли, как ни кричала им бабушка Сью: «Фас, фас, фас!», и только тявкали.

Над церковной оградой показался преподобный Пинхоу – он размахивал кадилом на цепочке с курящимся ладаном и делал молитвенные жесты. Поскольку бешеная бойня на улице внизу от этого не прекратилась, он крутанул кадило в воздухе и стал лупить им всех Фэрли по головам, куда только мог дотянуться. Раздался звон и дикие крики. Между тем ниже по склону, у почты, Марианнины родители уже бросились в гущу битвы – мама колошматила всех метлой, папа замахивался ножовкой плашмя на ближайших Фэрли. Страшное «вжиу-клац-бэнг» папиной ножовки перекрывало в ушах Марианны даже оглушительный шум сражения. А от того, что вытворяла тетя Джой своей стойкой, Мур и Марианна только морщились.

Оба повернулись и снова поглядели на другой конец деревни. А там, за шеренгой тявкающих собак, осторожно выехал из ворот Лесной усадьбы длинный черный автомобиль из замка и несмело притормозил у задних рядов толпы – словно Милли, сидевшая за рулем, растерялась и не знала, как ей быть. Почти тысяча дерущихся колдунов и ведьм – это многовато даже для могущественной кудесницы вроде Милли.

– Сделай что-нибудь! Сделай хоть что-нибудь! – умоляла Марианна Мура.

Однако и для Мура почти тысяча дерущихся колдунов и ведьм было многовато. И тянуть за собой в битву Кларча и Саламина он не собирался. Но если совсем ничего не сделать, кого-нибудь точно убьют. Тот человек с пилой у подножия холма явно примеривался лупить не плашмя, а зубцами ножовки. В дальнем конце улицы уже пролилась кровь. Наверное, если наслать мощное заклятие стасиса, битва прекратится, подумал Мур. Только вот что будет, когда он потом снимет стасис?

И все равно Мур собрал все силы, как его учили, и собрался насылать стасис. Сил уже набралось почти сколько надо – но в этот миг над почтой с яростным стуком и воплями «Я принадлежу замку Крестоманси!» показался летательный аппарат. Все сражающиеся разом подняли испуганные лица – а аппарат промчался у них прямо над головами, грохоча и хлопая крыльями.

И тут раздался оглушительный крик, усиленный чарами и сопровождаемый мерным «Я принадлежу замку Крестоманси!»:

– Поберегись! Мы падаем!!!

Все метнулись с мостовой к домам. Летательный аппарат не столько падал, сколько планировал по прямой. Выглядело это так, словно с каждым взмахом столов-крыльев он опускался все ниже и ниже, но на самом деле это улица шла под уклон, а аппарат просто летел параллельно земле. И приземлился со страшным грохотом, лязгом и жутким скрежетом приделанных снизу велосипедов прямо перед «Гербом Пинхоу». Вопли поломанной мебели стихли и обратились в шепот. Джо и Роджер откинулись на сиденьях и пыхтели. Джо был без рубашки, с обоих градом лил пот. Волосы у Роджера так потемнели от влаги, что на миг он стал поразительно похож на отца.

У всех присутствующих была прекрасная возможность их сравнить. У хвоста аппарата среди перепутаницы из стульев высился Крестоманси. Левая рука Крестоманси была в окровавленной перевязи, сделанной, похоже, из рубашки Джо, а элегантный серый сюртук разодран в клочья. Вид у Крестоманси был совсем больной – однако ни у кого не возникло сомнений, кто перед ними. Пинхоу и Фэрли, запыхавшиеся, с растрепанными, а кое у кого и окровавленными волосами, прекратили драться и сказали друг дружке:

– Это же Большая Шишка! Он поранился об эту штуковину!

Мур вздохнул и выпустил накопленное волшебство в виде миротворческих чар.

– Его ранил мистер Фэрли! – сказал он Марианне.

Марианна едва кивнула и бросилась через луг по проулку мимо «Герба Пинхоу». На бегу она слышала жестяной звон – это Бабка Нора топталась на крыше автомобиля дедушки Лестера и вопила:

– А ты не лезь куда не просят! Еще замковых нам не хватало! Эти Пинхоу превратили нашего Деда в каменное дерево! Так что не суйся!

– Полагаю, мэм, вы глубоко заблуждаетесь, – отвечал Крестоманси.

Когда Марианна выскочила из проулка на улицу с другого конца, Бабка Нора еще не унялась. Узел на затылке растрепался, волосы свисали на одно плечо спутанным пучком. От этого – да еще узкие рысьи глаза у нее сузились сильнее обычного от ярости – вид у нее стал точь-в-точь как у злой ведьмы из сказки. Однако Крестоманси просто стоял себе и ждал, когда она замолчит. Улучив момент, когда Бабка Нора была вынуждена сделать паузу, чтобы вдохнуть, Крестоманси сказал:

– Предлагаю присоединиться ко мне в «Гербе Пинхоу» и обсудить положение.

Бабка Нора выпрямилась во весь свой небольшой рост и расправила широкие плечи:

– Ни за что! Я женщина порядочная и в питейных заведениях не бываю!

– Тогда побеседуем во дворе, – сказал Крестоманси.

Он выбрался из летательного аппарата, который сразу словно бы обмяк и расслабился. Когда Марианна подбежала к аппарату, было еще слышно, как все стулья, табуретки, столы и даже перьевая метелка на хвосте из последних сил шепчут, что они принадлежат замку Крестоманси.

– Ты цел? – спросила она Джо.

Тот был чуть ли не бледнее Крестоманси.

Джо вытаращился на нее, словно на привидение.

– Он его подстрелил! – сипло выдавил он. – Дед Фэрли подстрелил Старшего! Нам пришлось сесть на Краухельмской вершине и перевязать его. У него кровь прямо била толчками, представляешь, Марианна?! А я раньше целительством не занимался. Думал, он умрет. Перепугался – жуть!

– Джо, у него девять жизней! – воскликнула Марианна в надежде его утешить.

Роджер поднял голову и посмотрел на нее:

– А вот и нет. Осталось только две, а могло получиться так, что и вообще одна. Я тоже перепугался.

Между тем недовольные Фэрли вокруг с неохотой отходили от Пинхоу, подбирали велосипеды и метлы и пинали их, чтобы заработали. Двое особенно крепких и мускулистых парней из Фэрли подошли к летательному аппарату.

– Вы на наши велосипеды сели, – процедил один из них тоном, не сулившим ничего хорошего.

Тогда Крестоманси шагнул к Джо и положил ему руку на плечо. И, глядя почему-то на Марианну, неотрывно и рассеянно, произнес:

– Возвращайтесь-ка в замок.

При мысли о том, что придется еще попотеть, Джо и Роджер разом застонали.

– Между прочим, вы и в самом деле перегородили главную дорогу, – добавил тогда Крестоманси, – а этим джентльменам нужно забрать велосипеды.

– Кого это ты тут джентльменом назвал? – взвился один из Фэрли.

– Не вас, разумеется, – отвечал Крестоманси. – Роджер, попроси миссис Веникс, чтобы напоила вас горячим сладким чаем, а потом накормила обедом, и передай ей, пусть сейчас же пришлет мне сюда Тома и мисс Розали. Пусть мисс Розали возьмет из моего кабинета папку – синюю, она знает. – Пронзительные черные глаза встретили взгляд Марианны, и та подскочила. – Юная леди, не откажитесь придать им ускорение, чтобы помочь взлететь. Вижу, у вас есть соответствующие способности.

А вы, – обратился он к двоим Фэрли, – пожалуйста, отойдите.

Марианна очень удивилась, но кивнула. Фэрли угрюмо попятились, а Джо и Роджер обменялись горестными взглядами, и Джо сказал:

– Ладно. Раз, два, три!

Они налегли на педали. Трехногая табуретка впереди закрутилась, аппарат весь содрогнулся.

«Помогите! – подумала Марианна. – Ускорение – это как?!» Для этого не было никаких особых чар – как не было чар для того, чтобы повалить барьер. Марианна решила, что лучше всего действовать, как учил Мур, – сосредоточиться.

И она сосредоточилась, очень сильно, но наобум. Летательный аппарат свечкой взмыл вверх – с оглушительным грохотом и воплями «Я принадлежу замку Крестоманси!». Левое крыло повисло, а из днища с лязгом выпал застрявший в мебели погнутый велосипед, едва не угодив на своего владельца Фэрли.

– Выравнивай! – заорал Джо.

Марианна старалась как могла, Роджер тоже – как мог, а Джо перекосился направо, будто припадочный. Марианна сообразила наконец, что делать, и снова придала аппарату ускорение, но на сей раз вперед. Сломанные столы замахали, и летательный аппарат заскользил к вершине холма, отчего Бабка Нора была вынуждена поскорее сползти с крыши автомобиля дедушки Лестера, иначе ей попало бы по голове. Потом аппарат повело в другую сторону, и он едва не задел автомобиль из замка, который не спеша подъезжал к «Гербу Пинхоу», а потом в третью, и он пронесся прямо над головами у тети Полли и дяди Седрика, которые прибыли к месту событий с опозданием – вдвоем на одном першероне. Наконец аппарат все же выровнялся и полетел, величественно взмахивая крыльями, скрипя и шелестя, над трубами Лесной усадьбы. Собаки бабушки Сью решили, что это и есть главный враг, помчались вслед по улице и лаяли так, что чуть не лопались от злости.

– Ой, как жалко, что он улетел! – воскликнул кто-то из младших двоюродных Марианны. – Я хотел покататься!..

Марианна поежилась. Летать на этой штуковине было таким же безрассудством, что и на маминой метле темной ночью. Между тем автомобиль из замка остановился у «Герба Пинхоу». Все четыре колеса были покрыты толстым слоем чар против битого стекла на дороге. «Хитро», – подумала Марианна. У автомобиля дедушки Лестера три шины сдулись, из-под него торчало несколько велосипедов. Милли выбралась из водительского кресла и бросилась к Крестоманси: увидев, в каком он состоянии, она ужаснулась. С другой стороны выпрыгнул Джейсон. А потом открылась задняя дверца, и из-за нее, к изумлению Марианны, вылез Джосс Каллоу. Джосс повернулся и подал руку Ирэн, державшей в охапке Фундука.

«Похоже, Фундук и правда переберется жить в Лесную усадьбу», – подумала Марианна; она сама не понимала, радость это для нее или огорчение. «Ох, ну и копуши же некоторые мои дядюшки!» – добавила она про себя, когда першерон дяди Седрика и тети Полли протопал наконец к «Гербу Пинхоу», а дядя Симеон въехал в гору на своем строительном фургоне, хотя все уже закончилось и делать им было нечего.

После этого ненадолго настало затишье: Крестоманси о чем-то наскоро посовещался с Джейсоном и Милли, пока Милли, судя по всему, пыталась его залатать. Марианна подняла голову и посмотрела на вывеску «Герба Пинхоу», которую нарисовал дядя Чарльз в тот год, когда она родилась. Единорог был точно Молли, а грифон, глядевший на нее, так же точно был мать Кларча. Дядя Чарльз все знал. Тогда зачем он вечно делал вид, будто единорогов и грифонов не бывает?!

«А где же Дед? – всполошилась Марианна. – Он же обещал прийти!»

Крестоманси окинул взглядом всех собравшихся до единого.

– А теперь все ключевые фигуры этого происшествия пройдут в гостиницу переговорить со мною, – произнес он.

Мур услышал эти слова на полпути через луг. Крестоманси применил перформативное высказывание – те самые чары, с которыми возился Мур, после того как прилепил Джо к потолку. Это Мур понял, когда рывком очутился во дворе «Герба Пинхоу» вместе с Саламином. Кларч, перевешенный через седло, слетел назад, когда Саламин, как обычно, выразил свое возмущение тем, что на него насылают чары. Мур тоже потерял равновесие, а Кларча выручила Марианна: она наскоро сотворила чары левитации, подхватила его и бережно опустила на брусчатку.

– Спасибо! – выдохнул Мур, после чего был вынужден испуганно повернуться в другую сторону: к Саламину подбежал Джосс Каллоу и выхватил у Мура поводья.

– Давай-ка я отведу его домой, если не возражаешь, – выдавил запыхавшийся Джосс и зашарил по карманам в поисках мятного драже.

Муру стало ясно, что Джосс на него вовсе не сердится. Просто ему до смерти хочется поскорее унести отсюда ноги. Тут Мур его понимал. Здесь, во дворе «Герба Пинхоу», собрались все те, на кого Джосс доносил, и все те, кому Джосс доносил, и по большей части это были могущественные колдуны и ведьмы.

– Спасибо. Если не трудно, – ответил Мур и с радостью препоручил Саламина Джоссу, жалея, что ему самому не выдумать предлог, чтобы улизнуть.

Однако Крестоманси уже не сводил с Мура черных глаз, пронзительных и рассеянных одновременно. Мур взглянул на него в ответ и испугался – столько крови было на одежде Крестоманси и так скверно он выглядел. А все Мур виноват: нельзя было допускать, чтобы мистер Фэрли спустил курок.

Глава девятнадцатая

Крестоманси отвернулся, чтобы выслушать дядю Артура, под глазом у которого снова красовался фингал.

– Да, – сказал он. – Найдите ей что-нибудь как можно больше похожее на трон. Это ее успокоит. И если можно, угостите всех за счет замка.

Мур видел, что Крестоманси совсем худо и он держится только за счет волшебства.

Когда Джосс увел Саламина, во дворе гостиницы само собой организовалось своего рода совещание на открытом воздухе. Бабке Норе вынесли огромное резное деревянное кресло из курительной – она уселась в него и воинственно озиралась, – а кислой Доротее поставили рядом кресло поменьше. Всевозможные двоюродные и троюродные Фэрли расселись на бочонках вокруг и сделали значительные лица. Мур с Марианной пристроились на деревянных ящиках, а Кларча усадили посередке. Все остальные натаскали побитых непогодой скамеек, стоявших под стенами гостиницы, и расставили их более или менее по кругу, а дядя Артур сбегал внутрь еще раз и притащил из главного зала мягкое кресло для Крестоманси. Крестоманси с явным облегчением рухнул в него.

Потом начали разносить угощение. Крис Пинхоу и Клэр Каллоу вынесли подносы, уставленные кружками, а за ними шла тетя Элен и почти все ее мальчики с подносами, уставленными стаканами. Однако у них нашлись неожиданные помощники: Мур увидел, как из-за плеча Бабки Норы протянулась зеленая нечеловеческая рука и передала ей пенящуюся кружку.

– Нет, мне не нужно. Не пью ничего, кроме воды, – заявила Бабка Нора и надменно отодвинула кружку.

Рука отдернулась – Бабке Норе не было ее видно, – и кружка в ней превратилась в высокий прямой стакан прозрачной жидкости, который рука и протянула Бабке Норе снова. Бабка Нора схватила стакан и от души отхлебнула – и тут из-за ее кресла донесся тихий смешок.

Муру стало интересно, что же там, в стакане, на самом деле, но тут между ним самим и Марианной просунулись две сизо-коричневые руки и радушно предложили им стаканы с чем-то розовым. Мур уже собирался взять, но тут его взгляд перехватила Милли и отчаянно замотала головой.

– Спасибо, нет, – вежливо сказал Мур.

Марианна посмотрела на него и тоже сказала:

– Спасибо, нет.

Руки с досадой исчезли.

– Смотри, что ты натворил! – зашептала Муру Марианна. – Они везде!!!

И правда, подумал Мур, с благодарностью взяв бокал самого настоящего имбирного пива с подноса, который протянул ему двоюродный брат Марианны Джон. Сизо-коричневые руки между тем протягивали дяде Чарльзу и папе Марианны что-то похожее с виду на пиво. Марианна, попивая лимонад, тихонько захихикала, когда оба взяли якобы пиво. Кислая Доротея поднесла к губам огромный стакан якобы воды. У ворот во двор, где стояла толпа Пинхоу и Фэрли, которые решили сначала поглядеть, что к чему, а потом уже рассаживаться, мелькали среди ног и выглядывали из-за подолов мелкие, едва заметные фигурки, а разноцветные руки раздавали стаканы и кружки. Какие-то создания, очень похожие на белок, но не белки, скакали по гребню ограды. А на крыше гостиницы кто-то невидимый, засев за трубой, наигрывал на волынке еле слышный мотив.

– Ну дела… – выговорил Мур.

– Ума не приложу, что этот Старший имеет нам сообщить, – громко и грубо сказала Бабка Нора Доротее. – Мы ничего плохого не делали. Это все Пинхоу виноваты. – Она протянула пустой стакан. – Еще, пожалуйста.

Зеленая рука послушно наполнила его якобы водой.

Крестоманси наблюдал за этим с ехидной усмешкой.

– Признаться, сейчас я не склонен к всепрощению, миссис… э-э… Форлок. Нынче утром ваш Дед приложил все усилия, чтобы застрелить меня, в то время как я всего-навсего оценивал с высоты размах ваших, скажем прямо, незаконных чар, призванных сбивать с пути. Прошу вас, уясните себе: подобные чары – это злоупотребление магией, смотреть на которое сквозь пальцы я не готов. Положение усугубляется еще и тем, что человек, который выстрелил в меня, – полагаю, с целью воспрепятствовать расследованию, – судя по всему, мой же работник. Мой егерь. – Тут он с озадаченной миной повернулся к Милли. – А тебе известно, зачем нам, собственно, егерь? В замке никто птиц не стреляет.

– Незачем, – мгновенно поняла намек Милли. – По архивным данным, последними ходили на охоту волшебники из штата Бенджамина Олворти, а это было почти двести лет назад. Однако документы показывали, что, когда в должность заступал очередной Крестоманси, все отчего-то забывали уволить мистера Фэрли.

– Мало того, – вмешался Джейсон, – ему повышали жалованье. Должно быть, миссис Фэрли, вы теперь дама весьма состоятельная.

Бабка Нора встряхнула головой, отчего волосы у нее растрепались еще сильнее:

– Откуда мне знать? Я всего лишь его жена, причем, чтобы вы знали, третья! – И ударила рукоятью метлы в брусчатку. – Но это дела не меняет: несчастного превратили в каменное дерево! Я требую правосудия! Требую справедливого суда над этими вот Пинхоу!

Узкие глаза сузились еще сильнее, и она свирепо оглядела ряды дядюшек и тетушек Марианны.

Все ответили такими же свирепыми взглядами. А дядя Артур отчеканил:

– Мы. Этого. Не. Делали. Ясно тебе, Бабка Нора?

– Мы бы и не сумели, – добавил миротворец папа. – Наше ремесло никому вреда не приносит. – Тут он опустил глаза, увидел, что в руке у него по-прежнему зажата ножовка, и очень смутился. Согнул ее туда-сюда – получилось «тванг». – Мы всегда сотрудничали, – сказал он. – Вот уже восемь лет мы делимся силой с Дедом Фэрли ради создания чар, сбивающих с пути. Сколько себя помню, мы делились с ним силой – то ради одного, то ради другого.

– Ага, а на что ваш Дед ее пускал? Вот что меня интересует! – свирепо подалась вперед мама Марианны. – По мне, так он всю округу держал в ежовых рукавицах, все только и делали, что под его дудку плясали! А теперь я слышу, что он этим занимался почти двести лет! Да он же нашу силу на собственное долголетие пускал, как вы не понимаете?!

– Ну, давай, Сесили! – вполголоса сказал дядя Чарльз.

– Какая разница? – закричала Бабка Нора и снова ударила метлой в брусчатку. – Его преступно превратили в камень! Если не вы, то кто тогда? Может, ты?! – Она перевела взгляд узких глаз на Крестоманси.

– Любопытно, как вы понимаете слово «преступно», миссис Фарлук, – заметил Крестоманси. – Этот человек едва не убил меня. Однако это сделал не я. Когда тебя ранят из ружья, очень трудно делать что бы то ни было, не то что статуи создавать. – И он поглядел на собравшихся во дворе даже рассеяннее обычного. – Если тот, кто это сделал, сейчас здесь, быть может, он встанет?

Мур ощутил, как Крестоманси снова применяет перформативное высказывание, и волей-неволей встал. У него было такое чувство, будто желудок сейчас вывалится вниз, на землю, вместе с имбирным пивом.

– Это я, миссис Фэрли, – выдавил он. Во рту так пересохло, что язык еле ворочался. – Я… я ехал верхом вдоль реки…

Самое страшное было даже не то, что все тут были колдуны. Самое страшное было то, как они все на него смотрели, все эти совершенно незнакомые люди – изумленно и обвиняюще. Зато за спинкой кресла Бабки Норы в воздух ликующе взметались зеленые и сизо-коричневые кулаки. А те, которые как белки, заскакали по стенам. И музыка, доносившаяся из-за труб, стала иной – громкой, радостной, победной. Муру это очень помогло. Он сглотнул и продолжил:

– Я не успел помешать ему, и он выстрелил в летательный аппарат… Простите меня. Но он собирался потом застрелить Кларча, потом Саламина, а потом меня. Иначе мне было его не остановить.

– Ты? – Бабка Нора, не веря своим ушам, оперлась на метлу. – Такой мелкий дохляк? Да ты, никак, врешь мне!

– Погряз в пороке, – постановила Доротея. – Они там все такие.

– Я рожден с девятью жизнями, – пояснил Мур.

– А, так ты из этих? – ядовито процедила Бабка Нора.

И собралась швырнуть в него чарами – Мур это почувствовал. Однако Милли проворно сделала какой-то легкий жест, и Бабка Нора тут же переключилась обратно на Пинхоу.

– Что-то я не вижу, чтобы кто-то из вас особенно опечалился! – завопила она.

И верно. По лицам большинства Пинхоу расползались улыбки. Мур сел обратно с превеликим облегчением и погладил Кларча по голове, чтобы не волновался.

– А все остальное как же? – завизжала тогда Бабка Нора. – А? Все остальное-то?

– Что за остальное? – учтиво уточнил Крестоманси.

– Лягушки, порча, блохи, вши, муравьи во всех шкафах! – выкрикнула Бабка Нора, ударяя в землю метлой. – Только попробуйте сказать, что и это не вы! Стоило нам ответить на ваши козни своей пагубой, как вы насылали следующую! Мы послали вам коклюш, мы даже оспу послали, но на вас просто удержу не было!

– Ерунда какая. Ничего мы на вас не насылали, – оторопел дядя Ричард.

– Это вы наслали на нас лягушек! – добавил дядя Чарльз. – Бабка Нора, теперь у тебя, что ли, ум за разум зашел?!

Мур почувствовал, как к лицу прилили жар и краска, – он вспомнил, как отослал лягушек из кабинета мистера Вастиона. Он уже хотел снова встать и сознаться, но тут заговорила Марианна – звонко и отчетливо:

– К сожалению, миссис Фэрли, все это насылала на вас Бабка Пинхоу втайне от нас.

Тут Мур понял, что Марианна гораздо храбрее его самого. Она тут же стала мишенью для всех и каждого Пинхоу. Тетушки глядели на нее даже свирепее, чем на Бабку Нору. Дядюшки – кто с презрением, кто с укоризной. А папа грозно воскликнул:

– Марианна, говорил я тебе, не распускай слухи!

– Как ты можешь, Марианна? – подхватила мама. – Ты же знаешь, какая Бабка стала немощная!

А дедушка Эдгар из задних рядов прогремел:

– Довольно, девочка моя!

Марианна побледнела, но все же нашла в себе силы сказать:

– Это правда!

– Да, – подтвердил Крестоманси. – Это правда. Последние два месяца мы в замке присматриваем за вами, и довольно пристально. Точнее, с тех самых пор, как юный Эрик указал мне на чары, сбивающие с пути, мы держим вас под наблюдением. Мы отметили, что пожилая дама по имени Эдит Пинхоу насылала враждебные чары на Хельм-сент-Мэри, Апхельм и многочисленные прочие деревни по соседству, и готовились принять меры.

– Честно говоря, мы не могли понять, почему никто из вас не пытается ее остановить, – вставила Милли. – Зато теперь мне очевидно, что она и вас всех тоже заколдовала. – И ласково улыбнулась Марианне: – Кроме тебя, солнышко.

Пинхоу стали переглядываться – испуганно и недоверчиво, а Бабка Нора все колотила в землю метлой.

– Требую правосудия! – гремела она. – Порча и каменные деревья! Требую правосудия за все! Я желаю… – Она забулькала и умолкла: зеленая рука зажала ей рот. А другая рука, сизо-коричневая, решительно отобрала метлу.

Мур подумал, что почти все, наверное, решили, будто это Крестоманси заставил ее замолчать. Он был уверен, что спрятанный народец показывается лишь немногим из присутствующих. Но Крестоманси его, конечно, видел.

Крестоманси подавил усмешку и произнес:

– Вы его получите, миссис Фараго, хотя, когда вы услышите вердикт, он вам, вероятно, не понравится. Сначала я вынужден буду задать несколько серьезных вопросов. Главный из них касается второго Деда, причастного к рассматриваемому делу, – речь идет о мистере Иезекииле Пинхоу, который числится умершим восемь лет назад. Так вот, недавно я посетил Ульверскот…

– Вы не могли! – запротестовали сразу несколько Пинхоу. – Вы же не Пинхоу!

– Это я предусмотрел: меня привезли присутствующие здесь мистер и миссис Йелдем, – пояснил Крестоманси. – Как вам, быть может, известно, миссис Йелдем – урожденная Пинхоу.

Сидевшая рядом с ним Ирэн зарделась и склонилась над Фундуком, который разлегся у нее на коленях: похоже, она сомневалась, что быть Пинхоу – это так уж хорошо. Крестоманси посмотрел на преподобного Пинхоу, молча прихлебывавшего лимонад у двери в гостиницу:

– Я обратился к вашему священнику… быть может, ваше преподобие, вы объясните?..

«А, так это был он! – подумала Марианна. – В тот день, когда я повстречала девочек Фэрли. Это он был в церковном дворе!»

Преподобный Пинхоу смутился, растерялся и очень расстроился.

– Что ж, объясню. Ужасная история, – проговорил он, – но, должен признаться, случай весьма искусного колдовства. И все равно это отвратительно, иначе и не скажешь – отвратительно! – Он взволнованно отхлебнул лимонада. – Видите ли, Крестоманси попросил меня показать ему могилу Илайджи Пинхоу.

Я, разумеется, не усмотрел в этом ничего дурного и провел его в тот угол церковного двора, где находилась… то есть находится могила. Тогда Крестоманси – весьма деликатно – попросил у меня разрешения немного там поколдовать. Поскольку и в этом я не усмотрел ничего дурного, то, естественно, разрешил. И тогда… – Преподобный снова взволнованно отхлебнул из стакана. – Представьте себе мое изумление, – продолжил он, – когда Крестоманси заставил гроб подняться из земли – спешу добавить, что при этом не пострадала ни одна травинка, ни один цветок из тех, которые вы, дамы из семейства Пинхоу, так регулярно там сажаете, – а затем, к моему глубочайшему удивлению, он сделал так, что гроб открылся, причем не тронул ни единого шурупа!

Преподобный Пинхоу хотел было глотнуть еще лимонада, но обнаружил, что стакан пуст.

– Ох, прошу вас… – сказал он.

Из-за бочки для дождевой воды рядом с ним протянулась сине-зеленая рука с полным стаканом. Преподобный Пинхоу с сомнением всмотрелся в него, но все же отпил и кивнул.

– Благодарю, – сказал он. – Кажется…

В общем, с сожалением вынужден сообщить, что в гробу не оказалось ничего, кроме толстой деревянной палки и трех мешков насквозь проплесневевшей мякины. Деда Пинхоу там не было. – Он снова отпил из нового стакана и слегка порозовел. – Для меня это было огромным потрясением, – признался он.

Потрясением это было и для некоторых тетушек. Тетя Элен и бабушка Сью разинули рты и переглянулись. А тетя Джой процедила:

– Хотите сказать, его украли? А на цветы-то сколько потрачено!

Крестоманси обвел собравшихся во дворе рассеянным и отстраненным взглядом. Мур понимал, что он проверяет, кого новость удивила, а кого нет. Фэрли были слегка озадачены, но отнюдь не удивлены. Большинство родных и близких Пинхоу удивились не меньше тети Джой, нахмурились и переглядывались в полном недоумении. А вот никто из дядюшек, к ужасу и возмущению Марианны, и бровью не повел – правда, дядя Исаак поцокал языком и состроил огорченную мину. А спокойнее всех держался папа. «Ну и ну», – грустно подумала Марианна.

– Очень странная история, – проронил Крестоманси. Мур почувствовал, что сейчас снова будет перформативное высказывание. – Кто же объяснит подобный курьез?

Дедушка Эдгар прокашлялся и смущенно покосился на дедушку Лестера. Дедушка Лестер посерел и даже, похоже, затрясся.

– Расскажи ты, Эдгар, – выговорил он. – Я… я после всего этого не в состоянии…

– Правда состоит в том, – провозгласил дедушка Эдгар и величаво оглядел двор, – что Дед Пинхоу на самом деле… гм… не совсем мертв.

– Как это? – взвизгнула Бабка Нора с некоторым запозданием. – Как это? Не мертв?

«Да она же пьяна! – осенило Марианну. – Сейчас запоет!»

– То есть как это не мертв? Я же тебе велела его убить! Дед Фэрли приказал тебе его убить! Твоя собственная Бабка – его жена, не кто-нибудь – сказала, что ты должен убить его! Что ж ты?..

– Нам показалось, что это несколько чересчур, – извиняющимся тоном ответил дедушка Лестер. – Мы с Эдгаром просто применили те же чары, что когда-то наслали на Люка Пинхоу. На вашего предка, миссис Йелдем, – кивнул он Ирэн. – Мы парализовали ему обе ноги. После чего посадили его в старую тележку, которую он так любил, и отвезли в лес.

Ирэн оцепенела.

– Нашей целью было держать его вне пределов и за пределами вместе со скрытым народом, – пояснил дедушка Эдгар. – Однако опыт показал, что снять сдерживающие чары мы не можем. Поэтому мы наслали другие сдерживающие чары – создали барьер и поместили Деда за него.

– Бабка Нора, пойми наконец, что Дед Фэрли все про это знал и не возражал! – взмолился дедушка Лестер. – Нам казалось… Нам казалось, так гораздо гуманнее…

– А мне думается, это исключительная жестокость, – сказал Крестоманси так тихо и мягко, что оба дедушки вздрогнули. – Кому еще был известен этот ваш гуманный план?

– Бабке, конечно… – начал дедушка Эдгар.

Однако Крестоманси и дальше применял свои перформативные чары. Заговорил папа Марианны:

– Они всем нам рассказали. – Он согнул и разогнул ножовку. – Всем его сыновьям. Без этого было не обойтись при дележе наследства. Мы не удивились. Мы видели, к чему все идет. Устроили так, чтобы Седрик и Исаак передавали ему за барьер хлеб, яйца и все прочее. – Он серьезно поглядел в глаза Крестоманси. – Дед наверняка еще жив. Еду кто-то забирает.

При этих словах бабушка Сью, которая сидела и держала за ошейник одну из жирных собак – той надоело гоняться за летательным аппаратом, и она вернулась, – внезапно встала и хлопнула ладонями по наглаженной юбке.

– Еще жив. В лесу, восемь лет, – проговорила она. – С парализованными ногами. И все вы лгали нам. Девять взрослых мужчин. Мне стыдно, что я с вами в родстве. Эдгар, это всё. Я ухожу. Переезжаю к сестре под Хоптон. Прямо сейчас. Больше ты обо мне не услышишь. Пошли, Буксир, – сказала она и широкими шагами вышла за калитку, а собака, пыхтя, семенила следом.

Дедушка Эдгар в отчаянии вскочил:

– Сюзанна! Прошу тебя! Просто… просто мы не хотели никого расстраивать!

Он бросился было за тетушкой Сью. Однако Крестоманси покачал головой и указал на скамью, и дедушка Эдгар плюхнулся на нее обратно, сломленный и багровый.

– Должен сказать, я рад, что Клариссы здесь нет и она ничего не слышит, – вполголоса заметил дедушка Лестер.

«А мне-то как жаль, что я здесь и все слышу!» – подумала Марианна. На глаза ей навернулись слезы – она понимала, что больше никогда не сможет относиться к своим дядюшкам по-прежнему.

Тетя Джой, которая, судя по всему, не могла дождаться, когда все это кончится, тоже встала и грозно сложила руки на груди.

– Восемь лет, – сказала она. – Я восемь лет жила во лжи. – Высвободив одну руку, она обвиняюще указала на дядю Чарльза. – Чарльз, домой сегодня можешь не возвращаться, потому что я тебя не пущу! Бездельник и тряпка! Они расправились с твоим отцом – а ты об этом даже не упоминал, не то что не возражал! Хватит с меня этого, все кончено!

Дядя Чарльз, не поднимая головы, покосился на тетю Джой из-под нацеленного на него указательного пальца – совсем как Джо. Марианне не показалось, что он так уж сильно огорчен.

Тетя Джой развернулась и указала пальцем на всех тетушек.

– И я не понимаю, как вы можете тут сидеть, зная, что нам беспардонно врали! Мне стыдно за всех вас, вот и все!

Тут она крутанулась на месте и тоже вышла за ворота. Кто-то невидимый на крыше сыграл туш в такт стуку ее каблуков.

Марианна посмотрела на остальных тетушек. Тетя Полли и бровью не повела. Очевидно, дядя Седрик рассказал ей все как есть много лет назад. Они очень любили друг друга. Тетя Элен глядела на дядю Артура с доверием – она была убеждена, что если он ей и не говорил, у него на то были веские причины, а вот взгляд тети Пру, устремленный на дядю Седрика, был очень странный. А у мамы вид был совсем раздавленный – Марианна никогда не видела ее такой. Ясно, что папа ей ни слова не сказал. Потом Марианна посмотрела в суровое лицо дяди Исаака – было непонятно, говорил ли он тете Дине хоть что-нибудь.

– Надеюсь, больше никто удалиться не хочет, – сказал Крестоманси. – Хорошо.

Он посмотрел на папу. Лицо у Крестоманси было бледное и напряженное от боли, но темные глаза остались все такими же пронзительными. Заглянув в них, папа дернулся.

– Мистер Пинхоу, – проговорил Крестоманси. – Не будете ли вы так любезны объяснить, к чему именно, по вашим же словам, все шло и почему все считали столь необходимым… э-э… избавиться от вашего отца.

Папа осторожно положил ножовку на землю. Сизо-коричневая рука тут же услужливо предложила ему очередную кружку. Гарри Пинхоу принял угощение и кивнул в знак благодарности – то, что он собирался сказать, настолько его пугало, что он не обратил внимания, откуда взялась кружка.

– Это из-за яйца, – медленно произнес он. – Яйцо было последней каплей. С первого взгляда было понятно, что Дед вынес его из-за преграды, из-за сдерживающих чар. А остальное, собственно, сводилось к этому.

– Каким образом? – спросил Крестоманси.

Гарри Пинхоу вздохнул:

– Можно сказать, что Старый Дед страдал избытком ведовского дара. Вечно пропадал в лесу, собирал диковинные травы, будоражил то, что лучше бы не трогать. И донимал Бабку разговорами, что скрытому народу нелегко живется в заточении и надо его выпустить. Бабка, конечно, и слышать не желала. И Джед Фэрли тоже. У них чуть ли не каждую неделю выходили ссоры – Бабка говорила, что держать их взаперти, по сути дела, наша работа, а Дед кричал свою чушь про то, что сейчас самое время их освободить. Ну а потом…

Гарри Пинхоу для бодрости основательно отпил своего неведомого зелья, покривился, дивясь незнакомому вкусу, и продолжил:

– Потом грянул гром: Дед вернулся из леса с чем-то вроде огромного яйца. Вручил его Бабке и велел держать в тепле, пусть из него выведется кто положено. Бабка спросила, с какой стати ей этим заниматься. Дед молчал, пока она не наслала на него чары правды. Только тогда он сказал, что это входит в его план по освобождению скрытого народа. Сказал, что, когда из яйца выведется детеныш, Дед увидит, как разрушаются узы, наложенные на скрытый народ. – Гарри Пинхоу сокрушенно поглядел на Крестоманси. – Тогда все и решилось, понимаете? Дед произнес это словно пророчество, а Бабка не могла такого потерпеть. Только Бабка имела право произносить пророчества, и все мы это знали. Поэтому она сказала братьям, что Дед совсем распоясался, и приказала его убить.

Марианну затрясло. Мур обнаружил, что одной рукой обнимает Кларча, вцепившись в теплый пучок шерсти на загривке, словно защищает грифона. К счастью, Кларч, похоже, задремал. Крестоманси слегка улыбнулся – видимо, он был совсем сбит с толку.

– Не понимаю, зачем вообще держать этих несчастных созданий в заточении? – спросил он.

Папа удивился подобному вопросу.

– Мы всегда так делали, – ответил он.

Тут поотставшая Бабка Нора снова подоспела.

– Мы всегда так делали! – провозгласила она. – Это же адские твари! Нечестивые и безбожные! Хитрые, лукавые, дикие и… и нечеловеческие!

Доротея подняла глаза от огромного стакана.

– Опасные, – выговорила она. – Злые. Вредоносные. Могла бы – перебила бы всех до единого!

И так ядовито она это сказала, что по всем невидимым и полувидимым существам во дворе пробежал трепет. Мур с Марианной почувствовали, как в них со всех сторон вцепились невидимые дрожащие руки. Кто-то из полувидимых взобрался к Марианне на колени. Муру в лицо умоляюще ткнулась чья-то твердая голова то ли с шерстистыми усами, то ли с усиками, как у насекомых, – и он совершенно точно почувствовал, как еще кто-то подбежал к нему и сел ему на макушку, решив, что так безопаснее. Мур беспомощно посмотрел на Крестоманси.

Однако Крестоманси глядел в другую сторону, сначала на Доротею, а потом – сурово – на Гарри Пинхоу.

– Вынужден вас огорчить, – проговорил он. – Дед Пинхоу был совершенно прав, а все вы очень и очень заблуждаетесь.

Папа отпрянул и отодвинулся поглубже на скамью. Из рядов Пинхоу послышались возмущенные протестующие возгласы, впрочем, и Фэрли не отставали. Папа побагровел.

– Как так? – спросил он.

Милли посмотрела на Крестоманси и заговорила.

– Мы навели о вас справки, – сказала она. – Проследили всех Пинхоу, Фэрли и Кливсов чуть ли не до первобытных времен.

При этих словах снова послышался изумленный ропот, и все сразу поняли, что их секретности конец. Но Милли все слушали очень внимательно.

– Вы жили тут всегда, – сказала она. – Должно быть, вы одна из самых древних известных нам колдовских династий. Мы обнаружили, что поначалу вы жили своего рода кланами – по большей части в крошечных домишках вокруг пышных покоев вождя, а некоторые – в самих покоях, как последователи вождя. Лесная усадьба выстроена, несомненно, на том самом месте, где стояли покои Пинхоу, а они были здесь на удивление давно. Даже до церкви. Покои Фэрли, судя по всему, были разрушены в последующие смутные времена, а покои Кливсов сохранились по сей день, теперь это «Герб Кливсов» в Кроухельме.

Слушателям стало еще интереснее. Пинхоу и Фэрли переглядывались и бормотали:

– Я и не знал… Конечно, «Герб Кливсов» и вправду старинный…

Милли продолжила, и все головы повернулись к ней.

– Об этих древних временах вам следует знать три вещи. Первое – что ваш вождь, которого еще тогда стали называть Дедом, избирался из числа родственников старого вождя, и избирали всегда того, у кого был самый сильный ведовской дар. И он становился не только вождем, но и пророком и прорицателем. На самом деле ваш Старый Дед вел себя именно так, как положено. И именно вождь избирал Бабку – и это не обязательно была его жена. Бабкой становилась женщина с самым сильным ведовским даром. А вместе они не просто правили остальными, но и тесно сотрудничали со скрытым народом. В те времена скрытый народ берегли, любили и охраняли. Делишься с ними волшебством – а они за это исцеляют и…

Такого вынести не мог никто. Голос Милли потонул в криках: «Не может быть!» и «Неслыханная белиберда!».

Милли слегка улыбнулась – и голос ее внезапно заглушил все протесты, звонкий, как колокольчик, и вроде бы даже не очень громкий. И все услышали, как она сказала:

– А потом зияет ужасный провал, заполненный всевозможными бедствиями.

Все притихли, чтобы узнать, что это были за бедствия.

– В эти края пришла новая вера, – сказала Милли, – религия ревностных праведников, из тех религий, приверженцы которых, если видят, что кто-то ее не придерживается, убивают их или мучают, пока те не уверуют. Эта религия ненавидела ведьм и колдунов, а еще больше ненавидела скрытый народ. Всех колдунов, весь невидимый народец она считала чертями, демонами и чудищами, а священники придумывали хитроумные способы истреблять их и уничтожать их волшебство – волшебство, которое и в самом деле имело силу. Насколько мы можем судить, все Деды в то время изрекли свои пророчества, и все вы – и Пинхоу, и Фэрли, и Кливсы – тут же обеспечили, чтобы никто не мог догадаться, что вы колдуете. Когда вам случалось применять свое ремесло, вы действовали в строжайшей тайне, а поскольку скрытый народ был еще в большей опасности, вы совместными усилиями выслали его за пределы дальних далей, чтобы уберечь. Вы думали, это будет временная мера. Все Деды не сомневались, что праведники со временем уйдут восвояси. Так и произошло. Но прежде их священники стали еще хитрее и научились таить свои планы даже от Дедов. И тем не менее Дед Фэрли в те времена предрек беду. Однако той же ночью на них напали кровожадные. Они принесли с собою мечи, огонь и сильное волшебство и перебили всех, кого могли. – Милли обвела глазами тех, кто собрался во дворе, и тех, кто толпился у ворот. – А когда они сделали свое дело, остались одни дети – младше всех тех, кто присутствует здесь. Мы думаем, кровожадные забрали всех детей, кого смогли поймать, и переучили их на свой религиозный манер, но некоторые дети сбежали в лес. Провал длился примерно пятнадцать лет, поэтому у детей было время вырасти. А затем, благодарение небесам, кровожадных тоже завоевали – должно быть, римляне, – и все вы снова встретились, те, кто прятался в лесах, и те, кто попал в плен, и начали жизнь заново.

Когда Милли умолкла, Крестоманси с трудом вздохнул и выпрямился, опершись на ручки кресла. Мур испугался: вид у него был просто кошмарный, совсем больной.

– Сами понимаете, что из этого следует, – проговорил Крестоманси. – Дети были еще малы и плохо понимали, что происходит. Знали они лишь то, что успели внушить им встревоженные родители еще до резни. Они думали, что нужно хранить ремесло в тайне. Они были убеждены, что их долг – держать скрытый народец в заточении, а если они не будут этого делать, их ждет какая-то опасность, о которой они имели лишь смутное представление. А еще они все твердо знали, что, если Дед примется пророчествовать, жди беды, и поэтому избирали Дедов, которые умели отдавать разумные приказы, а не тех, кто обладал ведовским и пророческим даром. И к тому же, – печально добавил Крестоманси, – к сожалению, должен сказать, что праведники внушили многим из них свои представления, так что те считали сохранение подобного порядка вещей своим священным долгом.

Повисло долгое задумчивое молчание. Во время паузы Мур увидел, как из-за спинки кресла Крестоманси протянулась паучья лапа еще не встречавшегося серебристо-белого цвета и вручила Крестоманси рюмку какой-то зеленоватой жидкости. Крестоманси несколько оторопел, но принял ее. Мур смотрел, как Крестоманси понюхал жидкость, поднял ее к свету, потом осторожно обмакнул в нее палец. От пальца полетели зеленые и золотые искры, словно от бенгальского огня. Секунду Крестоманси внимательно его рассматривал. А затем вполголоса произнес: «Очень вам признателен», – и осушил рюмку. Скорчил страшную гримасу и схватился за живот. Но лишь на миг – а потом стало видно, что ему не в пример лучше.

Тут все зашевелились, кроме Бабки Норы и Доротеи – те, похоже, спали.

Папа поднял голову и сказал:

– Ну что ж, красивая легенда.

– Не просто легенда, – возразил Крестоманси. Повернулся к пустому месту рядом и спросил: – Том, вы ведете протокол?

Неожиданно оказалось, что Том, секретарь Крестоманси, стоит там с блокнотом. А рядом – старая мисс Розали, хранительница библиотеки в замке. Она нацепила очки на самый кончик носа и уткнулась этим самым кончиком носа в огромную синюю папку, раскрытую у нее в руках.

– Каждое слово, сэр, с самого начала, – ответил Том.

Мисс Розали тоже подняла глаза от папки и с обычной своей прямотой и бесцеремонностью объявила:

– В жизни не видела таких вопиющих злоупотреблений волшебством – ни разу! Не говоря уже о преступном сговоре. Вы можете всех их засудить.

Милли и Крестоманси посмотрели на нее так, словно жалели, что она вообще открыла рот. По всему двору раздались гневные обиженные возгласы. Дядюшки Пинхоу грозно поднялись на ноги, большинство двоюродных и троюродных Фэрли тоже. Бабка Нора вскинулась, проснулась и устремила на Крестоманси свирепый взгляд.

К несчастью, именно в этот миг проснулся и Кларч и с любопытством заковылял по брусчатке.

Глава двадцатая

Мур не сомневался, что разбудили Кларча или Крестоманси, или Милли, а может быть, и оба сразу. Иначе было непонятно, как Кларч умудрился с такой легкостью выскользнуть из стиснутых пальцев Мура и как Марианна выпустила его хвост.

– Это еще что такое?! – проговорил папа Марианны.

– Это тот, кто вылупился из яйца, – объяснил ему дядя Чарльз. – Я тебе не рассказывал? Артуру точно говорил.

Их голоса потонули в визге Доротеи:

– Адская тварь! Мама, убейте его! О, скрытый народ вырвался на свободу! Нам конец! Убейте его!

Бабка Нора вскочила и простерла руку в сторону Кларча, который вопросительно повернул к ней голову.

– Смерть тебе, – пропела Бабка Нора. – Умри, зачатое в грехе отродье ночи!

К вящему смятению Марианны и величайшему облегчению Мура, ничего не случилось. Кларч только заморгал и удивился. Доротея нацелилась в него пальцем и завопила:

– Растай! Умри! Исчезни!

Кларч вытаращился на нее, а толпа еле видных созданий бросилась к нему и запорхала вокруг, показывая, что не даст его в обиду. Многие это увидели. И все закричали:

– Скрытый народ на свободе! Скрытый народ на свободе!

Кое-кто из тех, кто стоял у ворот, завопил погромче Доротеи.

Крестоманси нетвердо поднялся на ноги.

– Прошу вас, тише, – устало выговорил он. – Это всего-навсего детеныш грифона.

Шум сразу стих – лишь Бабка Нора сердито поинтересовалась:

– Почему я его не убила? Почему он не сдох?

– Потому, миссис Фарлонг, – отвечал Крестоманси, – что, пока мы беседовали, мой коллега Джейсон Йелдем занимался тем, что лишал вас волшебной силы.

У Бабки Норы отвисла челюсть.

– Что?!

– Ну, это уж точно ерунда, – подал голос папа. – Волшебный дар – дело врожденное. Кстати, Марианна, ты не имела права отдавать яйцо этому треклятому мальчишке. Ты нарушила наш священный договор, я очень сердит на тебя.

Крестоманси вздохнул:

– Вы, должно быть, не слышали ни слова из того, о чем мы здесь говорили, мистер Пинхоу. Нет никакого священного договора, а скрытый народ был заточен лишь на время, ради его же безопасности. И да, волшебный дар – это врожденное, как и гланды или аппендикс. Их тоже можно удалить. Лучше покажите им, Джейсон.

Джейсон кивнул и сделал такое движение, как будто что-то легонько отталкивал. И откуда-то с его колен скатился большой клубок из полупрозрачных сине-зеленых нитей – точь-в-точь большой клубок шерсти для вязания. Он плавно, словно скользя, выкатился на середину двора и там остановился.

– Вот, – сказал Джейсон. – Вот все волшебство Фэрли. До последней капли.

Бабка Нора, Доротея и все двоюродные и троюродные Фэрли вытаращились на клубок. Кто-то из двоюродных сказал:

– Вы не имели права так с нами поступать.

– Не просто имею право, – возразил Крестоманси. – Я государственный служащий, и это мой долг. Нельзя доверять волшебство тем, кто применяет его, чтобы заразить целую деревню опасной болезнью вроде оспы.

– Это все Марианнины россказни! – воскликнул папа.

Крестоманси кивнул Тому, и тот перелистал блокнот и прочитал:

– «Мы послали вам коклюш, мы даже оспу послали, но на вас просто удержу не было!» Вот, мистер Пинхоу, в точности слова миссис Фэрли.

Папа промолчал. Только поднял пилу и со значением согнул ее и разогнул.

Ирэн подтолкнула Джейсона локтем и что-то ему зашептала. Джейсон улыбнулся и ответил: «Да!» И повернулся к Крестоманси:

– Ирэн считает, что лесные должны получить это волшебство в компенсацию за несправедливое заточение.

– Очень хорошая мысль! – отвечал Крестоманси.

Ирэн вскочила и радостно замахала руками, приглашая кого-то подойти от стен поближе, – и совсем забыла, что на коленях у нее спит Фундук. Тот спрыгнул наземь, раздраженно огляделся и увидел, как все полувидимые создания оставили Кларча и в восторге бросились на клубок волшебства. И черной стрелой кинулся туда же. Он очутился у клубка первым – и проскочил его прямо насквозь и выпрыгнул с другой стороны. А потом помчался к Доротее – за ним волочились длинные обрывки сине-зеленых нитей и летел целый рой рассерженных существ, – вскочил на бочонки у нее за спиной, а оттуда на ограду.

«Ну все, теперь Фундука ничем не удержишь», – подумала Марианна, глядя, как Фундук спрыгивает со стены в проулок, а Доротея оскорбленно зализывает царапины на руке. Марианне было грустно и страшно. Папа никогда ничего не поймет и никогда не простит ее.

А Дед до сих пор не появился. Ко всему прочему в ближайший понедельник начнется школа. «Впрочем, в учебе есть и светлая сторона, – рассудила Марианна. – Поменьше буду встречаться с родственниками, по крайней мере днем».

Между тем еле видные создания с радостью расхватывали остатки волшебного клубка. Клубок скукоживался, разлезался и словно бы развеивался, будто дым на ветру. Скрытого народа было куда больше, чем думали Мур с Марианной. Наверное, раньше многие существа были вообще невидимые.

Мур наколдовал себе сосиску в тесте откуда-то из недр «Герба Пинхоу» и принялся подманивать Кларча, чтобы не торчал посреди двора. Ему не нравилось, как смотрят на Кларча Бабка Нора и кое-кто из Пинхоу. Держа сосиску в протянутой руке и пятясь, Мур невольно миновал шеренгу Марианниных тетушек.

– Какое диковинное создание, – сказала одна.

– Сразу видно, что еще маленький: весь в пушку. А что, симпатичный, хотя страшненький, конечно…

А третья спросила:

– Эй, юноша, что это вы делаете с моей сосиской в тесте?!

А та, которую Мур определил как маму Марианны, протянула задумчиво:

– А знаете, когда он подрастет, станет точь-в-точь как грифон, которого Чарльз нарисовал на вывеске. Ну и крупный же он будет. Видите, какие огромные лапы?

Не успел Мур придумать, что ответить, как Фэрли собрались уходить – они надуто семенили в сторону ворот, угрожающе бормоча что-то про то, что теперь, без волшебства, придется им тащиться домой пешком.

– Это не совсем как гланды, – сообщил им Крестоманси, когда они протопали мимо него. – Если вести себя осторожно, со временем может отрасти снова.

Он стоял между Томом и мисс Розали, и Фэрли вряд ли слышали его, поскольку именно в этот момент мисс Розали бодро рассказывала:

– Сэр, я составила список из сорока двух обвинений в злоупотреблении волшебством в одном только Ульверскоте. Зачитать?

– Не нужно, – ответил Крестоманси. – После. – И обратился к собравшимся Пинхоу: – Должно быть, вы отдаете себе отчет, что я могу отобрать и ваши способности и арестовать почти всех вас. Однако вместо этого я обращаюсь к вам с просьбой о содействии. У вас разработана совершенно новая отрасль волшебства, а в мои обязанности входит изучать неизвестное волшебство. Особенно мне бы хотелось узнать о направлении, которое вы называете ведовством. – Он коротко глянул в сторону Мура. – Думается, мне необходимо изучить ведовство как можно скорее. Мы бы хотели, чтобы все те из вас, кто найдет силы и возможности, посетили замок и поделились с нами своими методами работы.

За это его пробуравили сразу восемь возмущенных взглядов Марианниных дядюшек и дедушек. Папа Марианны от отвращения дзынькнул ножовкой. Милли с радостной улыбкой поспешила к тетушкам, но все они дружно повернулись к ней спинами – кроме мамы Марианны, которая скрестила руки на груди и уставилась на нее исподлобья: вылитая тетя Джой.

– Это ведь вы миссис Пинхоу, та самая знаменитая травница? – спросила Милли. – Буду вам очень, очень благодарна, если вы придете и дадите мне урок-другой…

– Как – взять и выдать все секреты? – уточнила мама. – Мечтать не вредно.

– Душенька, ну зачем же вам вообще таить все в секрете? – удивилась Милли. – Представьте себе, что было бы, если бы вас сегодня убили в драке!

– Я старалась передать знания о травах дочери, – сказала мама. И сердито покосилась на Марианну. – Не то чтобы у меня это получилось…

– Еще бы! И не могло получиться, – закивала Милли и улыбнулась Марианне. – Ваша дочь – кудесница, а не ведьма. Совершенно иной подход.

Мама уставилась на Марианну так, словно у той вдруг отросли бивни и хобот, а Милли вздохнула и поспешила обратно к Крестоманси:

– Любовь моя, садись скорей в машину. Ты выглядишь как выжатый лимон.

– Сначала мне надо побеседовать с Дедом Пинхоу, – сказал Крестоманси.

– Тогда я отвезу тебя в Лощину, – ответила Милли.

В результате Муру пришлось выманивать Кларча обратно через двор к автомобилю. Шли они довольно медленно, потому что и Мур, и Кларч постоянно оборачивались вслед обрывкам сине-зеленых нитей волшебства, которые трепетали на стенах, исчезали между бочонками, будто их туда втягивали, клочками вылетали из труб – это полувидимые создания растаскивали их и уносили. Милли подождала Мура с Кларчем, а Джейсон подержал заднюю дверь и помог Муру водрузить Кларча рядом с Ирэн. Кларч тут же встал на задние лапы, чтобы глядеть в окошко. Его когти заскребли по дорогой кожаной обивке, и обивка жалобно затрещала.

К этому времени Пинхоу сообразили, что Крестоманси собирается в Лощину. Они не собирались пускать его к Бабке один на один. Мур обнаружил, что зажат между Марианной и мисс Розали в гуще толпящихся Пинхоу, и все они трусцой и рысцой, хрустя битым стеклом, двинулись за автомобилем вниз по склону.

– Должен же Дед где-то быть, – убитым голосом проговорила Марианна, когда они миновали побитый автомобиль дедушки Лестера.

На это папа дал волю чувствам:

– Посмотри, Марианна, во что ты нас втравила! А сама виновата, нечего было думать, будто ты умнее всех нас! Значит, старое доброе ремесло для тебя уже и нехорошо? Нет! Ты допустила, чтобы нас заметили в замке! И видишь, что с нами случилось по твоей милости, – мы оказались в полном распоряжении этих выскочек, этих всезнаек в дорогих костюмах, которые посадят нас в тюрьму, если мы не…

На миг он умолк: навстречу, вверх по склону, мимо них промчалась мама Николь верхом на метле.

– Лестер, я не могу больше ждать! Я пропущу часы посещений! – кричала она.

Дедушка Лестер только раздраженно отмахнулся, а папа снова принялся обличать Марианну:

– Послушай только их угрозы! Да как они смеют говорить, что мы злоупотребляем волшебством, и тут же интересоваться, чем это мы таким занимаемся? Ерунда какая-то! Но они-то думают, будто имеют право учинять над нами надзор этими своими новомодными дубовыми методами и морочить нам голову дурацкими россказнями о какой-то доисторической резне и что дети чего-то там недопоняли – ни единому слову не верю! Мы – простые люди, делаем свое дело, как всегда, а они приходят и…

Тут мисс Розали, уже давно кипевшая негодованием, рявкнула:

– Да замолчите вы! Занимайтесь на здоровье своим старым добрым ремеслом! А мы хотим его изучать!

От этого папа завелся еще пуще:

– Высматривают, вынюхивают! Разглагольствуют о тонкостях ремесла, а о них и говорить-то запрещено! Выпускают на волю скрытый народ! Вот что мне не нравится, милейшая! Да кто мы для вас такие – аквариум с рыбками, что ли?

– Не желаю с вами спорить! – надменно пропыхтела мисс Розали.

– Отлично! – бросил папа и продолжил обличения, все больше и больше задыхаясь, потому что автомобиль набирал скорость.

Папа не умолк даже тогда, когда автомобиль завернул за угол у подножия холма и все увидели тетю Джой, стоявшую на недостроенной ограде.

– Я серьезно! – И тетя Джой швырнула в дядю Чарльза чемодан. – Домой не возвращайся, и вот тебе твое барахло, и свадебный костюм тоже! Я его в чемодан ногами утоптала!

Дядя Чарльз и не попытался ничего ответить. Просто подобрал обшарпанный чемодан и засеменил дальше, робко улыбнувшись дяде Ричарду.

– Шпионят! – разорялся папа. – Думают, самые умные! Аквариум! А все Марианна виновата!

Прибыв в Лощину, они обнаружили, что Бабка сидит перед парадной дверью, окруженная целой стаей едва видимых летучих существ. Судя по всему, Бабку они не любили. Они пулей подлетали к ней, дергали за волосы, щипали и царапали ее, а потом удирали. Бабка отбивалась от них свернутой газетой:

– Кыш! – кричала она. – Пошли вон! Кыш!

Тетя Дина, которая, похоже, вообще не видела летучих существ, беспомощно металась то в дом, то к Бабке, уворачиваясь от газеты и твердя:

– Бабка, миленькая, ну хватит! Пойдемте в дом!

– Аквариум! – Тут папа испустил что-то вроде стона и помчался к Бабке: он увидел, с какой легкостью она преодолела его тщательно выстроенные сдерживающие чары.

Когда Крестоманси на подгибающихся ногах выбрался из машины, стараясь не делать лишних движений, Бабка уставилась на него. Она сразу поняла, кто это.

– Не подходи! – закричала она, когда он двинулся к ней в обход утиного пруда. – Ты пришел мне мышать и препутствовать! Это не я! Это все Эдгар и Лестер!

Полувидные тоже сразу поняли, кто такой Крестоманси. Они плотным роем отлетели от Бабки и расселись на коньке глазеть.

– Мне известно об Эдгаре и Лестере, мэм, – произнес Крестоманси. – Я хочу знать, за что вы наказывали Фэрли.

– Совсем мне голову зафэрлили, – отвечала Бабка. – Во рту как забегемотка.

– Она имеет в виду, что у нее во рту как заслонка, говорить не может, – пояснил из толпы дядя Чарльз.

– Все напрочь зажирафлено, – согласилась Бабка.

– И, должно быть, затигрено, – пробормотал Крестоманси. – Сдается мне, вам следует поскорее отморжеваться, мэм, и…

Задняя калитка – со стороны огородов дяди Исаака – тихонько клацнула, отворилась и впустила Молли и Деда.

Не все увидели их сразу – мешал угол дома. Но Марианна увидела. И поняла, почему Дед добирался так долго. Ноги у него были искривлены и скрючены, ступни вывернуты так, что идти было, в сущности, невозможно. Дед обеими руками держался за спину единорожихи.

А та ступала осторожно-осторожно, по шажку, и то и дело останавливалась, чтобы Дед мог подтянуться. Марианна увидела, как он содрогается от боли каждый раз, когда приходится переносить вес на ноги.

Марианна повернулась и страшно закричала на обоих дедушек. Она так рассвирепела, что Эдгар и Лестер отпрянули от нее, вжались в живую изгородь.

– Я в жизни не видела такой жестокости! Дедушка Эдгар, я больше никогда ни слова вам не скажу! Дедушка Лестер, я к вам даже близко не подойду!

Она бросилась к Деду и стала срывать с него чары. Это было как обдирать сорняки и вьюнки с сучковатого разросшегося дерева в мамином саду. Марианна вцеплялась, тянула и дергала, а чары сопротивлялись, как терновник и крапива, но в конце концов ей удалось отодрать их все, оттащить подальше – она еле дышала, слезы навернулись на глаза, руки жгло – и швырнуть полувидимым, пусть разбираются. А те так и налетели на чары и, довольные, унесли их прочь.

Дед медленно, со скрипом выпрямился во весь рост – вровень с Крестоманси. И улыбнулся Марианне:

– Что ж, спасибо, ласточка.

Молли повернула голову и печально проговорила:

– Телесные раны я могу исцелять, но это было волшебство. Держись за меня, – добавила она, обращаясь к Деду. – У тебя не сразу получится ходить как следует.

Они двинулись дальше – за угол дома. Крестоманси стоял рядом с Муром, опершись о длинный черный капот, и видел их прекрасно, а вот Бабка, вокруг которой металась тетя Дина, была так увлечена оскорблениями в адрес Крестоманси, что не сразу заметила Деда и Молли.

– Ах ты, комод чернильный! – выкрикивала она. – Перекосяк ты болотный!

Когда единорожиха и высокий старик вышли на солнце перед домом, Мур подумал, что вид у них какой-то диковинный, потусторонний, серебристый.

По рядам Пинхоу пронесся шепоток. «Это же старый Дед!» и «Да никак это его старая кобыла Молли?» – говорили они.

Бабка насторожилась. Развернулась всем корпусом, и ее лицо-руина исказилось от досады.

– Ты! – проговорила она. – Я велела им убить тебя!

– Временами я жалел, что они не послушались, – отвечал Дед. – Эдит, что ты затеяла? Давай-ка все наконец проясним.

Бабка повела плечами:

– Лягушки. Вши, блохи, муравьи. Чесальный порошок. – Она засмеялась. – Они думали, будто чешутся от блох, и мылись, покуда у них кожа не слезала.

– Кто? – спросил Дед.

Он снял руку со спины Молли и крепко стоял на ногах, глядя на Бабку сверху вниз. Единорожиха огляделась, увидела, что Дед может без нее, и шагнула к Крестоманси. Вытянула шею и еле-еле коснулась рогом его руки, обмотанной кровавыми тряпками.

Крестоманси охнул и дернулся. Даже Мур почувствовал теплую целительную волну, хлынувшую от рога, хотя направлена она была не на него.

– Благодарю, – с чувством сказал Крестоманси и заглянул в мудрые голубые единорожьи глаза. – Очень вам признателен.

Он стал уже не такой бледный, и хотя кровавые пятна никуда не делись – повязка из рубашки Джо была вся в крови, – Мур не сомневался, что раны от пули на руке Крестоманси больше нет.

– Рада помочь, – ответила единорожиха. Подмигнула Муру голубым глазом и развернулась обратно к Деду.

– Кто? – повторил Дед. – Кого ты теперь замучила?

Бабка упрямо уставилась в траву.

– Да Фэрли, – ответила она. – Терпеть не могу все их племя. Эта их Доротея повстречала у замковых ворот грифона, и они сказали, мол, это я его выпустила!

– Это была грифонша-мать, она, бедняжка, искала свое яйцо, только и всего, – проговорил Дед. – Думала, может быть, оно уже оказалось в замке. Что ты с ним сделала?

Бабка повозила по траве носком туфли. И хихикнула.

– Нипочем не разбивалось, даже когда я его с лестницы спустила, – сказала она. – Я велела Гарри убрать его на чердак и наложить чары, чтобы нельзя было пробить скорлупу – надеялась, эта тварь издохнет. Мерзость.

Дед поджал губы и поглядел на нее сверху вниз с огромным сожалением.

– А ты обиделась, как маленькая злая девочка, да? – проговорил он. – О других вообще не подумала. Однако чары, которые ты на них наслала, стали только крепче, и они по-прежнему в полном твоем распоряжении.

Единорожиха тихонько подошла и встала рядом.

Бабка подняла голову и увидела нацеленный на нее длинный витой рог.

– Не надо! – закричала она. – Это не я! Это все Эдгар и Лестер!

Дед помотал головой в обвислой широкополой шляпе.

– Нет, Эдит, это ты. А теперь хватит. С тебя довольно.

Он отошел в сторону, пропустил Молли, и та легонько коснулась кончиком рога Бабкиного лба. Мур ощутил, как от этого прикосновения тоже разнеслась теплая волна – только на этот раз она, похоже, текла в обратную сторону. Бабка тихонько пискнула – Мур ужаснулся, до того это напоминало «хнык!» Кларча, – медленно осела на траву и свернулась там, будто младенец.

Тетя Дина бросилась к ней:

– Что натворило это чудовище?!

Дед посмотрел на нее, и слезы текли по его морщинистым щекам и терялись в бороде.

– Разве ты хотела бы еще десять лет прислуживать полоумной старухе? – спросил он. Его звучный голос совсем осип. Дед прокашлялся. – Она проживет еще три дня, – проговорил он. – У вас будет время до ее смерти избрать новую Бабку.

Тетя Дина обвела беспомощным взглядом прочих Пинхоу, столпившихся вокруг пруда и автомобиля.

– У нас же только Марианна, – сказала она.

У Марианны упало сердце.

– Нет-нет, – сказал Дед. – У Марианны свой путь, свои задачи, и пусть у нее все будет хорошо. Нельзя взваливать такое бремя на человека, который еще не нашел свою дорогу в жизни.

Он посмотрел на заднюю дверцу автомобиля, где Джейсон с Ирэн пытались затолкать Кларча обратно на сиденье. Он хотел вылезти и изучить поближе уток.

– Благоверная моего друга Джейсона обладает ведовским даром такого размаха, какого я не видел много лет, – заметил Дед. – Задумайтесь.

Ирэн подняла голову, натолкнулась на массированную атаку взглядов Пинхоу и залилась жаркой алой краской.

– Ой, мамочки! – воскликнула она.

Глава двадцать первая

Дядя Ричард и дядя Исаак робко обогнули пруд, за ними потянулся преподобный Пинхоу. Дядюшки осторожно, по очень большой дуге обошли единорожиху, подняли Бабку на руки и унесли в дом. Тетя Дина кинулась за ними. Папа смотрел им вслед, сдвинув брови.

– Я бы все равно не согласился на Марианну, – процедил он. – Она не подходит.

– Совершенно верно, – кивнул Крестоманси. – Она способна в любой момент развеять любые ваши чары. Это очень неудобно. Скажи мне, Марианна, как ты относишься к тому, чтобы получить образование в замке? Скажем, с недельным пансионом, а на выходные будешь возвращаться домой? Я только что заключил такую же договоренность с твоим братом Джо. Не захочешь ли ты присоединиться к нему?

Марианну охватила такая огромная радость пополам с испугом, что она не могла даже думать, не то что говорить. И почувствовала, как по ее лицу расползается широченная улыбка. Она посмотрела на Деда и увидела, как глаза его одобрительно замерцали, хотя он при этом вытирал щеки истрепанным рукавом.

Но не успел никто ничего сказать, как папа взорвался:

– Вы сказали – Джо? Вам-то он на что сдался? Да он позор семьи похлеще Марианны!

– Напротив, – возразил Крестоманси. – Джо обладает огромным и весьма редким талантом. Он уже изобрел три новых способа сочетать магию с механикой. Завтра сюда прибудут два волшебника из Королевского общества побеседовать с ним. Они возлагают на него большие надежды. Так что ты сказала, Марианна?

И опять она не успела ничего ответить.

– Понятно! – снова взорвался папа. – Понятно! Вы хотите забрать их и привить им мысль, что они слишком хороши для своего семейства!

– Тут все зависит только от вас, – отозвался Крестоманси. – Постоянно твердить самим себе, что ваши дети слишком хороши для вашей семьи, а затем убеждать в этом и их тоже – надежнейший способ привить им подобную мысль.

Папа несколько оторопел.

– Что-то я запутался, – признался он.

– Значит, мистер Пинхоу, вам не миновать сложностей, – заметил Крестоманси и обратился к Деду: – Сэр, собираетесь ли вы занять прежнее место в качестве Деда?

Дед медленно покачал головой:

– Мы с Молли уже не вполне принадлежим к этому миру. – Мерцание в его глазах, с каким он смотрел на Марианну, превратилось в ровный свет. – Мне всегда нравилось бродить по лесу, – сказал он, – а теперь я снова могу ходить и буду странствовать с Молли и, сдается мне, приносить юному Джейсону столько диковинных трав, сколько он в жизни не видывал. А кроме того, – добавил он, и ровный свет полыхнул от насмешки, – если вы хотите, чтобы они все жили по-прежнему, то Гарри будет вам в этом надежным оплотом. Пусть себе трудится. – Он нагнулся и поцеловал Марианну, мягко и щекотно задев ее бородой. – Счастливо тебе, ласточка. Ступай разбирайся, кто ты есть на самом деле, и никому не позволяй себе мешать.

Они с Молли повернулись, чтобы уйти. Крестоманси зашагал обратно к автомобилю, где стояли Том и мисс Розали.

– Том, забирайте с собой мисс Розали, – донесся до Мура его голос. – Составьте список из ее сорока двух обвинений в злоупотреблении волшебством и разошлите по экземпляру всем братьям Пинхоу и обоим их дядюшкам. Я хочу, чтобы они хорошо понимали, какие неприятности их ждут, если они откажутся с нами сотрудничать.

Том кивнул и взял мисс Розали под тощий локоть. Оба исчезли. Крестоманси обернулся, чтобы позвать Мура в машину.

Но тут в задних рядах толпы поднялся переполох, раздался топот и отчаянный гвалт. Дядюшки и тетушки Марианны разбежались кто куда, а преподобного Пинхоу, который еще стоял на берегу пруда, в суматохе с плеском столкнули в воду. Он стоял по колено в зеленой ряске и глядел, как мимо пробегает ослица Долли. Марианна даже не сразу узнала ее – Долли неуловимо изменились. Она стала выше и стройнее, а уши укоротились. И привычная желтоватая масть стала серебристой – как будто шерсть и вправду посеребрили. А во лбу вырос небольшой изящный рог.

– Моя вторая дочь! – сказала Молли, повернулась и нежно положила голову на спину Долли.

– Я боялась, я опоздаю и ты уйдешь! – выдохнула Долли. – Это были такие годы… я выломала дверь.

Дядя Ричард как раз показался на пороге дома и застыл в изумлении.

– Долли! – воскликнул он. – Как же я не догадался? Почему не подумал?!

– А ты не вглядывался, – отозвалась Долли и потерлась о шерстистый бок Молли.

– Забирайся, – нетерпеливо сказал Крестоманси Муру. – Поехали.

Но тут Кларчу приспичило познакомиться с Долли. Пришлось Джейсону обхватить его поперек извивающегося тельца и засунуть на заднее сиденье, где тот умудрился заляпать Ирэн ряской из пруда. А Милли вылезла из-за руля, чтобы помочь преподобному Пинхоу выбраться из пруда и предложить подвезти его в гору. В машине оказалась новая порция ряски. Крестоманси окончательно потерял терпение. Он подошел к Марианне.

– В понедельник в восемь тридцать я пришлю за тобой автомобиль, – сказал он. – Надеюсь, к тому времени в салоне станет чище. Возьми с собой вещи на пять дней.

«А я понимаю, каково сейчас папе, – подумала Марианна. – Он всерьез уверен, что все будут его слушаться». А еще она подумала:

«Я прогуляю школу. А если через неделю меня вышвырнут из замка? Возьмут меня обратно в школу? Зато я буду изучать разное новое волшебство. А я хочу?»

Она кивнула кудеснику коротко и немного неуверенно:

– Хорошо.

Крестоманси зашагал обратно к машине. Мур уже втиснулся туда вместе со всеми, а Кларч разлегся на коленях у пассажиров. Сидеть на полу он не желал ни за что. Ему нужно было глядеть в окошко.

– Уф, ну наконец-то! – выдохнул Крестоманси, усаживаясь рядом с Милли. – Мне необходимо побеседовать с Дедом Фэрли, пока прочие Фэрли не вернулись домой!

Милли развернулась и покатила из Лощины, а толпа Пинхоу расступилась и проводила автомобиль недобрыми взглядами. Они миновали проулок, где еще квакали по канавам последние колдовские лягушки, а потом поднялись на холм – мимо печальных местных жителей, скорбно собиравших битое стекло, мимо сиротливо стоявшего в сторонке автомобиля дедушки Лестера, – остановились у дома священника выпустить преподобного Пинхоу, в ботинках у которого хлюпало, и Джейсона с Ирэн, с ног до головы покрытых зеленой ряской. Потом Мур и Кларч вольготно расселись на заднем сиденье, а Милли набрала скорость.

Довольно скоро они начали обгонять Фэрли. Сначала Бабку Нору и Доротею, поскольку те ушли последними, – когда автомобиль проурчал мимо, они только ядовито покосились на него. Потом потянулась целая вереница Фэрли, они топали вдоль обочины, волоча поломанные велосипеды и таща бесполезные метлы. Кое-кто делал неприличные жесты, но в основном все были в такой тоске, что не обращали на шуршащий шинами автомобиль никакого внимания. Когда последний Фэрли остался позади – до дому ему было еще полдороги, – Крестоманси несколько расслабился.

– Как тебе удалось подоспеть настолько вовремя? – спросил он у Милли.

– Представляешь, я пошла в деревню всего-навсего отправить письмо, – ответила Милли, – и тут вижу: прямо в чистом поле стоит статуя дерева, да какая удивительная! А вокруг расхаживает Нора Фэрли и произносит грозные речи. Когда я шла мимо, то услышала что-то вроде: «Покончим с этими Пинхоу!», и поняла, что может получиться нехорошо. А потом, пока я отправляла письмо и думала, как быть, то увидела возле кузницы одну из наших лошадей. Побежала туда, а там Джосс Каллоу. Я и говорю: «Бросайте лошадь и едем поскорее со мной. Может, еще успеем остановить колдовскую войну в Ульверскоте!» Понимаешь, я знала, что надо взять с собой кого-то из Пинхоу, иначе их чары не дадут мне туда попасть. А Джосс был только рад со мной поехать. Он боялся, что не обойдется без жертв, все время это твердил. Но мы не думали, что Фэрли обернутся так быстро. Пока я добежала до замка и взяла машину, они уже выступили. Велосипедисты перегородили дорогу, в воздухе от метел не протолкнуться… Пришлось тащиться позади. Тогда я заехала в Лесную усадьбу и взяла еще и Йелдемов, чтобы они не пострадали, – я понимала, что в машине им безопасней, но когда мы приехали в деревню, драка была уже в разгаре, а мы представления не имели, как их остановить. Не знаю, чем бы все кончилось, если бы ты не подоспел на летательном аппарате.

– Не то чтобы я оказался там по своей воле, – проговорил Крестоманси. – Просто попросил Роджера взять меня, чтобы осмотреть незаконные чары с высоты.

– Какое счастье, что мальчики уцелели, – сказала Милли. – Надо мне опять напомнить Роджеру, что жизнь у него только одна.

Автомобиль мирно урчал еще мили две. Уже у самого Хельма-сент-Мэри они увидели вдали человека, который пытался укротить коня. Конь мотал, таскал и волочил его по всей дороге.

– Похоже, у Джосса кончились мятные драже, – сказал Мур.

– Я все улажу, – пообещал Крестоманси.

Милли тихонько подобралась к Джоссу со спины и, шелестя шинами, остановилась, соблюдая должное расстояние, чтобы не разозлить Саламина еще больше. Крестоманси опустил стекло и высунул в окно руку с пакетом мятных драже. «Опять из запасов Джулии», – подумал Мур.

– Ох, спасибо, сэр! – обрадовался Джосс.

– Саламин, веди себя прилично! – строго отчеканил Мур.

А Крестоманси сказал:

– Судя по тому, как мистер… э-э… Карроуэй…

– Каллоу, – непонятно как выговорил Джосс.

Он схватился за поводья двумя руками и повис на них всем телом, а пакетик с мятными драже зажал в зубах.

– Каллоу, – согласился Крестоманси. – Очень надеюсь, вы не собираетесь подавать заявление об уходе, мистер Карлоу. Ведь у нас никогда не было такого замечательного конюха, как вы.

Все широкое смуглое лицо Джосса вспыхнуло от смущения.

– Спасибо, сэр. Я… это… – Он выплюнул пакет в ладонь и завлекательно помахал им под носом у Саламина. – Я был бы рад сохранить свое место, – проговорил он. – Понимаете, у меня матушка живет в Хельме-сент-Мэри.

– Насколько я понимаю, она урожденная Пинхоу, – сказал Крестоманси.

Джосс покраснел еще сильнее и кивнул. Крестоманси не нужно было упоминать о том, что он знает, что Джосса заслали в замок шпионить. Он просто великодушно помахал Джоссу, когда Милли покатила дальше.

Вскоре после этого автомобиль пронесся вокруг деревенского пастбища в Хельме-сент-Мэри совсем рядом с холмом, на котором высился замок. Там прямо посреди пастбища стоял каменный дуб, похожий на какой-то скрюченный трехлапый гранитный памятник. Да, тут он сразу бросился в глаза Бабке Норе, виновато подумал Мур. Он и не знал, что отправил его именно сюда.

– Надо же, – пробормотал Крестоманси, когда автомобиль, хрустнув щебенкой, остановился у пастбища. – На диво уродливый предмет. – Он вышел из машины. – Пойдем, Мур.

Мур вылез наружу и уговорил Кларча подождать его в машине. Шагая следом за Крестоманси к каменному дубу, он думал, что на такое как-то не рассчитывал.

– Вблизи еще уродливее, – заметил Крестоманси, разглядывая дуб снизу доверху. – А теперь, Мур, если ты сумеешь превратить обратно хотя бы его голову, я буду рад с ним побеседовать. Винтовку, полагаю, можно оставить гранитной.

Когда Мур положил руки на холодный шершавый гранит, то почему-то почувствовал на себе неотрывный встревоженный взгляд Кларча из окна автомобиля. А поскольку Кларч на него смотрел, Мур понимал, что так же неотрывно и встревоженно на него смотрят и полувидимые создания, которые окружили его кольцом и засели за каждой кочкой на пастбище. Получалось, что именно Кларч научил Мура видеть их повсюду – они качались на гостиничной вывеске, расселись по крышам, высовывались из кустов и торчали из труб. Мур увидел, что выпустил их всех, по всей округе. Теперь они будут везде.

«Превратись обратно в мистера Фэрли», – велел он каменному дубу.

Ничего не произошло.

Мур сделал еще одну попытку, только левой рукой, и опять ничего не произошло. Он попробовал положить обе руки на шершавый узловатый пятачок, который был лицом мистера Фэрли, а потом раздвинуть руки, словно расталкивая гранит. И все равно ничего не произошло. Крестоманси отодвинул Мура в сторону и попробовал сам. Мур понимал, что это вряд ли поможет. Когда Мур что-то во что-то превращал, Крестоманси почти никогда не удавалось это расколдовать – похоже, волшебство у них было совсем разное. И точно: Крестоманси с досадой сдался.

– Давай вместе, – сказал он.

Они попробовали вместе – и все равно ничего не происходило. Мистер Фэрли упрямо оставался каменным дубом из серого, слегка поблескивающего гранита.

– Исключительный случай, однако, – проговорил Крестоманси. – Двое кудесников с девятью жизнями не в состоянии снять эти чары даже совместными усилиями. Мур, что ты, собственно, сделал?

– Я же вам объяснил, – сказал Мур. – Я сделал его таким, какой он на самом деле.

– Гммм, – протянул Крестоманси. – Да, надо мне как следует изучить это их ведовство. Похоже, Мур, в нем твоя великая сила. Но как это огорчительно! Я хотел сообщить ему все, что о нем думаю, не говоря уже о том, что спросить, как ему удавалось служить егерем, когда нам все эти годы егерь был не нужен!

И он с досадой повернулся и пошел к автомобилю.

Пролетавший мимо полувидимый обратил внимание Мура на лошадь Джосса – та так и стояла привязанная у кузницы и уже успела заскучать.

– Приведу-ка я Джоссу его жеребца, – сказал Мур. – А вы поезжайте.

Крестоманси пожал плечами и сел в машину.

Мур побежал к жеребцу. У того были на месте все четыре подковы.

– Можно, я его заберу? – крикнул Мур кузнецу, который возился глубоко в недрах сарая, похожего на угольную пещеру.

Кузнец поднял голову от наковальни и крикнул в ответ:

– Давно пора! Счет пришлю в замок!

Мур забрался на жеребца с каменной глыбы возле кузницы. Конь Джосса был гораздо выше Саламина. В остальном он был совершенно бесхарактерный. Мур не улавливал никаких его чувств, даже желания попасть домой. После Саламина это было очень непривычно. Зато скучные мысли коня не мешали Муру самому подумать. Пустив жеребца рысью вокруг пастбища в косых лучах предвечернего солнца, Мур ломал себе голову, не могло ли быть так, что он оставил мистера Фэрли каменным дубом потому, что хотел, чтобы он таким остался. Мур боялся мистера Фэрли. А полувидные боялись его еще сильнее. Когда Мур въехал в ворота замка, существа шныряли и скакали в кронах деревьев вдоль подъездной дороги и хохотали от радости, что мистер Фэрли им больше не грозит. А Мур думал о том, не помогли ли они ему оставить мистера Фэрли в теперешнем виде.

Обед он пропустил и умирал с голоду. Кларч, наверное, тоже проголодался. Мур пустил жеребца-великана быстрее и, поскольку тот начал смутно подумывать о доме и пище, решил срезать дорогу там, где, вообще-то, ездить верхом не полагалось, по щебенке перед новой частью замка. Там на лужайке, раскинув крылья, стоял летательный аппарат, а перед ним в газоне тянулись четыре глубокие коричневые борозды. Похоже, мягкой посадки у Роджера и Джо не получилось.

Дженет и Джулия вертелись вокруг летательного аппарата и опасливо его изучали. Дженет крикнула:

– Мур, я что-то не могу найти Кларча!

А Джулия возмутилась:

– Что это ты затеял без нас? Так нечестно!

– Вам бы не понравилось! – ответил Мур. – Кларч у Милли!

– Ну и что? – завопила Джулия. – Все равно нечестно!

* * *

В следующий понедельник в замок приехала Марианна, терзаемая недобрыми предчувствиями. Поначалу Марианна обнаружила, что уроки будут самые обыкновенные – их с Джо, Роджером, Муром, Дженет и Джулией учил всякой всячине высокий худой человек по имени Майкл Сондерс. Мистер Сондерс произвел на Марианну сильное впечатление. До него еще никому не удавалось заставить Джо работать на уроках. Но Джо пообещали выделить большую новую мастерскую, чтобы они с Роджером ставили там опыты и проверяли все свои идеи – при условии, что мистер Сондерс будет им доволен. Поэтому Джо как миленький сидел за партой и трудился, и очень скоро оказалось, что он в необычайном ладу с числами.

Вскоре Марианна уже чувствовала себя как рыба в воде. Она тут же подружилась с обеими девочками, Мур ей и так нравился, а вот Роджера она слегка сторонилась. Роджер постоянно говорил то про механику, то про деньги.

После обеда у Марианны и Мура обычно были занятия с Крестоманси. Поначалу Марианна и слова не могла на них вымолвить, так нервничала. Волшебство кудесников было совсем непривычное, а Мур знал гораздо больше Марианны. Но на второй же вечер обнаружилось, что Муру туго дается теория магии, а Марианна, как выяснилось, ловила ее на лету, словно всегда знала. И вообще вторая половина урока всякий раз больше походила на разговор: Мур и Крестоманси с интересом расспрашивали ее о ремесле, и ведовстве, и травах. Первый вечер Марианна провела полумертвой от ужаса, зато потом совершенно расслабилась и говорила без умолку.

Она взяла с собой рукопись своего романа про принцессу Ирэн и ее котов, но особенно не продвинулась, поскольку ее постоянно звали поиграть или с девочками, или с Кларчем, или с половиной населения замка – и все это было так весело, что у Марианны почти ни на что не оставалось времени.

К концу недели все это до того нравилось Марианне, что было прямо-таки обидно, когда они с Джо вынуждены были поехать домой в Ульверскот. Оказалось, что они пропустили похороны Бабки. Зато успели как раз вовремя, чтобы отметить возвращение из больницы Николь – та была бледная и исхудавшая, зато уже почти здоровая. Когда Джо и Марианна возвращались домой с празднования, они только и делали, что обсуждали замок Крестоманси. И вообще все выходные трещали только о нем. Папа был мрачен, а мама слушала внимательно, хотя и с сомнением. Когда в следующий понедельник за Джо и Марианной приехал автомобиль и забрал их, мама хорошенько подумала и отправилась в Лесную усадьбу посоветоваться с Ирэн.

Ирэн так и не назначили официально следующей Бабкой, однако все ходили к ней советоваться, как к Бабке. И тогда Ирэн клала карандаш на очередной изысканный рисунок и серьезно слушала, держа на коленях Фундука. Фундук теперь мог забираться в какие угодно кладовые и добывать себе любые лакомства, и управу на него находила только Джейн Джеймс. Мама говорила Марианне: «Просто счастье, что Ирэн так полюбила этого кота».

Все были страшно довольны советами Ирэн, однако сама Ирэн говорила Марианне, что всего-то говорит людям то, что они сами пытаются ей сказать. Одним из первых за советом к ней пришел дядя Чарльз. Он надел безнадежно измятый свадебный костюм и явился с официальным визитом в Лесную усадьбу, где и рассказал Ирэн много всякой всячины. Вскоре после этого он поступил в аспирантуру при колледже искусств в Боубридже. Мама сказала Марианне, что дядя Чарльз собирается через год-другой перебраться в Лондон в поисках лучшей жизни.

– Ну вот, еще один выскочка решил, что мы для него уже и нехороши, – процедил папа.

А мамин визит к Ирэн привел к тому, что на третий понедельник она поехала в замок Крестоманси вместе с Джо и Марианной на автомобиле. Милли приняла ее с восторгом. Мама провела приятнейшее утро – болтала с Милли за кофе с печеньем (вкусное печенье, говорила потом мама, но у Джейн Джеймс все равно лучше, правда, тягаться с Джейн Джеймс невозможно), болтала обо всем на свете, в том числе и о великих тайнах трав. Вскоре она согласилась, чтобы к ним присоединился Том, секретарь Крестоманси, и делал заметки, поскольку, по словам Милли, мама рассказывала ей такое, о чем не слыхивал даже Джейсон. Маме так понравилось в гостях в замке – кроме всего прочего, она смогла и пообедать со своими детьми, – что она приходила туда еще много-много раз. Папа был недоволен, но мама говорила, что папа есть папа и ничего не попишешь.

После этого автомобиль, отправлявшийся в замок по понедельникам, частенько бывал битком набит дамами из семейства Пинхоу, а также их метлами на обратную дорогу; дамы наведывались в гости к самым разным обитателям замка. Мистер Стаббс и миссис Веникс тоже прилежно изучали их ремесло. В замок так и хлынули банки и горшочки с невиданными соусами и пикантными соленьями, а также волшебные узоры для вышивки на постельном белье, одежде и подушках. В ответ замок щедро делился чарами, однако в большинстве своем дамы из семейства Пинхоу были единодушны в том, что замковые чары в подметки не годятся их ремеслу. Дамам было приятно чувствовать собственное превосходство и полезность.

Мужчины приезжали в основном на велосипедах. Они ощущали собственное превосходство еще сильнее, особенно дядя Ричард и дядя Исаак: они оглянуться не успели, как уже давали уроки столярного дела и всевозможного волшебного садоводства и огородничества, а сбившиеся в кружок садовники и лакеи внимательно их слушали.

– Фу! – говорил папа. – Разрешают воровать свои идеи!

К этому времени по всей округе, за Боубридж в одну сторону и за Хоптон в другую, распространились слухи о том, как Эдгар и Лестер Пинхоу избавились от Деда Пинхоу. Оба потеряли клиентуру. В конце концов терпеть эти сплетни стало невозможно. Братья уехали в Брайтон и поселились вдвоем в холостяцкой квартире. Бабушка Кларисса перебралась к бабушке Сью, и они поселились в домике на окраине Ульверскота и завели столько жирных ленивых собак, что уже и сосчитать было невозможно. С тех пор папа прозвал их домик Блохоловкой.

Бабка Нора и ее дочь Доротея, само собой, затаили на Пинхоу зло. Это они и распространяли сплетни про Эдгара и Лестера. Когда оба Марианниных двоюродных деда уехали, Бабка Нора с Доротеей взяли себе в обычай торчать на пастбище в Хельме-сент-Мэри и провожать угрюмыми взглядами всех Пинхоу, приезжавших в замок с визитом, так что, как говорила мама, становилось даже не по себе – вдруг дурной глаз у них сохранился. Однако и этому настал конец – Бабка Нора выиграла в лотерею поездку на двоих в Тимбукту, и они с Доротеей отбыли.

– Нельзя же, чтобы они вечно торчали у нас под боком и отравляли жизнь, – сказала Милли и подмигнула маме. – Нужно было, чтобы они уехали до того, как к ним вернется волшебная сила.

– Лезут не в свое дело, что характерно, – припечатал папа.

Кларч все рос и рос. К Рождеству он уже так повзрослел, что мог вместе со всеми ходить на уроки в классную, где теперь было многолюдно, и учиться читать и писать. Даже до Дженет стало доходить, что он не домашнее животное, а их друг. На лужайке по-прежнему то и дело играли в кларчбол, но чем больше Кларч рос, тем сильнее менялись правила. К Новому году Кларч уже в одиночку играл за целую команду.

Обитатели замка понемногу привыкали, что частенько, обычно после заката, на лужайку приземляется призрачный силуэт грифонши. Иногда это приводило к путанице, поскольку очередные модели летательного аппарата, изобретенные Джо, тоже частенько возвращались домой на закате и при посадке обычно терпели крушение. По наблюдениям мистера Фрэзера, различие состояло в том, что, если прилетала грифонша, в коридоре тебя сшибал с ног Кларч, спешивший на улицу к маме. А если Кларча не видно, значит тебе самому надо спешить на улицу с целительными заклятиями и ремонтными чарами, которым научили тебя Пинхоу.

А иногда… Иногда, когда Мур с Саламином забредали глубоко-глубоко в леса, они видели, как шагает в дальней дали высокий старик, положив руку на спину сверкающему белому единорогу.

Content

Диана Уинн Джонс
Волшебное наследство

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая