Олег Мухин

Человек 3: Автор

Часть первая

Книга 1: Черти c нимбами

Писатель – сверхчувствительная клетка в общественном организме.

Курт Воннегут

Предвидеть что-либо очень трудно, особенно будущее.

Нильс Бор

Талант – вопрос количества. Талант заключается не в том, чтобы написать гениальную страницу, а в том, чтобы написать их триста.

Жюль Ренар

Любая достаточно развитая технология неотличима от магии.

Третий «закон» Артура Кларка

Мы открыли для себя суть вещей и первопричину всего – это ваши денежки.

Джонни Роттен

1

«…Снежная Жанна сладко посапывала рядом, повернувшись к нему своей шикарной «ледяной» спиной. Мягкий белый свет ртутной лампы придавал коже Королевы ещё большую белоснежность. Вся её кожа была не только необычайно белой, но и идеальной, без каких-либо дефектов, без татуировок, и лишь след, оставленный прививкой от оспы на предплечье слегка портил впечатление.

Чтобы не разбудить подружку, Артур тихо поднялся с кровати, взял с прикроватной тумбочки сигарету и зажигалку, босиком пошёл к балкону. Снежная Жанна не любила табачного дыма. Да и по части выпивки была не сильна. Не то что Кристина или Маргарита. Снежная Жанна если и пила водку, то совсем мало. И по её лицу тогда, в эти редкие замечательные моменты, медленно разливался странный по форме, но такой милый румянец, от которого Артур приходил в щенячий восторг.

Раздвижные стеклянные двери бесшумно пропустили Артура в огромную лоджию. Отсюда, с одиннадцатого этажа, открывался прекрасный вид на ночной Рай. Он приблизился к краю балкона, нервно закурил сигарету. Руки очень сильно дрожали, и с этим ничего нельзя было поделать. Руки у него стали дрожать ещё с Первого Пришествия. Такой тремор он видел только однажды в своей жизни. Именно так дрожали пальцы у отца, когда, будучи подростком, Артур нашёл его в той протухшей привокзальной забегаловке. Артур сказал ему, пошли домой, папа, мама заждалась, но отец всего лишь рассмеялся в ответ. А наутро папы не стало. Пьяный замёрз у железнодорожного полотна. Путевой обходчик нашёл его лежащим в сугробе. Дело было зимой.

А вот теперь у Артура так же дрожат руки. Но не от водки. Хотя водки он пьёт предостаточно. Артур посмотрел на Рай. А Рай посмотрел на Артура. В том числе и сквозь дыры в Стене. Всеми своими разноцветными огнями. Всеми своими «ангарами».

Всеми своими светящимися «проводами». Всем своим существом. «Что ты такое? – подумал Артур. – Откуда ты на мою голову взялся? Зачем ты сводишь меня с ума? Безумный мир Артура Брауна. Безумный мир Артура Лунина. Я же не вынесу. Надорву себе сердце. У меня уже ведь нервов никаких не осталось. Почему я должен нести этот крест?»

Рай не отвечал. Он равнодушно поблескивал в темноте, иногда подмигивал глазами-звёздочками и тихо-тихо гудел, словно пчелиный улей или, скорей, как трансформаторная подстанция. В два часа ночи гудение было слышно довольно отчётливо.

Вдруг откуда-то сбоку яркая вспышка на мгновение ослепила Артура. Потом ещё одна. Он даже испугаться не успел. Но выстрела не последовало. «А я думал, покушение. Наконец-то. А это, похоже, папарацци с восточного крыла гостиницы. С двенадцатого этажа. Тоже не спится им, гнидам. Завтра во всех газетах и в Нете появится моя обнажёнка. Я ведь даже плавки не надел. Вот будет хохмачка. Разбудить что ли Гансов? Чтобы хлеб зря не жрали. Секьюрити называются. Сами храпят, а меня тут какие-то козлы фотографируют. Хотя… Скоро всё изменится. Ничего этого уже больше не будет. Никаких секьюрити, папарацци. Ничего, того, что было, не будет, а будет что-то совсем другое. И я даже боюсь представить, что…»

Что-то загудело намного громче, чем Рай. По чёрному беззвёздному небу летели огни. Резко отличающиеся от огней Рая. Очередной «Супер Гуппи» заходил на посадку…»

Ослабив зажим, Денис вытащил лист бумаги. Портативная пишущая машинка была старая, ещё советская, с выпуклым знаком качества на сером силуминовом корпусе и почему-то без названия. Но печатала она всё ещё хорошо. Машинка досталась ему в наследство от матери, поэтессы. Хранилась она в кладовке, вся покрылась пылью, и Денис уже собирался выбросить её на свалку, но машинка неожиданно пригодилась – вышел из строя компьютер (высветился «синий экран смерти»). Денис отнёс его в ремонт и, чтобы не терять даром время, решил дальше печатать роман старым проверенным маминым способом.

«Ещё пару страниц отстучу, – подумал он, – и возьмусь за эпилог. Надо будет продумать концовку. Чтобы неожиданно как-то получилось. Чтобы читателя удивить.»

Зарядив машинку свежим, девственно чистым листом, Денис встал из-за стола, подошёл к окну. Сквозь тюлевые занавески было видно море. Синее-пресинее. Впервые за последние четырнадцать дней спокойное. И по синему-пресинему спокойному морю по фарватеру в порт на полных парах шло судно. Турецкое. За очередной порцией русского металлолома.

«Алло, шеф, это я, Лёлик! Алло, шеф, это я, Лёлик!» – голосом Анатолия Папанова сказал мобильный телефон, повторяя фразу до бесконечности. Денис оторвал взгляд от иностранного балкера, выкрашенного в цвет спелой вишни, взял со стола трубку, включил громкую связь. Звонил сосед по дому. Юрка.

– Старик, ты телек смотришь? – спросил он. – Или тягомотину свою строчишь в поте яйца? – сосед в выражениях не стеснялся.

– Тягомотину, – ответил Денис.

– Так ты, хрен моржовый, давай оторвись на минуту и новости погляди.

– По какому каналу?

– По «Тет-а-тет», мать твою.

– А что там такого удивительного я не видел? – беря в руку пульт от телевизора, спросил Денис. – Снова бомж не дотянул до раджи? Загнулся? Чёрной икрой обожрался? Another one bites the dust? Или инопланетяне высадились на Красной площади в Москве?

– Больше второе, чем первое, – сказал Юрка и как-то необычно и заразительно засмеялся.

2

«…Город был небольшой, не более ста тысяч жителей. Город был зелёный, солнечный, красивый. А со стороны моря он даже напоминал нечто среднее между Ниццей, Каннами и Пальма-де-Майоркой. Город был счастливым. Местное население приветливо друг другу улыбалось, дети радостно щебетали, а мэра иначе как «наш папа» никто и не называл. Улицы были чисты, словно их каждый день мыли шампунем. И их действительно мыли шампунем. Деревья выглядели так, будто их подстригали, и их на самом деле старательно стригли несколько раз в год. Парков для отдыха было хоть пруд пруди, и в них под мелодии духовых оркестров танцевали влюблённые парочки. А мэр каждый день делал город всё лучше и лучше, по воскресеньям устраивая для людей красочные фейерверки. Яркими вывесками пестрели коммерческие магазинчики.

Рестораны манили дразнящими аппетитными запахами. Кинотеатры притягивали увлекательными афишами новых фильмов. Устраивались конкурсы красоты, чемпионаты по водным видам спорта, викторины на знание истории города. Набережная шумела аттракционами, а «чёртово колесо» тутошние жители отказывались называть «чёртовым», и называли «ангельским». Все имели работу, вполне приличное жильё, все были сыты, нарядно одеты. И даже здешние собаки и кошки выглядели как-то респектабельно. Жёны не изменяли мужьям, а мужья не изменяли жёнам. Чиновники не брали взяток. Пьяные, нищие, хулиганы, воры, а тем более насильники и убийцы – отсутствовали как таковые. Матерного слова никто слыхом не слыхивал. А библиотеки и музеи были самыми посещаемыми местами в городе.

В действительности же всё было совершенно по-другому. Мэр воровал по-чёрному. И по-крупному. Но поскольку он состоял в партии власти, ежемесячно отдавая в партийный общак круглую сумму в иностранной валюте, то столичные власти его не трогали, а на день рождения даже награждали очередным, энным по счёту орденом. «Нашим папой» мэра, конечно, никто не называл, а называли «взяточником» и «охотником». «Охотником», потому что глава города вместе со своими дружками – прокурором, начальником полиции, начальником налоговой службы, начальником таможни, главным эфэсбэшником и немногими прочими (круг лиц был строго ограничен) – частенько уезжал за город на охоту. Прихватив с собой передвижную электростанцию, несколько холодильных камер, брезентовых палаток, мощную аудиоаппаратуру, огромное количество спиртных напитков, еды и пару-тройку дежурных проституток. Чем мэр и его команда занимались на так называемой охоте, догадаться было не трудно. А ещё мэр обирал бизнесменов и на эти деньги возводил себе памятники, дабы увековечить собственное имя в истории города. Местное население на выборах каждый раз голосовало за другого человека, за нового мэра, но, странное дело, каждый раз нынешний глава администрации оказывался победителем. Видимо, потому, что горожане сами заслуживали такого мэра. Поскольку все ненавидели друг друга, завидовали чужим успехам, обманывали родственников, знакомых или соседей. Мужья изменяли жёнам, а жёны мужьям. Чиновники брали взятки. Молодёжь спивалась. Наркомания, драки и убийства были обычным явлением. Людей интересовали деньги, деньги и ещё раз деньги. Так как за деньги можно было купить те удовольствия, которые обильно рекламировались с экранов телевизоров и со страниц газет и журналов. Библиотеки и музеи, естественно, никто не посещал. Людей съедали страсти, инфаркты и раки. Преждевременные смерти были сплошь и рядом. А мрачные лица на улицах – подавляющим большинством. Количество нищих, как и количество бездомных собак и кошек, росло день ото дня.

Атмосфера в городе была гнетущая. И хотя город со стороны моря напоминал нечто среднее между Ниццей, Каннами и Пальма-де-Майоркой, на самом деле город скорее походил на библейские Содом и Гоморру. Мало того, город совсем не баловала погода. Если летом она была ещё ничего, то остальные девять месяцев года в городе было либо пасмурно, либо лил противный, казавшийся бесконечным дождь. От которого город покрывался вонючим ядовитым грибком. Грибок проникал в полы и стены домов, в водопровод, в лёгкие местных жителей, существенно подрывая их здоровье. От проклятых дождей город раскисал, протухал, гнил, разлагался и постепенно уходил в землю…»

3

Комары сводили с ума. Ничего не помогало. Даже заокеанский спрэй, используемый американскими десантниками. Комары его полностью игнорировали. Они впивались в беззащитную кожу Арсения, насасывались кровью и оставляли после себя красные волдыри, которые нестерпимо чесались. Проводнику Чуанчи комары, видимо, тоже доставляли неприятности, но не такие большие, как Арсению. Чуанчи, несмотря на палящее солнце, был одет в рваную телогрейку, ватные штаны, а лицо его защищал накомарник. Тем не менее, и сквозь эту броню отдельные тонко пищащие диверсанты прорывались, частенько заставляя проводника ругаться матом. От Чуанчи нестерпимо воняло потом.

«Кукурузник» Арсений оставил в Кижме, дальше продолжив своё путешествие на «газике». Добравшись до посёлка Ванавара, нанял проводника. Всё это стоило копейки. Да и папахен ему существенно помог: обеспечил и «Ан-2», и экипировку, и спутниковую связь, и даже оружие – новенький «калаш» болтался у сына за спиной. Всё было недорого и замечательно. И только лишь комары портили настроение.

– Вот плят, – хлопнув себя по ноге, выругался Чуанчи. По-русски он говорил плоховато, коверкал слова; порой, сам того не ведая, менял их значение. В данном конкретном случае превращая женщину со скверной репутацией в фамилию артиста театра и кино. Арсению такая интерпретация очень даже нравилась. Он и сам уже включил эту новую версию в свой лексикон.

– Сколько ещё до эпицентра? – спросил он у проводника, героически отбиваясь от наседающих комаров, вонзающихся как в голые руки, шею и лицо, так и в закрытые футболкой грудь и спину.

– Шипко пыстро итом, Чуанчи мэсто снаэт, – как-то уклончиво ответил проводник, видимо, не знакомый с загадочным словом «эпицентр».

«Если так и дальше пойдут дела, – подумал Арсений, – то до эпицентра я не доберусь. Они же меня сожрут, на хрен. Обидно будет возвращаться ни с чем.»

Он уточнил своё местоположение по GPS-навигатору, грустно вытащил из рюкзака рубашку и «кодак», подсознательно решив поснимать хотя бы то, что ему досталось. Например, впереди идущего нечёсаного проводника с его допотопной винтовкой Мосина. Или дикие, совершенно дремучие лесные пейзажи. В отличие от папахена, младшего Абраамова не интересовали ни нефть, ни газ, ни сталь, ни алюминий, ни цветные металлы, ни баснословно дорогие яхты, ни футбольные команды, ни отмывание денег для самых высокопоставленных чиновников государства. Младшего Абраамова в жизни интересовали совершенно другие вещи.

За свои неполные двадцать шесть лет он уже успел побывать в пустыне Наска, на Баальбекской террасе, в бермудском треугольнике и на берегах озера Титикака, не говоря уже про Стоунхендж, озеро Лох-Несс или египетские пирамиды. Младшего Абраамова влекли загадочные места планеты. Хотя он, благодаря отцовским деньгам, мог бы в принципе ничего не делать, праздно проводя время на курортах в компании топ-моделей, Арсений решил посвятить себя познанию неведомого, причём на собственные средства. Несмотря на то, что отец поначалу подшучивал над сыном, говоря, что, мол, лох-несское чудовище появляется после пятой рюмки виски, а в бермудском треугольнике люди пропадают лишь потому, что рвут там свои паспорта из-за желания навсегда остаться на райских островах, старший Абраамов в дальнейшем стал всячески поддерживать Арсения, когда однажды увидев сногсшибательные фотографии в ведущих мировых научно-популярных журналах, выяснил, кто является их автором.

Хлоп-хлоп-хлоп! Яркие кровавые пятна остались на рукавах белой хлопчатобумажной рубашки. «Это уже ни в какие ворота. Плят! Я так больше не могу, – Арсений сфотографировал мёртвых раздавленных кровососов. – Я таких комаров не встречал даже в Амазонии. Это же не комары. Это лошади. Надо возвращаться. За фуфайкой или… за космическим скафандром. Он ведь меня предупреждал… А этот чукча-эскимос прёт, как танк, не догонишь. Отрабатывает, гнус, «огненную воду». Надо ему сказать, чтобы поворачивал оглобли…»

Однако ничего сказать резво шедшему по бурелому Чуанчи Арсению так и не пришлось. Потому что проводник-тунгус вдруг сам резко остановился. И встал, как вкопанный. И было понятно, почему. Кто-то, скрытый за зелёными ветками, хрустя валежником, ломился путешественникам навстречу. Какое-то животное, издававшее странные, никогда ранее младшим Абраамовым не слышанные гортанные звуки. Арсений так удивился, что даже про комаров забыл. Но это было только начало. Ему пришлось удивиться снова, когда, столбом стоящий Чуанчи, ни слова не говоря, бросил свой карабин и видавшую виды котомку и с криком «Чучунаа! Чучунаа!» стремглав кинулся бежать, только подошвы заблестели.

Арсений от неожиданности растерялся. Даже в Амазонии с ним таких историй не приключалось. Но растерялся он буквально на минуту. Далее действовал почти автоматически: скинул с плеча «калаш», снял с предохранителя и во всеоружии стал ждать появления непрошенного гостя. А гость не заставил себя долго ждать.

Хрипя от боли, перед Арсением собственной персоной предстал лось. Совершенно необычный лось. Голова с рогами была от нормального лося, а вот всё остальное его тело было покрыто чем-то ядовито-зелёным, шевелящимся, копошащимся, жутко смердящим. Из-под этого зелёного подвижного смрада густо текла алая кровь. Арсений сначала не понял, во что это лось умудрился вляпаться. Но совсем скоро разглядел, что перед ним… гусеницы. Жирные, огромные гусеницы, которые вместо того, чтобы мирно жевать листья, агрессивно жевали лося. Гусеницы, которые из вегетарианцев странным образом превратились в хищников.

Арсений убрал автомат за спину и ухватился за фотокамеру. «Такие снимки станут сенсацией», – восторженно подумал он. Однако это была последняя его мысль, поскольку что-то колючее и одновременно скользкое вдруг прыгнуло ему на лицо. Он ещё успел сказать «плят», услышать, как в небе, совсем недалеко от него, раздался гул, и тогда уже погрузился в темноту.

4

– Подобные супершоу, – произнёс Армстронг, делая ударение на приставке «супер», – это зеркальное отражение нашего общества, мать его. Следующим шагом будет реальное убийство, транслируемое в «живом» эфире. Договорятся с грёбаным бомжом, так же юридически всё оформят, бумажки подпишут и будут его часа два гонять в самое рейтинговое время. Кретины.

– Как в том фильме с Ван Даммом? – вставил я слово.

– С кем, с кем?… Ну да. Общественность, конечно, возмутится, хрен ей в нос. Бабушки там всякие, старушки. «Международная амнистия» рот, безусловно, откроет. Права человека. Но что им до этого? Главное, чтобы толпа смотрела. А толпа будет смотреть.

Дура. Вот мы с тобой «Раджу» критикуем, а каждый раз глаза в ящик впериваем…

Шоу, которое мы с Армстронгом имели счастье лицезреть, пока ждали последний выпуск новостей, называлось «Был бомжа, стал раджа». Правда, за всё время проекта ни один бомж до раджи так и не дотянул. Первый был алкоголиком и потребовал сто долларов на каждый день. Умер через месяц от перепоя. От цирроза печени. Второй продержался полгода, разбился насмерть на «Бентли» в Подмосковье. Телеоператоры во всех подробностях засняли катастрофу. У третьего всё вроде бы складывалось прекрасно: роскошный дом, жена-красавица, собственная конюшня. Мы уж думали, раджой паренёк станет. Ан нет. Покончил жизнь самоубийством. Застрелился из пистолета с золотыми накладками. Записку оставил, мол, устал, не могу больше терпеть, что на меня постоянно глазеют тридцать шесть миллионов телезрителей. Реалити-шоу «Был бомжа, стал раджа» шло уже четвёртый сезон и имело бешеный успех.

– И этот хмырь загнётся. Жопа с ручкой. Точно тебе говорю. Вот увидишь. Месяцев через девять. Подумаешь, в прошлом учитель истории. Константин вон военным был, «краповым беретом». А пулю себе в висок пустил. Мать моя женщина.

Армстронг выдохнул целое облако зловонного сизого дыма, от которого у меня зачесалось в носу. Но словесно бороться с его вредной привычкой я уже давно прекратил. Армстронг курил кальян. Представлявший, с моей точки зрения, некий странный гибрид волшебной лампы Аладдина и паровой машины Вайта. Агрегат бурлил, слегка трясся и производил на свет божий огромное количество густого тумана, который Армстронг с удовольствием прогонял через свои лёгкие. Я подозревал, что именно благодаря курению кальяна, Юрка и создавал свои неординарные произведения. Что ж, пусть булькает, главное, чтобы на пользу дела. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы ни вешалось.

Юрий Армстронг – это был псевдоним, составленный, аналогично Мэрилину Мэнсону, из имён двух знаменитостей. В данной ситуации имелись в виду Юрий Гагарин и Нил Армстронг. Обладатель псевдонима объяснил свой выбор просто. Оба космонавта были первыми: советский – в космосе, американец – на Луне. И он тоже хотел бы быть открывателем. В том искусстве, которое он создавал. Юрий Армстронг был начинающим художником. Но довольно неординарным. У него не было ни кистей и не красок. А были ножницы и клей. Юрий Армстронг был аппликатором. А кроме ножниц и клея у него ещё имелся талант. Замечательный талант. Талант, как говорится, от бога. То, что он делал, завораживало, удивляло, потрясало, заставляло задуматься. У меня лично просто «крышу сносило», когда я смотрел на его работы. Казалось бы, лист бумаги, вырезки из журналов и ничего более. Никакой компьютерной графики. Но таких изумительных картин мне в жизни никогда раньше видеть не доводилось.

Особенно мне нравились «Папа Гитлерюгенд» и «Сталенин». На первой был представлен Папа Римский во всём его церковном одеянии, но в шортах и с лицом, очень напоминающим морду волка: пробивающаяся шерсть, оскаленная пасть, клыки. Опирался он на чудовищно трансформированный «шмайсер». На рукаве – повязка со свастикой, на свастике распят Иисус Христос. За спиной – отары овец, стреляющие из зениток по ангелам. Перепуганные мальчики с глазами, в которых отражаются возбуждённые пенисы. Костры – то ли праздничные, то ли сжигающие еретиков. И так далее, и тому подобное. Этакий современный сюрреализм. В духе Иеронима Босха.

На другой был изображён монстр о двух головах, поедающий собственную плоть. Море крови, горы костей, кучи испражнений. Тело монстра – Россия: берёзки, церквушки, гармошки, матрёшки, бутылки водки, серпы и молоты. Плюс Мавзолей в виде эдакого угловато-безобразного танка с надписью на башне «Свобода», выложенной колючей проволокой, и с гусеницами-черепами. Серия называлась «Животные».

С Юркой Армстронгом мы познакомились по Интернету. Он зашёл на мой писательский сайтик, где был один-единственный роман, прочёл его, роман ему понравился, он захотел пообщаться и написал мне. Выяснилось, что мы живём не только в одном городе, но и в одном доме. И поскольку я и он мыслили во многом одинаково, мы встретились и подружились.

Армстронг был существенно моложе меня. Чёрные длинные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, бритые височки, чуть-чуть мрачноватый взгляд карих глаз, здоровые белые зубы – вот Юркин портрет. Единственно, что его портило, так это большое овальное родимое пятно на щеке. Коричневое пятно, покрытое рыжеватым пушком. Глядя на него, я почему-то всегда вспоминал областную кожно-венерологическую больницу, в которую, дабы стопроцентно вылечить сына, привезла меня моя мама. Когда она увидела, какими кожными болезнями болеют пациенты больницы, мама воскликнула, боже, в какой ад мы попали!

И действительно, мои псориазные бляшки на острых юношеских локтях, появившиеся, вероятно, на нервной почве из-за смерти отца, казались полной ерундой на фоне тех жутких болезней, что там лечились. Я увидел людей, чья кожа полностью была покрыта экземой. (Их намазывали с головы до ног какой-то вонючей мазью, но она им не помогала.) Они ужасно страдали. Я увидел людей, мучающихся от тяжёлых форм аллергий. Увидел парня с волчанкой. Увидел взрослого мужчину, сплошь покрытого гнойными нарывами. Он страдал особенно сильно. При надавливании молочно-жёлтый гной вытекал наружу. Там был и человек с шишками под кожей. Говорили, что будто бы у него рак. Но самое сильное впечатление, помню, на меня произвёл дед с «рыбьей чешуёй». (Хотя деду-Ихтиандру, как я позже узнал, было не больше сорока!) Сероватая такая кожа, похожая своим рисунком на чешую рыбы. Даже лицо деда было в ней. Несмотря на этот кошмар, мама всё же оставила меня в больнице, где я за месяц избавился от недуга.

– Время новостей, – сказал Армстронг, переключая канал. – Так ты прогнозируешь, что это последние новости по ТВ, чёрт меня дери? Дальше про это ЧП можно будет узнать только в Нете?

Я не ответил.

Мы посмотрели и послушали новости.

– Да уж… Однако… Ни хрена себе… – оторвавшись от мундштука, Юрка бросил взгляд на мою физиономию. – Что-то ты совсем белый стал, Денис, – Армстронг пыхнул дымом. – Ни кровинки в лице. Ты хорошо себя чувствуешь? Может, тоже курнёшь? А хочешь, коньячку себе налей…

5

– И что же это такое? – зло спросил он. – Похоже на какие-то ветки.

– Скорей на паутину, – ответил заместитель. – Хотя и на ветки тоже.

– А это, я так понимаю, аэробус. Вот здесь, в центре, в овале.

– Да, аэробус, «A-380», выполнявший рейс по маршруту Франкфурт-Москва-Токио-Нью-Йорк.

– Тут что-то вроде поляны.

– Похоже на то.

– А это, значит, хвост от вертолёта, – генерал Кужугет водрузил себе на нос очки.

– Совершенно верно. «Ми-8», наш, эмчээсовский, связь тоже потеряна.

– А где беспилотник?

– Беспилотник? На снимке его нет. Но вылетал, сто процентов, я проверил.

– Угу. То есть ты хочешь сказать, что самый большой пассажирский самолёт в мире, с почти восьмью сотнями человек на борту по неизвестной причине свалился прямёхонько в точку падения Тунгусского метеорита.

– Так точно. Хотя, должен заметить, термин «Тунгусский метеорит» не совсем верный. Учёные полагают, что это был не метеорит, а комета. И взрыв произошёл в атмосфере.

– В каком году? – генерал отложил в сторону снимок.

– В 1908-м.

– Это, получается, более ста лет прошло. Угу.

– И, что интересно, 22 года спустя практически аналогичные события произошли в Бразилии, в Амазонии. Тамошний взрыв назвали Бразильская Тунгуска.

– А в Бразильской Тунгуске самолёт на днях не разбивался? – генерал почесал седой ёжик на затылке.

– Пока нет. Только у нас.

– Ладно. Давай дальше.

– Ну что ещё? По непроверенным сведениям, местное население, а именно очевидцы катастрофы «А-триста восьмидесятого», все, как один, заявляют, что аэробус перед тем, как упасть, летел задом наперёд.

– Задом наперёд? Хм. Но самолёты, насколько мне известно, так летать не могут, – Кужугет снова придвинул к себе гугловский снимок.

– В том-то и дело, – заместитель подглядел в свою чёрную папочку и продолжил: – Складывается впечатление, что мы столкнулись с чем-то, не вписывающимся в традиционные несчастные случаи, с которыми мы привыкли работать. Структура, похожая на некое странное ветвистое образование, по всей видимости, представляет собой аномальное явление, ранее нам неизвестное.

– Что говорит наука? – министр снял очки, выдвинул ящик письменного стола, за которым сидел, вытащил лупу, и стал через неё рассматривать фото.

– Передвижная лаборатория на месте, образцы структуры взяты, во время исследования отравился один человек. Сейчас он в реанимации. По предварительным данным вещество обладает токсичными свойствами, быстро регенерирует, очень быстро растёт. За последние сутки поражённая им площадь существенно увеличилась. Аномальное явление захватывает всё большие и большие территории. И процесс, судя по динамике, ускоряется. Предпринятые меры – отселены жители посёлков: Ванавара, Тетеря, Муторай. Район распространения оцеплен отрядом МЧС.

– Радиация есть?

– Обычный фон.

– А как эта хреновина реагирует на огонь?

– Пытались воздействовать. Не горит, а только плавится, выделяя при этом ядовитый газ.

Министр убрал в стол лупу, откинулся на спинку кресла; внимательно посмотрев на заместителя, подумал: «Если не справлюсь с этим дерьмом собачьим, займёт моё место, как пить дать… А меня в отставку, рыбу удить… А вот вам всем… Я так просто не сдамся… Есть ещё порох в пороховницах у Кужугета…»

– Что ж, резюмируем. – сказал генерал. – Аэробус «А-380» терпит аварию в точке падения Тунгусского метеорита. Вертолёт МЧС, отправленный на место гибели, необъяснимым образом разбивается. Беспилотный самолёт, вылетевший на поиски вертолёта, тоже исчезает. А из эпицентра катастрофы расползается какая-то пакость, с которой наша служба никогда ранее не имела дело. Так?

– Совершенно верно.

– Выходит, это именно та ситуация, которой мы всегда потенциально опасались, но к которой никогда не были готовы, потому что не верили, что она когда-либо произойдёт. Ты понимаешь, какую ситуацию я имею в виду?

– Понимаю, – заместитель снова сунул нос в свою чёрную папочку, ловким движением фокусника извлёк из неё лист бумаги и произнёс: – Так-то оно так. Но вот есть одно удивительное обстоятельство. Аналитический отдел подготовил, знаете ли, справочку, которая возможно расставит все точки над «ё»…

6

Шли, растянувшись в цепочку, с интервалами десять метров, так, чтобы последующий видел впереди идущего. Первым двигался Морда, за ним Бен Ладен, потом Баскетболист, ну а замыкали Химик и Дед Мороз. Перед тем, как вошли под «маскировочную сетку», ещё двигаясь скопом, расстреляли стаю зайцев-людоедов. Это местные им уши прожужжали, что, мол, многие лично видели, как зайцы искусали Чекарена-скотника, чуть до смерти того не загрызли. На самом деле никто из пятёрки ничего подозрительного в поведении зайцев не заметил. Зайцы были как зайцы. Ну, может быть, несколько более крупноватые, чем обычные. Но на всякий случай оставили от них одни клочья. Пошалили, так сказать. Благо командир не возражал.

А вот, когда небо закрыла «маскируха», тогда шалить перестали, поутихли. Сперва завороженно рассматривали её, словно диковинку диковинную, вверх головы задрав и медленно ступая, под ноги вовсе не смотря, а после попривыкли малость и пошли побойчее, хоть и со страхом – куда же без него?

Компас под «сеткой» не работал. Ориентироваться пришлось по главным «стволам», от которых «ветки» тянулись в разные стороны. Командир шёл последним, нёс сумку объёмную с красными пластмассовыми вешками. Периодически втыкал их в землю. С таким расчётом, чтобы, стоя у одного ориентира, был виден другой. Чтобы по ним потом назад выбраться, значит.

Дед Мороз в отличие от остальных четверых умудрился спирт аж до самой базы втихую пронести, а, когда облачаться начали в противохимические костюмы, все двести граммов внутрь себя и вылил. Поэтому идти ему было веселей всех, правда, мысли грустные нет-нет да в голову его и забредали.

«Купили нас за фунт изюму. Понаобещали золотые горы. По миллиону долларов на рыло. А мы, как дураки, согласились. А куда деваться-то было? Дальше гнить, что ли? Мы же типа штрафников. Нас ведь списали подчистую. Кто под сокращение попал. Кого за пьянку выгнали. Мы же все вели жалкое существование… Только зря мы согласились… Никто из нас миллиона не получит. Все мы тут передохнем. И к бабке не ходи…

Как в том телешоу, где из бомжа пытаются богача сделать, да всё никак у них не получается. Суки! А потом его имущество назад забирают и следующему идиоту голову морочат… Это что ж, и у меня так же костюм на заднице болтается, как у Химика?

Смешно, словно в штаны наклал… На него одного у меня надежда. Может, мы с Химиком судьбу-то и обманем. Уцелеем и победителями вернёмся… Я ж в этом биологическом оружии ни хрена не понимаю. Хоть и вдалбливал мне инструктор свои грёбаные формулы… Ботаник… Ишь какая сволочь повылазила. Всю страну скоро сожрёт. А всё из-за этих мозгляков. Придумают гадость и давай её на людях испытывать. Фашисты… Мало мы их били в Великую Отечественную… Внучатые племянники Гитлера…»

– А эта хрень к дереву присасывается и из него соки пьёт, – сказал Морда угрюмо. – От лиственницы ничего не осталось. Один голый скелет стоит.

– Правда, что ли? – спросил Бен Ладен.

– Дойдёшь, сам увидишь. А какой толщины у неё «усы», знаете? – продолжал Морда. – Толщиной с руку.

«Сетка» радиосигнал экранировала. Связи с диспетчерским пунктом не было никакой. Но под «маскирухой» переговоры вести было можно. Чем разведчики и занимались.

– Курить охота – сил нет, – в наушниках Деда Мороза раздался голос Баскетболиста.

– А я бы соточку дёрнул, – снова встрял Бен Ладен.

– Может, тебе ещё и бабу? – хихикнул Баскетболист.

«Разговорились ребята. Надо бы им язычки-то подкоротить», – подумал Дед Мороз, а вслух гаркнул:

– Отставить! Связь только по делу. Смотрите лучше по сторонам, не равён час, какое-нибудь западло заявится. Западло, оно рядом. Здесь восемьсот человек гребанулось. Не забыли? А вы языками чешите. Инструкцию нарушаете.

– Ты меня на инструкцию не бери, – ответил Морда. – Что ты мне сделаешь? Пристрелишь? Так меня эта мутотень в любой момент сожрать может. Напугал ежа голой жопой.

«Огрызается, тварь. И действительно, что ему сделаешь? …От кого угодно ожидал таких слов, но только не от Морды. А другие как раз-таки молчат. На тренировках паинькой был, подчинялся каждому моему приказу. Рожа прыщавая. Харя щербатая.»

– Ладно. Проехали. Ты мне давай скажи, что там у тебя дозиметр показывает, – чтобы сгладить ситуацию, командир перевёл разговор в другое русло.

– На приборе – норма. Естественный фон, даже ниже, – отозвался первый номер.

«Дозиметр ему дали ещё советский. Полтонны весом. Сэкономили, гады, – подумал Дед Мороз. – …Надо бы отлить. А то что-то жидкости во мне много поднакопилось.»

Он помочился в мочеприёмник.

«От жары вонять будет. Стопроцентово.»

– Курить хочется до… обледенения, – опять заныл Баскетболист.

И тут ни с того, ни с сего заорал Морда. Благим матом.

7

Ты что же, поц вонючий, совсем оборзел? На главу ФСБ с кулаками кидаешься. В своих англиях и америках от рук отбился, что ли? Обезьяна небритая. Совсем страх потерял? Хочешь, чтобы я тебя за мошонку ухватил? Так это мы мигом. Пятьдесят пять цистерн с соляркой, что ты умыкнул в девяносто втором, живо припомним. Забыл, макака бесхвостая? Свободы за границей нанюхался? Если бы ты был финансовым воротилой в Штатах, то тогда да, тогда президент и его кодло у тебя на цырлах бы ходили. Как марионетки. В кулаке бы их держал. Но только ты, скотина неблагодарная, из России родом. И поэтому мы здесь решаем, кому быть олигархом, а кому нет. Понял? Вот так вот. На, сопли свои кровавые оботри, а то смотреть на тебя тошно. Я вашего брата, еврея, терпеть не могу, а тут еврей да ещё в придачу с разбитой сопаткой. Хуже – только еврей в пейсах. Что ты там мычишь, корова безрогая? Что? Ну я понимаю, что у тебя сын исчез. Что ж я совсем Железный Феликс? У меня у самого сын имеется. В козырном банке, между прочим, служит. А не то что твой раздолбай. По всему миру, как этот… как хиппи, мотался да туда, куда не надо, нос свой длинный еврейский совал. Космополит хренов. Сидел бы в Лондоне или в Нью-Йорке, в университет ходил, девок на задней парте трахал. Не смотрел ты за сыном, Рома, вот и потерял его. А с детьми нужно строго, иначе упустишь и кранты. Спросить тебя хочу. К водке ты как теперь относишься? Кушаешь её, родимую? Или на виски перешёл? Давай по сто пятьдесят накатим, чтоб настроение поднять. Хватит слюни пускать. Вот так. Молодцом. А то с кулаками на меня лезет. Александр Петрович, куда Арсения дел? Ты что же, дурья твоя башка, думаешь, что мы бы тебе не сказали, если бы его нашли: хоть покалеченного, хоть мёртвого? Мы ведь даже вещей его не сыскали, Рома. Сыскари, называется. Понимаешь? Пропал он в дыре этой чёрной. Вместе с проводником своим пропал. Давай ещё выпьем. Ага. Наливаю. Чтобы нашёлся твой мальчик. Хорошо пошла. Ты закусывай, закусывай. Не стесняйся. Вот огурчик, вот помидорчик. Вот колбаска копчёная, шницелёк, хлебушек. Мацы, правда, нет. Ну извиняй. Да не обижайся ты. Юмор у меня такой. Солдатский. Ага. Что поделаешь, солдаты мы. Невидимого фронта. Светским манерам не обучены. Ты правильно сделал, что не к Папе пошёл, а сразу ко мне. Папе сейчас не до этого. И Папа, и Сынок сейчас более важным вопросом занимаются. Мировым общественным мнением. А шишки все на мою голову сыплются. Вот тебе тяжело, Рома, я понимаю. А, ты думаешь, мне легко? Восемьсот человек как в воду канули. И большинство из них, кстати, иностранные граждане. И у каждого родственников пруд пруди. И всем надо ответить, где делся аэробус и что сталось с пассажирами. А что я им отвечу, Рома? Давай. За наше с тобой здоровье. Чтоб пережить эти кризисные дни. Зажёвывай, зажёвывай. Ты думаешь, это аэробус упал? Это не аэробус упал, это, по большому счёту, наше с тобой будущее разбилось. Хотя… Хотя, может быть, ещё получится кое-что исправить. Загадками говорю? А разве не загадка эта чёртова аномальная зона? Ну откуда же мне знать, что она такое? Вы же, евреи, умные люди, вот сам и подумай, что это может быть. Покумекай. Пораскинь мозгами. В носу поковыряйся. Что, дупель блан? Это тебе не яхту за миллиард баксов купить. Ха-ха-ха! Как у тебя кровушка? Не прекратила бежать-то? Ну и ладненько. Нет-нет, не надо, себе оставь. На память. У меня ещё есть. Что-то мы с тобой, Рома, остановочку большую сделали. А водка выдыхается. Портится продукт. За нашу победу. Эх! Ведь мы с тобой по сути одно и то же дело делаем. Ты по-своему, я по-своему. Порядок в стране наводим, да во всепланетном масштабе – тоже. Я, директор ФСБ, и ты, российский олигарх с оперативной кличкой Сара. Да не тушуйся ты. Я, что ли, твою вербовку проводил? До меня было. Не я тебе и кличку такую придумал. Ну а что написано пером, как говорится… С юмором у нас ребятки. Без него нам ох как не сладко. Работа-то адовая. Допить надо, Рома, и доесть. А как иначе. «Надо» – есть такое слово. Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть». Вот умница. Горжусь тобой. Наш человек. Комсомолец. Не зря мы тебя выбрали. Люблю тебя, ей-богу. Дай-ка я тебя в губки-то чмокну. Сарочка ты моя ненаглядная.

8

Боль, внезапно возникшая утром в правом виске, к обеду расползлась тяжёлым свинцом по всей лобной части черепа. Ощущение было такое, словно ты умираешь. Навалилась полная апатия, и мысль «а пошло оно всё к чёрту» занозой засела в мозгу.

Усилием воли он заставил себя помассировать болевые точки, но от этого стало только хуже. Конечно, нужно было бы принять таблетку «от головы», однако, во-первых, он был против всяких таблеток, и их просто не было дома, а, во-вторых, до аптеки было далеко идти. Безумно далеко.

Он знал, почему у него болит голова. Она болела не с похмелья (вчера они с Армстронгом выпили всего лишь по рюмке коньяка). Голова болела от страха. От гадкого чёрного страха, вот уже несколько дней как поселившегося в нём. До обеда он ничего не делал, только, неподвижно сидя на стуле у окна, смотрел на море. А к часу дня так привык к тупой тошнотворной боли, что даже начал испытывать от этого некоторое удовольствие, будто садомазохист.

«Спрячусь у Вики, – подумал он и тут же мысленно улыбнулся. – Смешно. Найдут в два счёта. Только уезжать из города. Да подальше. В другой конец страны. А там жениться и взять фамилию жены. Найдут. Надо бежать за границу. А вся эта возня с сайтом, уничтожение файлов – так, ерунда, закапывание головы в песок.»

В поле зрения Дениса возник его старый знакомый – вишнёвого цвета турецкий балкер, на этот раз покидающий порт, по ватерлинию гружёный ржавым железом. Денис взял с подоконника бинокль, отрегулировал резкость. «Так и есть. «Мустафа Ибрагим. Стамбул. IMO-номер такой-то».» На корме судна стоял турецкоподданный, в одних шортах, с расстегнутой ширинкой и мочился за борт. На лице у турецкоподданного сияла блаженная улыбка. У турецкоподданного голова не болела.

Запищал электронный будильник, запрограммированный на полвторого. Денис включил тюнер, потом телевизор, набрав на дистанционке нужную цифру. Спутниковая антенна, установленная на балконе, зажужжав, стала поворачиваться. Антенна поворачивалась очень медленно. И очень громко.

На экране возникла голова седовласого пожилого человека в очках с сильными линзами. Был виден также белый воротник его рубашки, а за спиной – довольно высокая спинка кресла-трона из красноватого дерева. Ещё дальше – нечёткие цветные фотографии в рамочках на стене.

– …«Теория бога» сродни «Теории Деда Мороза», – низким тихим голосом сказал человек. – И там, и там: ожидание чуда, таинственность, надежда на лучшее. Иисус Христос – это эдакий Дед Мороз, который однажды прибудет на землю и раздаст подарки тем, кто их якобы действительно заслуживает. Отличие в том, что «Теория бога» – для взрослых, а «Теория Деда Мороза» – для детей.

– По-моему, у вас сегодня очень хорошее настроение, и вы просто шутите, – прокомментировала журналистка, оставшаяся за кадром. Голос у журналистки был бархатистый.

Седой человек никак не отреагировал. Лишь поправил сползшие на нос очки. Взявшись двумя пальцами за окуляр, вернул их на место.

– Пожалуй, я всё же делаю большой комплимент «Теории бога», сравнивая её с «Теорией Деда Мороза». На самом деле «Теория бога» гораздо ближе к «Теории коммунизма». Обе они оставили после себя в истории длинный кровавый след. Хотя у

«Теории бога» след-то подлиней будет и покровавей.

Девушка оказалась прехорошенькой. Коротко стриженные каштановые волосы, серые глаза, ярко-алые накрашенные губы, ямочки на щеках, курносенькая. Когда говорит, хитровато улыбается.

– А смысл жизни? В чём он, как вы считаете?

– Можно ли найти в тёмной комнате чёрную кошку, которой в ней никогда не бывало? – вопросом на вопрос ответил интервьюируемый и продолжил: – Как можно отыскать то, чего не существует? Что бы мы ни делали, бессмысленно всё. Однако многие верят, что это не так. Пытаются придумывать собственные смыслы. На самом деле мы живём не в поисках смысла жизни, а в поисках удовольствий. Для нас удовольствия вот смысл жизни.

– То есть вы полагаете, что бороться за свои гражданские права человечеству не стоит? И все эти акции: «Захвати Уолл-стрит», «Захвати Лондон» и так далее – не имеют никакого смысла? А первая и вторая Белые революции – пустая трата времени?

«Похоже, за такие вот вопросы её и прозвали Собака-кусака», – подумал Денис.

– Кто я такой, чтобы советовать другим, что им делать, а что – нет? Я только хочу обратить ваше внимание, милая барышня, что все эти люди, пришедшие протестовать, и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Москве, не требуют накормить голодающих в Африке или вылечить, скажем, больных СПИДом детей или помочь пострадавшим от катастроф, все эти люди требуют лишь больший кусок для себя, поскольку в мире делёжка пирога происходит крайне неравномерно.

– Именно поэтому вы не участвовали ни в первой, ни во второй революциях?

– Какие революции, мне в следующем году стукнет восемьдесят?

Собака-кусака скосила глаза, видимо, кинула быстрый взгляд в шпаргалку, лежащую на столе, и снова набросилась на добычу. Чёрное платье у журналистки было строгое, но стильное, и оно ей очень шло.

– Космические полёты. Нужен ли нам вообще космос? В последнее время интерес к нему как-то поубавился. Я имею в виду, отправятся ли люди когда-нибудь к другим планетам Солнечной системы, в дальний, так сказать, космос?

– Тут бы с ближним разобраться. Длительные орбитальные полёты отрицательно сказываются на космонавтах. Если они и не становятся инвалидами, то существенно подрывают своё здоровье. Думаю, на других планетах Солнечной системы нам делать нечего.

– Сидите, люди, на матушке-Земле и не рыпайтесь.

– Совершенно верно. Известно ли вам, что член экипажа МКС в день получает дозу радиации, примерно равную дозе облучения человека на Земле за год?

9

Я несколько раз терял его из виду и поэтому добавил газу. Однако самого момента, как он кувыркнулся, так и не просёк. Вот только что мелькнула среди разлапистых зелёных веток его коренастая фигура, с трудом втиснутая в камуфляжный комбинезон с кислородным прибором на спине, и вдруг – бац, исчезла, как не бывала, а в наушниках – мат-перемат да тяжёлое дыхание с перепугу.

У меня у самого сердце сжалось, когда это произошло. А когда я поближе подобрался и увидел, как он на ровном месте руками-ногами двигает, а встать не может, так вообще чуть ли не сознание помутилось.

Я его спрашиваю, Морда, чего это ты свалился, спотыкнулся, что ли? А сам уже ловлю себя на мысли, что ответ я и без него знаю. Не спотыкался он. А Морда на меня сквозь стёкла своего противогаза смотрит и так это печально говорит: «Вытащи меня отсюда, Ладен. Попал я, дружище. Вытащи, дай руку, братуха».

Я бы ему руку, конечно, не подумавши хорошенько, протянул, да что-то меня остановило. А тут ещё и окрик Деда слышу: «Отставить! Не трогать! На обратном пути заберём». «Как же, – думаю, – заберём. Рассказывай сказки. Он ведь приговорённый.

Финита. Никто и пальцем не пошевелит. Будет здесь валяться, пока не окочурится. А если какие-нибудь зайцы бешеные сожрут, или из своего пистолета застрелится, так это за счастье.»

Ну что мне было делать? Понимаю ведь, что теперь моя очередь этот ад на себе испытывать, а никак не отвертеться, знал, на что шёл. Переклацнул я ППШ на одиночные выстрелы, пальнул разок по направлению движения да побрёл туда, куда пуля моя угодила.

А Морда ещё минут…дцать (часы ведь ни фига не ходили) попроклинал всех: от меня до Деда, а от Деда до самого министра обороны, а потом замолчал, словно смирился со своей горькой участью, что ему корячилась. Или, может, поверил, что на обратном пути его заберут, не знаю. А перед тем, как замолчать окончательно, сказал лишь загадочную фразу напоследок: «Скользко тут до охренения» и затих на веки вечные.

А я иду себе по лесу, и перед глазами у меня картинка, как Морда, будто жук какой-то, на спине лежит и лапками перебирает, а подняться не может, и дозиметр его стопудовый на груди стоит вертикально, вверх тормашками, словно земное притяжение на него не действует, и почему-то не падает. И ещё другая картинка мне в сознании отпечаталась (это, когда я Морду искал, увидел): высосанное до трухи дерево, оплетённое жуткими противными «усищами», что с «сетки» посвешивались.

«Ну и зона, – думаю, – ну и дьявольщина. Что от неё мне теперь ждать-то?» Однако ж ничего необычного она мне вроде как пока не уготовила. Иду себе, с автоматом наперевес. В случае чего, стрелять буду. Патронов не пожалею.

И прошёл я без проблем особых шагов эдак с тысячу, или даже полторы, не считал я, сколько; точнее, считал, но на пятистах с чем-то сбился. Всё время постреливал одиночными, да по сторонам то и дело поглядывал. Но никакой пакости со мной, слава богу, не случилось. И даже страх понемногу из меня улетучиваться начал. И тут я серебристое что-то увидел. Пускает в глаза мне «солнечный зайчик», что сквозь дырочку в «сетке» пробился, да стоит себе спокойненько так, будто поджидает, когда я подойду.

Оказалось – беспилотник. Носом в землю уткнулся, шасси вверх задрал, крыло одно сломано, шаровидной телекамерой на меня посматривает, что тот циклоп. Дед сказал, не прикасаться, следовать дальше. Я только ввысь, на «сетку», глянул – никакой дырки. Пробил беспилотник «сетку», на землю свалился, а «сетка» пробоину-то и затянула. Неба почти не видать.

«Чуть-чуть не долетел он до вертолёта», – подумал я. Наш-то рейд был спланирован таким макаром, чтобы мимо «Ми-восьмого» нам пройти довелось. И где-то ещё шагов через двести, как мы и рассчитывали, геликоптер нарисовался.

«Маскируху» разодрал, но до земли не достал, за ветки обычных деревьев зацепился, застрял, а хвост по ту сторону «маскирухи» остался. С земли не просматривается. Пропеллер погнут, можно даже сказать, искорёжен, а стекло кабины целёхонькое. Но в кабине нет никого, и только дверь боковая – нараспашку. А от кабины до меня метров где-то тринадцать, не меньше. «Как же это они, – думаю, – из неё выбрались?»

Только я это подумал, слышу – движение какое-то слева, метрах в семи от меня. Именно услышал движение, а не увидел. Не звук уловил ухом, а движение. Чёрт его знает, как это у меня вышло. Подхожу поближе, автомат, естественно, в руках. Лежит кто-то на траве. В противохимическом костюме, таком же, как у нас. Противогазом вниз, спиной вверх. А вся спина его и особенно кислородный прибор пылью покрыты. Толстым слоем. Я даже вспомнил ламповый телевизор, который я когда-то давным-давно чинил. Там лампы так же пылью покрыты были.

Ясно – вертолётчик. Один из тех трёх, что пропали. Я – к нему, чтобы на спину перевернуть. А он не переворачивается. Жутко тяжёлым оказался. Я тогда Деду доложил, что почём. Он, правда, действия мои не одобрил, но, раз ничего со мной не приключилось, разрешил Баскетболисту подойти, помочь. Баскетболист хоть от горшка и два вершка, но сильный паренёк, на тренировках стопятидесятикилограммовую штангу поднимал.

Подошёл он, и вместе с ним мы вертолётчика вмиг перевернули. А с той стороны такая же история. И поверхность костюма, и противогаза пылью покрыты. «Что это он, – думаю, – пыль, как пылесос, на себя притягивает?» А сам при этом стёкла противогаза протираю. А как протёр до прозрачности, так и обомлел от удивления. Сквозь стёкла противогаза на меня своими вечно закисшими глазами Морда смотрит! Да ещё, гад, и подмигивает! Его это рожа, резиной обтянутая. Она, что ни в один противогаз не влезала. Точно, говорю. Не мог я ошибиться. Мамой клянусь. А, как узнал я его, то тут же почувствовал, что мир вокруг меня начинает вращаться, а земля стремительно уходит из-под ног.

10

«…Клетки, клетки, клетки, клетки, вольеры. Снова вольеры. Опять клетки. Фигурами они были похожи на людей, а вот головами и конечностями – нет. Животные, птицы, рыбы. Лапы, крылья, плавники. В большинстве своём – молчаливые, тихие, покорные.

Прирученные, одомашненные, усмирённые. Тем, кто хотел летать, подрезали крылья. Тем, кто хотел плавать, – плавники. Тех, кто хотел бегать, стреножили. Следующие поколения уже ни летать, ни плавать, ни бегать не умели.

Он остановился у клеток с обезьянами: шимпанзе, гориллы, орангутанги, бобуины, павианы и прочие макаки. Обезьяны строили рожи, хихикали, горевали, показывали языки, чесались, издавали громкие гортанные звуки, ковырялись в задницах; на виду у всех, никого не стесняясь, совокуплялись. Были одеты пёстро: яркие цвета, блестящие побрякушки, модное тряпьё. Хари размалёваны косметикой. Причёски – обезьяньи.

«Шуты гороховые, – подумал он. – Клоуны ковровые. Строят из себя элиту. А сами – хлам, холуи, подстилки, блюдолизы. В былые времена их ни во что не ставили. А теперь – бомонд, лица нации. Все обложки журналов рожами своими загадили. Баснословные гонорары. Шестиразовое питание. Порошок – тоннами. Эти никогда не были опасны. Всегда подчинялись приказам. Скажут им «смейтесь», они смеются. Скажут «плачьте» – плачут.»

Он поискал в кармане. Бросил им мелочь, несколько медяков. Обезьяны прыгнули, сбились в кучу, стали толкаться, драться, рвать у соперников одежду, волосы. Ему доставляло удовольствие смотреть, как они таскают друг друга за загривки. Это было комично.

«Были пара-тройка диких. Дали им харча побольше, говно за ними убрали, опилок насыпали, вымыли шерсть, одеколоном сбрызнули. Теперь заткнулись. Глазами лупают. В игрушки играют. Всем довольны. Равнение на человека. Одно слово – обезьяны.»

В клетках с птицами кого только не было. И вороны, и цапли, и павлины, и пеликаны, и удоды. В основном – с длинными клювами. Чистили пёрышки, оттачивали перья и когти, распускали хвосты, расчёсывали хохолки. Творческая интеллигенция. Писатели, художники, режиссёры. Курлыкали, каркали, кудахтали, хвастались гнёздами, медалями и орденами.

«Мигрировать хотели в земли райские, обетованные. Да кому они там нужны? А здесь – почёт и уважение. Главное, знать, как угодить человеку. Как подластиться. Наград нахватали. Ходят гоголем. Адольф Гитлер сказал однажды. Цена медали – двадцать пфеннигов, а эффект от неё – двести марок. Давил, давил он длинноносых, и газом травил, и в печах сжигал, да не додавил. Неистребимы. Глупый он был в этом вопросе, отчего и пострадал. Надо было их не давить, а на службу к себе взять. Как Иосиф Сталин. У него длинноносые все при деле были. Даже начальниками Лагов их поставил. Фабрики смерти работали, как часы.»

Он сыпанул птицам горсть побольше. Среди медяков блеснул и никель.

Вольеры для слонов, бегемотов, носорогов решёток не имели. Лёгкое ограждение по периметру. Правда, под током. Десять тысяч вольт. Смерть мгновенная, если попытаешься перелезть. Но они не пытались. Нежились себе на солнышке, плавали в голубой водице, обильно похрустывали деликатесами. Увидели его, подобострастно зашевелили ушами, умаслили морды, пастями зашамкали «ура! браво! бис!», затрусили головами в поклоне.

«Пусть себе жируют. До поры, до времени. Настанет час, пущу их всех на мясо. По одному, чтобы не спугнуть. А пока пусть резвятся. Покупают машины, драгоценности, яхты, футбольные клубы, телевизионные каналы, промышленные предприятия. Пока пусть работают на меня. Я им ничего не должен. А вот они должны мне очень много. Практически всё, что у них есть.»

Он улыбнулся своим замечательным мыслям и по красной ковровой дорожке направился к клеткам с рыбами. Его чёрный двубортный пиджак был привычно застёгнут на все пуговицы. Снизу доверху.

В отличие от вольеров с бегемотами, слонами и носорогами клетки с рыбами выглядели печально. Не сами клетки, а их обитатели. Пустые, выпученные глаза, беззубые, жадно дышащие, бессловесные рты. Рыб вынули из воды, но нормально дышать воздухом они так и не научились. В его зоопарке рыб было намного больше, чем других обитателей. Разных видов, сортов, названий, форм, размеров, расцветок, разной свежести. Но для него они были самыми безвредными, самыми серыми существами в зверинце, все – на одно лицо, точнее, на одно рыло. На одно тупое рыло.

Он пошарил в кармане. Однако мелочи больше не нашлось. Тогда он поскрёб на самом-пресамом дне и бросил рыбам две-три хлебные крошки. К сожалению, рыбы на крошки никак не прореагировали. Наскучившись смотреть на полудохлых рыб, он сперва хотел отправиться к клеткам с козлами, ослами, баранами или со свиньями, но потом передумал («а ну их к лешему, бунтовщиков!») и решил навестить своих любимцев – собак.

К дворнягам он не пошёл. Чувствовал к ним брезгливость. В любой момент подведут, если кто-то ещё из людей поманит костью. Сразу направился к породистым, с родословной; эти были, что надо.

«Овчарочки мои, терьерчики, ротвейлеры, бульдоги. Как я вас обожаю. Вы – моя опора. Не было бы вас, поразбежалось бы зверьё, поодичало. А с вами – порядок в зоопарке, гармония.»

Он просунул между прутьев решётки носок своего чёрного ботинка. Собаки кинулись тереться, радостно повизгивая. С умилением вспомнил, как они выручали его в трудные минуты, как рвали на части неугодных, как преданно служили. Обратил внимание, что коричневатый буль-терьер с золотым ошейником (так же, как другие, встав на четвереньки) принюхался и принялся лизать носок ботинка.

«Кто же это? Что-то не узнаю. Мать честная, да ведь это же Кужугет. Один из самых близких друзей. Как это я запамятовал? Старею, наверное.»

Он усмехнулся. Вот оно, счастье. Если забываешь морды силовиков, значит, в государстве тишь да гладь, да божья благодать.

И тут его, как молнией, прошила острая боль в ноге. Просто разорвала сознание от неожиданности. И к ужасу своему он увидел, что верный пёс Кужугет, вцепившись мёртвой хваткой в ботинок, стягивает его вместе с носком в клетку.

А из-под носка вместо окровавленной человеческой ноги вылезает окровавленное копыто…»

11

По-лисьи прищурившись, Изольда Божова задала очередной свой вопрос:

– А как вы относитесь к Тунгусской аномалии? Что вы по этому поводу думаете? Что это может быть?

Натан Ругацкий, опустив совершенно невинные глаза, несколько секунд помолчал, а затем изрёк нижеследующее:

– Кажется, у Курта Воннегута есть рассказ – не помню, как называется —, в котором говорится о том, что однажды американские астрономы обнаруживают в Море Нектара на Луне странный кратер. Кратер этот по неизвестной причине вдруг начинает расти, увеличиваться в масштабах и всё такое прочее. А на Земле в то же самое время, но не в Америке, а у нас, на Кавказе, также вдруг ни с того, ни с сего проявляет сейсмическую активность давно остывший вулкан. Возникает невиданных доселе размеров гора, а из жерла, того и гляди, выльется лава.

Известный писатель-фантаст сделал паузу и продолжил:

– Ну вот. А, присмотревшись получше, американские астрономы приходят к неожиданному для себя выводу, что странный лунный кратер своей новообразованной формой слишком уж смахивает на, извините, вульву. А русские сейсмологи, отправившиеся на исследования кавказского вулкана, видят, что его очертания – ну вылитый, ещё раз простите, пенис в состоянии эрекции. И, позвольте заметить, эрекция эта только усиливается.

У журналистки глаза полезли на лоб, а рот приоткрылся.

– А так как Луна всегда обращена одной стороной к Земле, – невозмутимо излагал Ругацкий, – то на линии кратер-вулкан, то бишь, вульва-пенис, в какой-то момент возникло взаимное притяжение. Да настолько сильное, что однажды, нарушая все законы движения космических тел, Луна и Земля стали сближаться друг с дружкой. А тем временем бедное человечество в страхе застыло и ждёт, когда нектарная вульва наконец притянет к себе наш кавказский пенис, полный огнедышащей лавы.

– И к чему вы всё это рассказываете? – придя в себя от удивления, настороженно спросила Изольда.

– А к тому, милая барышня, что подобная вульва постоянно грозит жителям нашей планеты, будь то астероид, всемирная эпидемия или метеокатастрофа, и, не исключено, что то, что теперь происходит в районе падения Тунгусского метеорита, то бишь, в районе падения германского самолёта, эта самая вульва и есть. К сожалению, очень мало сведений поступает оттуда, чтобы сделать более определённые выводы.

– Насколько я помню, у Курта Воннегута нет такого рассказа. По-моему, эту историю вы только что выдумали от начала до конца. Признайтесь, я вас раскусила, – Божова смотрела на Ругацкого, не мигая, ожидая, что тот в ответ хотя бы улыбнётся.

Но престарелый писатель-фантаст даже бровью не повёл. Он холодно посмотрел на молодую журналистку и гордо заявил:

– О похожей таинственной зоне я написал ещё в 1971 году в повести «Завтрак у дороги». И поэтому являюсь первым в мире писателем-фантастом, кто её предсказал.

Изольда согласно кивнула и, опять сверившись со шпаргалкой, произнесла:

– Кое-какую информацию о Тунгусской аномалии можно почерпнуть в Интернете на сайте www.tunguska-net.ru. Как вы считаете, почему российские телеканалы не освещают трагедию с аэробусом, и только западные масс-медиа, и в частности Би-Би-Си, как мы сейчас, затрагивают эту тему?

Натан Ругацкий что-то ей ответил, однако Денис уже больше не слушал, о чём говорил его всемирно известный коллега по перу. Денис обеими руками ухватился за мысль, только что высказанную Ругацким. «А ведь это моё спасение – спрятаться за широкой спиной мировой знаменитости.» У Дениса даже головная боль поутихла.

Он выключил телевизор. Включил компьютер. Отремонтированный ноутбук запустил программу. ««Самсунг», «Самвысунг»», – у Дениса поднималось настроение. На «рабочем столе» высветилась картинка-заставка, выдержанная в красно-чёрно-белых тонах – марширующие молотки от Джеральда Скарфа.

В гугловском поисковике Денис набрал адрес, указанный Изольдой. На сайте было несколько обзорно-аналитических статей и одно видео. Денис выбрал видео. Качество было паршивенькое, «пластилиновое», снимали на мобильный телефон, но длинную надпись прочесть было можно. То, что Денис прочёл, снова повергло его в шок:

«…И увидел Господь, что велико развращение человеков на земле, и что все мысли и помышления сердца их были зло во всякое время; и раскаялся Господь, что создал человека на земле, и воскорбел в сердце Своём. И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых я сотворил…» Это была написанная на стене цитата из библии.

Дальше шли короткие надписи, не имеющие к библии никакого отношения: «Во всех наших бедах виноваты только мы сами», «Мы вас не боимся», «Срать мы на вас хотели», «Да имели мы вас». (Рядом с последней – красовался примитивный рисунок,

изображающий то, каким образом мы их имели.)

А в завершении – две надписи, продублированные на английском языке: «Добро пожаловать в ад», «Ад ждёт», «Welcome to hell», «Hell is waiting». Все граффити были сделаны разноцветными красками из пульверизатора.

Камера ещё показала полуголых солдат, вдалеке помогающих крановщикам устанавливать в траншею десятиметровой высоты бетонные блоки, прошлась по густой спирали колючей проволоки на самом верху стены и отключилась.

«Они, как что-то не понимают, так сразу строят стены. Не поможет им Великая тунгусская стена, – озвучил свои мысли Денис, нервно зашагавший по комнате. – И мне не поможет широкая спина знаменитого фантаста. Не спрячусь я за ней.» У него опять тяжёлым свинцом налился череп.

С электронной рамки, ежедневно меняющей фотографии, что стояла на книжной полке, на Дениса сегодня сурово смотрела Сигурни Вивер в роли Эллен Рипли из фильма «Чужие». В руках у Рипли был огнемёт. Встретившись с ней взглядом, Денис грустно

подумал: «Тебе, девочка, было намного легче, чем мне сейчас. Мои чужие в отличие от твоих – все с человеческими обличьями. Чёрт. Теперь они меня точно вычислят.»

Он вернулся к компьютеру, чтобы набрать в поисковике: «Морган Робертсон», но набрать имя ему не дали. Кто-то позвонил в дверь. Услышав звонок, Денис замер в нерешительности – идти, не идти, открывать, не открывать? Даже дышать, кажется, перестал. Тихонечко, на цыпочках он подкрался к двери и заглянул в глазок.

12

«Корни» из земли торчали так густо, что пройти дальше не было никакой возможности. И только в одном месте нам с Химиком удалось протиснуться боком. Когда протискивались, я с очень близкого расстояния рассмотрел поверхность этой гадости.

«Корень» был, как кактус, утыкан иглоподобными колючками, причём колючки имели особые зазубрины, обратив внимание на которые, я сразу вспомнил про рыболовные крючки. Сама же поверхность «корня» была бугристая и, по-видимому, как у кактусов, тоже мясистая. Во всяком случае у меня сложилось именно такое мнение.

За «корнями» заканчивался ад и шла нормальная природа. По крайней мере «зелёнка» не вызывала во мне то отвращение, которое я испытывал от «сетки». Поляна представляла собой некое почти идеально овальное пространство, что-то типа стадиона, только больше, у которого трибунами служили медно-коричневые «деревья», растущие по всему периметру и уходящие своими «стволами» ввысь, местами на десять-пятнадцать метров.

Я воткнул ярко-алый ориентир в высокую траву, потом мы прошли немного и сразу, одновременно увидели аэробус. Сперва не сам самолёт, а его оторвавшуюся турбину. Таких огромных турбин мне в жизни наблюдать не доводилось. Она стояла вертикально, что называется, «на попа», и была похожа на чудовищных размеров бочку. Солнце, блиставшее на её магниевой полированной обшивке, больно резало глаза. Но я радовался тому, что мы наконец-то выбрались из-под давящей, ядовитой, смертельно опасной «сетки», что над нами – чистое голубое небо, и что солнце играло на одной из турбин без вести пропавшего «А-триста восьмидесятого».

«А-триста восьмидесятый» при ударе о землю развалился на несколько частей. Хвост отломился, и из фюзеляжа вывалилось огромное количество всякого барахла, разлетевшегося по поляне. Здесь были и пассажирские кресла, и посуда, и чемоданы, и много чего ещё. Только вот трупов не было. Ни одного.

Внутрь самолёта мне идти совсем не хотелось. Поскольку я заметил, что крыло аэробуса оплетено «усами», протянувшимися от стены из «деревьев» аж на сто-двести метров. То же самое я видел и у «Ми-восьмого». У «вертушки» «усы» опутали топливный бак.

Но нам повезло – внутрь самолёта нам можно было и не соваться. Контейнер мы обнаружили среди кучи разбросанной одежды. Нашёл его Химик. Он, словно собака-ищейка, вышел на него. Как будто нюхом почуял. Контейнер был большой, изготовленный из нержавеющей стали, с четырьмя резиновыми колёсами и двумя ручками по краям, с электронным цифровым замком. Он лежал на боку, и мы поставили его на колёса. (Контейнер оказался довольно тяжёлым.) Но перед этим Химик внимательно осмотрел уплотнение крышки. Уплотнение нигде повреждено не было. На крышке была пластиковая чёрно-белая наклейка с какой-то надписью. С какой, я не разобрал. Скорей всего, на немецком языке.

Мы уселись с Химиком на ящик, и тут я почувствовал, какая стоит жара. Пот буквально лил с меня. Я ощутил, что у меня мокрые задница и передница, что слиплись волосы на голове, что пиночетовский жилет присосался к спине и груди, а на плечах разодрал кожу. Воняло резиной, потом, а из мочеприёмника, как мне показалось, тянуло тухлой рыбой. Впервые за всё время нашего рейда я обратил внимание на жару. Может быть, потому, что под «сеткой» было гораздо прохладнее, чем здесь, а может быть, потому, что мы с Химиком добрались-таки до заветной цели, и я, наконец, расслабился.

Солнце нещадно жгло мне в самую макушку, но, тем не менее, голова моя хорошо соображала, и я сказал Химику:

– Что-то я ничего не пойму, дружище. Контейнер, судя по фотографии, тот, который мы искали, но он запечатан. Утечки нет. Выходит, вся эта срань навозная не из контейнера вытекла, как нам говорили на базе, а появилась по другой причине. Не могу въехать, что это за зараза, откуда. Ты заметил? Она даже меняет физические законы. Парни, похоже, очутились в месте, где напрочь отсутствует трение. А как объяснить, что Морда оказался у «Ми-восьмого»? А «усы», высасывающие соки из нормальных деревьев и авиационный бензин из топливных баков? И где делись люди, пропавшие в зоне? Что ты об этом думаешь, Химик? С точки зрения науки.

Мой напарник мельком взглянул на меня сквозь стёкла противогаза (Ну и видок у нас, как во время атомной войны!), затем соскочил с контейнера и уставился на останки аэробуса:

– Наука, наука. Ни хрена она не знает, твоя наука. Учёные вон до сих пор не могут со снежинками разобраться.

– С какими снежинками? – удивился я.

– С обычными. Которые зимой с неба падают. Тебе, как Деду Морозу, – он усмехнулся, – это будет интересно. Представляешь, снег – единственное вещество на планете, которое в зависимости от температуры кристаллизуется в разнообразные формы. Даже если температура изменяется всего лишь на несколько градусов, один тип кристалла превращается в другой, а после этого снова в предыдущий. Причём, что любопытно, новая форма сохраняет внутри прежнюю структуру.

Он стоял ко мне спиной и нёс эту слышимую в наушниках ахинею. А ещё он рассказал об американце по фамилии Бентли, который всю свою жизнь фотографировал снежинки, и уже собирался рассказать о японском учёном, тоже годами изучавшем кристаллы снега и проклассифицировавшем их, но я прервал его словоизлияние дельным предложением:

– Давай-ка посмотрим, что там, внутри контейнера. Ради чего мы припёрлись сюда, потеряв по дороге троих солдат.

При этом я навёл «узи» на электронный цифровой замок. Химик резко обернулся и взволнованно произнёс:

– А тебе разве не всё равно – бактериологическое оружие в контейнере или секретные документы? Ты же, как и я, пошёл на спасение человечества не даром, а за миллион «зелёных». Не строй из себя героя. Мне, например, по барабану, что там. Будет лучше, если мы доставим груз неповреждённым. А то останемся без денег. Как ты считаешь?

Однако я настаивал на своём:

– Нас ведь обманули, правда? Сказали, что в результате крушения немецкого самолёта из контейнера вырвалось растение-мутант. На самом деле – ничего подобного. А ну-ка посмотрим, что от нас скрывают генералы.

– Погоди, я сам. Я, знаешь ли, спец по замкам, – остановил меня Химик. Он расстегнул кобуру, извлёк из неё внушительных габаритов чёрный пистолет, взвёл курок. Я подумал, таким крупным калибром он и крышку пробьёт, на хрен. Но вместо того, чтобы выпустить пулю в крышку, Химик выстрелил в меня.

13

Одним дождливым осенним вечером 1896 года в дверь издательства «Арчибальд Вэлш и Ко» постучался человек. Звали его Морган Робертсон. Владелец издательства, находившийся на грани банкротства, без особого энтузиазма встретил позднего посетителя. Ещё и потому, что выглядел тот совсем не респектабельно: чёрный потёртый котелок, потасканного вида пальто, старые ботинки с растрескавшимся верхом. К тому же весь мокрый. Посетитель принёс рукопись фантастического романа, с целью опубликоваться. Роман назывался «Тщетность». Арчибальд Вэлш, прочитав название, тут же с иронией заметил:

– Чтобы роман напечатали, надо было вам, мистер Робертсон, назвать его как-то более оптимистично.

Тем не менее, опус, повествующий о катастрофе огромного корабля, всё же был опубликован. Книга, вышедшая в свет в 1898-м, благополучно пропылилась на полках книжных лавок вплоть до апреля 1912 года.

Сюжет романа развивался вокруг гигантского трансатлантического лайнера «Титан», построенного в Англии. Он считался самым непотопляемым, самым роскошным и самым быстроходным судном в мире. В книге отмечалось, что право совершить на нём первое плавание через океан выпало на долю богатейших и знаменитейших людей – миллионеров Старого и Нового Света. Холодной апрельской ночью «Титан» налетел на айсберг и пошёл ко дну. Спасательных шлюпок на борту корабля не хватило, и большая часть пассажиров – а всего их было около двух тысяч – погибла. Северная Атлантика оказалась немым свидетелем человеческих страстей: героизма, подлости, великодушия и трусости.

Мрачная фабула романа не пришлась по вкусу английской публике, и о «Тщетности» вскоре забыли.

14 лет спустя после выхода книги имя мало кому известного писателя появилось на первой полосе лондонской «Таймс». Официальное правительственное сообщение гласило: «Небывалое в морских летописях несчастье произошло в Атлантическом океане. Пароход «Титаник» компании «White Star Line», выйдя 11 апреля сего года в своё первое плавание, столкнулся с айсбергом и затонул. Судя по последним сообщениям, есть основания полагать, что из 2358 человек спаслось менее 900».

Англичане были потрясены. Всё, что когда-то придумал Робертсон, совпало вплоть до подробностей. Название пароходов: вымышленный – «Титан», реальный – «Титаник». Размеры и устройство почти схожи, у обоих лайнеров по четыре трубы и по три винта. Длина «Титана» всего на 8 метров не дотягивала до реального «Титаника», а ширина судов – выдуманного и реального – отличалась лишь на 0,8 метра. Максимальная скорость совпадала в точности – 25 узлов. Водоизмещение «Титана» – 70 тысяч тонн, «Титаника» – 66 тысяч тонн. Мощность двигателей, соответственно, – 50 тысяч лошадиных сил и 55 тысяч лошадиных сил. Причина, место и время года катастрофы – одни и те же. Робертсону удалось в деталях описать обстановку корабля, включая 765 кают (он ошибся на три каюты), бассейн, манеж для верховой езды, теннисные корты и сад для прогулок.

Перечень совпадений был настолько велик и достоверен, что заставил людей задуматься – как вообще могло осуществиться такое поразительное пророчество? Газеты назвали Моргана Робертсона мрачным гением, оракулом, ясновидцем. В его адрес от вдов и сирот шли сотни горьких писем. «Тщетность» была предана проклятию. Однако, несмотря на это, до конца весны роман разошёлся по свету невиданным тиражом, а Арчибальд Вэлш не без удовольствия переиздал его ещё дважды.

Ещё до того, как прославиться, у Моргана Робертсона вышла книга «Разрушитель субмарин». Дело было в 1905 году. Она описывала субмарину, которая использовала устройство под названием «перископ». Теперь, с позиции состоявшегося прорицателя, Робертсон стал заявлять, что именно он первым в мире описал прототип перископа (но, к сожалению, не запатентовал идею). Однако ж, выяснилось, что на самом деле изобретатели Саймон Лэйк и Харольд Грибб за три года до романа Робертсона изготовили модель и испытали устройство на подводной лодке американского флота.

В 1914 году, находясь на гребне славы, Робертсон сочинил новый роман, названный им «По ту сторону спектра», где он описал будущую войну между Америкой и Японской империей, которая, по его мнению, вот-вот должна была начаться. По сюжету истории, вероломно напавшие на Соединённые Штаты корабли японцев готовились атаковать Сан-Франциско, но были остановлены героем-американцем, который использовал чудо-оружие со взятого в плен японского судна. Название романа имело отношение к ультрафиолетовому прожектору, действие которого вызывало слепоту, сильный жар и ожоги лица.

24 марта 1915 года в возрасте 53 лет Морган Робертсон был найден мёртвым в номере отеля «Alamac» в Атлантик-сити, штат Нью-Джерси. Он умер от передозировки снотворного. В действительности же причиной смерти явилось разочарование в жизни в связи с безвозвратной потерей дара предвиденья.

14

Дрожь, идущая от «Чёрного ястреба» через рифлёный пол грузового отсека, на котором стоял Роман, и через вертикальный поручень, за который Роман держался, проникала в самую душу. «А, может быть, совсем наоборот? – подумал Абраамов. – Может быть, это я трясусь так, что от моей дрожи вибрирует многотонная машина?» Трястись Абраамову было от чего. На подлёте к Усть-Илимску он увидел битком забитую автомобильную трассу. Трасса была как трасса, только вот одна особенность отличала её от обычных автодорог. Транспорт по всем четырём полосам двигался лишь в одну сторону – от города. Усть-Илимск спешно эвакуировался.

Грузовики, фуры, легковые автомобили, мотоциклы, велосипеды, тракторы с прицепами и даже телеги медленно тянулись по шоссе. «Сволочи, – про себя выругался Роман. – Ненавижу. Коммунисты вечно скрывали правду от народа, а теперь и эти туда же. Демократы хреновы. Не знал я, что ситуация настолько плохая. Это же где-то двести пятьдесят километров от эпицентра. А если «оно» доберётся до Братской ГЭС? Куда смотрит правительство? Если само не может справиться с ЧП, надо на мировой уровень выходить, подключать международные организации.»

– Снимай, Андрюша, снимай! – крикнула Джул Фурмановски оператору.

Оператор, влезший в парашютную сбрую и пристёгнутый карабинами к «Чёрному ястребу», сидел на полу грузового отсека, свесив ноги за борт. Бортовая дверь была настежь сдвинута, и в проём врывался свежий летний ветер, смешанный с воем турбин и свистом лопастей несущего винта вертолёта. Бейсбольная кепка у оператора была одета задом наперёд, в руках он держал видеокамеру.

Андрей Горохов был родом из Украины, потом в начале девяностых уехал в Германию и там работал диктором на «Дойче Велле», а в двухтысячном перебрался в США и стал оператором в корпорации «Fox». С оператором Абраамов раньше знаком не был. А вот Джул Фурмановски была его старая приятельница. И не только приятельница. Вместе провели две замечательные недели в Лос-Анджелесе. Когда она, находясь в Москве, позвонила и попросила помочь с получением разрешения на съёмки, он даже поймал себя на мысли, что если бы ни пропажа сына, его родимой кровинушки, то он, наверное, снова закрутил бы романчик с Джульеттой. А когда он её затем увидел, эта мысль нашла своё подтверждение. Джул выглядела, как и прежде, сногсшибательно: копна рыжих, джулия-робертсовских волос, голубые глаза, длинные ноги.

Она знала о сыне, и тут их интересы совпали. Корреспондент «Fox News» хотела побывать в запретной зоне, а Романа тянуло к месту исчезновения Арсения. Он не только добился разрешения на съёмки, но получил «добро» и на пересечение границы России для американского геликоптера. «Black Hawk» вылетел с военно-воздушной базы под Ташкентом и приземлился в Братске, где уже за два дня до этого совершил посадку личный джет Абраамова.

Пока он ждал «Ястреба», ему в гостиницу доставили нескольких свидетелей по делу исчезновения сына. Здешние федералы поработали на славу. Правда, ничего нового от свидетелей Роману так узнать и не удалось. В основном это были жители посёлка Ванавара, хорошо знавшие проводника по имени Чуанчи, которого нанял Арсений. Все они, как один, утверждали, что проводник прекрасно ориентировался на местности и никак не мог заблудиться; что да, Чуанчи любил выпить, но алкоголиком не был; что охотником он был хорошим, правда, в последнее время глаза его подводили, поскольку тунгус был уже не молод. И если бы ни злой дух, вырвавшийся из-под земли и расползшийся по тайге, то Чуанчи обязательно привёл бы вашего сыночка назад, целого и невредимого. А ещё у нас, господин хороший, отродясь никаких зайцев-людоедов, гусениц-кровососов и плюющихся грибов не бывало, разве что только чучунаа иногда захаживал, да и то очень редко. Как удалось выяснить Абраамову, прозвищем «чучунаа» местные жители называли «снежного человека».

«Оно» возникло так же неожиданно, как возникает море, к которому ты идёшь и жаждешь увидеть, потому что не видел его никогда. И так же, как море, «оно» поразило Романа своей огромностью и своим величием. Правда, в отличие от нормального моря, это море было иного рода. Нечто коричнево-медное раскинулось громадным ковром вплоть до линии горизонта. Некая гигантская «сетка», то вздымающаяся буграми, то ниспадающая провалами почти до самой земли, накрыла собой природу. Не было ни деревьев, ни кустов, ни травы, ни камней, ни речек, а была лишь она – безмолвная, хищная, всемогущая, чужая.

– Да «оно» же шевелится! – крикнул Роман, ошарашенный увиденным.

– «Оно» не шевелится, а очень быстро растёт, – сказала ему в самое ухо Джульетта, перебравшаяся от своего иллюминатора к окну, где стоял Абраамов. Джульетта разглядывала коричнево-медное море в бинокль.

«Чёрный ястреб» к «сетке» близко не подлетал. Лётчики, держа дистанцию в сто-сто двадцать метров, повели вертолёт по изгибчатому периметру, по часовой стрелке. Над «сеткой» висела грозовая туча.

– Нет ни одной птицы, – опять в самое ухо сказала Джул. – Я читала в Нете, что птицы тут не летают. Видимо, чувствуют опасность.

«К тому, что я вижу, – подумал Роман, – лучше всего подходит английское слово «it». «Он», «она», «оно», «это» – все эти значения вмещает в себя «it».»

– Я поняла. Это кракен, – уверенно заявила Джул, – только не морской, а сухопутный.

Романа на несколько секунд отвлекла мысль, как он истосковался по её акценту. Фурмановски была потомком эмигрантов из дореволюционной России. Но «оно» опять перехватило внимание – из грозовой тучи в «сетку» внезапно ударила молния. Сперва одна, потом другая, потом ещё и ещё. И, странное дело, электрические разряды как бы рассыпались на ярко-зелёные шарики, которые, словно бильярдные по столу, раскатывались по «сетке» и исчезали в её «лузах».

– А вот и щупальца. Точно кракен, – восторженно сказала Джул. – Ты тоже их видишь? – оглушила она Романа, обращаясь к Андрею. – Это уникально! Снимай!

Роман забрал бинокль у Фурмановски и сам посмотрел на «щупальца». От «сетки» вверх, по направлению к молниям, жадно тянулись длинные «усы», ловящие, будто громоотводы, небесное электричество. От тех молний, что попадали в них, «усы» корчились, конвульсировали, изгибались, но продолжали висеть в воздухе. «Что же это за зверь-то такой?» – подумал Роман.

– Слева, слева! Смотрите! – заорал оператор.

«Что там, слева?» И тут он увидел. «Оказывается, наврали. Летают здесь птицы.» Какая-то птица, быстро увеличиваясь в размерах, летела в сторону «Ястреба».

– Это не птица, – со страхом сказала Джул.

– Это не птица! – закричал Андрей. – Это…

Он не договорил. Теперь и без бинокля было видно – то, что стремительно приближалось к вертолёту, действительно не имело к птицам никакого отношения: острые клыки, торчащие из пасти, красные горящие глаза, свиное рыло, шерсть торчком, перепончатые крылья.

«Почему не стреляют лётчики? У них же есть оружие», – пронеслась испуганная мысль.

Горохов уже энергично влезал в грузовой отсек, а Джул пыталась закрыть дверь.

– Как будет по-немецки «капец»? – чувствуя, как его бьёт не вертолётная, а собственная дрожь, спросил Роман у Андрея, забирая у него видеокамеру. Но вместо ожидаемого слова «капут» тот почему-то ответил – «гаплык».

15

На массивном золотом перстне методом горячей эмали был изображён пингвин. Жирный, наглый, длинноносый. Обладатель перстня в своей белой рубашке и чёрной фрачной паре был здорово похож на пингвина вообще и на пингвина с перстня в частности. Такой же жирный, наглый, длинноносый. Он бесцеремонно разместился в моём любимом кожаном кресле, он наполнил воздух квартиры сладостно-одуряющим ароматом «Фаренгейта» (или чем он там на себя брызгался?), он, словно инородец, вторгся на мою территорию и своим присутствием вытеснял меня с неё.

Он чувствовал себя, как рыба, э… как пингвин, в воде: закинув ногу на ногу, удобно разместив затылок на спинке кресла, а локти – на подлокотниках, довольный улыбался своими чёрными бусинами глаз и уголками подвижного рта. До полного счастья не хватало только рюмки с коньяком в его правой руке и сигары в зубах. Правда, сигару ему отчасти заменяла жвачка, которую он интенсивно жевал. В моём мини-баре, конечно же, была и бутылка «Арарата», и пара-тройка «корон», но я, безусловно, не собирался делиться ими с этим пингвином. Если бы ни зелёный чемодан, лежащий перед ним на журнальном столике, я бы вообще выгнал этого хама вон. Зелёный чемодан вносил сумятицу в мою душу. Зелёный чемодан сбивал меня с толку. Зелёный чемодан сводил с ума. Но не мог же я просто так взять и сдаться. Нужно было хотя бы выдержать какую-никакую оборону. А самая лучшая оборона, как известно, это атака. И я кинулся в бой.

– Ты же печатать меня не хотел. Ты же сказал, не формат, я не вписываюсь ни в одну из выпускаемых тобой серий.

– «Пингвин» опубликовал ваше произведение, – спокойно ответил он.

– Опубликовал, да. Но через сколько унижений мне пришлось пройти! Ты обкорнал роман на четверть. Подверг его жесточайшей цензуре. Хотя цензура в России запрещена законом. Конституция, статья 28, пункт 3.

– Пункт 4, – уточнил он.

– Вот именно. А название? Ты же сказал, сильно длинное, надо сократить. Вы, издатели, вообще думаете, что говорите? Давайте сократим «Собор Парижской Богоматери» до просто «Собор». «Пингвин» к длине названий цепляется, а твой конкурент из «Козерога» придумал правило – не менее пятисот тысяч знаков и действие должно происходить исключительно в России. Вы совсем, что ли, мозгами двинулись? Это фантастика, ребята. Действие может происходить в джунглях Амазонки, на Луне, в другой звёздной системе, в заднице у слона, да где угодно. Натан Ругацкий повесился бы от расстройства, потому что ни одно его произведение «Козерог» не взял бы. «Завтрак у дороги» до сих пор был бы неизвестен миру.

– У нас такого правила нет, – парировал он.

– У тебя есть масса других… Во что вы превратили жанр? Кастрировали, расчленили, изуродовали. Загнали научную фантастику в подполье. А толпу кормите «биг-маками» и «хот-догами» фэнтези. А потом говорите, что люди не будут есть чёрный хлеб с луком, их стошнит. Да потому и стошнит, что ты и тебе подобные подсадили читателя на нездоровую пищу, а от по-настоящему полезной читатель давно отвык.

– Люди не хотят напрягать мозги, – отбивался он.

– Не хотят, не потому что тупые, а потому что вы их делаете идиотами. Что им читать, если серьёзную философскую прозу вы не печатаете? Они читают то, что вы им навязываете. То, чем вы их пичкаете. И такая обстановка везде: в кино, в театре, в музыке.

– «Пингвин» издаёт научную фантастику. У нас есть много замечательных писателей, – защищался он.

– Кого ты называешь «замечательными писателями»? Те, которые относят себя к писателям-фантастам, таковыми не являются. Все они сочиняют что угодно, но только не science fiction. Твои именитые авторы жалки и ничтожны. Они напоминают мне недоучившихся подростков, взявшихся за перо. Писатель-фантаст это прежде всего фантаст, а уж потом писатель. Фантаст-писатель должен придумать такое, чего до него никто не придумывал. По сути это тот же изобретатель, только сидящий не в конструкторском бюро, а за пишущей машинкой или, как сейчас модно, за ноутбуком. Он должен заставлять людей мыслить, мыслить по-новому, по-современному. Писатель-фантаст показывает человечеству его слабые и сильные стороны и подсказывает обществу правильные пути развития. У авторов, печатающихся в «Пингвине», не только нет никаких новаторских идей, но они ещё слабы и как писатели. Графоманы и бумагомаратели. Но поскольку они считаются корифеями жанра, классиками литературы, в кавычках, то талантливую молодёжь пускать в свой круг не желают, отпихиваются от неё руками и ногами.

Я возбуждённо ходил туда-сюда по ковру. От книжного шкафа к вазе с ромашками, от вазы с ромашками к стереосистеме, от стереосистемы назад к книжному шкафу.

– Мы публикуем и новые имена, – он пока ещё отступал.

– Знаю, как вы относитесь к новичкам! Такое впечатление, что имеешь дело с роботами, с машинами. Никаких чувств, никаких эмоций, одни цифры в головах. Да с талантом надо нежно, он же хрупкий, ранимый – осторожно, не кантовать, не бросать, боится сырости. А вы кувалдой по башке, боксёрской перчаткой под дых. А не нравится – вон пошёл. Монополисты хреновы. Ты ведь, когда мой роман резал, что заявил? Если хочешь, чтобы опубликовали, сам его и кромсать должен. То есть мне сказали, мы тебя четвертуем, но голову себе рубить ты будешь сам! Негодяи! Инквизиторы! Мясники!

– Всё? Теперь моя очередь, – он наконец перестал пятиться и пошёл в контратаку. Я увидел, как ожесточились черты его гладко выбритого лица. Эдакий пингвин в гневе. Пингвин, у которого отняли рыбу. – Да, цензуры нет, но имеются чиновники, которые в два счёта могут уничтожить и меня, и моё издательство. Если захотят, то найдут, к чему придраться. Посадят за убийство мухи в столовой. Спустись с небес на землю. Хватит витать в облаках фантазий. Это бизнес. А бизнес это война. Если не ты, то тебя. Мне нужны гарантии, что завтра я останусь на плаву и мне будет чем накормить свою семью. У меня, между прочим, в отличие от тебя, есть и жена, и дети. В романе ты зацепил высокопоставленных особ, а мне, Денис, не нужны были проблемы.

– А что сейчас-то изменилось? – я сбавил обороты почти до нуля.

– О, сейчас совершенно другая история. Вы станете известны на весь мир, господин Меркурьев, – он снова улыбался, как победитель, – а раз так, то никакие сильные мира сего теперь мне не страшны. Теперь я плевать на них хотел. За такие деньги я готов всё поставить на кон. Главное, выиграть время, и тогда – бинго. Подписывайте, господин Меркурьев. Не бойтесь, преимущество на нашей стороне. Давайте, подписывайте. Вот вам ручка.

Я посмотрел на Эллен Рипли с огнемётом в руках, на «паркер» с золотым пером и решил сдаться. Оборона была прорвана. Гарнизон капитулировал. Победил «жёлтый металл». Там, где стояла галочка, я поставил размашистую закорючку.

– А в чемоданчик не заглянете? – спросил пингвин, потирая руки. – Это только аванс, – добавил он.

Я расстегнул замки у «дипломата» и, волнуясь, как школьник, приподнял крышку.

16

– Алло! Говорит ЕС-38-12-31. Да, код ЕС-38-12-31. Так точно. Нахожусь в точке ноль. Объект обнаружен в указанном секторе Б-6. Доставить целиком нет возможности в силу природных причин. Содержимое в процентном отношении семьдесят упаковано в два носителя. Буду выходить по линии СВ, 57 градусов, запасной вариант. При обнаружении объекта была выявлена помеха. Помеху устранил. Больше помех нет. До встречи в точке ноль-четыре. Доложил ЕС-38-12-31. Конец связи.

Как только Химик сказал «конец связи» и отключил спутниковый телефон, Дед Мороз выстрелил. Прямо ему в голову. С пшеничного цвета волосами, уже высохшими на солнце, и с многочисленными пятнами лысой кожи, оставшимися, как он полагал, от химических ожогов. Голова Химика, прошитая очередью из «узи», разлетелась на куски, словно арбуз. Дед Мороз вспомнил, как под Краснодаром на учебных стрельбах он, молоденький совсем курсант, забавы ради стрелял по арбузам. Примерно так же они и разлетались. Тогда тоже было много красного. Только тогда это был арбузный сок. А теперь это человеческая кровь.

Кровью было заляпано и стекло правого глаза противогазной маски. Изнутри. То есть пуля его всё же задела, хотя в голове Дед Мороз никакой боли не чувствовал. А вот грудь в трёх местах болела так, что волком выть хотелось. Но он не выл, а лишь хрипел и пытался думать.

«Молодец, Пиночет, как будто предвидел. На одного меня, втихую, чтобы другие не видели, бронежилет нацепил. На меня, голенького, самую новую разработку надел. А я ещё отказывался, дурак. Сейчас бы в ворота ада стучался… Фу, как больно, и тошнит!… Как же это так? В зоне можно и без противогаза ходить? Накололи, падлы, и тут. Ничего не понимаю. Кто этот Химик вообще такой?»

Дед Мороз поднялся с земли. Голова после беспамятства слегка кружилась, сердце работало с перебоями – тахикардия, но жить было можно. Пошатываясь, он подошёл к Химику, сквозь единственный прозрачный микроиллюминатор поглядел на кровавое месиво, оставшееся от «арбуза» «спеца по замкам». И здесь он не выдержал, вырвал. Обильно и густо. Рвотная масса залила воздушный канал. Дед Мороз начал задыхаться…

Он стоял посреди зелёного поля, тёплый летний ветер обдувал лицо, под ногами валялась ненавистная кислородная маска. Он дышал и не мог надышаться. Он дышал, а запахи дразнили, а цвета были яркими, а звуки – острыми. Мир изменялся.

«Что я тут делаю? Зачем мне всё это? Какая красота вокруг, а я чёрти чем занимаюсь. Мне бы с удочкой на ставке посидеть. Закидушечки закинуть. Раколовки поставить. А я людей убиваю, в солдатиков играю, терплю лишения и мучаюсь, мучаюсь, мучаюсь… Да, попал ты, старлей, в переделку. И что теперь? А что теперь? Надо выбираться отсюда. До ставка ведь ещё добраться-то нужно.»

Он вытер пальцем кровь с сочащейся раны на лбу – так, царапина, пуля слегка чирканула, оценил обстановку, целенаправленно двинулся к контейнеру. В контейнере никаких бумаг не оказалось, контейнер на треть был заполнен какими-то странными камушками, упакованными в целлофан. Каждый камушек лежал в маленьком кулёчке. Камушки в основном были прозрачные, но попадались и желтоватые, коричневые, зелёные, розовые, красные и даже чёрные. Почти одинаковых размеров, но разные по форме: овальные, круглые, треугольные, квадратные, похожие на лимон, на каплю, на грушу, на сердце.

Дед Мороз разорвал упаковку. На ладонь упал сверкающий камушек, прозрачный, как капля родниковой воды. Камушек переливался всеми цветами радуги.

«Чёрт возьми! Да это же бриллианты! Один такой камушек мне на всю жизнь хватит. А тут их сколько! Большие, дорогущие. Кажется, они в граммах измеряются. А тут – килограммы! Вот это повезло так повезло. Что, старлей, больше не будешь по помойкам шататься, железо, пластик и бумагу собирать? Будешь на «мерседесах» разъезжать да дорогих проституток трахать. Хватит, отмучился. Теперь, главное, выйти из зоны целым и невредимым. Да камушков этих несколько горсточек вынести.»

Рядом с раскрытым контейнером лежали два рюкзака, доверху наполненные бриллиантами. Дед Мороз проверил содержимое вещмешков, взвесил на руках, какой из них тяжелей будет, решил, что нечего жадничать, и одного с головой хватит.

«Дурак я, дурак. Не надо было Химика убивать. Он же доложил, что я труп. Надо было подождать, пока он уйдёт, а потом за ним с остатками брилликов и пойти. Он бы меня из зоны вывел. По следам бы его потопал. Идиот! Все мозги пропил, на хрен. Физику любил, математику. За стакан водки курсовые друзьям-однокашникам делал. Друзья выучились, стали подполковниками, полковниками. А меня за пьянство из «вышки», а затем и из армии… Думай, старлей, думай. Напрягай извилины…»

Противогаз он позаимствовал у Химика. «Кроссворд» разгадал быстро. «СВ» это, скорее всего, «северо-восток». Направление – 57 градусов – определил по компасу. Компас на поляне работал нормально. Взял рюкзак, свой «узи» и пистолет убитого. Решил так:

«С Химиком мы по комплекции почти одинаковые, Химик не Бен Ладен, тот высокий был и тощий, поэтому в противогазе я за Химика сойду. Выйду на точку ноль-четыре. И всех там положу. Явно конкурирующая фирма орудует. А если Пиночет меня поймает, отмажусь тем, что я якобы на него работал, да заблудился малость. Но пусть он меня ещё сперва поймает. На точке переоденусь и дёру. Хрен они мне миллион дадут. Пулю в затылок пустят, чтобы единственного свидетеля убрать…»

Снег пошёл совершенно неожиданно. Дед Мороз как раз размышлял о том, почему столько алмазов в контейнере оказалось. Да так ничего и не придумал. А тут – на тебе, снег. Белые хлопья бесшумно падали сверху, покрывая пушистым одеялом траву, опавшие ветки, мхи, камни. Снег поначалу шёл медленно, а потом, что называется, повалил. «Что за ерунда? – подумал Дед Мороз. – Откуда он взялся? Снег летом!» Снежинки уже облепили Деда Мороза с головы до ног. Он посмотрел вверх, пытаясь выяснить, как они могли пройти сквозь «сетку», и вдруг понял, что это вовсе не снег. На «ветках» то тут, то там висели большие сероватые овальные «почки», которые лопались, и из них высыпалось что-то, очень похожее на снег. Мир изменился…

«Какие красивые кристаллы: игольчатые, столбчатые, звездообразные! Неужели это я?! Никогда не думал, что я такой! Я – снежинка! Я падаю я неба на землю! Я падаю, чтобы земля стала белой! Человек делает её грязной, а я – чистой! Я стараюсь исправить ошибки людей!… Нет, я не снежинка! Так сверкать и искриться на солнце может только бриллиант! Я – бриллиант! Сияй, безумный бриллиант! Откуда это? Я знаю, знаю!… Я знаю абсолютную истину! Истина состоит в том, что…»

В восемь тридцать четыре утра на блок-пост номер шестьдесят два, расположенный в бывшем посёлке Чуня из лесу вышел совершенно голый человек, от макушки до пальцев ног покрытый чем-то белым, издалека напоминающим снег. На окрик «стой, кто идёт?» не отреагировал. Сначала его хотели расстрелять, но потом подпустили поближе, усыпили газом и стали ждать указаний начальства…

– Так вы говорите, что после того, как покинули эпицентр, вы ничего не помните?

– Так точно, господин следователь. После того, как пошёл «снег», сознание отключилось. Видимо, отравился. Помню только, что я узнал… э… абсолютную истину…

– Что-что? Какую истину?

– Абсолютная истина состоит в том, что… нет никакой абсолютной истины…

17

Я мечтал. Но не впустую, как мечтает большинство населения нашей планеты, а мечтал о конкретных вещах, которые я теперь мог себе позволить. Я мечтал о стереосистеме за двести тысяч долларов. Мечтал о «харлее» мощностью 90 лошадок. О самолётовертолёте «Bell Augusta». О яхте «Sea Ray» тысяча пятой модели. О собственном острове где-нибудь поближе к экватору. Я вспомнил, что Артур Кларк, заработав свои миллионы, перебрался на Шри-Ланку, раскатывал там на судне на воздушной подушке и занимался подводной фотографией. Обзаведусь самыми современными техническими новинками и буду писать нетленку, одним глазом поглядывая на монитор компьютера, а другим – на пальмы, пляж и океанские волны, лениво набегающие на берег. Буду потягивать ледяной компот и сочинять, сочинять, сочинять.

Нет, вряд ли получится у меня что-нибудь ещё сочинить, если я нахватаю себе все эти игрушки. Мне будет просто не до писательства. Как Ричарду Райту было не до музыки, когда он купил дом на Родосе и яхту, названную им «Lazy» («Ленивый»). Что может быть лучше, чем плаванье под парусом после многих лет бренчания на электропианино?!

Предаваясь таким вот мечтам и размышлениям, я побродил по набережной, послушал крики чаек, поглядел на рыбаков, занятых делом, и на праздно шатающихся туристов, посидел в «Галеоне» (в просторечии переименованном в «Гальюн»), на вид больше похожем на современный утюг, чем на древнеиспанский боевой корабль, выпил там большую кружку портера, прошёлся по центральной улице города и уже собирался от нечего делать сходить в кино на премьерный показ фильма Алексея Германа «Тяжело быть богом» с Леонидом Ярмольником в главной роли. Но вдруг в сознание ко мне вполз тунгусский монстр, раковой опухолью расползающийся по России. Я подумал, ну что мне в Москву ехать, что ли? Ну должны же они там, в Кремле, уметь соображать. Неужели не догадаются принять единственно правильное решение?

– Товарищ, я смотрю, вы не очень торопитесь, – прервал мои мысли молодой паренёк, стоящий на перекрёстке и теребящий в кулаке связку ключей. – Прошу вас помочь нам в качестве понятого. Вы не против? – он предъявил удостоверение. – Это не займёт много времени. Только распишитесь в протоколе и всё.

– А что, собственно…? Я хотел… в кино. На премьеру… – запинаясь, выдавил из себя я. Мой путь в кинотеатр, как назло, пролегал мимо местного отделения внутренних дел.

– Да вы успеете, – сказал паренёк, взглянув на часы. – Пройдёмте… – он тронул меня за локоток и мягко подтолкнул. – Взяли одного пенсионера-фальшивомонетчика. Так, представляете, этот гражданин до чего додумался, – рассказывал мне суть дела одетый в штатское полицейский, – чтобы состарить деньги, он бросал банкноты на пол и ходил по ним. Весь пол у него был в фальшивых рублях, – мы перешли дорогу и стали подниматься по гранитным ступенькам крыльца. – И, что интересно, он вон в том доме жил, – парень указал на жёлтое строение. Это было совсем рядом от полицейского участка.

Мы вошли в дежурную часть. Находящийся за стеклом дежурный даже не посмотрел на меня – о чём-то разговаривал по стационарному телефону. Во внутреннем дворике я, обнаглев, спросил:

– А на чём он попался? Качество банкнот было низкое?

– Смешной случай, – ответил паренёк. Я обратил внимание на то, что у него на лице веснушки. – Пенсионер коллекционировал журналы о катерах и яхтах, – мы уже петляли коридорами первого этажа здания. – Собрал так много, что ими его и завалило, – паренёк улыбнулся. – Он складывал журналы в картонные коробки, а коробки ставил одну на другую. Здание старое, доски пола не выдержали. Представьте себе картинку. Вы живёте один, входная дверь заперта на три замка, вас завалило – не выбраться. Что остаётся делать? Звонить в МЧС. Ну а они сообщили нам. Когда под ящиками обнаружили не только пенсионера, но и толстый ковёр из денег.

Мы остановились у закрытой двери, обитой свежим дерматином.

– Вы знаете, – сказал я. – Ничего, что я выпивший?

– Ничего, – сказал парень. – Я сам немного того. Входите. Я вас здесь подожду. Только на следователя сильно не дышите. Он перегара не любит. Трезвенник…

Следователь сидел за письменным столом, уткнувшись в пухлый скоросшиватель и был так увлечён чтением, что на моё появление в его кабинете никак не отреагировал. Перед письменным столом стоял табурет. Я присел на краешек и, чтобы не дышать в сторону следователя, спросил у почётном грамоты, висящей в рамке на стене:

– Где тут расписаться?

Следователь закрыл папку, спрятал её в ящик стола, посмотрел на меня и тихо произнёс:

– Тебе не расписываться надо, а молиться.

Ещё не понимая, что происходит, я по наивности сказал:

– Кажется, вы меня с кем-то путаете.

На что он опять же тихо ответил:

– Это ты меня с кем-то путаешь, Денис Меркурьев по прозвищу Дэн Меркурий.

У меня из головы улетучилось ирландское чёрное пиво, а он продолжал:

– Ты куда прёшь? Совсем страх потерял? Глиста бледная. Властью недоволен? Сморчок обдолбанный. Пооткрывали хавальники, паразиты. Навальные, немцовы, евлинские, парфёновы, акунины. А теперь ещё и писатели-фантасты. Фантасты-педерасты. Меркурий – это в честь Фредди Меркьюри, я так понимаю? Тот ещё пидорас был.

Он посмотрел на меня с усмешкой. Его лицо показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где я его видел. От страха я вообще ничего не мог вспомнить.

– Ну что, будешь говорить? Или тебе помочь? Может, всё сам расскажешь? По-хорошему? – не повышая на меня голос, сказал он и прибавил: – Да ты часом не обделался? Что-то воняет от тебя каким-то дерьмом, – видимо, видок у меня был совсем уж плачевный. – Ну, давай колись, откуда сведения, кто подсказал, имена, пароли, явки, на кого работаешь, сколько заплатили… Слушай, а, может быть, зря я на тебя наезжаю? Может быть, ты вообще ничего не понимаешь? Может быть, ты инопланетянин, пришелец или как это?… чужой? Не ведаешь, что творишь? – он явно издевался надо мной. – Ну что глазами лупаешь? Хватит в молчанку играть. А не то укольчик тебе сделаем, так ты сразу всё расскажешь, даже как в детстве онанизмом занимался и соседским кошкам головы топором рубал…

И тут чёрт меня за язык дёрнул сказать ему:

– Это ты про себя?

За миг до того, как потерять сознание, я вспомнил, где я видел этого человека и как его зовут…

Чёрт сидел на ветке, свесив ножки и хвост.

Я повернул голову направо. Люминесцентные лампы, спрятанные в матовые плафоны. Белая стена, окрашенная водоэмульсионкой. Никаких чертей. Видимо, показалось. Я повернул голову налево. Посмотрел в окно. Всё тот же чёрт, сидящий на ветке дерева, только теперь болтает ножками и крутит хвостом.

– Вы, люди, совсем рёхнулись, – сказал он. – Нос мне приделали от свиньи, рога и копыта – от козла, хвост – от коровы. Из вполне добродушных домашних животных, приносящих вам пользу, сделали исчадие ада. И его к тому же должны все бояться!

Смешно, ей-богу! Чёрта надо было, люди, из человеческих уродств составлять! Ни ума у вас, ни фантазии!

После этих слов у меня заболели зубы и нос, а левая рука заныла на изгибе.

18

– Разрешите доложить?

– Докладывай.

– Операция «Свояк» проводилась под прикрытием министерства обороны, но руководил ею я. Разведгруппа состояла из людей, ранее служивших у Мебельщика и в силу различных обстоятельств уволенных из армии. В основном эти офицеры проштрафились за нарушение уставной дисциплины. На гражданке вели полуголодное тире нищенское существование. Кандидатуры отбирались по принципу «чтобы не жалко было, если не вернутся». Пятеро смертников получили клички: Морда, Бен Ладен, Баскетболист, Химик и Дед Мороз. Один из них был «крысой», и это обстоятельство уже учитывалось мной перед отправкой группы. Отсюда и название операции. Я рассуждал так: если «крыса» уничтожит всех остальных и благополучно выйдет из зоны, то она, то бишь он, выйдет не с пустыми руками, а это нам как раз и надо. Поэтому другие участники рейда игрались втёмную.

– Кто из них был «крысой»?

– Химик.

– На Мебельщика работал?

– На Кужугета.

– Вот сука. Мало ему его миллиардов. Ладно. Дальше.

– Находясь в точке падения аэробуса, Химику удалось по спутниковому телефону связаться с диспетчером. Сигнал был нами перехвачен, разговор дешифрован.

– О чём он сообщил? Нашёл груз?

– Химик сообщил, что груз обнаружен; что те, кто ему мешали, устранены; что реально он может вынести из зоны шестьдесят тире семьдесят процентов содержимого контейнера, указал направление, по которому будет двигаться, и координаты пункта встречи.

– Его встретили?

– Вместо Химика из зоны вышел Дед Мороз.

– С грузом?

– Без. Абсолютно голый и обсыпанный каким-то белым порошком.

– Вменяемый?

– Тогда – нет. Теперь, после лечения, мыслит нормально.

– Что сообщил по существу вопроса?

– Химик расстрелял Деда Мороза, но не знал, что у того имеется бронежилет. Когда Дед Мороз очухался, он убил Химика, взял треть груза и стал выбираться из зоны в том направлении, в каком должен был идти Химик, поскольку Дед Мороз слышал разговор с диспетчером. Из-за разгерметизации костюма Дед Мороз отравился и вышел из зоны, что называется, на автомате, так как больше ничего не помнит.

– Кужугет?

– Лично мной арестован и допрошен. Сначала свою вину полностью отрицал, но, когда ему были предъявлены вещдоки, рассказал следующее. Ребята из его аналитического отдела в связи с крушением лайнера в расползающейся по тайге аномальной зоне обнаружили в Интернете роман под названием «Безумный мир Артура Лунина», в котором во всех подробностях были описаны точно такая же аномальная зона и точно такой же пропавший в ней самолёт.

– Сам-то читал?

– С большим интересом. В романе фигурирует точно такой же груз, какой искала моя разведгруппа. Разведчиков тоже было пятеро, правда, клички несколько иные. По сюжету из зоны живым выбирается некто Физик, который болен экземой. Благодаря кожной болезни он и остаётся цел. Зона его почему-то не трогает. Зная это обстоятельство, Кужугет вербует Химика, поскольку у того на голове стригущий лишай. Но, что самое интересное, Дед Мороз, перед отправкой в зону тщательно проверенный врачами и признанный совершенно здоровым, из зоны вышел с болезнью мамонитов.

– Что за болезнь такая?

– Редкая. Грибкового происхождения. Под кожей образуются длинные, быстро растущие шнуры, съедающие человеческую плоть… Все шнуры из Деда Мороза вынуты, гной откачен.

– Он действительно нормально себя чувствует? Отклонений в психике нет?

– Сдал тесты на «отлично».

– Сможет показать, где находится груз?

– Думаю, да.

– Тогда готовь новую операцию. «Свояк-2». Возьми нормальных профессионалов, а не отходы производства. Выбери у Мебельщика, а лучше – у себя. На всё про всё даю тебе пятеро суток. Больше не могу, нельзя дальше тянуть, будем переходить к активной фазе. Нужно эту аномалию убирать, иначе народ нас не поймёт. Если второй раз не справишься, сам в зону пойдёшь. Знаешь, на какую сумму там бриллиантов?… Понял меня?

– Так точно.

– Пусть сфотографируют аэробус и трупы, чтобы мировой общественности показать, что мы пытались что-то сделать в этой непростой чрезвычайной ситуации.

– По словам Деда Мороза, трупов ни в самом «А-триста восьмидесятом», ни вокруг него обнаружено не было. В районе падения «Ми-восьмого» – аналогичная картина.

– Странное дело. Как ты это объясняешь?

– Как тут объяснишь? Зона. В ней пропадают люди.

– Ну да.

– Про «Блэк Хоук» слышали? Найти не можем. Роман Абраамов, Джул Фурмановски с телеоператором и два вертолётчика U.S. Air Force, как в воду канули. Из «Fox

Corporation» прислали ноту недовольства.

– То, что Абраамов выпал из обоймы, не страшно. Подыщем ему замену. Ты автора романа нашёл?

– Обижаете. Конечно.

– Откуда он такой умный взялся? Рассказал?

– Никаких утечек информации не было. Всю историю он сочинил сам. Выдумал из головы. Просто – удивительное совпадение.

– Я в совпадения не верю.

– Ввели ему сыворотку. Причём, большую дозу.

– Где он сейчас?

– В госпитале. Восстанавливается. Я автору внешний вид слегка подпортил.

– Нельзя было без этого?

– Борзой оказался. Судя по оригинальному тексту романа, ненавидит режим, критикует строй, скептически относится к власти. Призывает к неподчинению тире анархии.

– Еврей?

– Нет. Отец – белорус, мать – русская.

– Что, вообще в роду евреев не было?

– Никак нет.

– Гипнозом владеет?

– Не владеет.

– Ладно. Ты вот что. Полную распечатку текста – мне на стол. А автора, как будет можно, ко мне на ковёр.

– Есть.

– Посмотрим, действительно ли он гений предвиденья, как этот… как его?… как Вольф Мессинг, или только прикидывается…

19

Золото и гигантомания. Две характерные вещи для различного рода правителей. Фараоны, султаны, короли, императоры, цари, диктаторы – всех их сводили с ума «жёлтый металл» и помпезность. Туда, куда меня привезли, и того, и другого было с избытком. Золотые вазы, кубки, канделябры, пресс-папье, посуда, мебель. Огромные колонны, люстры, зеркала, окна, двери.

Я вспомнил исторический анекдот про Железного Хромца Тамерлана, который тащил из подлунного мира всё, что мог унести. Однажды в свою столицу Самарканд он приволок из Бруссы (города в Малой Азии) бронзовые двери, украшенные золотом и эмалью, с изображением апостолов Петра и Павла. Двери эти, настолько высокие, что в них можно было въехать на лошади, он приделал к… войлочной юрте любимой жены.

Смешная история. Правда, мне было не до смеха. В наручниках, с завязанными глазами, с берушами в ушах и с кляпом во рту я, словно почтовая посылка, был насильно доставлен сюда. А потом меня освободили от пут и затычек и, дав под зад коленом, втолкнули вовнутрь.

Я его сразу узнал. Хотя видел только по телевизору, а телевизор, как правило, искажает и приукрашивает. Директор сидел за длинным-предлинным столом и что-то там ел из белой большой тарелки. Пока я разглядывал помещение, он на меня не обращал никакого внимания, а вот, когда я начал рассматривать его, он сказал, практически приказал, негромким, но властным голосом:

– Присаживайся, человечек.

При этом он даже глаз не оторвал от еды. А эхо повторило конец фразы. В зале водилось эхо.

Стул был царский. С высокой мягкой спинкой, с гнутыми ножками, с удобными подлокотниками. Не стул, а полукресло. Настоящее произведение искусства. Сидеть было комфортно. И если бы ни Директор в дальнем, противоположном конце стола, то можно было бы и расслабиться. Но из-за Директора расслабиться не получалось.

Что он жрёт, никак не нажрётся? Меня бы чем-нибудь угостил. Хотя нет, у него я ничего бы есть не стал. У меня засосало под ложечкой, а в животе забурчало. Вон как наворачивает. Вилкой наколет и в рот. Таким его по телевизору не показывают. Чёрт возьми, что это он ест? Вроде как мясо, розовое что-то. Очень похоже на… Неужели?… А в фужере не вино, а… Да нет, выдумываешь ты всё, Дэн Меркурий, фантазируешь. Тут что угодно привидится, когда тебе нос сломали, зубы выбили и иголку в вену воткнули… Это просто креветки в соусе… А в бокале никакая не кровь…

Он доел своё аппетитное блюдо, запил чем-то тёмно-красным, вытер рот салфеткой, бросил на тарелку. И откуда-то из-под стола извлёк толстую-претолстую папку, положил её перед собой, прямо на измазанный жиром фарфор, и открыл в месте, заложенном закладкой.

– Значит, жил-был себе человечек, – сказал Директор и впервые посмотрел на меня своими оловянными зрачками, – работал редактором в местной газетёнке… э… «Дарданеллы», сожительствовал с главной редакторшей, и всё у него было хорошо. Но вдруг, ни с того, ни с сего, решил человечек написать роман. И, что поразительно, так оно, как он написал, на самом деле и случилось. Всё в точности до мелочей… Ну ты просто Морган Робертсон какой-то.

Директор сделал паузу. Предварительно плюнув на пальцы, полистал вперёд-назад папку. Да это же та самая папка, что была у начальника ФСБ! Точно, такой же скоросшиватель. Дорого бы я дал, чтобы туда заглянуть.

– Удивил ты меня, человечек, – бесцветно произнёс Директор. – Очень удивил. Много ты угадал. Про моё состояние угадал. Та здоровенная сумма, что в Интернете фигурирует, лишь смех один. А ты почти тютелька в тютельку. И про «платиновый миллион» угадал. И про «алмазную тысячу». И про «бесценную сотню» – тоже.

Он снова сделал паузу; нагло уставясь на меня, спросил:

– Ну что молчишь? Скажешь чего-нибудь?

– Зачем вам столько денег? Вы же не бессмертный, – набравшись смелости, подал я голос. Пусть думает, что мне он не страшен.

Директор криво усмехнулся:

– А если – бессмертный?

И здесь я словно прозрел. Какой я, на хрен, писатель-фантаст! Это же, как дважды два. Лежит перед глазами, а я не вижу. Не докрутил! Не дотянул! Ноль без палочки! Тут же из ящичков-ячеек памяти вылезли клочки информации. Что-то об излучателях, проектируемых ещё при Андропове. И об инженере со странной фамилией Даздрапермов, который их якобы сделал, но не успел испытать из-за развала Союза. Это же меняет суть дела!

Так же криво усмехаясь, Директор вновь опустил руку под стол и на этот раз вытащил… пистолет. У меня внутри всё похолодело. Убьёт, сволочь!… Укокошит… Глазом не моргнёт… Что-то он действительно глазами не моргает…

– Всё угадал, – сказал Директор, – только вот про «восьмёрку бессмертных» не смог. Про контейнер угадал. Про «бриллианты для диктатуры буржуазии». А вот про «восьмёрку вечных» и Фонд… про Фаундэйшн… – он навёл пистолет на меня, пискнул: – Ба-бах! – и беззвучно засмеялся, показав мелкие здоровые зубки. – Что, испугался? Побледнел ты, человечек.

Да уж, побледнеешь тут… Нет, не пистолет это, не совсем пистолет… Дула нет, а вместо него набалдашник какой-то… Может, это излучатель и есть?

И вдруг пистолет-излучатель заработал. Завибрировал тихо-тихо, зажужжал глухо-глухо. А потом чьим-то задушевным голосом спел: «Наша служба и опасна и трудна и на первый взгляд как будто не видна…» Это же телефон звонит! Уф! А я-то думал, каюк мне!

Директор опустил пистолет, вынул из внутреннего кармана френча плоскую чёрную коробочку, пристроил к уху. Он долго разговаривал по телефону. Минут десять, а то и все двадцать. Точнее, не так. Директор пытался вставить слово в беседу, но ему – о, ужас! – не давали. Кто-то ему что-то объяснял, а он только слушал, и его лицо наливалось кровью. Когда он отключил мобилку, физиономия у Директора была, как у варёного рака.

Помолчав какое-то время, он выпалил совершенно для меня неожиданное:

– Вы уж извините, господин Меркурьев, что так некрасиво с вами поступили. Извините за ради бога. Виновные будут непременно наказаны. Разжалую и уволю, к чёртовой матери, – он сделал неопределённый аляповатый жест и продолжил: – Я, собственно, посоветоваться с вами хочу. Чем её, эту аномалию проклятущую, истребить окончательно? Житья от неё нет. Подскажите, пожалуйста. Не откажите в любезности.

Я был в шоке. С его стороны осталось только поклон отвесить и ручку мне поцеловать. Кто это ему телефонировал? Что за заступничек? Выше Директора ведь в этой стране лишь один господь бог! Загадка.

– Если роман мой точно описывает нынешнюю ситуацию, – услыхал я свой собственный робкий голос, – то, следуя его логике, необходимо попасть ядерным снарядом мощностью пять килотонн в точку падения аэробуса. Именно снарядом и именно мощностью пять килотонн.

– А почему нельзя сбросить атомную бомбу? Я вот собирался.

– Не должно быть никакой электроники над зоной. Самолёт просто упадёт, не долетев до цели. В ядерном снаряде нет электронной начинки. Большая мощность приведёт к сильному загрязнению территории. Меньшая – послужит энергией для аномалии. А пять килотонн уничтожат объект, поскольку от такого количества энергии сразу объект, образно говоря, обожрётся и лопнет, – более уверенно объяснил я и прибавил: – У военных в арсенале имеется атомная артиллерийская установка образца 1965 года под названием «Мститель». Вот её и используйте.

Директор, выдавив из себя некое подобие улыбки (видимо, он очень старался), поднялся со своего места и по пути ко мне, заранее протягивая руку, скороговоркой выпалил:

– Премного благодарен. Никогда не забуду. Представлю к ордену. Памятник при жизни. Город переименую. Государственная премия. Особняк на Рублёвке. А хотите – ко мне советником. По космологии и футурологии. Или придворным писателем-фантастом. При Кремле…

Но я от всех его посулов отказался и руку ему не подал.

20

– Ну и как там Москва, мать её? – поинтересовался Армстронг.

Они высадили меня на Кутузовском. Почему-то. И я немного прошёлся по проспекту. Видеоборды, биллборды, бигборды, штендеры, баннеры, лайтбоксы, неон и прочая, прочая. Вывески кричали – купи, купи, купи! Купи хоть что-то! Это так здорово, купи! Москву я не узнавал. (Когда-то, давным-давно, мы были тут на экскурсии с мамой.) Это была не Москва. Чужая Москва. Скорее, Москоу-сити. И только одинокая маленькая церквушка не вписывалась в общую картину. Эдакий рудимент. Белая ворона. Как и я.

«Может быть, я действительно инопланетянин? Почему у меня хроническое отторжение новой жизни? – думал я тогда, глядя на спешащих куда-то «москвичей и гостей столицы». – А, может быть, ни я инопланетянин, а они? Захватили планету и выдавливают с неё аборигенов. Ведь нормальных людей практически не осталось.»

– Так ты говоришь, был у Самого, едрить твою налево?

Он назвал меня человечком. Но когда мы оба встали со своих царских полукресел, и я увидел этого низкорослого, плешивого старичка в его мятом мундирчике, заляпанном брызгами соуса, шаркающей походкой идущего в мою сторону; его бледные, тянущиеся ко мне пальчики, слегка трясущиеся; образно говоря, никогда не державшие ничего тяжелее авторучки, я понял, кто из нас на самом деле человечек. Неужели вот этого узколобого карлика-гнома мы все считаем нашим вождём, нашим лидером, нашим кумиром? Неужели нет никого более достойного среди нас?

– И это правильно, что руку ему не подал, фак офф!

Не подал ещё и потому, что яды у них чрезвычайно изобретательные. Не имеющие ни запаха, ни цвета. Намазываешь на ладонь, пожимаешь пятерню врага своего и готово. Надо только в течение двадцати минут руки с мылом помыть. А тот, кому ты пятерню потискал, на следующий день от сердечного приступа – кувырк, и никакая лаборатория никаких следов отравы найти не сможет.

– Кто же это звонил-то ему, чёрт побери?

Да, энигма так энигма. Главное дело, всё сразу же изменилось. Директор стал тише воды, ниже травы. Словно ему его самая любимая любовница в ушко пошептала. Нет, какая, на фиг, любовница, он уже давно, наверное, забыл, что такое сладкий секс (секс на стороне для него – утечка информации) – одни лишь деньги в голове да власть – Софья Власьевна. Возможно, кто-то из «восьмёрки» звякнул. Должен ведь у них быть

Генеральный. Директор лишнее наболтал, собирался со мной покончить, а тут форс-мажор образовался, отпускать приходится. Но зачем? Это вопрос вопросов. Они ни пылинки на мне больше не тронули. Волос не упал. Отдали часы, мобильный телефон, банковскую карточку, паспорт.

– Ты пей, пей. Я сейчас закончу и присоединюсь.

Армстронг творил. Ножницы в его руках резали так быстро, будто это был не Юрий Армстронг, а Эдвард Руки-ножницы. Аппликация изображала некий город, по улицам которого ходили нищие и клоуны. А также – люди в тёмных очках и без ртов.

– Как называется? – спросил я.

– «Бессловесная нация», – был его ответ.

– Тогда уж «Слепоглухонемая».

– Можно и так сказать.

– Продолжение серии «Животные»?

– Да, но я решил усложнить концепцию. Будет шестнадцать картин. Квадрат – четыре на четыре. Типа паззла. Нужно только «мальчик-девочку» вырезать. При определённой расстановке получится одна большая картина, составленная из шестнадцати малых.

– Ого! Интересно. Поэтому ты не продал «Гитлерюгенда»?

– Именно. Звонил какой-то кадр с восточным акцентом, по-русски плохо говорил. «Папа» ему нужен был то ли, чтобы на него молиться, то ли чтобы расстрелять. Я не разобрал.

– Ха-ха-ха! Ладно, садись, давай тяпнем.

На газете стояли Юркины угощения: бутылка «Коктебеля» – три звёздочки – и, грубо нарушая этикет, банка бычков в томате. Я уже немного насосался янтарного напитка, отчего чувствовал умиротворение в душе. Юрка стал меня догонять.

– Как сериал? За время моего отсутствия что-то произошло? У Учителя от лобстеров заворот кишок не случился?

– Что ты! Совсем неожиданный поворот! Представь, к помойке подруливает «Дьяболо», из него выскакивает Валерка, снимает свою фирменную рубашку с крокодилом, стоимостью полторы штуки «вечно-зелёных», кладёт её на край мусорного бака, ну, чтобы не запачкаться, и со словами «кормилец ты мой» начинает в нём ковыряться. Ёханый бабай! И это всё в прямой трансляции. Офигеть!

– Реально умом тронулся?

– В дурку увезли.

Армстронг опрокинул рюмку, закусил кусочком рыбы, лежащим на кусочке хлеба. Я отметил про себя, что родимое пятно у него на лице вроде как увеличилось.

– Сейчас как раз должны о новом сезоне рассказывать, – сообщил он. – Поглядим?

Армстронг включил телевизор. С экрана на нас посмотрел Дмитрий Нагиев.

– А Малахов куда делся? – спросил я.

– Не выдержали нервы у Андрюши, Нагиев-то покрепче будет, – сказал Юрка.

Ведущий тем временем знакомил телезрителей с пятой кандидатурой. Теперь это была женщина. Впервые за три с половиной года. («Валентина Терешкова», – пошутил я.)

Бывшая инженер-технолог. Пятидесяти пяти лет. Нашли её в Чехове на загородной свалке. Лицо ведущего сменила фотография потенциальной жертвы. Улыбающаяся беззубая алкоголичка, грязная, как свинья, одетая в дырявое мужское пальто. На голове – бейсболка с сильно истёртыми, но пока ещё видными буквами «NY». На одной ноге – ботинок, на другой – туфля. Разного цвета.

Нагиев вновь возник на экране для того, чтобы сказать:

– Дамы и господа! Добро пожаловать в супершоу «От бомжицы до царицы». В самое крутое шоу канала «Тет-а-тет». Елене вставили зубы, сделали подтяжку лица, эпиляцию, подстригли и покрасили волосы и так далее, и тому подобное. В общем сейчас вы увидите, что у нас получилось. Прошу. Найдите десять отличий…

Но на Елену Прекрасную нам поглазеть не довелось, потому что передача резко прервалась, и перед нами предстал Директор, сидящий на фоне огромного триколора за дубовым письменным столом. Директор сделал росчерк авторучкой, оторвался от бумажки и сухим монотонным голосом заявил:

– Уважаемые сограждане. Мной только что подписан приказ об отстранении от занимаемой должности начальника МЧС. За безграмотные действия, чуть было не приведшие к катастрофическим последствиям как в России, так и за её пределами. Растение-мутант, появившееся в районе падения Тунгусского метеорита, наконец уничтожено. Благодаря нашим доблестным воинам, а также героизму и мужеству лично министра обороны. Который, в связи с успешным завершением операции, удостоен золотой звезды героя. Мы скорбим по без вести пропавшим нашим соотечественникам и гражданам Европы и Америки и выражаем соболезнования их близким и родным.

Завтрашний день в стране я объявляю траурным.

Директор исчез, а симфонический оркестр стал наигрывать какую-то печальную музыку. Я выключил «чёртовый ящик».

– Знаю я его «вовек не забуду». Надо уезжать, Юра, пока не поздно. Он до меня доберётся, как пить дать. На вот, возьми.

– Что это?

– Деньги.

– Зачем так много?

– На поддержку искусства. А это – вторые ключи от квартиры. Приглядывай за ней. А захочешь – переезжай.

– Обыскивали?

– Вверх дном перевернули.

– Мне тебя будет не хватать, Дэнни.

– Мне тебя тоже. Сохранил?

– А как же. Сейчас… На, держи.

Юрка протянул мне флэшку.

– Опубликуешь?

– Конечно. Давай на посошок.

Я посмотрел на Армстронга. Подумал, что вот мы сейчас последний раз с ним выпьем и я уйду, а он останется сидеть в этом пыльном душном кубе однокомнатной «хрущёвки», будет пыхтеть своим кальяном и пытаться, так же как и я, в одиночку бороться с системой. И ещё я подумал, что родимое пятно у него на щеке точно увеличилось.

21

– Верю ли я в бога? Конечно. Как и всё взрослое население планеты. Правда, как и все остальные, я никогда не видел самого главного бога, хотя о нём слышал. В основном общаюсь с богом рангом пониже – с длинноволосым, лобастым. Но и с более мелкими богами сталкиваться приходилось не раз.

– Вы имеете в виду… – девушка нахмурила бровки, явно не понимая, о чём идёт речь.

– Я говорю о МакКинли, Франклине, Гранте, Джексоне и прочих всяких линкольнах и вашингтонах. Что же касается детей, то и они верят. Кто в Санта-Клауса, кто в Деда Мороза, кто в Питера Пена, кто в Пэппи Длинныйчулок, кто в Карлсона, который живёт на крыше. Кстати, недавно американские астрономы обнаружили, где на самом деле находится бог. С помощью телескопа «Кеплер» они сфотографировали туманность, расположенную на расстоянии 75 миллионов световых лет от Земли, очень напоминающую собой святой лик. Так что 75 миллионов световых лет, и мы у цели. Рукой подать. А мы всё жалуемся, почему до нас нет дела богу. Вон оно почему, оказывается.

– Вы всё шутите, пан Меркурьев, а разговор у нас о серьёзных вещах, – сказала с улыбкой девушка, делая ударение на слове «пан». – Мы же серьёзная корпорация, и тема у нас сегодня серьёзная – «Кто такой Дэн Меркурий?».

Денис никак не мог избавиться от ощущения дежа вю. Подобное интервью состоялось несколько недель назад. Журналистка была та же, вопросы примерно такие же, ответы – схожие. Интервьюируемый, правда, был другой. Но если нацепить на нос очки с сильными линзами, влезть в белую рубашку, повесить несколько фотографий на стену и усесться в кресло-трон с высокой спинкой, то почти не отличишь. Ситуации аналогичные.

– Я внимательно прочла ваш роман, – продолжила щебетать журналистка, – и выяснила следующее. Похоже, вы очень скептически относитесь к человечеству. Насмешки в нём, как здесь и сейчас, у вас сплошь и рядом. Сарказм, даже цинизм, присутствуют на каждой странице произведения. Вы настолько сильно и зло критикуете общество, что задаёшься вопросом, а не инопланетянин ли вы.

– Я часто сам себе задаю этот вопрос. Когда я был маленьким, как и все другие дети, я очень хотел, как можно быстрее, повзрослеть. Мне казалось, мир взрослых это нечто интересное, удивительное, увлекательное. Мир взрослых правильно организован, он то, куда мне надо стремиться. Я думал, что за долгие годы своего существования мир взрослых стал совершенным, люди придумали идеальные правила совместного проживания, совместного поведения. Оказалось – всё не так, я обманулся в моих ожиданиях. Мир взрослых ошеломил меня своей жестокостью, своей ненавистью, своей безнравственностью, своим идиотизмом. Я очень плохо воспринимаю этот мир. Поэтому и разношу его в пух и прах.

– Это слишком легко – просто смеяться над человеческим обществом. Такая позиция весьма удобна; мол, я тут совершенно не причём, это всё вы натворили. Гораздо труднее, попробовать что-то сделать самому, попробовать изменить мир к лучшему. Вы так не считаете?

– Задача писателя – показывать людям их белые и чёрные стороны. Тем самым я уже пытаюсь изменить мир. Раньше нам обещали коммунизм, и я в него верил. Сейчас не верю ни во что. Но, не исключено, что если мне предложат конкретную программу улучшения человеческого общества с подробным планом, как это реально сделать, я перестану заниматься писательством, а буду работать на осуществление этой программы. Потому что это эффективнее, чем сочинение книжек.

– То есть придуманный вами мир был реакцией на окружающее? Созданная вашим воображением аномальная зона ничто иное, как противодействие нынешнему социуму?

– Видимо, да. Аномальная зона с её опасностями, с пропадающими в ней людьми, с военными по периметру, это некое отражение существующего общества, отражение, так сказать, в кривом зеркале. Разве нас не охраняют военные? Разве у нас не пропадают люди? Разве нас не ждут опасности на каждом шагу? Тот мир, который изобразил я, на самом деле не так уж страшен по сравнению с тем, в котором мы живём.

– Если бы ни одно «но». Тот мир, который вы придумали, стал реальностью.

– Однако его больше нет. А мир, в котором мы живём, к сожалению, остался.

– Вы хотите сказать, тот мир был альтернативой этому?

– Кто знает. Ведь мы даже толком не изучили его. Мы уничтожили его, поскольку посчитали его агрессивным. Но раз того мира больше нет, то кто из нас тогда более агрессивный?

– Но не мы же вторгались к нему, а он вторгся к нам.

– А, может быть, это мы его и породили. Как порождаем огромное количество бед, от которых потом сами же и страдаем.

«Почему я дал ей согласие на это интервью? – подумал Денис. – Потому что она задаёт нормальные вопросы, а не спрашивает всякую чушь, типа «Куда вы дели Джул Фурмановски?», как журналист из «Fox News». Нет, не поэтому. Она действительно задаёт правильные вопросы, и с ней мне интересно общаться. Но самое главное не это, а то, что она тебе нравится. Ну, признайся, ведь это так.»

– Почему вы уехали из России и поселились здесь?

– Здесь больше свободы слова. Наследие Оранжевой революции. Тут один «95-й квартал» чего стоит. Ребята фактически сняли предыдущего президента, подняв его на смех. Снимут и нынешнего, если он того заслуживает. Голый король остаётся голым, какие бы модели розовых очков не надевали на глаза народа.

– То есть вы с одного берега Чёрного моря перебрались на другой. А почему не в Англию?

– Англия уже не та. Если раньше она принимала инакомыслящих из других стран, тем самым спасая им жизни, то теперь принимает в основном жуликов, спасающихся от уголовного преследования. Главное, чтобы у тебя были деньги. Миллион фунтов стерлингов и британский паспорт в кармане. Нынешняя Англия напоминает мне «сетку» из моего романа.

– Чем же это?

– Тоже чрезвычайно прожорлива, не брезгует ничем. И от неё так же дурно пахнет.

– Вы снова шутите, пан Меркурьев.

– Какие шутки? Предприимчивые люди, распродав все участки на Луне, недавно выбросили на рынок билеты на «летающую тарелку», которая якобы спасёт всех желающих от приближающегося конца света в виде быстро разрастающейся

Тунгусской аномальной зоны, именуемой в народе «медным ТАЗ-ом». Вот это действительно шутки. Что интересно, все билеты разошлись в два счёта, как горячие пирожки.

– Какое счастье, что зоны больше нет. Хорошо, что всё закончилось.

– Не знаю, не знаю. Не исключено, что всё только начинается, милая барышня.

22

Со стороны Международная орбитальная станция, неофициально именуемая «Альфой», выглядела, как колоссальных размеров радиоантенна. Точно такая же «радиоантенна», только гораздо меньше, была изображена на эмблеме на груди у Сергея Васильева. Командир космического корабля «Союз-ТМА» находился в «Куполе» и через семь иллюминаторов смотрел на Землю. Сегодня он проснулся раньше остальных, приплыл в кают-кампанию, нашёл в компьютере нужную мелодию, надел наушники и включил трэк. «Сияй, безумный алмаз!» как нельзя лучше подходил к картинке за стеклом. Настоящая гармония изображения и звука.

«А ведь парни из «Пинк Флойда» когда-то сочинили музыку к кадрам высадки американцев на Луне. Потом приезжали на Байконур, чтобы сделать цифровую запись старта ракеты для своего будущего альбома, и даже кассета с их концертом отправилась в космос. Still first in space. Так, вроде бы, говорили про них тогда. Действительно космическая группа. Действительно космическая музыка. Родоначальники спэйс-рока. Ходила байка, что пинкфлойдовцы едят на завтрак метеориты с астероидами.»

Земля (сияющий безумный алмаз) заполняла собой все семь иллюминаторов. Сергею Васильеву вдруг показалось, что он растворяется в облаках, сливается с океанами, растекается по континентам. Немного печальная композиция задевала струны души, проникала в подсознание, превращая слушателя как бы в соучастника действия. Сергей подумал, какое счастье, что вот я сейчас здесь, на станции, вижу то, чего почти никто из землян никогда не видел, и что они, умерев, так никогда и не увидят, что какая это глупость – заниматься той ерундой, которой они там, на Земле, занимаются. Все эти их войны, теракты, убийства, преступления, экокатастрофы, конкуренции, надувательства, понты, «жабы» и прочее – пустая трата времени. Абсолютно бессмысленная возня. Никому не нужная чушь. Он почувствовал себя выше всего этого. Поскольку смотрел на Землю со стороны и слушал восхитительную мелодию. Сергей попытался представить, как жили бы земляне без перечисленных им вещей, но ему не дали помечтать. Кто-то бесцеремонно разрушил гармонию, сорвал с него наушники и в правое ухо испуганно зашептал:

– Там… там… там…

Ну, конечно же, это был японец. Ну, конечно же, это снова был Укисиро Накая, за глаза называемый Васильевым Тоямой Токанавой. «Покоя от балласта нету. В кои веки собрался музыку хорошую в тишине послушать и полюбоваться светлой стороной Земли, так не даёт, турист. Тридцать «лимонов» за экскурсию отвалил, а теперь носись с ним, как с писаной торбой. Но, главное, чудит и чудит, то один номерок отколет, то другой, король автомобильных покрышек, чтоб ему ни дна, ни покрышки, япону мать его за ногу. То он кролем и баттерфляем пытался поплавать в невесомости, а когда из этого ничего не вышло, приделал к ногам большие листы картона – типа у него ласты. То хотел пожонглировать футбольным мячом. То от пола поотжиматься. Клоун, блин. Скоморох. Что же на этот раз с утра пораньше в голову ему взбрело?» – подумал Сергей, а вслух абсолютно вежливо спросил:

– Что случилось, Накая-сан?

– Там… там… там… ино… плане… тяне… – на туриста страшно было смотреть: щёлочки глаз расширены до предела, задыхается, брызгается шариками слюны.

«Совсем спятил япошка от космоса. Может, рыбой своей отравился. Всё он рыбу эту ядовитую – как её, фугу, что ли? – постоянно жрёт. Хрен моржовый. Японский городовой», – подумал командир корабля, а вслух опять же, как можно вежливей, сказал:

– Ну что, давайте посмотрим. Где, вы говорите, инопланетян-то наблюдали?…

* * *

Он думал, это Сашка Романецкий, борт-инженер, над Укисиро выёживается. Костюм свой Дарта Вейдера напялил, в который он на Новый год наряжался, и мечом светящимся машет. Но это на самом деле оказались инопланетяне. Точнее, пришельцы. В количестве двух штук. Васильев, когда их увидел, даже ущипнул себя за мочку уха, чтобы убедиться, что они ему не снятся. Один был старый, азиатской внешности (как Укисиро), с давно нечёсаными волосами, в рваной телогрейке и ватных шароварах. От него нестерпимо разило потом. Другой – молодой, на вид лет двадцати пяти, с рыжеватой курчавой шевелюрой, в белой хлопчатобумажной рубашке, из-под которой выглядывала красная футболка, с фотоаппаратом на шее и с рюкзаком за спиной. Оба держались за коридорные потолочные поручни модуля «Звезда» и, не мигая, как на призрака, глазели на появившегося перед ними Сергея.

«Ничего не пойму. Откуда это они тут взялись? – озадаченно подумал командир. – «Зайцами» на «Прогрессе» прилетели, что ли? «Кин-дза-дза» какая-то!» Он хотел спросить у них, кто они такие и как очутились на орбитальной станции, но пришельцы опередили его. Оба, и старый, и молодой, словно сговорившись, одновременно воскликнули (видимо, от переизбытка нахлынувших на них чувств):

– Вот плят!

* * *

Роман Абраамов, Джул Фурмановски, два пилота американских военно-воздушных сил и 794 пассажира аэробуса «А-380» (включая членов экипажа) материализовались на стадионе «Уэмбли». Роман с компанией, все вместе, – в VIP-ложе стоимостью 1,5 миллиона долларов, за полгода до этого им же и зарезервированной. Пассажиры и экипаж аэробуса, по отдельности, равномерно по всему на четверть порожнему стадиону – на разных трибунах, в разных секторах. Поскольку была девяностая минута финального матча между Японией и США, никто из присутствующих, естественно, не обратил на пришельцев ни малейшего внимания. Болельщикам было интересно, кто станет чемпионом Олимпиады по футболу. А вот когда ситуация прояснилась, и одна часть пришедших на стадион отликовала, а другая – отгоревала, тогда колесо и завертелось.

* * *

Военные российской армии, бесследно исчезнувшие в Тунгусской аномальной зоне, возникли из небытия в 32-х километрах от Парижа – в тамошнем Диснейленде. Некоторые из них, как потом выяснилось, оказались на американских горках, некоторые – в Храме опасностей, некоторые – в Доме с приведениями, а кое-кто даже на аттракционе «Армагеддон». Военные российской армии, бесследно исчезнувшие в Тунгусской аномальной зоне, вернулись домой все до единого.

И только судьба пропавшего старшего лейтенанта Морозенко так и осталась невыясненной.

Конец первой части

Часть вторая

Книга 2: Ангелы с рогами

Бывают вещи, слишком невероятные, чтобы в них можно было поверить. Но нет вещей, настолько невероятных, чтобы они не могли произойти.

Томас Харди

««Ад и рай – в небесах», – утверждают ханжи

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай – не круги во дворе мирозданья,

Ад и рай – это две половины души»

Омар Хайям

Не пойму, откуда он вообще такой взялся.

Станислав Лем об Иерониме Босхе

«… и гений, парадоксов друг»

А.С. Пушкин

1

На этот раз всё было организовано по высшему разряду. Не так, как тогда. Никакого «сэконд-хэнда». Ультрасовременное снаряжение. Я такое только в американских фантастических фильмах видел. Похоже, именно у американцев они им и разжились. Костюмы не костюмы вовсе, а самые настоящие скафандры, облегчённого типа, в которых быстро ходить было можно. 180-градусный обзор, кондиционер, вакуумная откачка продуктов жизнедеятельности, плюс подача жидкой пищи через трубочку. Полная автономность. Да в них на Марс не стыдно отправляться, не то что в аномальную зону.

Оружие – последних моделей: полностью автоматическое, компьютеризированное, с лазерными прицелами, самонаводящееся, пули с плутониевыми наконечниками и так далее, и тому подобное.

Я им сказал, мне ничего этого не нужно. Дайте сандалии, шорты, футболку и гольфы, чтобы клещей не нахвататься. Они глаза выпучили, но дали. Дали ещё котомку со жратвой да микрофон с наушниками.

Высадили нас с «крокодила» не там, где я в прошлый раз шёл, красные ориентиры за собой оставляя, а в совершенно другом районе, на севере. (Видимо, со временем у них была напряжёнка.) Здесь до эпицентра было, судя по спутниковым снимкам, километров 60–70. Если по прямой. Самое короткое расстояние до аэробуса. «Сетка» росла ведь не равномерно во все стороны света, а, как и обычные растения, преимущественно на юг. На солнце ориентировалась.

Меня эти козлы вперёд пустили, я у них чем-то вроде миноискателя был. Как им казалось. Боров, главный в группе, за мной следом двинул. Мамонт – за ним, баллон с гелием на тележке катил, четвёртым Шварц топал, а Таран замыкал цепочку и всю дорогу до «поляны» чуть ли не задом наперёд протащился, назад постоянно оглядывался, поворачивался, всё боялся, чтобы на них с тыла никто не напал. Спецы грёбаные!

Мы когда под «сеткой» оказались, я главного спросил, что это за длинные деревянные ящики солдаты на жэ-дэ-станции разгружали. А он мне так по-хамски и отвечает, что, мол, не твоё это собачье дело, Лефтенант (он меня Лефтенантом называл). Ты давай смотри лучше в оба, не отвлекайся, веди нас туда, куда тебе приказали. И вопросов лишних не задавай. Ящики и ящики. Оно тебе надо? Разгрузили, значит, так положено.

Ну ладно, говорю. Не моё дело, так не моё. А сам думаю, хрен вы мной покомандуете. За дурака меня держать не получится. Это вы в дураках все останетесь, вокруг пальца обведу, как миленьких. Я пока не знаю, как, но зона меня выручит. Подскажет. Ничего, разберёмся. Вы даже не представляете, с кем связались. Я в ваши игры играть не намерен. Всё, отыгрался уже. Мне бы только на «поляну» точнёхонько выйти, не сбиться бы с курса.

Градус я по компасу засёк, когда ещё на жэ-дэ-станции тусовались, а в зоне направление по совпадающему с градусом «стволу» придерживался. Правда, обстановка под «сеткой» несколько изменилась. «Усы» из нормальных деревьев все соки-то повысасывали, а труха рассыпалась, и «сетка» местами настолько сильно провисла, что почти до самой земли доставала – не пройдёшь. Так что стороной пришлось обходить провисшие места.

А ещё стороной пришлось обходить странные зелёные образования, что из земли торчали – то ли молодые побеги «сетки», что из спор повырастали, то ли что-то совсем новенькое. Раньше я их не видел. Образования были похожи на… как бы это получше описать?… на выжатое вручную бельё. Нечто мокрое, перекрученное, но вертикально стоящее.

Четверо спецов тоже поняли, что эти «растения» никакого отношения к нашей традиционной флоре, а уж тем более к фауне, не имеют, но ума у них всё-таки хватило не открывать по ним огонь из своих суперсовременных скорострелок. Вели они себя в зоне пока что правильно. А вот когда чудеса всякие у нас на пути появляться начали, то и у толстошкурых спецназовцев нервишки пошаливать стали.

Кроны обычных деревьев иногда вдруг складывались в фигуры, очень напоминающие человеческие. То вроде как мужчина предстанет перед нами с головой непропорционально маленькой, то что-то типа женщины со ртом непропорционально большим. Боров, Мамонт, Шварц и Таран, до этого почти всё время молчавшие, тут языки и поразвязали. Словно понос на них словесный напал. Пришлось мне вмешаться, крикнуть им, чтобы заткнулись, пришлось припугнуть. Сказал, что зона болтливых не любит, ослепить может.

– Так мы же по внутренней связи разговариваем, – настороженно произнёс Мамонт.

– Всё равно.

Поверили. Притихли.

Но ненадолго. Мы как раз берегом озера проходили. Озеро, не озеро, что-то навроде ставка, слегка заболоченного. Вот Боров мне и говорит:

– Эй, Лефтенант. Что это там такое?

Я обернулся, а он на воду указывает. Гляжу в том направлении, куда он указал, и глазам своим не верю – мама моя покойная по воде идёт. Молодая, светловолосая, в простеньком летнем платьице, улыбается. У меня аж сердце защемило:

– Мама!

– Какая же это мама, – говорит Боров. – Это же батя мой, в Афгане в восемьдесят восьмом пропавший, – а сам чуть не плачет. – Батя, я здесь!

Как будто тот его через скафандр услышать может.

– Да вы, ребята, мозгами тронулись, траванулись, наверное, – подал голос Шварц. – Это же моджахед, который в Чечне моих пацанов положил. Это же Хассан. Его борода. За мной пришёл, гад? А член тебе в рыло! На вот, свинца покушай, сука черножопая!

И давай по воде из автомата строчить с криками: «А-а-а-а-а!» и «Падла!». А как разрядил он весь магазин, произошло удивительное. Полотнище белое Шварца накрыло. Под «тканью» он оказался. И словно бы из-под «ткани» воздух выкачали – чёткие контуры Шварца на две-три секунды обозначились. А потом сжалась «ткань», схлопнулась, перекрутилась и на место вернулась – стоит себе в сторонке «вручную выжатое бельё». И ни Шварца нет, и ни его останков – только столбик зелёненький виднеется.

2

Утром 4 мая 1882 года на борт бразильского сторожевого судна «Арагуари», как обычно, подняли бадью с морской водой, чтобы измерить её температуру. В бадье была обнаружена плавающая запечатанная бутылка.

Капитан Коста, посмотрев бутылку на свет, отдал приказ разбить ёмкость. Из бутылки был извлечён лист бумаги, вырванный из библии. Капитан Коста знал английский язык и сумел прочесть письмо, написанное неровным, не совсем разборчивым почерком поперёк печатного текста:

«На борту шхуны «Sea Hero» бунт. Капитан убит. Первый помощник выброшен за борт. Я, второй помощник, насильно приставлен к штурвалу. Они заставляют меня вести судно к устью Амазонки; 28 градусов долготы, 22 градуса широты, скорость 3,5 узла. Спасите!»

Коста сверился с корабельным регистром Ллойда. Выяснилось, что английский корабль с таким названием действительно существует: водоизмещение 460 тонн, построен в 1866 году, порт приписки – Гулль. Капитан приказал начать преследование.

Спустя два часа сторожевик догнал мятежное судно и открыл по нему огонь. Абордажная команда, состоящая из лейтенанта Виейры, квартирмейстера и семерых вооружённых матросов, бросилась в лодки.

Бунт был быстро подавлен. Мятежников обезоружили и заковали в кандалы. Квартирмейстер нашёл второго помощника (по имени Хеджер) в трюме, там же находились и два матроса, не присоединившихся к бунтовщикам.

Ещё не веривший в своё чудесное спасение второй помощник повторил рассказ о бунте, прибавив лишь, что мятежниками была убита собака капитана. Капитана он назвал мистер Лонгстаф, и это обстоятельство вызвало некоторое удивление у его спасителей, поскольку в регистре Ллойда значилась другая фамилия – Регис. Кроме того, капитан оказался, как это ни странно, жив.

Дальше началось совсем уж непонятное.

– Как вы узнали о нашем несчастье? – спросил Хеджер. – Ведь мятеж произошёл только сегодня утром, и мы решили, что с нами покончено…

– Мы получили ваше послание в бутылке, – ответил бразильский лейтенант.

– Какое послание? Мы ничего не посылали!

Виейра показал лист из библии. Хеджер, недоумевая, прочёл его.

– Это же не мой почерк, – сказал он, – да я и не мог послать бутылку. Бунтовщики следили за каждым моим шагом, а верные мне матросы сидели под замком в трюме.

Заявление второго помощника окончательно дезориентировало лейтенанта Виейру. Он распорядился взять весь экипаж под стражу, чтобы сдать британским властям на Фолклендских островах – пусть сами англичане разбираются.

Команду «Sea Hero» судили на родине. И на суде произошло совершенно потрясающее открытие. Бразильский сторожевик выловил в море не крик о помощи, а рекламный проспект!

За 16 лет до этого мятежа в свет вышел роман некоего Джона Пармингтона под названием «Sea Hero» («Морской герой»). На какое-то время роман приобрёл чудовищную по тем временам популярность. Это явилось результатом необыкновенно ловкого рекламного трюка. Находчивый писатель, прежде чем опубликовать свою книгу, забросил в море 5 тысяч бутылок с призывом о помощи, написанном на листах, вырванных из библии. Часть этих бутылок была найдена, а несколько сот так и скитались по морям. Одна из бутылок-путешественниц спасла людей на судне, по воле случая носившем то же название, что и роман.

То есть жизнь оказалась служанкой литературы, удачно скопировав фантазию романиста. Пармингтон даже не мог себе представить, что он станет пророком.

3

«…Когда Артур проснулся в первый раз, он увидел мальчика. Мальчик был щупленький, лет шести-семи, светленький, немного конопатый, загорелый. Он шёл по берегу моря, в чёрных трусиках, босой. На влажном песке отпечатывались его маленькие следы, слизываемые пенной волной. Кричали чайки, дул ветер, ярко светило солнце.

«Зачем я так напился? – туманно подумал Артур. – Целую бутылку бренди вылакал в «Галеоне». Почти без закуски. А потом ещё и от жары развезло. Надеялся, что хоть тут есть кондишн, да хрен там – такая же духота, как и на улице. Вот и разморило меня.»

Артур обратил внимание, что на ноге у мальчика болтается какая-то верёвка, чего он сразу не заметил. Верёвка, однако, мальчику вроде как не мешала. Складывалось впечатление, что другим концом верёвка ни к чему не была привязана. На самом деле оказалось совершенно обратное. Верёвка, как показали Артуру, соединяла мальчика с гигантским верёвочным клубком. Клубок был в несколько раз больше мальчика. Он лежал, тяжело увязая в песке, отбрасывая короткую округлую тень, и нехотя раскручивался.

«Что за фиговина – мальчик с верёвкой? О чём это вообще? Бред какой-то. Начало я пропустил – заснул сразу. И название не помню. А спросить не у кого. Один я, хоть шаром покати. Ау, люди.»

Тем временем, камера стала медленно удаляться от моря, от мальчика с его клубком, от пляжа. И Артур увидел сперва один ряд, а потом великое множество рядов… плюшевых мишек, как бы растущих на поле – наполовину торчавших из земли. Соломенного цвета плюшевые мишки на соломенного цвета поле. Не было слышно ни голоса за кадром, никаких диалогов, и только тягучая, печальная музыка густо сочилась из динамиков.

«Надо же, как не повезло. Мало того, что сморило в сон, так вдобавок и фильм усыпляющий. Абсолютная дребедень. Снимают всякую чушь. Миллионы на ветер выбрасывают. Голливуд называется. Видимо, именно поэтому в зале, кроме меня, никого и нет. Кто же на такую картину-то пойдёт.»

Камера с усеянного сотнями плюшевых мишек поля обратила свой взор на белые кучевые облака, летящие по сине-голубому небу. Артур успел лишь отметить, что облака ужасно похожи на хлопающих крыльями бабочек, и под заунывную мелодию снова отключился…

Блюдо было пока ещё пустое, но рот от предвкушения уже жадно приоткрылся, а горло самопроизвольно сделало глотательное движение. Человек, сидящий за столом, вооружившийся ножом и вилкой, готов был в любую минуту наброситься на еду. Артур поймал себя на мысли, что человек буквально дрожит от нетерпения, и что, если официант тотчас же не появится, то этот человек, весьма вероятно, сначала съест самого официанта, когда тот, наконец, придёт, а уж потом ту пищу, которую он ему доставит.

Дальше, однако, произошло совершенно непредсказуемое. Вместо поджаристого аппетитного бифштекса в обрамлении не менее притягательных тушёных овощей и свежей зелени, официант положил на блюдо клиенту большую чёрную грампластинку – видно было, как его рука в белой перчатке опустила на тарелку виниловый диск с цветной наклейкой-пятаком посередине. Артура это обстоятельство несколько обескуражило. Чего нельзя было сказать о человеке с вилкой и ножом. Он совсем не расстроился, что его подло обманули, а живо набросился на грампластинку, ловко орудуя шанцевым инструментом.

Не успел Артур и глазом моргнуть, как от винилового диска не осталось и следа. А человек, сидящий за столом и поедающий столь странную пищу, только неприятно похрустывал чёрным пластиком и блаженно улыбался. Эта удивительная сцена настолько сильно засела в сознании Артура, что он плохо запомнил следующий эпизод истории. С дверями. В голове отложились лишь картинки всевозможных видов дверей: запертых, открытых, маленьких, огромных, разноцветных, с глазками и без, железных, деревянных и так далее, и тому подобное.

Тот самый человек, что съел грампластинку, пытался теперь пройти сквозь различные двери. Правда, не во все двери ему довелось войти. Не во все двери его пустили.

Но вот в танцевальный зал он всё-таки попал – это Артур запомнил точно. Одетый в элегантный дорогой костюм человек там вальсировал с какой-то дамой под звуки гремящего оркестра. На лицо дама была вроде бы премилая, но почему-то внешность её вызывала у Артура некое отторжение, и совсем скоро он понял, почему. Камера показала танцующих со стороны. И, получилось, что человек танцует не с живой женщиной, а с манекеном. Манекен был абсолютно голый.

«Такая же ситуация и с моим женщинами, – весело подумал Артур. – Что Кристина, что Маргарита – чисто манекены. Пустые внутри.»

Затем кадр сменился, и потянулась целая вереница чемоданов. Ни людей, ни манекенов больше не показывали. И от этой нудной однообразной картины – чемоданы, чемоданы, чемоданы – Артур опять впал в дремотное состояние…

«Да ведь это же видеоклип. Я понял. Правда, очень длинный. Типа «Стены». В «Стене» тоже не было разговоров, одна лишь музыка, хотя и намного энергичней чем здесь. Похоже, дело идёт к концу. Снова берег моря, мальчик, превратившийся в старика. Кто его играет? Харрисон Форд? Шон Коннери? Микки Рурк? На ноге у старика верёвка. Только клубка не видно, верёвка тянется за горизонт. Да и клубка, как такового, наверняка, уже нет – осталось совсем немного времени, чтобы он раскрутился полностью. Разрушенные замки из песка. Сгоревшие плюшевые мишки – только проволочные каркасы на выжженной земле. Разобранные на части женщины-манекены. И, как ещё один символ распада, туша мёртвого, гниющего на берегу дельфина, облепленного мухами. Всё предельно ясно. Эта картина про меня. И про многих других людей. Это фильм про человека. Хороший фильм. Жалко, что я увидел лишь фрагменты. Завтра схожу на него повторно… А толпа не восприняла. Язык иносказаний. Сюрреализм. В манере Феллини. Толпе попроще что-нибудь подавай. Разжуй и в рот положи. Чтобы поменьше думать, а побольше ржать. Над чем-нибудь вульгарно-пошлым…»

Выходя из кинотеатра, Артур обернулся на фасад здания, на большой тёмно-лиловой афише прочёл название фильма. ««Хиппнозиум». Что это? Имя? Или термин? Ладно, завтра выясним.» Он посмотрел на белые кучевые облака, висящие над управлением внутренних дел, что серой массой возвышалось по ту сторону улицы, и ему на миг почудилось, что это никакие не облака вовсе, а порхающие в небе бабочки…»

4

Морды у всех троих даже через «иллюминаторы» выглядели ужасно, я уж не говорю про скафандры. Новая цветастая амуниция подверглась воздействию болота и мало того, что была перепачкана до невозможности, так ещё и невыносимо воняла сероводородом. Да, натерпелись бравые вояки!

Самое же замечательное заключалось в том, что я смотрелся на их фоне этаким щёголем-франтом в окружении бомжей. Все мои вещи, включая рюкзак, были чистенькими-пречистенькими, и только сандалии слегка измазаны грязью. Зона, как я и предполагал, меня не тронула.

Можно было, конечно, не вытаскивать спецназовцев из трясины; не исключено, что они и сами в конце концов из неё выбрались бы, однако у меня на этот счёт был свой личный план. Правда, имелась в нём одна здоровущая дыра, которую я пока не знал, чем заткнуть, но надеялся, что зона и здесь меня не подведёт.

Из оружия у них остался автомат (у командира), два пистолета и несколько гранат. Прочее они благополучно утопили, в том числе тележку, на которой везли баллон с летучим газом, и теперь Мамонт пёр стальной цилиндр на собственном горбу.

То, что у них было задание грохнуть меня по завершении операции, я не сомневался. И даже подозревал, что каждый из них получил тайный приказ уничтожить своих коллег, братьев по оружию, чтобы никаких свидетелей не сохранилось. А если кто-то выживет в перестрелке, то тогда сработает часовой механизм – и вообще концы в воду. Но тут я ошибся, наше начальство придумало кое-что более универсальное.

На «поляну» мы вышли на четвёртые сутки мытарств, отстав от графика ровно на день. «Поляна» хоть и заросла основательно травой, но контейнер я отыскал без проблем. (Обезглавленный труп Химика, как я и предполагал, исчез. Не оказалось его на месте.) Пока они камешки перебирали, мешок алмазами наполняли и готовили воздушный шар к взлёту, я у Борова отпросился пойти поснимать аэробус. Он на радостях отпустил, ему и в голову не пришло, что никакого фотоаппарата у меня и в помине нету.

Что-то подсказывало мне, что я должен преодолеть свой страх, должен попасть внутрь «А-триста восьмидесятого», в ту его часть, где «ус» от «сетки» присосался к крылу самолёта. В багажном отсеке был полный кавардак, пришлось наступать прямо на вывалившиеся из чемоданов шмотки. Запомнились раздавленные мной детские игрушки и почему-то оставшиеся целыми и невредимыми кубики и мобильный телефон, хотя я на них тоже наступил.

«Ус» появился внезапно, несмотря на то, что я был готов к его появлению. Змея, не змея, но нечто такое же гибкое, скользкое, неприятное, с овальной присоской на конце. Больно не было. Немного покололо, как от слабого электричества, и «ус» с головным мозгом как бы сросся, словно штекер в гнездо вошёл. Появилось ощущение полного покоя, единого целого и всеобщего знания.

Я понял, что никакие это не слухи. Что «сетка» на юге действительно добралась-таки до Братской ГЭС, в панике брошенной персоналом; что она самостоятельно запустила турбины и теперь питается энергией, вырабатываемой гидроэлектростанцией.

Я увидел Борова, который нашёл меня в багажном отделении аэробуса, увидел его расширенные от ужаса глаза, услышал, как он заорал «эта тварь сожрала Лефтенанта!», услышал его радиодоклад на базу.

Я увидел красный воздушный шар, поднимающийся в небо, с привязанным к нему вещмешком, который чуть-чуть покачивался во время свободного полёта. Увидел себя, тоже летящим над зоной с каким-то хитрым устройством за спиной, больше напоминающим инсталяцию абстракциониста, чем традиционный реактивный ранцевый аппарат.

Я увидел, как солдаты в шестидесяти четырёх километрах отсюда закончив сборку тридцати секций «Многоножки», переименованной в сорок седьмом в «Народный мститель», приступили к пристрелочной стрельбе. Я узнал, что также, как и автомат Калашникова, «Многоножка» была позаимствована у фашистской Германии, слегка модернизирована и поставлена на вооружение Советского Союза.

Я увидел, что дальнобойная гаубица, шутливо именуемая немцами как «насос высокого давления», сначала два раза выстрелила по зоне обычными снарядами, а затем произвела пять точных попаданий ядерными зарядами прямёхонько в эпицентр. Как на «поляне» одна за другой полыхнули яркие вспышки, а потом стали быстро-быстро расти атомные грибы-поганки.

Я увидел, как меня, находящегося в воздухе, пять раз подряд швырануло взрывной волной, чуть ли не вверх тормашками, однако я всё же не упал, не разбился, а благополучно продолжил бреющий полёт.

Я увидел, как тройка бойцов особого назначения заживо зажарилась в обугленных скафандрах, услышал, какие ласковые слова ими были высказаны перед смертью в адрес генералов.

Я почувствовал, как дёрнулась «сетка» от взрывов, как по ней прошла дрожь-волна, как после этого «маскируха» начала корчиться в судорогах, как лопались её «корни», «стволы», «ветки».

Я также увидел старика на борту вертолёта-корректировщика, который, как выяснилось, был физиком-ядерщиком и в далёком 1965 году разработал и изготовил ядерный боеприпас 3БВ3 мощностью одна килотонна. Увидел, как этот старик, сквозь тёмные очки-консервы наблюдая за быстрорастущим грибным букетом, машет от восторга руками (одной – здоровой, а другой – с культяпкой, без кисти, ставшей таковой во время испытания противопехотной мины), и услышал, как он при этом орёт на весь вертолёт:

– Нет ничего красивей атомных взрывов!

Потом «ус» от моей черепной коробки отсоединился, и я пошёл моделировать себе летающий агрегат.

5

– Кто такой квартирмейстер? – спросил Денис для начала. Чтобы уточнить.

– Старшина рулевых, – уверенно ответила Изольда.

– А… То есть ты хочешь сказать, что никакой я не предсказатель, не провидец, не пророк, а всего лишь везунчик, выигравший в лотерею? Именно поэтому ты рассказала мне эту историю?

– Разумеется. Я знаю кучу таких совпадений. Морган Робертсон, Джон Пармингтон, Дэн Меркурий – звенья одной цепи. Каждый год в мире сочиняются тысячи научно-фантастических романов, фактически каждый роман это лотерейный билет, то есть кто-нибудь когда-нибудь угадает заветные цифры, в данном случае – события, которые могут произойти. Некоторые фантасты действительно угадывают – чем больше романов, тем выше вероятность выигрыша —, и тогда их объявляют ясновидящими, возводят в ранг избранных богом, что, мягко говоря, не имеет ничего общего с реальностью. Вот ты мне скажи, пожалуйста, как ты писал свой роман? Тебе приснился вещий сон, на тебя снизошло откровение, ты впал в гипнотический транс или, может…. просто травы накурился? – последнюю фразу она произнесла с насмешкой.

– Да нет, обычно писал, как пишутся все романы на свете. Придумывал, сочинял, фантазировал. На компьютере набирал.

– Откуда алмазы-то взялись?

– Ну как? Я как раз статью об алмазах в Википедии прочёл. О том, что они разных цветов бывают, не только прозрачные. Что их возраст колеблется от 100 миллионов до трёх миллиардов лет. Что есть даже метеоритные алмазы, внеземного происхождения…

– Даже такие?

Денис обрадовался тому обстоятельству, что хоть чего-то Изольда не знает.

– …Что Россия занимает второе место в мире после Ботсваны по добыче алмазов. Что их у нас в год добывают на 2 миллиарда долларов. Что в 2008-м в «De Beers» отказались от закупок российских алмазов, из чего я сделал вывод, что четыре года тому назад у элиты России появилась возможность прикарманить себе этот бизнес, и поэтому…

– Не хватай руками, ещё не готово… Что за манеры?… Понятно. А «сетка»?

– «Сетка»? «Сетка» это что-то типа биоэлектронного организма, который… Я изучал электронику… всевозможные виды грибков, отравляющие вещества, наркотические… Кажется, вот так она и родилась… На метеорите прилетела…

– Ну ты, как маленький. Я же сказала, ещё не готово… Вот видишь, сочинял, как обычно; совпадения есть, но не стопроцентные. В твоём романе люди исчезли и всё, а в действительности те, кто пропали в зоне, вернулись.

– Я думал, ты приготовишь что-нибудь английское.

– Овсянку?

– Почему сразу овсянку? Есть же у них ещё какие-то блюда. Национальные.

– В мире существуют только две кухни: французская и китайская, а все остальные это лишь жалкие их пародии. Жаркое по-бургундски меня Борис Бурда научил готовить. Я у него тоже брала интервью. Вот кто ходячая энциклопедия. А ты всё – Изольда, Изольда. Да я ему и в подмётки не гожусь.

– Я тебя впервые увидел, когда ты интервьюировала Натана Ругацкого… Каким он тебе показался?

– Коньяк есть, а красное вино у тебя имеется? Можно не бургундское.

– «Хванчкара» подойдёт?… Сколько надо?

– Стакан… Давай… Натан Натанович? Классный старикашка. Добрый, умный, весёлый. Всё время забавные случаи мне рассказывал. На сексуальную тему… Ну ты знаешь.

– Я видел только фрагмент.

– Про «Союз-Аполлон» историю слышал?

– Неа.

– Короче, в 1975-м СССР и США договорились о совместном космическом полёте. Кульминацией действа должна была стать стыковка на орбите двух космических кораблей. Проблема заключалась в том, что конструкции стыковочных узлов «Союза» и «Аполлона» сильно отличались друг от друга. Поэтому было принято решение изготовить совершенно новое стыковочное устройство. Советские инженеры предложили свой проект, американцам он понравился. Но когда стыковочный узел сделали, янки поняли, что дали маху. Поскольку стыковочное устройство состояло из двух частей, оказалось, что советская часть своей функцией весьма напоминает функцию пениса, а американская – функцию вульвы. Советская часть устройства, проще говоря, всовывалась, подобно пенису, в «вульву» американской части. Деваться было некуда, но янки очень обиделись. Русские, таким образом, отомстили им за то, что те первыми ступили на Луну.

Изольда хохотала заразительно, и Денис тоже не удержался. Он представил, как космонавт Алексей Архипович Леонов, готовившийся стать эдаким советским Нилом Армстронгом, но так им и не ставший, со словами «а вот вам, суки, за Луну!» вонзает свой «Союз-19» в «Аполлон-восемнадцатый». Отсмеявшись, Денис тут же вспомнил то электронное письмо, которое он получил от Изольды, то письмо, с которого начался их роман с журналисткой, письмо под названием:

«Парадоксы Нашего Времени

Человечество высадилось на Луну, а ездит на телегах.

Мы строим небоскрёбы, а живём в лачугах.

Имеем супермаркеты, а голодаем.

Жалеем братьев наших меньших, но безразличны к нищим.

Получаем гигантское количество информации, но книг не читаем.

Занимаемся сексом, но никого не любим.

Мечтаем о завтрашнем дне, а сегодняшним не живём.

Не хотим учиться, а хотим знать всё.

Мы вечно спешим, но везде опаздываем.

Говорим о мире во всём мире, а сами воюем.

Не любим, когда нас обманывают, но любим обманывать других.

Лечим сложные болезни, а простых вылечить не можем.

Стали жить дольше, но потеряли смысл жизни.

Верим чужим людям, но не верим друзьям.

Человечество изучает звёзды, но понятия не имеет, что у него происходит под носом.

Не стесняемся смотреть порнофильмы, но стесняемся проявить свои чувства.»

Последний парадокс, как посчитал Денис, относился к нему. Намёк был ясен, ну как он мог ей не ответить.

– Значит, я не гений. Ладно. А чем ты тогда объяснишь тот факт, что и у Артура, и у меня подруги с одинаковыми именами?

– С какими такими одинаковыми? С абсолютно разными.

– У Артура – Снежана, а у меня – ты. Снег, лёд – почти одно и то же.

– Хм… Ага. Я поняла. Ах, ты, негодник! Ты специально выбрал себе девушку с близким по смыслу именем!…

6

Стильная одежда от «Brooksfield», часы от «Van Der Bauwede», короткая модная стрижка, лёгкая небритость, ботокс от морщин, замена золотых зубов на керамику – за время, пока мы с ним не виделись, он сильно изменился; он похудел и выглядел этаким английским джентльменом среднего возраста. Единственное, что сохранилось от него былого, так это перстень-печатка с изображением пингвина.

Пока его спутники (за глаза я называл их Чук и Гек) проверяли мою резиденцию на наличие подслушивающих устройств, а также, благодаря специально натренированной собаке, – на наличие наркотиков, мы с ним, комфортно разместившись в летней беседке, пили цейлонский чай с прекрасным лимонным пирогом и разговаривали.

– Что за диета? – спросил я, имея в виду его худобу, очень мне импонирующую.

– Называется «ПМЖ», – ответил он, хитро прищурив левый глаз.

– А расшифровывается?

– «Попробуй меньше жрать», – сказал он и улыбнулся.

– Как тут удержаться? Кругом одни соблазны. Что пирог? Вкусный?

– Пальчики оближешь… – он ел с аппетитом. – Знаешь, от чего умер король рок-н-ролла Элвис Пресли? Тортами и пирожными объелся.

– Предостерегаешь?

– Советую. Тоже собой заняться. Физиономия-то у тебя стала круглая, как Луна… Кстати, сейчас тебе фото покажу.

Он открыл стоящий на соседнем стуле коричневый кожаный портфель, вытащил из него файл, передал мне. На находящейся внутри целлофана большой фотографии было изображено лицо. Моё. Крупным планом. В чёрно-белом цвете. Одна половина лица была тёмная (только зрачок светился белым пятнышком), другая – светлая. И вся светлая половина была покрыта лунными кратерами. Некое лицо-Луна.

– Мне нравится, – сказал я. – Отлично. Даю добро… Когда выйдет?

Он хлебнул чая, кинул в рот кусочек пирога, с удовольствием пожевал.

– Подарочное издание появится на Рождество одновременно в России, Канаде, Америке, Англии, Бразилии, Аргентине, Китае, Японии, Австралии и Европе… С Пулитцеровкой в этом году мы пролетели, но, уверен, в следующем получим. Буккер – наш, я наводил справки. А премия Хьюго уже в кармане.

Он снова залез в портфель и извлёк оттуда большую статуэтку взлетающей ракеты. (Портфель у него был как всегда бездонный.) Я повертел её в руках, опустил на стол, заметил:

– А ты печатать меня не хотел. Опубликовал в каком-то задрипаном сборнике, в самом конце.

Он никак не отреагировал, привык уже – я его постоянно подкалывал.

– Звонили из «Fox». По поводу фильма. Хабенский, ориентировочно, сыграет Артура, Машков – Абраамова, ну а Джул Фурмановски – саму себя. Сценарий напишешь или пусть сами сочиняют?

– Сами. Но окончательный вариант – мне на согласовку.

– Теперь по поводу мерчандайзинга, – он откинулся на плетёную спинку. – Есть такая фирма – «Double Decker». Занимается продажей всевозможной атрибутики: футболок, кепок, кружек, ручек, плакатов, открыток, значков и прочей всякой ерунды. Фирма солидная.

– Пойдёт. Подготовь несколько вариантов символики. А я отберу. Что ещё?

– «Фольксваген» предлагает эксклюзивную модель автомобиля с твоим литературным псевдонимом на капоте. Плюс рисунок «сетки» по периметру кузова.

– Я не против. Действуй.

– Кроме того, можно хорошо заработать на автографах и интервью. Тут у меня подсчёты имеются, которые…

Он не закончил фразу, потому что я оборвал его.

– Сколько можно говорить, я этим заниматься не буду.

– Да ты на сумму взгляни, – он попытался подсунуть мне листок бумаги, второпях вынутый из внутреннего кармана пиджака.

– Я сказал, нет.

Он поёжился, словно от холода, поднял воротник, поправил шейный платок, выпил чая.

– Ладно, как хочешь, будем продолжать создавать имидж интеллектуала-затворника, живущего в башне из слоновой кости. Но с этого много денег не получишь.

– Ты мне лучше ответь, что с благотворительным фондом?

– Организовывается. Но, опять же, зачем тебе это надо? Тут одни убытки. Может быть, ты думаешь, что тебе дадут Нобелевскую премию мира?

– Ни наград, ни званий мне не нужно. Смысл в другом.

– Объяснишь?

– Позже. Пока рано.

– О'кей.

Он надулся. Обиделся. Но огрызаться не стал. Дойную корову ведь бить нельзя, её лишь гладить можно. А то молока давать не будет.

– Хорошо тут, в Крыму. Тепло, хоть и декабрь на носу. А в Москве сегодня с утра мокрый снег валит.

Он посмотрел на жёлто-красные листья, ковром лежащие вокруг беседки.

– Золотая осень… Бабье лето… За рубеж перебираться не собираешься? В Великобританию, например? Устрою в два счёта. Только свистни. Домик тебе там подберу. Особнячок.

Я помотал головой.

Он взял из коробки на столе сигару, понюхал её, щипчиками откусил кончик, поднёс зажигалку, закурил.

– Значит, говоришь, нас и здесь хорошо кормят. Это её пирог мы только что ели?

– Угу.

– Где она сейчас?

– В Лос-Анджелесе. Берёт интервью у Ридли Скотта. По поводу фильма «Прометей». Не смотрел? И не смотри. Полный бред. Не получилось у него с продолжением «Чужих».

– Хочешь, проверю её на вшивость? А вдруг она на «Intelligent Service» работает?

Я внимательно на него поглядел, не шутит ли? Немного помыслил и сказал:

– Вот если твои Чук и Гек найдут что-нибудь в доме, тогда…

7

Они загнали его в угол, в тупик, в каменный мешок. В ста метрах от Потсдамер-плац, в ста метрах от Стены. Трое громил в серых плащах. То ли штатники, то ли местные бундесы. По лицам было трудно определить. Они всё сделали правильно, заставили его идти туда, откуда не было выхода. Он понял, что это провал, что зря он сунулся в район, который им плохо был изучен. Он пренебрёг правилом и за это должен был поплатиться.

Когда до него дошло, что он попался, сердце забилось, как бешеное, и никакая дыхательная гимнастика не помогла. Захотелось завыть от отчаяния, потому что подсознательно он уже принял решение. С пентоталом он всё равно бы не справился, хоть его и тренировали.

Если бы у него в кармане лежала таблетка с ядом, то тогда бы он её проглотил. А рассчитывать на коричневый пояс по каратэ было просто глупо, это в американских шпионских фильмах всё легко и гладко. По инструкции надо было сесть на тротуар, резко вскинуть ногу, рукой взяться за подошву ботинка и, направив её на цель, выдернуть шнур с чекой. При взрыве мины направленного действия кости голени должны были вонзиться в его собственную грудную клетку, в область сердца, так, чтобы смерть наступила мгновенно.

Сквозь слёзы в глазах он увидел, как этот кошмар на самом деле сбывается, увидел белое, как мел, лицо мамы; он уже навсегда распрощался с этим жестоким миром, но тут вдруг всё круто изменилось. Откуда взялся Отто, он даже представить себе не мог. Это потом Отто показал ему канализационный люк. А в тот момент появление Отто показалось ему ловким трюком иллюзиониста Игоря Кио, чьи фокусы он очень любил.

Появившийся из-под земли напарник, отставший от него за квартал до Потсдамер-плац, произвёл по людям в серых плащах два точных выстрела синильной кислотой из двуствольного пистолета. Умершие от цианового газа два человека упали на брусчатку, а третий дал дёру. И жизнь снова напомнила о себе – мелким холодный дождём и чавкающими под ногами лужами. Он радовался, словно малое дитя, промозглой берлинской погоде и перемазанным грязью щекам напарника.

И вот теперь Отто сидит перед ним. Сколько же они не виделись? Тридцать лет? Сорок? Отто не узнать. Это совершенно другой человек. Если и есть сходство, то едва уловимое. Директор сам лично позвонил в «Зюддойче Цайтунг». Объявление было коротким, но таким, каким договаривались, слово в слово. Важные обстоятельства заставили Директора обратиться к бывшему любимчику Эриха Мильке, бессменного шефа «Штази». Задание было сверхделикатное, и на своих цепных псов он рассчитывать здесь не мог. Тем более после истории с бриллиантами. Но вот подойдёт ли для этого дела Отто, Директор не знал.

Как не знал он и настоящего имени своего визави. А уж фамилии и подавно. Про себя Директор называл его Отто Скорцени. Хотя у сидящего перед ним человека не было никакого шрама на лице да и роста он был невысокого. Отто прибыл под видом корреспондента журнала «Шпигель». Уединились на госдаче, вели беседу на немецком языке.

Ни практически вся седая голова, ни тоненькие аккуратно подбритые усики, ни золотые очки с жёлто-оранжевыми линзами не вызывали у Директора никакого сомнения, что это действительно Отто. И только значок министерства госбезопасности ГДР с изображением автомата-флага, приколотый к клетчатой жилетке его собеседника, приводил Директора в некоторое недоумение. Зачем эта нарочитая показуха? Чтобы ещё раз убедить меня в том, что ты тот, за кого себя выдаёшь? подумал он.

Начали с воспоминаний. Вербовки, акции, операции. «Туннель», «Красная плесень», «Двойной Ханссен» и прочие, прочие. Поговорили о том случае у Стены. Не забыли и о взрывающемся башмаке. Обсудили технические новинки. Посмеялись над Никитой Хрущёвым, который на заседании Генеральной Ассамблеи ООН стучал туфлёй по столу, угрожая американцам «кузькиной матерью», а на самом деле просто разозлившись на них за то, что, как выяснилось накануне, те умудрились ему в каблук вставить подслушивающего «жучка». Перемыли косточки общим знакомым.

Пора было переходить к делу, ради которого, собственно, и собрались. Но Директор особо не спешил. Тут надо было убедиться, что Отто остался прежним Отто, что им руководит идеология, а не доллар, что за убеждения он готов пожертвовать жизнью. Нужно было удостовериться, что он не перекрасился, не продался, что он на сто процентов свой.

Следовало потянуть время, и Директор пошёл кругами. Стал говорить о том, что, несмотря на внешние изменения, мир закулисный это всё то же прежнее противостояние двух систем: системы порядка и системы хаоса. Что западный мир навязывает восточному ложные ценности, разлагает народ вседозволенностью и запретными плодами. В то время как восточный мир стоял и стоит на строгих иерархических структурах, что каждый в этих структурах должен занимать своё определённое место и не мечтать ни о каком другом.

Он ещё долго рассказывал о противостоянии, о борьбе добра со злом, о верующих и о еретиках, о белом и о чёрном. А потом Отто совершенно неожиданно прервал его, сказав, что каким бы ни было задание, он готов его выполнить за вот эту сумму, и на углу глянцевого журнала, что принёс с собой, написал восьмизначное число со значком евро в начале.

Директор опешил, но чисто автоматически выпалил, что, если Отто справится, то тогда он заплатит в три раза больше.

На что Отто отреагировал ещё более странно. Сняв с носа очки, он протянул их Директору со словами «ну-ка надень; да не бойся, ты, они точно не взорвутся».

Директор совсем растерялся, однако послушался. Стёкла очков почему-то не увеличивали изображение и не уменьшали, а только окрашивали. Зачем это Скорцени такие очки? подумал Директор. И тут кто-то громко ему сказал в самые уши:

– А теперь давай выкладывай, Руди, что тебе от меня нужно на самом деле…

8

Он открыл глаза. Стереосистема. Невысокие колонки. Усилитель. Проигрыватель, на синем дисплее которого нервно моргает красная надпись «STANDBY». Он попытался вспомнить своё имя. С первого раза не получилось. Со второго и с третьего – тоже. Потом откуда-то из глубин спинномозговой жидкости всплыло. Егор Морозенко. Гостиница «Балчуг». 27 декабря. Он посмотрел на своё тело. Руки, ноги, живот покрывала густая серая пыль. Пыли было много. Толстый жирный слой. «Ужас, – подумал Егор. – В прошлый раз пылищи было гораздо меньше. Сколько же я отсутствовал? Неделю? Две?»

Спинномозговая жидкость продолжала подкидывать ему информацию из минувшего. Он вспомнил фильтрационный лагерь под Иркутском. «Там познакомился с семейной парой из Братска. С беженцами. Украл у них деньги и паспорта. Зачем? Думал как-то выходить из ситуации. С чего-то начинать. Дурак! Ну почему? Я же не знал, что это всё будет глупо и смешно. Тогда мои поступки казались мне правильными. Да, рудименты, атавизмы прежней жизни. Зря только людей обидел. Ничего, им, наверное, выдали новые документы. Потом можно проверить.

Резко вставать нельзя. Надо посидеть с полчасика. Прошлый раз сразу поднялся, и поясницу защемило. Сто семнадцать часов неподвижности. Конечно, надорвёшь мышцы. Я же ведь ещё пока человек.»

Затем он решил слетать домой. Несмотря на чудовищный риск. Ну захотелось. Ну потянуло на малую родину. Короче, обнаглел. Тщательно проверил подходы. Убедился, что чисто. Что никто за домом не наблюдает. Дом был – старая развалюха. Стены сырые, грибковые; штукатурка с побелкой во многих местах обсыпались, шифер треснул, провалился, забор – одно название. Залез во двор через заросший бурьяном огород. Ключ оказался на месте.

Егор столкнулся с изменениями, когда на рыбалку пошёл. Прямо на ставке, под палящим солнцем. Он тогда палец порезал, а кровь возьми и остановись, и ранка, что замечательно, мгновенно зажила. А потом понял, что он уже который день ничего не ест, да ему и не хочется. Он бросил удочки – «Что я тут делаю?» —, вернулся в дом.

Вспомнил, как экспериментировал. Раздробил палец молотком. Вообще его отрубил. Больно было и даже очень, но палец восстановился, вырос. Больше он над собой не издевался. Хотя мысли бродили – повешаться, утопиться и посмотреть, что будет.

Там же, в Анапе, Егора первый раз «накрыло». Что-то он по дому делал, какой-то мелкий ремонт и при этом слушал старенький радиоприёмник. Про Интернет он только слышал; знал, что это такое, теоретически. «Мышка», Гугл, Яху и прочая фигня. Сайты там всякие, электронная почта, Скайп. То, что он пережил, как ему показалось, отдалённо напоминало Интернет, но было гораздо круче. Сперва он испытывал животный страх от «прыжков», как он их называл. А, спустя короткое время, привык, втянулся, стал потихоньку разбираться, как это работает. Новую особенность изучал основательно, нужно было с ней познакомиться досконально. При этом не ел, не пил и даже не брился – это всё было не нужно. Единственно, примерно раз в неделю подставлял тело солнцу, чтобы подзарядиться энергией. Он откуда-то знал, когда ему это требовалось делать.

Федералы окружили дом внезапно. Он ведь уже свыкся с мыслью, что они не в курсе, что дом обитаем. Жил тихо, почти незаметно, свет вечерами не зажигал, а если куда и ходил, то в парике и в одежде нищего. Под бомжа косил. Они включили мегафон и попытались с ним договориться, а когда ответа никакого не последовало, открыли огонь. Поначалу из автоматов стреляли, а затем перешли к тяжёлой артиллерии – к гранатомётам. От дома не осталось ничего, сровняли с землёй. Но ни трупа, ни живого человека не нашли. После того, как растащили обломки. А Егор Морозенко в это время был на полпути в Москву.

В столице за баснословные деньги загнал коллекционеру винтажный «роллс-ройс», поселился в гостинице. Администраторше наплёл, что он якобы программист, разрабатывает новую компьютерную игру. Чтобы не беспокоили. И, если запрётся в номере надолго, то чтобы не волновались. Специфика, мол, работы такая. Творчество. А сам продолжил изучение своих «прыжков в подпространство» и заодно подумывал об отмщении «жирным свиньям», что его обманули и собирались убить.

Он нашёл пути, как добраться до тех, кто его отправляли под «сетку». Вышел на Пиночета, на глав обороны и ФСБ и даже на самого Папу. То, что он выяснил, в восторг его не привело – чисто мышиная возня: скорпионы, пауки и змеи копошились в своём кубле. Тёрлись, царапались, кусались. И до того ему стало противно наблюдать за ними, что на какой-то период он потерял к ним интерес.

Гораздо любопытней и полезней было проникновение в места, где он никогда не был, но мечтал побывать.

Егор поднялся с софы. Нормально. Мышцы спины и позвоночник не заболели. Чтобы не загадить ковёр пылью, отправился в душ. Ванна стала чёрной-пречёрной, когда он пустил воду.

«Чёрт возьми! Пыли действительно навалом. Хоть антистатиком натирайся. И, что характерно, на мебели её почти нет. Словно вся пыль гостиничного номера притягивается мной. Будто я электроприбор какой. А что, может, так оно и есть. Приобрёл свойства электроприбора. Зато теряю человеческие качества; с женщиной миллион лет, как не был и не хочется. Последний раз переспал с той бабой из фильтрационного лагеря.

Спиртное – забыл вкус. Что будет дальше, Лефтенант? Живёшь, как человек-невидимка, от всех скрываешься; как Штирлиц, свой среди чужих… Какое же сегодня число?»

Приведя себя в порядок, он позвонил на рисепшн. Представился и в шутливой форме поинтересовался текущей датой. Мол, заработался. Ему ответили, но он не поверил и попросил уточнить. На другом конце линии хохотнули, но вежливо повторили.

«Вот это да! Завтра мужской праздник – День защитника отечества, 23 февраля, – подумал Егор. – Это же почти месяц!»

Он выглянул в окно. Увидел в вечернем небе рубиновые звёзды Кремля. Однако они его не взволновали. Он поискал на звёздном небе крупную яркую звёздочку, тоже, между прочим, рубиновую, и сам себе сказал: «Далековато».

9

Щёлкнула кнопка на пульте. Появился человек, одетый в старинную одежду: плотная рубашка-сюртук, без воротника, наглухо застёгнутая на все пуговицы, плюс то ли шапка, то ли чепец, то ли колпак на голове. Человек был стар – дряблая, морщинистая кожа на лице и шее, седые волосы.

Конечно, рассчитывать на успех у Википедии было весьма проблематично, однако я набрал в грудь побольше воздуха и решил попытаться.

– Настоящее его имя Иеронимус ван Акен. Точная дата дня рождения неизвестна, предположительно 1450 год, май месяц. Живописи он обучался сперва дома, поскольку родители были потомственными художниками, а затем отправился совершенствовать свой талант в Харлем и в Делфт. В 1480-м вернулся в родной город, откуда больше никуда не выезжал. Годом позже женился на 25-летней девице, которая принесла ему очень богатое приданое. Детей у них не было. Жена позволила ему распоряжаться её деньгами на своё усмотрение, и художнику никогда не приходилось работать ради хлеба насущного, а только для удовольствия.

Псевдоним происходит от голландского слова «босх», что означает «лес». Лес в средние века был символом всего того загадочного и непонятного, страшного и удивительного, что таилось в его глуши.

Я сделал паузу и посмотрел на Изольду. Она внимательно слушала мою историю, медленно потягивая из высокого хрустального бокала пузырчатое шампанское. После того, чем мы с ней только что занимались, выглядела она довольной. Эдакая рысь, пантера, дикая кошка с растрёпанной шевелюрой.

– В 1486 году Босх вступил в братство Богоматери, в котором, из-за своего происхождения, состояла его жена. Будучи членом этой религиозной организации, художник получил право носить тонзуру и одежду католического священника. Благодаря братству, Босх познакомился с богословской литературой, стал разбираться в инженерном деле, строительстве, алхимии, астрологии, народной медицине. В общем для того времени он был довольно образованным человеком.

До настоящего времени дошло около сорока работ Босха. У него есть абсолютно реалистические картины, как вот эти, например, – я пощёлкал кнопкой, – но самые большие споры идут вокруг сюрреалистических полотен, – несколько нажатий снова.

– Кем только не считали Босха. Колдуном, магом, сектантом, наркоманом, ему приписывали эдипов комплекс и одержимость сексом, обвиняли в сговоре с самим сатаной, которому художник якобы уступил свою бессмертную душу.

На картине «Вознесение праведников», – я щёлкнул кнопкой, – хранящейся во Дворце дожей в Венеции, изображён туннель, о котором часто рассказывают те, кто побывал в состоянии клинической смерти. Откуда мог знать средневековый художник о таких подробностях потустороннего существования? Вряд ли в то время лекари могли вернуть к жизни человека, по сути, умершего.

Однако это мелочи по сравнению с фреской Босха, находящейся в одном из соборов родного города художника Хертогенбоса, – щёлкнула кнопка. – На ней, как ты видишь, праведники, простирая руки, встречают спускающегося к ним с небес посланника, который летит в каком-то шаре, находящимся, в свою очередь, в конусе, испускающем странный зеленоватый свет. Да и сам посланник небес, если повнимательней приглядеться, – я дал увеличение, – выглядит крайне необычно: на нём нет одежды, а пропорции тела явно отличаются от человеческих.

Я снова взглянул на Изольду. Развалясь на кровати в самой раскованной манере, она хранила молчание и лишь насмешливо позыркивала на меня своими серыми маслянистыми глазками.

– Удивительно, почему Босху было позволено то, что никому из средневековых художников не сошло бы с рук? В его триптихе «Поклонение волхвов», – щелчок кнопкой, – Босх как бы смотрит на младенца Иисуса сверху, в то время как было принято созерцать Христа исключительно с позиции коленопреклоненного человека, то есть снизу. Просто поразительно, как церковь обошла это вниманием.

Закономерно возникает вопрос – как с таким видением мира Босху удалось избежать лап святой инквизиции? Хочется напомнить, что Босх творил в те времена, когда оказаться в застенках или на костре можно было даже за слишком весёлый нрав. А у Босха на картинах черти, обнажённые дамы и кавалеры в нескромных позах, несуществующие птицы и деревья, отвратительные пьяные монахи, – несколько нажатий кнопки.

Я опять перевёл дух и собрался с мыслями, предстояло сделать главный вывод из вышеизложенного.

– Ответ напрашивается логический. Великий Босх был в контакте с инопланетянами. А, может быть, даже, что ещё более вероятно, он сам являлся представителем некоей иной цивилизации. Кстати, замечу, что в 1977 году, когда вскрыли его могилу в соборе святого Иоанна, то обнаружили, что она совершенно пустая. Что нет там никаких останков знаменитого художника и, похоже, никогда не было.

Раньше Википедией я называл Вику, мою первую любовь. Но, по сравнению с Изольдой, Вика на Википедию не тянула. Поэтому почётная кличка перешла к моей нынешней подруге. Википедия-Изольда допила шампанское, сладко потянулась, закинула руку за голову и в такой соблазнительной позе промолвила:

– А теперь, Воробышек, я тебе расскажу историю.

Разместив подбородок на её нежной ножке, я приготовился слушать.

– В 1943 году Вернер фон Браун построил двухступенчатую ракету «Фау 3» весом около ста тонн, высотой более тридцати метров, которая в принципе могла не только доставить сверхмощный заряд в любую точку мира (в скобках замечу – планировалось уничтожить Нью-Йорк), но и отправить человека в космос. Из 18 запущенных в том же году ракет 16 взорвались на стартовой площадке или в воздухе. Судьба двух неизвестна до сих пор. В 1944-м запусков было не менее тридцати. Восемь из них прошли удачно. Тогда же оберштурмбанфюрер СС Отто Скорцени набрал отряд военных лётчиков. По разных сведениям, от пятидесяти до ста человек. Видимо, их намеревались использовать для наведения ракет на цели на конечном этапе полёта. Причём, фон Браун не собирался делать из пилотов смертников-камикадзе; после нацеливания ракеты пилот должен был выброситься с парашютом над заданным местом в океане, где его ждала бы подводная лодка. Были также отобраны 10 самых лучших лётчиков «Люфтваффе» для выполнения некоей особой миссии. Какой? В конце прошлого века в английской прессе вышла сенсационная статья, в которой утверждалось, что два немецких космонавта после 46-летнего полёта в космосе вернулись на Землю, приводнившись 2 апреля 1990 года в

Атлантическом океане. И, что поразительно, их биологический возраст, по утверждению медиков, проводивших обследование, не превышал тридцати лет. В той же статье указывалось, что NASA до сих пор умалчивает о подробностях и именах космонавтов.

– И к чему ты это мне рассказала?

– А к тому, Воробышек, что и твоя история, и моя очень схожи.

– Чем же это?

– Обе – абсолютная чушь.

– Ты не считаешь Босха великим художником?

– Ну что ты. Босх – великий художник. А Вернер фон Браун – великий ракетостроитель. Просто нужно уметь отделять мух от котлет.

10

«…Что-то больно кольнуло мне под лопатку. Я вздрогнул и обернулся. Передо мной стояла обнажённая эфиопская девочка. Рахитское пузо. Глаза-сливы. Тоненькие сухие ручки. А в одной из них – копьё. Деревянное, с туго примотанным верёвкой металлическим наконечником. Именно копьём она мне в спину и заехала.

– Ты чего это колешься? – спросил я, поискав в кармане конфетку.

– Двигай давай, сволочь, – сказала девочка, – отожрал жопу, гад, еле ворочается.

Разговаривала она со мной почему-то грубо и почему-то по-русски. Эфиопка, размахнувшись, сильно ударила меня копьём по икре левой ноги. Я взвыл от боли.

– Но-но, потише! – крикнул я, чтобы её напугать. – Ты так мне кость сломаешь… деточка.

Конфетка никак не находилась. Потому что карман куда-то исчез. А вместо него моя рука водила по голой ляшке.

Я пригляделся. Мать честная! Да я ведь тоже голый, как эта агрессивная девчонка, которая ничего не боится и которая снова нацелила на меня своё доисторическое метательное орудие. Надо её послушаться, а то проткнёт, на фиг, насквозь. Я прикрыл ладонью причинное место, развернулся и вошёл в клетку. Клетка была сделана из стальных прутьев. Прутья толстые, рифлёные. Арматура. Хрен согнёшь. Зачем это меня раздели и в клетку загнали? Я же человек, а не зверь какой-нибудь.

– Встать, суд идёт! – раздалось откуда-то сбоку.

Ничего видно не было. Сплошной туман. Зато слышимость была преотличная. Прошелестели звуки – вроде как толпа поднялась со своих мест.

– Прошу садиться… Слушается дело «Дети против Артура Лунина»… Введите арестованного… А, уже ввели… Тогда пригласите первого свидетеля… Кто там у нас по списку? – голос был мужской и шёл из глубины тумана. Голос показался мне знакомым.

Эфиопка грохнула решётчатой дверью, вставила в проушины вместо замка свой острый дротик.

– За что меня арестовали? – спросил я у неё.

– Молчи, пакость. Будешь говорить, когда тебя спросят, – её пухлые губы напоминали сосиски.

Туман слегка рассеялся, и из него проступило улыбающееся лицо девочки-дауна. Глаза навыкате, косоватые, лысая голова, кривые зубы.

– Мы слушаем вас. Можно свидетельствовать. Излагайте, – снова голос из глубины тумана.

– Артур… э… Лунин… он…, – неуверенно начала девочка-даун.

– Смелее, – подбодрил невидимый голос.

– Он… много… э… пил… спиртного… курил… э… и поэтому… я родилась такая, – она виновато улыбалась.

– Господин судья. Я протестую, – самоуверенно заявил я. – У меня детей нет. Это не моя дочка. И вообще я эту девочку никогда раньше не видел.

– Я могла бы быть твоей дочкой… э…, если бы ты не заставил Маргариту сделать аборт… Папочка!

Девочка-даун протянула ко мне руку. Я отпрянул от решётки. На руке у девочки было только три пальца.

– Значит, Маргарита правильно поступила, – насмешливо сказал я.

Девочка-даун погрустнела и исчезла, а голос из тумана произнёс:

– Введите второго свидетеля!

Теперь это была девочка-проститутка. Лет одиннадцати-двенадцати. Размалёванная физиономия. Гламурная причёска. Сигаретка в углу рта.

– Вы тоже его дочка? – задал вопрос судья.

– Нет, дочкой не являюсь, – ответила девочка-проститутка и с интересом на меня поглядела. – Хотя не прочь поиметь такого вот папочку, – она провела язычком по ярко накрашенным губкам. – К подсудимому претензий нет. Единственно, могу сказать, что если бы Артурчик не тратил столько денег на нас, то, может быть, я этим и не занималась.

Девочка-проститутка подмигнула мне, а потом растворилась в тумане.

– Вызывается следующий свидетель!

На этот раз это была девочка-наркоманка. Синюшного цвета лицо. Чёрные круги под глазами. Мутный взгляд красных глаз.

– Свидетельница, вы в состоянии говорить?

– Мы… мы… – замычала та.

– Сделайте ей укольчик, а то так нам ничего от неё не добиться, – сказал судья. – Благодарю вас… Как теперь?… Что имеете сказать по существу вопроса?

– О, Лунин! Милашка Лунин! Да я его просто обожаю! Я его фанатка! Это мой кумир. Автограф! Автограф! Дайте мне автограф!

– Вы – наркоманка. Почему вы стали наркоманкой?

– Я – наркоманка? Ну что вы, Ваша честь, какая я, к чёрту, наркоманка? Артур Лунин – знаменитый писатель, он принимает наркотики, я беру с него пример, я тоже принимаю наркотики. Те же наркотики, что и он, и в том же количестве. Но Артур Лунин не наркоман, а, как я уже сказала, знаменитый писатель. Почему тогда я – наркоманка?

– Во даёт деваха, – сказал я, обращаясь к эфиопке, – а, говорят, наркотики разрушают логическое мышление.

– Замолчи, упырь, – ответила девочка-негритёнок. – Тебе слово не давали. Следующая свидетельница – я.

– Ты? А ты каким боком имеешь ко мне отношение?

– Если бы ты купил не «Феррари», а еду для голодающих Африки, то я бы и ещё четыре сотни детей моей деревни остались живы.

– Слово предоставляется подсудимому. Что можете сказать в своё оправдание?

Но я не произнёс ни звука. Просто не успел. Потому что меня опередил хор голосов из тумана:

– Да что его слушать!… Хамло оно и есть хамло!… Расстрелять! Четвертовать! Отравить!… Виновен! Виновен!…

– Виновен! – заорала и эфиопка. В её маленьких пальчиках появилась маленькая бамбуковая трубочка, она поднесла её ко рту, прицелилась и чем-то продолговатым плюнула в меня…

Хочешь, как лучше, а получается всякая дребедень. Этот Иероним Босх каждый день занюхивал алколоид спорыньи и вон какие картины рисовал. А тут псилоцибин, мескалин; грибов, кактусов накушаешься, а отдачи никакой. Насмотришься лишь фантастических цветов, что на руках и ногах у тебя повырастали, да «летающих тарелок» с огромными ослиными ушами, а мне бы сюжетец уникальный, чтобы опять пророческим стал, так нет ничего и близко. А после «путешествий» сны идиотские снятся, в основном на нравственную тематику. Сам себе разные суды устраиваю. Устал я. Надо заканчивать с расширителями сознания. Руки хоть трястись и меньше стали, но так ведь можно уехать и не вернуться, если перейти, скажем, на ЛСД или СТП…

– Алло! Кто это? А, ты, Солнышко! Куда пропал? Да так, муки творчества. Период созидания. Сама знаешь, как это у нас, писателей, бывает. Нет-нет, в запой не ушёл. Сухой, как этот… как отечественный самолёт. Ну да. Ха-ха-ха! Чего хотела-то?

Встретиться? Давай, моя радость, но только попозже. Занят сейчас. Я тебе позвоню. Ага. Ну, пока… Эй, погоди! Снежок, а почему ты меня всё время Воробышком называешь? Теперь я уже не Котик? Ну… Ну, помню. Да, как мы с тобой в Праге отдыхали. Часы? На Староместской ратуше? Помню. Ну и? Да, оригинальные. Двенадцать апостолов, Смерть и три фигуры, воплощающие человеческие пороки. Помню, конечно… Да, гид ещё интересно рассказывал. Какую историю? Как скелет однажды во время боя часов щёлкнул челюстью? А в его раскрытую пасть залетел воробей и целый час просидел в западне? Ну да, а как же. А потом решили сделать челюсть неподвижной? Помню, конечно. Смешная история. Ну и что ты? Сравниваешь меня с тем воробьём? Понятно, понятно. Тоже редчайший случай произошёл. Вероятность микроскопическая. Так же, как с моим романом. Ладно. Въехал я, въехал. Ну у тебя и ассоциативное мышление. Охренеть! Позавидовать можно…»

11

– Что было с вами после того, как к вашей голове присосался «ус» от «сетки»?

– Не помню, помню только момент материализации.

– Где это произошло?

– В фильтрационном лагере под Иркутском.

– Верно, вы там были. Причём, в тот же самый день. Почему не назвались на контрольно-пропускном пункте, а украли паспорт у беженца?

– Потому что у меня не было никаких документов. Могли расстрелять, приняв за мародёра.

– Хорошо. С какой целью вернулись домой и почему скрывались от соседей?

– Дом есть дом, это моя родина. Скрывался, поскольку не хотел афишировать своё появление в городе.

– Почему – не хотели?

– Разве не понятно?

– Не понятно. Как вы выбрались из дома, когда его окружили спецназовцы? Точно известно, что вы находились в тот момент внутри дома и из него не выходили.

– Видимо, я уже ехал в Краснодар.

– Хм. На чём?

– На поезде.

– По нашим сведениям, билет на поезд вы не покупали.

– Я ехал «зайцем». С проводницей договорился.

– Где вы взяли «роллс-ройс» 1912 года выпуска?

– Вы и об этом знаете? В гараже.

– В каком ещё гараже?

– В Кунцево. Позаимствовал у одного любителя старины.

– Попросту говоря, угнали?

– Можно и так сказать.

– Не кажется ли вам, что вы вели себя по меньшей мере странно?

– Я два раза ходил в зону. Был отравлен, на меня сыпался «белый порошок», я заразился болезнью мамонитов, к моей черепной коробке присасывался «ус». О каком странном поведении вы мне твердите? Вы сами хоть раз были под «сеткой»? Если бы посчастливилось, таких вопросов не задавали.

– А мне думается, что ваши поступки объясняются совершенно другими причинами.

– Например?

– Например, тем обстоятельством, что после контакта с «усом» вы приобрели сверхчеловеческие способности.

– Какие же это? Я научился летать, как ангел?

– Может быть, и летать.

– Что ж, ладно. Хотите откровенности? Пожалуйста. Я прятался от вас, потому что вы не останавливаетесь ни перед чем. Вы хладнокровно убили всех моих попутчиков. Не дали им выйти из зоны. Заживо сожгли ядерным оружием.

– В этом виноват начальник МЧС, который уже наказан. А откуда вам известно об атомных взрывах – ведь вы раньше их «отключились»? Значит, я прав насчёт сверхспособностей? Надо бы проверить вас на детекторе лжи.

– Себя проверьте на детекторе лжи, а ещё главу ФСБ.

– Напрасно вы так, старший лейтенант Морозенко. Все военные, исчезнувшие в аномальной зоне, живы и здоровы. Все премированы, повышены в званиях и продолжают службу. С них только взяли подписку о неразглашении. Вас тоже оставят в покое после того, как повторно опросят, сделают кое-какие анализы и вы подпишите соответствующие бумаги.

– Прямо верх демократии, если бы ни одно «но». Вы же со мной, как с животным, в книжном магазине…

Мужик в ушанке, ватнике и валенках предлагал купить матрёшек, а Егор почему-то вспомнил афрофранцуза, что у Эйфелевой башни торговал сувенирами – её уменьшенными копиями – и при этом приговаривал «Давай, земляк, бери», точно угадав, что Егор из России. «Какой я тебе, на хрен, земляк? Ты на рожу свою смотрел?» – сказал он ему в ответ. Но афрофранцуз по-русски знал только одну фразу.

Можно было никуда не ходить. Он и так бы прочёл книгу. Но одно дело «подпространство», а другое – оригинал. К этой книге он шёл, как на встречу к другу, и даже самые лучшие бутафории ему были не нужны. Он ввалился в тёплое помещение, переполненное огромным количеством книг. Книги стояли на полках, на стеллажах, ими были заполнены витрины. Книги были пёстрые, яркие, глянцевые. Такие же, как растения на планете Флора. (Егор сам придумал название и страшно этим гордился.) Растения были пирамидальные, телескопические, спиральные и ещё куча всяких других. Невообразимых форм, самых разнообразных красок и оттенков. Деревья не деревья, кустарники не кустарники, лианы не лианы, цветы не цветы. Одним словом, флора. Мир растений от горизонта до горизонта. Никаких животных, ни одной птицы…

Покупателей в магазине было не много. Он направился к кассе. Место вчерашней молоденькой продавщицы занимала толстая баба, совершенно несимпатичная.

– Мне обещали роман «Безумный мир Артура Лунина» – сказал Егор, не поздоровавшись. – Подарочное издание.

– А, сейчас, сейчас, – ответила бабища. – Сегодня как раз подвезли, – и полезла под стол. Но вместо книжки она вытащила из-под стола какой-то тубус, наставила его на Егора и что-то на нём надавила. Егор не испугался, не расстроился, не чертыхнулся, когда упал, запутавшись в верёвках, он лишь подумал: «Точно как в зоне. Как со Шварцем. Надо же. Космическая «сетка» меня не накрыла, а в земную вляпался»…

– Ты что с ним сделал? Башку оторву, по самые яйца. Под трибунал пойдёшь.

– Да я его и пальцем не тронул. Сказал только, что проверю на детекторе лжи. Я его, господин генерал, на пять минут оставил.

– А это что за расчленёнка? Где голова? Где руки? Где ноги? Куда они делись?

– Голову, руки, ноги и половой орган он втянул внутрь тела. Вот, видите, кожаные мембраны.

– Уму непостижимо. Как черепаха, что ли?

– Так точно, как черепаха.

– И что теперь делать? Задницей же он не будет показания давать. А нельзя сделать так, чтобы он хотя бы голову высунул?

– Понятия не имею. Для начала можно просветить туловище рентгеном. Если дадите указание. Но, мне кажется, процесс необратимый. Пациент закуклился.

– Что сделал?

– Закуклился.

– Это, как гусеница?

– Вот именно.

– И теперь он станет бабочкой?

– Теперь он может превратиться в кого угодно. Даже в сотню маленьких егоров морозенко. Или в некий гибрид человека и «сетки».

– Этого ещё нам не хватало. Пока ничего не предпринимайте. Изолируйте. Приставьте охрану и ждите дальнейших распоряжений. Гостиничный номер его обследовали?

– Так точно. Ничего необычного не нашли. Кроме одного весьма странного мобильного телефона…

12

Люди всегда были идиотами. Не хотели думать. (За них всегда думали различного рода вожди.) Жили на инстинктах – хлеба и зрелищ. Подавляющее большинство. Вели себя, как животные. Как скоты. Скажут им, воевать пойдёте, приз – женщины, выпивка, заморская жратва, плюс всё, что награбите. Они и идут. А о том, что с жизнью своей распрощаются, не думали.

Нынешние люди напрягать свои мозги тоже отказываются. Подавляющее большинство. Пусть слон думает, вон у него голова какая. Наобещаешь им жизнь счастливую, верят. С байкерами о мотоциклах поговоришь, с евреями о деньгах, с попами о прихожанах, с чеченцами об аллахе, они и рады. Оппозиционеры, правда, не рады, пасти пооткрывали. Но их мало. Походили, поорали, подрались с полицией и по домам разошлись. Что в Москве, что в Лондоне, что в Нью-Йорке погоду делает подавляющее большинство. Биомасса. Ебиомасса. Если большинство людей довольны, значит, они подавляют меньшинство.

Хотя думающее меньшинство, если хорошенько разобраться, такие же дураки. Вон Шестеро Вечных какими умными были, весь мир в руках держали, всю планету, а где они сейчас? – мёртвые лежат. (Вечными назывались! Вечная им память!) Не думал я, что Отто так быстро справится. Справился, обвёл их вокруг пальца. Правда, денег мы потратили тонны, но что такое деньги? – цветные картинки, обманка бумажная, мусор. И, главное, так лихо операцию провернул, что я даже ушам своим не поверил, когда Швейцарец мне позвонил.

Швейцарец у них самый главный был. Папочка его на двух мировых войнах основной капитал нажил, особенно на второй озолотился – на зубных коронках да на рабском труде. Они за всё время существования Фонда ни разу публично себя не показывали и на сходки свои съезжались в совершенно не популярные места. А тут Швейцарец мне и говорит – в Давосе соберёмся. (Они всегда вместо себя на Всемирный Экономический Форум топ-менеджеров посылали, выдавая их за глав корпораций.) Чисто Отто заслуга. Он потом мне объяснил, что в фокусах есть такой приёмчик, когда с помощью скрытых подсказок фокусник заставляет зрителя назвать именно ту карту, что единственная у него в кармане лежит. Высший психологический пилотаж. Никакого гипноза. Именно с помощью таких вот трюков Скорцени и подкинул Швейцарцу идею о Давосе. Мероприятие, мол, хорошо охраняется, да и со мной проще встретиться, поскольку только я один среди них высокий государственный пост занимаю и постоянно на виду. В 2008-м Шестёрка (Швейцарец, три американца, англичанин и австриец) захотела расширить своё влияние на весь земной шар. У них только два белых пятна остались на карте: Россия и Китай. Поэтому они выбрали меня и крупного китайского бизнесмена.

Четыре года я поставлял золото, платину и бриллианты в Фонд. В их общак, так сказать. Втёрся в доверие, а они расслабились, потеряли бдительность. Вот Швейцарец и заглотнул наживку. Остальное было делом техники. Была мысль использовать вместо меня двойника, но Отто сказал, в такой крупной игре рисковать нельзя, свою роль я должен сам сыграть до конца. Тренировались основательно, в павильонах, сымитировали операцию в деталях, отработали ситуацию посекундно.

Пришлось, однако, перед этим всё Отто выложить, всю правду: и про бессмертие, и про приборчик, и про глобальную концепцию. Пришлось взять его в долю. Есть, конечно, угроза, что он захочет от меня когда-нибудь избавиться, чтобы стать единственным бессмертным на планете, но я подстраховался на этот случай, приборчик от него надёжно спрятал. Да и сейчас у меня других забот невпроворот. С «бесценной сотней» надо договориться, дело на себя перевести, в одни руки. Скорцени мне ещё очень и очень пригодится. Ну и хитрый он, гадёныш. В первую нашу встречу вместо себя своего человека подсунул, а сам с помощью чудо-очков меня видел и слышал. Думаю, с топ-менеджерами мы договоримся. Их боссы погибли, лавина в Давосе на них сошла (некролог только в местной газетёнке появился; мол, группа лыжников-иностранцев попала под снежный обвал), а я цел и невредим. Какая им разница, кому служить? Думаю, здесь проблем не будет. Единственная возможная проблема – с пришельцами договориться, если они вдруг снова вторгнутся на мою территорию…

– Зачем ты меня сюда привёл? – спросил Директор.

– Продемонстрировать, – ответил глава ФСБ.

– Ну так давай, демонстрируй.

– Сейчас. Как тут нажать-то надо? Ага, вот. Сейчас, пойдёт дело. Не сомневайтесь.

– Угу. Вижу, началось вроде.

– Через минуту, тридцать семь полностью сформируется. Я засекал.

Подождали.

– Что это за хреновина такая, ни на что не похожая?

– Сейчас, он закончит трансформацию.

– Странно выглядит. Что это такое? Рогулька какая-то.

– Он остыть ещё должен. Минуты две-три. Выделяется много тепловой энергии.

Подождали.

– Потрогайте.

– Не обожгусь?

– Нет, уже можно.

– Да, горячая, зараза. И что же это такое?

– Сейчас покажу. Крепится овальными присосками в двух местах. Вот сюда и сюда. Причём, почти мгновенно. Никаких ремней, поясов, карабинов, защёлок. Сейчас продемонстрирую. Управлять им может даже ребёнок. Опа! Опа! Опа!

– Так это же летательное устройство! Но нет ни двигателей, ни сопел, ни пропеллеров. И бесшумное.

– Индивидуальный летательный аппарат!

– А к самой крыше ангара подняться сможешь?

– Без проблем. Опа!

– Да, сильная вещь. Колоссально.

– Вот на этом аппарате он от нас в Анапе и сбежал.

«А я с помощью этого аппарата и кислородного баллона выберусь из-под снега», – восторженно подумал Директор, а вслух изрёк:

– Приземляйся. Теперь я попробую. Спускайся давай. А «летающая тарелка» в меню не значится?

– К сожалению. Это единственный инопланетный летательный аппарат. Опа!

– Американцы дезинформировали мировую общественность, что у них якобы имеется «летающая тарелка», а у нас теперь на самом деле есть артефакт пришельцев. Да… Что там, в меню, самое крутое из земной авиатехники?

– «Сухой Суперджет Сто».

– Правда, что ли? Потом обязательно продемонстрируешь.

13

Аппарат был офигительный. И назывался он соответствующе – «Helluva». Что примерно как «офигительный» и переводилось. Конструкция принципиально отличалась от иных моделей. Главный образом тем, что силовой агрегат, аккумулятор, топливный бак и система охлаждения были размещены в заднем колесе. Ветровое стекло тоже было нетрадиционное – оно плавно переходило в прозрачную крышу. Вот руль был почти обычный – мотоциклетный. Хотя аппарат значился, как «концепт-кар», всё-таки внешне он больше напоминал спортивный байк: два колеса (одно – стандартное, другое – широкое, большого диаметра), дверей нет. Если бы не крыша, сбивающая с толку, то аппарат вряд ли бы окрестили автомобилем. А вот по мощности двигателя он явно тянул на «концептуальную машину».

Необычных гоночных болидов в наличие было два. И они одиноко стояли у кромки пляжа. Их владельцы, устав от сумасшедшей езды наперегонки по местным грунтовым дорогам, лежали рядышком на верхней палубе белоснежной яхты, что слегка покачивалась в центре голубой лагуны.

– Что там, высоко-высоко? – спросил мужчина. – Птица какая-то, что ли? Вон, видишь, мучача? Чайка или альбатрос?

– Может быть, за биноклем сходить? А вдруг это гриф? – вопросами на вопросы ответила женщина.

– А может, птица Рух? Не надо. Даже если гриф, что с того? Он только посмотрит на нас, поглядит и исчезнет. Лень ему что-либо делать. Висит себе неподвижно, на одном месте, даже не шелохнётся.

Оператор прочёл фразы по движению губ. Подумал: «Какой гриф? За вами четырёхтонный спутник наблюдает. Если свалится, мало не покажется. Будете знать. Вот бы и впрямь свалился, точнёхонько на яхту!»

Мужчина был брюнетом, но волосы у него немного отдавали желтизной: то ли выгорели на солнце, то ли подверглись мелированию. Был он в чёрных плавках и солнцезащитных очках. На голове у женщины имелась светлая бейсболка, без надписи, с каким-то значком – то ли эмблема «Мерседеса», то ли символ мира. Женщина была в красных трусиках, топлесс. Тоже в солнцезащитных очках, но другой конфигурации. Парочка держалась за руки. Их тела были бронзовыми от загара.

– Я, наверное, куплю этот остров. И назову его так же, как яхту, – «Лэйзи». Переименую. Будем с тобой наслаждаться жизнью и ничего не делать до самой смерти, – сказал мужчина и лениво перевернулся на живот.

– Но сексом-то мы заниматься будем? – сказала женщина, надвинув на нос козырёк бейсболки.

Что ответил мужчина, оператор так и не узнал.

«Везёт же людям, – подумал он. – Мне бы туда вместо него. Нежился бы на солнышке. А тут приходится сидеть в духоте, за пыльным монитором и на чужое счастье глазеть. А потом ещё отчёты начальству пиши. Сейчас назагораются и любовью займутся. Как пить дать. Жаль, времени нет дальше за ними подглядывать.»

Он уменьшил изображение. Прошёлся по водной глади лагуны, густо заросшей по периметру кокосовыми пальмами. Сместил объектив в глубь острова, побродил по песчаным дюнам. В отдалении заметил вертолётную площадку. Дал увеличение и не поверил собственным глазам. На вертолётной площадке вместо вертолёта стоял самолёт, который из-за мизерных размеров аэродрома оказаться на нём никак не мог. Оператор приблизил картинку и понял, почему самолёт умудрился сесть на такой маленький пятачок. Лопасти двух двигателей, находящихся на концах крыльев самолёта, смотрели вверх, прямо в объектив спутника-шпиона…

– Смысла нет никакого, – произнёс Денис. – Ни в чём. А тем более в том, что ты делаешь коктейль.

– Ну почему же? Как закончу его готовить, напьёмся с тобой до чёртиков, глядишь, и смысл появится.

Изольда добавляла в клюквенную водку «Finlandia» ликёр «Cointreau».

– Человек думает, что он поступает правильно. А его просто обманывают, подсовывают ему ложные ценности, в которые он начинает верить. Что бы ты ни делал – всё пустое. Ты можешь работать на заводе, изучать науки, ты можешь посвятить свою жизнь творчеству, спорту, путешествиям, ты можешь быть религиозным деятелем, президентом страны, самым богатым человеком на свете, ты можешь коллекционировать монеты, выращивать цветы, испытывать новую технику и так далее, и тому подобное. Ты можешь в конце концов написать гениальный роман. Всё это не имеет никакого смысла.

– Почему? – спросила Изольда, добавляя в смесь лимонный сок и сладкую воду «Sprite».

– Потому что человек смертен. Эта аксиома перечёркивает всё. Ты хочешь контролировать обстоятельства, но обстоятельства контролируют тебя. Фактически мы сами себя обманываем нами же придуманными смыслами. Иначе мы просто сошли бы с ума от бесцельности своего существования. Чемпионы бокса, проявления народного недовольства, полёты в космос, здания до небес – всё вызывает во мне смех. Мы ни тем занимаемся. Мы просто убиваем время, поскольку наш век недолог. И в нашей ситуации мы ничего другого придумать не можем.

– Для цвета – несколько капель вязкого сиропа «Grenadine», – сказала Изольда, разливая коктейль по бокалам, и добавила: – А на край фужера – огненная вишенка.

– Но они знают, что им нужно, и контролируют процесс, потому что они – не умрут.

– Кто?

– Не важно.

– Милый мой оракул. А известно ли вам, сударь, что ваш коллега по перу по имени Морган и по фамилии Робертсон помимо всемирно известного произведения о гибели «Титаника» сочинил ещё и роман о двух детях, выживших после кораблекрушения, но не «Титаника», разумеется, а совсем иного судна, выросших на необитаемом острове и потом полюбивших друг друга? И что по этому опусу был в наши часы снят нашумевший фильм «Голубая лагуна»?

– Ты к чему это ведёшь? – Денис попробовал получившийся напиток.

– А к тому, Воробышек, что у меня вот уже третий день, как отпуск, а мы сидим с тобой в вонючем городе и ведём заумные разговоры вместо того, чтобы найти себе голубую лагуну и хорошенько поразвлечься.

– По блеску твоим лисьих глаз вижу, что у тебя имеется конкретное предложение.

Изольда через соломинку тоже отпила «Куантро-космополитен».

– У-у… В Карибском море есть пуэрто-риканский остров Васкес, который до недавнего времени был частично недоступен для туристов из-за того, что в его северной части существовал артиллерийский полигон американского ВМФ. Однако два года назад было принято решение о прекращении стрельб. И после обследования экологами, оказалось, что волшебные светящиеся лагуны севера острова, ранее безлюдные, сохранились куда лучше, чем те, которым посчастливилось обрасти курортными бунгало…

14

Ходили упорные слухи (и в Интернете, и устно), что правительство сбросило на «сетку» атомную бомбу, тем самым окончательно и бесповоротно уничтожив её, но Арсений в эти слухи не верил. Так как в месте падения Тунгусского метеорита не только не было никакой повышенной радиации – судя по показанию дозиметра, её фон был даже ниже естественного —, но и посёлок Ванавара, находящийся ближе всех других населённых пунктов к эпицентру, выглядел целым и невредимым.

Арсений больше склонялся к мысли, что военные, дабы испепелить ненавистное растение-мутант, использовали лазерное оружие. Либо с вертолёта пустили луч, либо со спутника. Результат получился просто замечательный. Мало того, что от гадости не осталось и следа, так ещё и комары-кровососы передохли. И идти к эпицентру теперь было одно удовольствие.

Единственно, что слегка портило Арсению настроение, так это похмелье, возникшее после вчерашнего застолья с Чуанчи. Накануне они славно посидели в избушке у тунгуса, где тот его изрядно напоил. Таёжный абориген вылакал в одиночку почти две бутылки водки, а вот Арсений еле-еле справился с двухсотграммовым стаканом. Не умел Арсений пить.

Поводом для пьянки послужила годовщина их совместного исчезновения в Тунгусской аномальной зоне, а также желание Арсения добраться всё-таки до заветного конечного пункта своей прошлогодней экспедиции. Ещё одно обстоятельство вызывало некоторую досаду у младшего Абраамова. Несмотря на то, что Арсений подарил ему новенькую бундесверовскую форму, проводник был снова одет в какие-то замызганные лохмотья, от которых так же, как и в прошлый раз, нестерпимо воняло потом.

По опыту Арсений знал, что делать нравоучения Чуанчи было абсолютно бессмысленным занятием, этого человека с его дикими варварскими (ванаварскими) повадками нужно было воспринимать таким, каким он есть. Закинув за спину неизменно любимую винтовку Мосина, проводник резво шагал впереди Арсения, что-то при этом мыча себе под нос из местного песенного фольклора и жуя какую-то травяную жвачку.

Длинные смоляные волосы Чуанчи, точнее говоря, патлы, нечёсаные и уж тем более не знакомые с машинкой для стрижки, развевались на ветру.

Арсений вспомнил момент возвращения с орбиты. С Земли прибыл семиместный американский «Дракон», только что сошедший со стапелей NASA. Космический корабль передней частью был похож на «Джемини», а задней – на «Союз». Некий симбиоз конструкторской мысли. Смесь бульдога с носорогом. Чуанчи, жутко страдавшего от клаустрофобии, аэрофобии и невесомости, пришлось усыпить, иначе он ни за что на свете не полез бы внутрь «Дракона», да и в плотных слоях атмосферы неизвестно как бы себя повёл. Скорее всего, начал бы орать и на всех бросаться напуганный ярким пламенем в иллюминаторах.

Когда их нашла поисковая команда и откупорила люк, Чуанчи, отошедший к тому времени от снотворного и увидав вокруг посадочной капсулы безбрежную синюю воду, стал беспокойно дрыгать руками и ногами, видимо, думая, что ему сейчас придётся поплавать в океане. Когда же тунгуса поднимали на люльке на борт геликоптера, Арсений обратил внимание, что спортивные «адидасовские» штаны у Чуанчи, в которые того после душа переодели ребята с МКС, мокрые в районе паха. Бедный Чуанчи просто-напросто обмочился от страха.

Но несмотря ни на что, Арсений всё равно испытывал что-то типа симпатии к этому горе-космонавту, на долю которого выпало столько приключений. То, что они вместе с ним оказались на «Альфе», Арсений не связывал с проделками каких-то там мифических инопланетян, о которых твердила «жёлтая» пресса, а объяснял вполне земными, но нестандартными причинами. Явления транспортации людей довольно часто встречались в практике аномальных земных происшествий. Правда, до этого случаев транспортаций в космос отмечено не было. Такое произошло впервые.

Благодаря этому прецеденту, к Арсению выстроилась целая очередь журналистов из различных печатных изданий с целью взять у него интервью. Масла в огонь подлило то обстоятельство, что Арсений оказался сыном всемирно известного олигарха.

Немаловажным был и тот факт, что интервьюируемый прекрасно владел английским языком. Арсений довольно быстро стал популярной международной медиазвездой. Он даже завёл во Всемирной Паутине свой блог. Заработав достаточно большую сумму на интервью и автографах, младший Абраамов начал мечтать о новых путешествиях.

Ему позвонил Николай Валуев. Знаменитый боксёр пригласил присоединиться к поискам «снежного человека». Однако Арсений отнёсся к этому предложению с некоторой долей скепсиса и иронии. Как только он представил Николая в роли начальника экспедиции, ищущей бигфута, на Арсения напал безудержный смех. «Зачем Валуеву искать «снежного человека», если он в его случае уже давно найден? – задавал Арсений риторический вопрос, направленный к виртуальной аудитории слушателей, и развивал мысль дальше: – Брат ищет брата. Лучше уж Колюне обратиться в передачу «Жди меня».»

Но шутки в сторону. Младший Абраамов в последнее время всерьёз рассматривал возможность финансово поучаствовать в организации какого-нибудь исследовательского предприятия, связанного с обнаружением реликтовых существ. Выбор его колебался между плезиозавром из Конго и птицей Рух из Перу. Чаша весов склонялась в пользу птицы Рух, поскольку о конголезском плезиозавре имелись лишь скудные сведения от местных жителей, а птицу Рух в конце прошлого века сфотографировала американская научная экспедиция, отправившаяся в район «зелёного ада». Правда, снимки не лучшего качества были сделаны с приличного расстояния, но птица, парившая над сельвой, имела впечатляющие размеры – примерно с маленький одномоторный самолёт! Перуанские индейцы на все расспросы отвечали, что, кроме этой птицы, там появляется ещё одна, чуть поменьше первой. Изучившие фото орнитологи университета Майами сошлись на том мнении, что это, скорей всего, орёл или гриф, а присутствовавший при этом палеонтолог Фред Лансберг высказал предположение, что на снимках – птеродактиль или его мутация, пережившая всех своих соплеменников.

Солнце уже нещадно припекало, и Арсений остановился, чтобы в очередной раз попить водички. «Мало того, что жара, так ещё и сушняк давит», – подумал он. Он достал из рюкзака наполовину порожнюю двухлитровую пластиковую бутылку, жадно присосался к горлышку. Проводник Чуанчи за время его раздумий ушёл далеко вперёд. Арсений только слышал его, но не видел. «Надо бы поднажать. Недолго уже осталось.» Он завязал развязавшийся шнурок на «пумовских» кроссовках, пощёлкал «лейкой» близлежащие сосны, мшистые округлые камни и побежал. Проводник похрустывал упавшими ветками где-то слева. Подавали голоса редкие в этой местности птицы.

Арсений перевалил через пригорок, стал спускаться в низину. Чуанчи шуршал, словно ёж, прямо по курсу, но пока ещё не показывался. Арсений уже слышал, как тунгус мычит свою занудную тягомотину. Впереди вдруг возникли голые деревья, без листвы. «Неужели опять гусеницы? – проскочила тревожная мысль. – Или это последствия применения лазерного оружия?» И тут Арсений понял, что Чуанчи затих. Будто пропал куда-то. Он постоял, прислушиваясь. «Всё-таки гусеницы.» Проводник не издавал никаких звуков. «Эй, Чуанчи! Ты где?» – настороженно крикнул Арсений.

«Стэс Чуанчи!» – отозвался тунгус. Арсений пошёл на возглас и наконец-то увидел проводника.

«Ты чего это остановился? Чучунаа, что ли, почуял?» – насмешливо спросил Арсений, подходя к нему.

Но, судя по выражению лица Чуанчи, тому было не до смеха. Он указал рукой куда-то промеж голых стволов деревьев, пожевал свою зелёную жвачку и грустно изрёк: «Вот плят».

15

Пингвин клацнул золотым замком, распахнул портфель из крокодиловой лакированной кожи, вытащил пухлую пачку листов, распечатанных на принтере и скреплённых красной самозажимающейся пластиковой планкой, плюхнул пачку на стол. Было ясно видно, что руки у него мелко дрожат. Не проронив ни слова, Денис ждал, когда пришелец первым заговорит. Слышно было, как в камине потрескивают дрова.

Пингвин также достал из портфеля большой полосатый носовой платок, сначала вытер им лицо, сказав при этом «жарко тут у тебя», потом шумно в него высморкался и вот тогда уже выпалил, как из пушки:

– Лучше б ты другой роман сочинил.

– Я так и думал, что ты это скажешь, – произнёс Денис, усмехаясь. – «Каким ты был, таким остался…» Совершенно не меняешься, хотя снаружи тебя и не узнать. Чем он тебе не понравился?

– Если роман сбудется, это будет конец света.

– Может быть, не конец, а начало.

– Сомневаюсь. Ты даже представить себе не можешь, что ты натворил. Ты, словно маленький мальчик, балующийся с коробком спичек. Честно говоря, я начинаю тебя бояться, – в чёрных бусинах глаз Пингвина Денис прочёл испуг.

– Я-то тут причём? Ты боишься не меня, а своего будущего, на которое ты рассчитывал и которое, возможно, выскользнет у тебя из рук. Придётся приспосабливаться, друг мой. Ну что ты в самом деле? Разве тебе привыкать? Ты ведь всегда умел подстраиваться под ситуацию, – Денис бросил саркастический взгляд на Пингвина, продолжил: – Если происходящее в романе осуществится, это будет бомба. Посильней водородной. Рухнет вся их гигантская башня до небес, вся их безобразная циклопическая конструкция, составленная из мыльных пузырей, из раздувания щёк, из вранья, идиотизма, из пустых, ничего не значащих фраз, трескотни, из бла-бла-бла, из дутых ценностей, из чуши собачьей, из лицемерия, идолопоклонства, из высосанных пальцев, из абсолютного бреда, из иерархических лестниц, из кумовства, взяточничества, из шелеста купюр, из престижа, догм, из орденов, из званий, из безмозглых рекордов, из прочего всякого дерьма. Свалится к чёртовой матери колосс на глиняных ногах. Грохнется наземь, сам себя подминая собственной тяжестью.

– Я знал, что имею дело с неординарной личностью, с уникумом, но никак не предполагал, что с анархистом, который готов разрушить весь мир до основания, – сказал Пингвин печально.

– Анархисты, так же, как и я, выступают против государства, заявляя, что оно есть машина угнетения одного класса другим, что это тюрьма для народа. Анархисты, так же, как и я, придерживаются принципа: «Живи, как хочешь, но не мешай жить другим». Анархисты, так же, как и я, считают, что всё принадлежит всем. Анархизм и свобода – понятия, тесно связанные. Однако мне совершенно непонятно, как в среде анархистов могут одновременно сосуществовать анархо-коммунисты и анархо-капиталисты. Это, как говорится, ни в какие ворота. Нонсенс. Нет, я не анархист. Я сам по себе.

– Анархист, коммунист, фашист, либертанец, сам по себе. Я пытаюсь понять, кто ты… А, может быть, твои мысли материальны? И поэтому пророчества сбываются?… Что же это будет с миром? Как нам дальше жить? – Пингвин наморщил лоб.

– Да ладно, не паникуй. Ещё ничего не произошло, а ты уже глаза выпучил. Кто его знает, возможно, ничего и не состоится. Вон Морган Робертсон как ни старался, а, кроме «Тщетности», ни один его роман не стал реальностью. Не переживай. Это всё ещё вилами по воде. Давай лучше о деле поговорим.

Пингвин, вроде бы немного успокоившись, сказал:

– Давай. Твой новый роман с нетерпением ждут все издательства планеты. На нём мы могли бы заработать сумасшедшие деньги, – подумал и безрадостно закончил: – если события, происходящие в нём, не материализуются, конечно.

– Соберись, соберись. Что ты раскис, как баба, ей-богу. Слушай меня внимательно. Твоя задача, – излагал Денис жёстко, – сделать так, чтобы роман вышел в годовщину падения аэробуса. Именно в этот день, ни раньше и ни позже. Это очень важно.

Запомнил?

– Да. Запомнил… Я теперь понимаю, зачем тебе понадобился благотворительный фонд. Эти люди, которым ты помогаешь, они ведь… это адаптеры, переходники. Они уже живут в будущем.

– Ты правильно всё понимаешь. Телевизор-то смотришь? Мир, амиго, несмотря ни на что, меняется, идёт вперёд. 23 государства мира одновременно провели антиглобалистскую акцию… Кстати, слышал заявление Елены Прекрасной? Нет? Ну это та дамочка, что участвует в шоу «От бомжицы до царицы». В курсе? – Пингвин кивнул клювом. – Ну вот. Фортель такой выкинула – мама, не горюй. Сбежала из «рая», пришла на конкурирующий канал и сделала публичное заявление.

– Насчёт?

– Что, мол, компания, с которой она подписала контракт, не позволила ей помочь деньгами детям, страдающим от тяжёлых заболеваний; детям, нуждающимся в срочной медицинской помощи; детям, которые не могут её получить из-за отсутствия необходимой суммы средств у их родителей…

– И чем инцидент закончился? – спросил Пингвин заинтересованно.

– Елена Прекрасная сказала, что она отказывается от дальнейшего участия в этом дурдоме. Что те деньги и драгоценности, которые она сумела с собой унести, она отдаёт на лечение детей. И что своим поступком она хочет обратить внимание на то, в каком обществе мы живём, если нам наплевать на свои будущие поколения.

– А результат-то какой?

– Шоу закрыли.

– Правда? Удивлён. Но, думаю, ненадолго. Нас ждёт новый сезон развлечения.

– Посмотрим… Теперь расскажи мне про «Золотой век».

– Про «Золотой век»? А, ну да… Проект возглавляет некий Алан Мануэль. Он называет себя продолжателем идей Жака Фреско и его «Венеры». Бесплатный воздух, дождевая вода, бесплатный солнечный свет, он предлагает продлить этот перечень, добавив в него бесплатную землю. Чтобы каждый человек, живущий на земном шаре, мог пользоваться землёй бесплатно.

– Это мне известно. Кто стоит за ним, выяснил?

– Выяснить не удалось. Но партия Алана Мануэля быстро прогрессирует, растёт и набирает своих сторонников. Её представители уже в парламентах трёх европейских стран и…

– Знаешь, толку от тебя маловато. После прочтения моего романа ты совсем пал духом. Не расслабляться! Ну что ты в самом деле. Помирать, что ли, собрался? Сейчас сходим с тобой в спортзал, позанимаемся. В чувство тебя приведу. А потом – холодный душ и массаж.

– Ладно, – Пингвин впервые за вечер улыбнулся. – Завтра на дельтапланах полетаем?

– Обязательно, – Денис улыбался тоже.

– Отлично. Да, совсем забыл тебе сказать. Твой первый роман по количеству проданных экземпляров, по совокупности, как бумажных книг, так и электронных, на сегодняшний день занял первое место в мире среди бестселлеров, среди самых продаваемых научно-фантастических произведений всех времён и народов.

– Откуда информация?

– Доклад ВОИС, Всемирной организации интеллектуальной собственности.

– Так с этого надо было начинать!

Но Пингвина, видимо, снова накрыла волна страха, так как он, повинуясь запоздалой мысли, вдруг крикнул:

– Денис, что же это получается?! Если сюжет романа сбудется, то тогда пришельцы действительно существуют!

16

– По-испански «mona» означает «обезьяна».

– И что?

– А то, что я докажу тебе, что Лиза – обезьяна, – в руке Изольды блеснул флакон с какой-то жидкостью, и я вдруг понял, с какой именно.

«Да она сейчас чёрт-те чего натворит, – пронеслась испуганная мысль, – надо её остановить немедленно. Что на неё нашло? Приревновала, что ли?» Но остановить её у меня не получилось, потому что мне в грудь упёрлось дуло пистолета, и Изольда, словно змея, прошипела:

– Только попробуй.

Она плеснула жидкость на полотно, прямо в лицо Джаконде. И кожа вспучилась, пошла волдырями, скукожилась. Краска потекла, будто тушь с ресниц, а из-под неё стали проступать новые черты лица, к женским, а тем более к человеческим, не имеющие никакого отношения. Это была, конечно, не обезьяна в прямом значении этого слова, скорей это была обезьяна в ругательном значении этого слова. Неприятная морда, показавшаяся из-под средневековой краски, имела отношение к иной цивилизации. К цивилизации инопланетной. Вот это да!

– Что ты наделала, паршивка! – воскликнул я. – Ты уничтожила шедевр, – и попытался ударить мою любимую, но грохнул выстрел, и всё исчезло: обезображенный портрет Моны Лизы, Изольда, пистолет. А на меня теперь глядел ангел: белобрысый, белобровый, в белой одежде, с белыми крыльями за плечами.

– Крылья короткие, – сухо констатировал он и моргнул своими белыми ресницами, – поэтому летать не могу, только бегаю, как курица. Правда, не кудахтаю, и на том спасибо, а то тогда вообще – хоть в петлю. Вы что же, люди, не знакомы с теорией махолётов? Крылья нужно было рисовать раза в три длиннее. Неучи. А от перьев у меня аллергия. Бывает, как начнёшь чихать, остановиться не можешь. Да и с одеждой большие проблемы. То не наденешь, то не снимешь – крылья всё время мешают. Хоть вырезы и имеются, а неудобно…

Я проснулся от того, что почувствовал, что кто-то ещё находится в доме. На первом этаже, в гостиной. Полежал, послушал. Действительно, какие-то движения, шорохи, вибрации. «Может, Изольда из командировки вернулась? Но почему не позвонила, не предупредила? Нет, не она. Она во вторник приедет. Кто-то посторонний.»

Тихонечко поднялся с кровати. Тихонечко сходил на кухню. Тихонечко взял столовый нож. «Сейф под Джакондой. Но там сигнализация. Если он сунется, взвоет сирена. А если это не вор? Если киллер?»

Свет в гостиной горел вовсю. Как верхний, так и нижний. А в моём любимом кресле, рядом с домашним кинотеатром стоимостью двести пятьдесят тысяч долларов сидел человек, одетый в мой любимый атласный халат с вензелем «ДМ» на левой груди, вышитым красными шёлковыми нитками. Человек не выказывал никакой агрессивности, он просто с любопытством смотрел на меня.

– Кто вы? И что вам надо? – спросил я, всё ещё угрожающе держа столовый нож в левой руке.

– Я – порождение вашего разума, господин Меркурьев, – человек встал, роста он был среднего. – Разрешите представиться – Физик из «Безумного мира Артура Лунина».

«Этого ещё не хватало. Ожили персонажи моих произведений. Чушь какая-то. Видно, я вчера принял лишнего. К тому же этот дурацкий сон. – Я спустился по винтовой лестнице вниз, приблизился к незнакомцу. – Нет, он мне не снится, абсолютно реальный человек.»

– Физик?

– Ну не совсем Физик, разумеется, – человек расплылся в улыбке. – Но именно тот герой, который единственный выбрался из-под «сетки». На самом деле кличка у меня была другая – Дед Мороз. Потому что фамилия моя – Морозенко.

– А зовут как? – задал я вопрос, опускаясь в кресло напротив. Нож я положил себе на колени.

– Егор.

– Как в дом-то попали, Егор? Замки у меня электронные, никакой механики. Плюс магнитные недавно добавил. Тоже не так просто открыть.

– А я замки не трогал, господин Меркурьев. Я по подпространству к вам добирался. Это что-то навроде Интернета, только гораздо сильнее будет, – сказал человек, всё ещё стоящий передо мной.

– Что за «подпространство» такое? Расскажите. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь.

– Трудновато человеческим языком описать. Там как бы дороги, указатели, перекрёстки, тупики. Это надо самому опробовать, чтобы понять. Раньше я туда посредством работающих радиоприборов попадал, а теперь и без них научился. Где я только не был. Полпланеты обошёл. Даже на Луне побывал. На Марсе. В другой звёздной системе.

«Разыгрывает, – подумал я, – в мире полно идиотов. Похоже, – мой поклонник, фанатик с богатой фантазией.»

– Вы, наверное, думаете, что я вас разыгрываю. Одни слова. Где доказательства? Сейчас я кое-что предъявлю.

В его руках появился мобильный телефон.

– Это не мобилка, – сказал он. – Я назвал эту штуку моделятором. Нашёл в зоне, в багажном отделении «А-триста восьмидесятого». К ней ещё кубики прилагались.

Он поставил на пол перед собой маленький кубик. То ли пластмассовый, то ли стеклянный – разобрать было сложно. Кубик был малинового цвета, полупрозрачный, напоминал леденец.

– У вас нож, сделаем ему подружку.

Он потыкал пальцем в лицевую панель тачфона, и кубик ожил, начал увеличиваться, вспухать, трансформироваться, приобретая в итоге форму вилки.

– Ну вот, – сказал Егор, – пусть остынет немножко, и можно пользоваться.

Я осмотрел вилку. Вилка была из нержавеющей стали, слегка тёплая. «Престидижитатор?»

– А хотите, я отгадаю, откуда у вас картина Джаконды? Вы, я смотрю, большой любитель картин, – он обвёл взглядом стены гостиной. – Ангелы у вас, черти.

– А давайте, – мне было интересно.

Он застыл, словно впал в ступор, закрыл глаза, вроде как ушёл в своё «подпространство».

– Китайская подделка. Заказали по Интернету. Цена – сто тридцать долларов, плюс пересылка, – он вышел из медиумного состояния, спросил: – Зачем вам китайская подделка?

– У меня все картины – копии. Не вижу смысла покупать оригиналы. Меня устраивает. В конце концов всё в нашей жизни копии. Как и сама жизнь.

– Точно замечено, – усмехнулся он. – Я ведь тоже копия. А голый оригинал в настоящий момент в холодильнике ФСБ лежит.

Только сейчас я обратил внимание, что у собеседника обнажённая волосатая грудь. «Да он же голый. Поэтому и халат мой надел.»

– Попали в лапы ФСБ, значит?

– Ничего, выберусь… Могу вам такую копию Моны Лизы сделать, от настоящей не отличишь.

– С помощью… э… моделятора?

Он кивнул.

– Вы лучше скажите, зачем ко мне явились?

– Ну как же. Вы для меня – отец родной. Бог. Благодаря вам я стал свободным, хотя сейчас телесно и нахожусь в тюрьме. Я пришёл вас поблагодарить, господин Меркурьев. А заодно и предупредить – рассказать кое-что об агенте Айсберг…

17

Здесь было всё. Всё, что хочешь. Настоящий супермаркет или даже гипермаркет. Только платить ни за что не надо. Нет продавцов, нет кассовых аппаратов, нет видеокамер, нет охранников на входе-выходе, нет турникетов. Изобилие товаров, но никаких ценников. Бери, что пожелаешь. Никто слова не скажет. Потому что нет никого.

И Чуанчи, конечно, не удержался. Накинулся на жареное мясо. Зубами разорвал прозрачную упаковку и руками стал жадно хватать аппетитные, таящие во рту куски. Жир стекал по его чёрным от грязи пальцам, по щетине на бороде. А тунгус улыбался подслеповатыми глазками, причмокивал языком и нахваливал шашлык из баранины, без конца приговаривая: «Корошо! Корошо! Корошо!». Он съел три упаковки кряду, потом вытер жир рукавом рубашки, вытащил из холодильной камеры запотевшую бутылку водки, ножом срезал пробку и прямо из горла отхлебнул приличный глоток.

Арсений тоже был соблазнён этим пёстрым разнообразием свежих фруктов, этим широким выбором прохладительных напитков, этим несметным количеством пирожных, тортов, сдобных булочек, печенья, этим невероятным набором различных видов кофе, какао, чая, а, самое главное, восхитительными запахами, исходящими от всего этого пиршества. Однако младший Абраамов не поддался соблазну, сдержался, устоял.

Он смотрел, как ест и пьёт проводник, как тот чревоугодничает, и ждал, что вот сейчас с Чуанчи непременно что-то произойдёт. У тунгуса вырастут заячьи уши, оленьи рога, удлинится нос, кожа покроется густой шерстью. Или что-то ещё необычное с ним приключится. Потому что ну как тут не ждать подвоха – не бывает ведь дармового сыра, только в мышеловке. Разве это нормально – в глухой тайге стоит целый склад всевозможных продуктов и за них никто не требует денег? Явно здесь что-то не так. Ловушка какая-то. Обманка.

Когда Арсений вошёл в ангар, перед этим отобрав у проводника винтовку, и увидел, что там, внутри, нет ничего опасного, никаких хищных гусениц, никаких полуобъеденных ими лосей, он подумал сначала, что от жары с ним случился солнечный удар, и то, что он сейчас наблюдает, всего лишь галлюцинация, мираж, химера химерная. Но по мере продвижения в глубь помещения, он всё больше и больше убеждался, что солнечный удар тут совершенно не при чём. Вот расставленные на полках коробки шоколадных конфет, вот лежащие на лотках круглые головки сыра, вот расфасованные по десять штук куриные, утиные, перепелиные яйца, вот висящие на верёвочках палки копчёной колбасы. И всё это можно потрогать, и всё это можно понюхать, и всё это можно съесть.

Трусливый Чуанчи, прячущийся за спиной Арсения, понял, что в ангаре нет даже и намёка на «снежного человека», осмелел, быстро освоился, начал вести себя нагло. Он энергично пошёл вперёд, оставляя на кафельной плитке пола пыльные отпечатки подошв своих керзачей, бесцеремонно сплёвывая под ноги куски зелёной жвачки и всё громче и громче мыча заунывную песенку. Чуанчи почувствовал себя хозяином положения.

«Похоже, были правы таблоиды, это всё-таки инопланетяне, и их аномальная зона снова активизировалась, – подумал Арсений. – Только теперь ситуация другая. Если тогда, год назад, зона вела себя агрессивно, насылая на людей, в ней оказавшихся, всяческие беды, то на этот раз она пытается задобрить. Зайти с противоположной стороны… Чего они добиваются? В какую игру с нами играют? Наешься их угощений и очутишься на Луне. А как с неё потом домой возвращаться, скажите на милость? Это тебе не орбитальная станция.»

После съеденного и выпитого с тунгусом не произошло никаких чудес: ни в кого он не превратился, никуда не исчез. Лишь вальяжно расхаживал по гастроному, вернув себе карабин и ногой гоняя по кафелю пустую тару из-под «огненной воды».

В секции с одеждой и обувью изобилие товаров было не меньшее, чем в продуктовом отделе. Огромное количество того, что люди надевают на себя и во что обуваются. Нижнее бельё, носки, футболки, рубашки, свитера, куртки, полупальто, пальто, шубы. Тапки, сандалии, кеды, кроссовки, туфли, ботинки, сапоги. Головные уборы. Разных фасонов, моделей, размеров, расцветок. Как для мужчин, так и для женщин. Арсений обратил внимание, что лэйблы на товаре – знаменитых марок, дорогих, солидных, всемирно известных. Что товар добротный, качественный.

Чуанчи тут повёл себя непредсказуемо. Арсений думал, что тунгус не позарится на шмотки, не годные для таёжной жизни. Но Чуанчи разделся донага, сгрёб в кучу свою провонявшуюся робу, закинул её в примерочную, стал натягивать «фирму» на тощее тельце с синюшной татуировкой голой женщины на правом предплечье.

«Ай да проводник. Ай да сукин сын. Не ожидал. А душа в этом раю нет? А парикмахерской? Его бы помыть, побрить и постричь. Неплохой бы мужчинка вышел. Любо-дорого посмотреть. Все ванаварские бабоньки с ума бы посходили.»

Арсению приглянулась футболка с изображением Мэрилин Монро. Он пощупал ткань, снял футболку с вешалки, узнал, какой размер. Размер был подходящий. «Оденешь, а потом тебя обкидает какой-нибудь кожной пакостью. Хрен его поймёшь, в чём тут подвох… Но до чего же хорошая картинка!… А, чёрт с ним, один раз живём. Была – ни была.» Он с опаской надел футболку. Футболка была как футболка. Обычная. Мягкая.

Хлопковая. 100-процентный коттон.

«Это действительно рай какой-то. Халява. «…И насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла… И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла, не ешь от него…», – вспомнились слова из библии. – А, может быть, зря я боюсь? Никакие это не чужие. Может быть, пришло наконец на землю царствие небесное?»…

Пьяненький проводник вёл его назад, подсвечивая дорогу фонарём, взятым в супермаркете. Арсений хоть и плоховато видел тунгуса, но знал, что на Чуанчи – роскошный фрак, золотой «Ролекс», перстень с бриллиантом, дорогие очки, что проводник гладко выбрит, помыт, пострижен и что карабин свой он оставил в ангаре. Арсению казалось, что в ангаре они пробыли час или два, но когда выбрались на свежий воздух, вечерело. «Это мы ещё ювелиркой только ограничились, дальше не пошли. А то пропали бы, на фиг, без вести.» Он оглянулся на гигантское тёмное строение, уже почти слившееся с сумерками. Куполообразная крыша ангара в прощальных лучах заходящего солнца отливала медью.

«Да уж. Вот так сходил на поваленные взрывом деревья посмотреть. Сфотографировал метеоритный кратер называется. Правда, фотосессию всё-таки провёл. Снял магазин снаружи и внутри. Снимков пятьсот сделал, не меньше.»

Арсений похлопал себя по груди, где у него висела сумка с новеньким (с шикарной оптикой!) фотоаппаратом, позаимствованным из секции электроники. Снова обернулся на ангар и обомлел. От ангара в ночь уходила цветная трассирующая цепочка огней. «Это ещё что такое? – он расчехлил камеру, пощёлкал странное явление. – Ладно, позже разберёмся. Эй, Чуанчи! – крикнул Арсений. – Подожди, пожалуйста; мне позвонить надо.» Вынул из вещмешка спутниковый телефон, набрал номер. Услыхав знакомый баритон, сказал в трубку:

– Папахен, это я! Бросай все дела и дуй ко мне. Захвати свою подружку. Ну эту, корреспондентку из «Фокс». Ну да, Джул Фурмановски. Только побыстрее. Пока военные сюда не нагрянули. Нет, не шучу. Не до шуток, знаешь ли. Что-что? Так, ничего особенного. Второе пришествие началось. Всего лишь…

18

Мужчина снял плавки, скомкал их и бросил в женщину. Промахнулся. Плавки упали рядом с шезлонгом. Женщина покрутила пальцем у виска. Она сидела в тени большого розового зонтика, на голых коленях у неё лежал планшет. Мужчина распластался на деревянных досках причала, подставив солнцу мокрую загорелую спину и мокрые бледные ягодиции. Сказал: «Вода сегодня – прелесть».

– «…Если бы второй «ангар» не появился под Усть-Илимском, а третий под Иркутском и так далее, – зачитала женщина, – то тогда правительство, я уверен, обнесло бы первый колючей проволокой, установило контрольно-пропускные пункты, нагнало бы солдат, как описано в романе. Но пришельцы, предвидя это, сыграли на опережение. Наши руководители просто не успели. Не успели сжечь «ангар» напалмом или взорвать его. И теперь они в растерянности, не знают, что им делать. Посмотрите на их кислые физиономии. На такой сюрприз, на дулю под носом, они явно не рассчитывали. Они ещё будут всячески сопротивляться, злобствовать, подличать, но итог один – власть предержащие проиграли, они больше никто, такие же люди, как вы и я. Впервые в мировой истории произошло событие, которое уровняло всех жителей планеты. Жаль только, что не сами земляне его организовали…» Виктор Пелевин. «Комсомольская правда».

«Дальше тянуть нельзя, – подумал Денис. – Дочитает цитаты и скажу. Хоть и ужасно не хочется.»

Женщина потыкала перламутровым ноготком в экран, поманипулировала, продолжила экскурс по страницам прессы:

– «…Дэн Меркурий снова нас удивил. Да так, что мы до сих пор удивлённые ходим. Разве можно было представить, что никому неизвестный писатель из провинциального российского городка станет в одночасье прорицателем? Два его блистательных романа произвели настоящий фурор. Такого в научной фантастике ещё не бывало. Дэн Меркурий – создатель прецедентов…» Алан Дин Фостер. «Нью-Йорк Таймс».

«Что интересно, – подумал Денис, чувствуя, как припекает кожу, – мне ведь сейчас на всё наплевать: на «ангары», на пришельцев, на судьбу человечества, на собственную жизнь, которая ежесекундно находится под прицелом. Мне только на НЕЁ не наплевать. На то, что между нами будет… Странное, необычное ощущение.»

Женщина снова покопалась в компьютере, пошаманила, поворожила. Найдя искомое, озвучила следующий отрывок:

– «…Почему инопланетяне до сих пор нам себя не явили? Может быть, «ангары» – это не их рук дело (если у чужих вообще есть руки)? И, может быть, «сетка» и «ангары» никак не связаны между собой? Судя по сетчатой конструкции «ангаров», по медному цвету материала, из которого они изготовлены (выращены?), прослеживается безусловное их родство с «сеткой», год назад появившейся в Тунгусской аномальной зоне. Налицо явная аналогия – и там, и там всё та же «сетка». На мой взгляд, отличие лишь в её предназначении. Если прошлогодний вариант имел целью напугать нас до смерти, вогнать, так сказать, в ступор, то нынешняя версия, скорей всего, рассчитана на то, чтобы нас осчастливить, обрадовать, облагодетельствовать. С моей точки зрения, инопланетяне демонстрируют нам своё понятие о рае и аде, о добре и зле. Чего они своими действиями добиваются? Лучше бы, конечно, их самих спросить об этом, но пока можно только предположить, что «ангары» это своеобразные шлюзы между их цивилизацией и нашей. И когда «уровни воды» в нашей и их шлюзовых камерах сровняются, тогда они откроют створки-двери и встретятся с нами…» Дэн Браун. «Индипендент».

Мужчина, расслабившись на дощатом причале, спросил у женщины:

– Окунуться не хочешь? Жара сегодня сильная. Градусов сорок.

Женщина не ответила, а опять зачитала очередной фрагмент из планшета:

– «…Ибо говорю я вам. Сие есть соблазн великий. Порождение сатаны. Лукавого проделки. От него «ангары» эти. Скопище разврата. Растление тела и духа. И только истинная вера поможет одолеть искушение низменное. Лишь святая церковь способна пережить лихую годину. Взываю к вам, одумайтесь, не поддавайтесь посулам лживым, не согрешите пред образом Господа нашего единого, ибо гнев Его будет страшным, а месть безжалостной. И сметёт Он с лика земли всех отступников и инаковерцев, вместе с «ангарами» люциферовыми сметёт. И говорю я вам, молитесь, братья и сёстры, ибо в молитве правда, а не в чудесах бесовских. В молитвах Бог…» Митрополит Мефодий. «Москоу Ньюс».

Мужчина, лежащий на животе, перевернулся на спину. Зажмурив глаза, сказал:

– Шла бы ты поплавала, ей-богу. И охота тебе в чужих словах ковыряться. Не понимаю.

Женщина на предложение никак не отреагировала, процитировала ещё одну выдержку:

– «…Стремительный обвал фондовых рынков может привести к катастрофическим результатам. Не исключена полная стагнация промышленного производства. Если тенденция сохранится, то в самое ближайшее время остановится вся деловая активность на планете. Люди перестанут ходить на работу, погрязнут в ничегонеделании, в лени, в праздном времяпрепровождении. Куда мы катимся? Куда смотрит ООН? Почему ничего не предпринимает? Нужно срочно спасать положение. Необходимы меры по изоляции очагов вмешательства в наши земные дела…» Джордж Сорос. «Экономист».

Женщина встала с шезлонга, положила планшет на столик, стоящий по соседству, подняла мокрые плавки мужчины, кинула ему:

– Надень, а то писька сгорит… Почему ты мне ничего не сказал? А? Почему я узнаю обо всём последняя? Ты что же, считаешь, что я четта-бокс, болтающая коробка, балаболка? Неужели я не заслужила никакого доверия, ни капельки уважения? Я тебе не кукла. Со мной так обращаться нельзя… Ты меня совсем не любишь…

Денис подумал: «Ну началось! Ишь как тебя понесло. Прямо борец за справедливость. Прямо Собака-кусака. Мимикристка, блин!»

– Что скривился? Не нравится? Возомнил себя пупом вселенной, центром мироздания, а сам ничтожный человечишка, паразит, не считающийся с другими мнениями. Тебе же на всех начхать. Пишешь свои сумасшедшие романы, а что будет с человечеством, тебя совершенно не волнует. Знает, гад, что они сбываются, и всё равно пишет и пишет. Чёрти что там выдумывает, а мы должны отдуваться. Ты же судьбы людские ломаешь, уклад жизни меняешь. Ах ты, злодей!… И ещё, главное, скрывает от меня, что он накалякал!

Денис подумал: «Как раз подходящий момент».

Мужчина поднялся с дощатого настила, сказал, обращаясь к женщине:

– Может, поцелуешь меня? Иди сюда.

Женщина ничего не ответила, взяла планшет и, молча, пошла по направлению к дому.

– Ну можно не губами, – сказал ей вслед мужчина. – Можно губной помадой. «Поцелуем смерти»…

Женщина резко остановилась, выронив из рук планшет.

– Сколько у тебя там патронов? Один, два? Мне одного горячего «поцелуя» хватит. Если в голову.

Женщина бросилась бежать.

Мужчина, надев плавки, тоже пошёл в сторону дома.

Денису вспомнились мамины строчки: «…Как больно мне, невыносимо больно. Истлело Солнце, в небе тёмная Луна. И я кричу до ватной глухоты: «Довольно!». Страх одиночества – одна, совсем одна…»

Слегка покачивающийся на волнах маленький беспилотник запустил винты, завис над водою, подлетел к берегу, обогнул лодочный причал, пересёк аккуратно подстриженный газон, сделал виток вокруг бунгало.

Выбрав удобное место, с которого можно было видеть и слышать, чем занимаются мужчина и женщина внутри помещения, мини-вертолёт приземлился, уверенно встал на лыжи-поплавки и пристально вгляделся в окна своим единственным электронным глазом.

А потом, спустя минуту, его чувствительный микрофон зафиксировал, как в бунгало раздался хлопок.

19

Я тогда в запой ушёл. Пил шестой день подряд. Или девятый. Не помню точно. Помню, в беседке я тогда сидел и глушил местную горилку. Медовую, с перцем. Коричневатую на вид, цвета коньяка. С желтоватой такой крышечкой.

И тут смотрю, кто-то с неба ко мне спускается. Прямо на взлётно-посадочную полосу садится. Бесшумно так. Весь в чёрном, и рога из головы торчат. Ну, думаю, допился ты, брат. До чёртиков допился. Если бы это кто-то живой был, то тогда Кешка среагировал бы. Но Кешка голоса не подал. Значит, галлюцинация.

Но, оказалось, никакая это не галлюцинация. Приземлился, рога скинул и ко мне идёт. Кто такой, не пойму. Хоть и Луна светит, но сумерки на дворе. Не видно ни хрена. Ладно, думаю, разберёмся. Может, ещё один мой книжный персонаж пожаловал? Нет не персонаж. Хотя и персонаж тоже. Скорее, уже карикатурный. Он как в беседку вошёл, я сразу понял, кто это. Он ещё и шлема не снял, и стекла своего зеркального даже не поднял, а я уже врубился. И на каких «рогах» он прилетел, стало мне ясно.

Присаживайся, говорю, старый знакомый. Водочки с тобой попьём. Составь компанию. А то я всё один да один её кушаю. Словно алкоголик. А он таблетку мне какую-то протягивает и заявляет, что нет у него совсем времени водку со мной распивать; что поговорить ему со мной надобно об очень важном деле; что из Фороса, куда его сейчас пригласили, он улизнул незаметно, и пока его там не хватились, есть возможность с глазу на глаз пообщаться. Ну а таблетка, она вроде как опьянение снимает.

Но таблетку евоную я глотать не стал. Чёрт его знает, что это за таблетка. Пусть сам её глотает, если ему нужно. Не люблю я по чужим правилам играть. У меня и свои имеются. Хочешь поговорить, разговаривай. Может, и отвечу тебе я, а может, и нет. Как разговаривать будешь. О чём речь пойдёт.

Он каску лётную под стол сунул, уселся в кресло напротив, ножки поджал, сказал «ну что ж, ладно» и давай мне про «ангары» бубнить. Мол, поигрались с толпой в изобилие, пора и честь знать. Хватит. Нельзя дальше продолжать, закругляемся. А то последствия будут необратимыми. Мол, я должен объяснить пришельцам, что «ангары» закрывать требуется. Пусть они программу свою сворачивают. Остановка. Стоп-сигнал.

На что я ему эдак с издёвочкой и говорю. А с чего это ты, мил человек, взял, что у меня с пришельцами контакт имеется? Откуда информация? Источник? Ошиблись твои «шестёрки», даром хлеб едят, никакой связи у меня с инопланетянами нет и никогда не было. Ни телефонной, ни половой. Я сам в большой растерянности, что оба моих романа действительностью стали. Сам в большом замешательстве.

Однако ж всё моё красноречие он мимо ушей пропустил и снова принялся в ту же дуду дудеть. Мол, я совершенно не в курсе, что происходит в мире. Что Большая Восьмёрка хотела обобрать семь миллиардов человек, что она напечатала и пустила в оборот девять триллионов неучтённых долларов. Что в сейфах казначейства США не золотые слитки лежат, а вольфрам позолоченный. И что если бы он лично не остановил всех этих рокфеллеров, родшильдов, морганов, гуггенхаймов и прочих масонов, то планету постиг бы жесточайший экономический кризис.

На что я ему снова, не без ехидства, замечаю. Что дело-то как раз наоборот обстоит; мол, это он не в курсе, что в мире происходит. Наплюй, говорю, ты, на экономические кризисы свои, на слитки золотые да на доллары. Нет их больше. Кончились. Успокойся и возвращайся в Форос твой распрекрасный. Позагорай там на пляжике, покупайся в водичке тёпленькой, на полуголых девочек полюбуйся. Выбрось из головы проблемы мелкие, ничтожные. Расслабься и отдохни по-человечески.

Но он руками-ногами упирается. Не слышит меня и слышать не желает. Ротиком тонкогубым пришепётывает; мол, если я просьбу его выполню, то он мне долю львиную отвалит, бессмертным сделает, половину земного шара во владение отдаст. Любую, на выбор. Хошь северную, хошь южную. Хошь восточную, хошь западную. Ну что ты с ним делать будешь? Не понимает ни фига. Накатил я от расстройства стопарик «немироффки», закусил салом копчёным, тонко нарезанным, да хлебушком бородинским, стал думать, как мне с ним дальше вести-то себя.

И туточки в беседку Кешка ввалился. С морщинистым лбом, с чёрными кругами вокруг глаз, весь в пятнах, нечёсаный, слюнявый. Обнюхал он моего собеседника и рядом прилёг.

– Что за порода? – спросил Директор.

– Сенбернар, – отозвался Денис. – Швейцарская. Славится тем, что умеет спасать путников из-под снежных лавин.

Директор от этой фразы как-то неприятно дёрнулся.

– Не укусит?

– Да лень ему. Не залаял Иннокентий на тебя, значит, обленился вконец.

– Я тоже собак люблю, – сказал Директор. – Сука?

– Кобель.

– А у меня лабрадор, сука. Суки, они верные. Это кобели предают.

– А у меня как раз противоположная ситуация, – сказал Денис. – Сука не верная оказалась.

Директор (я по глазам его прочёл) намёк, разумеется, понял, но никак, гад, не прокомментировал, а опять пустился разглагольствовать. Насчёт того, что народ не готов ещё к свободе, что людей в строгости держать надобно, что всё делать постепенно нужно, что «золотой век», безусловно, наступит, но не сразу. Что одноимённая партия – это его детище. И что он, так же, как и я, человечеству добра желает.

Я тогда решил зайти с другого конца. Решил развернуть ему мозги на сто восемьдесят градусов. Дурья твоя башка, говорю, как ты не понимаешь. Ну если бы я был связан с пришельцами, разве они меня подставили бы под удар? Разве не защитили бы? Разве нормально для человека, с ними вступившего в контакт, постоянно прятаться от журналистов и со страху водку пить, вместо того, чтобы безбоязненно расхаживать у всех на виду, зная, что инопланетяне его охраняют?

Он подумал минуту-другую, а потом и говорит. Либо ты, говорит, суперпрофессионал и очень ловко прикидываешься простачком, либо ты действительно ничего не знаешь. Но я, говорит, всё же к первому варианту склоняюсь. Я, говорит, давно в разведке работаю, много чему научился, много кого повидал. Но чтобы до такой степени засекреченный агент был, с таким не сталкивался. Я, говорит, сейчас уйду, мне улетать, говорит, пора, а ты тут всё хорошенько обдумай, обмозгуй моё предложение и прими единственно правильное решение. А как примешь, со мной свяжешься. Через охранников. Я, говорит, к тебе завтра охранников приставлю. Тебя, между прочим, по моим сведениям, как минимум тридцать богатейших семей мира намереваются укокошить.

А напоследок он мне мозги на сто восемьдесят градусов развернул. Говорит, скажу тебе вот что. Когда ты у меня был, помнишь? (ну как не помнить!), мне звонок телефонный поступил (ага!) и ты знаешь, кто мне тогда позвонил? кто за тебя словечко молвил? (и кто же?), догадаешься с одного раза? (кто?!!!). И ещё тебе скажу на прощанье. Не расстраивайся ты из-за бабы, мы, мол, тебе другую подыщем, и заканчивай с алкоголем. Надо на сцену общественную тебе выходить, а для этого репутация требуется кристально чистая.

И после этих слов растворился во мраке. На дворе ведь уже совсем темень была – мошки вокруг фонаря вились. А Кешка, как он отчалил, заскулил почему-то и завыл даже.

Таблетку евонную я потом проглотил всё-таки. Хорошая таблетка оказалась. Вмиг протрезвел.

20

Джул Фурмановски: Почему вы нарушили обет молчания?

Дэн Меркурий: Пришло время поговорить.

Фурмановски: А почему решили дать интервью именно мне?

Меркурий: Ну, во-первых, потому что мне понравилось, как вы сыграли саму себя в фильме «Сетка», а, во-вторых, поскольку очень надеюсь, что вы не будете задавать мне вопросов типа «Зачем вы всё это сделали?», так как я не имею никакого отношения к реальному воплощению в жизнь ни «сетки», ни «ангаров».

Фурмановски: Но кто-то же имеет к этому отношение? Как вы считаете, кто?

Меркурий: Думаю, тут особой разницы нет. Пришельцы к этому причастны или бог. Выберите того, кто вам больше нравится. Того, в кого вы верите.

Фурмановски: Ладно, я поняла. Но как быть с тем обстоятельством, что вы два раза подряд угадали события, которые реально произошли?

Меркурий: Мне и самому это удивительно. Выходит, я обладаю особым даром. Откуда он взялся, понятия не имею. Я уподобился человеку, два раза подряд выигравшему в лотерею миллион долларов. Между прочим, истории известны подобные случаи. Поэтому ничего из ряда вон выходящего тут нет… Знаете, к описанию катастрофы «Титаника» очень близко подошёл некто Герхард Гауптман, однако Морган Робертсон оказался более точным, и поэтому именно его имя стало навеки связано с этой трагедией.

Фурмановски: Вам не страшно от того, что написанное вами осуществилось?

Меркурий: Отчасти да, поскольку, когда я сочинял романы, я не рассчитывал, что происходящее в них станет реальностью. Тем не менее, мои произведения это воплощение моих мыслей, а не чьих либо ещё. И то, что сейчас происходит в действительности, я одобряю.

Фурмановски: Вы одобряете появление «ангаров»?

Меркурий: Да. Фактически перед вами, если хотите, сидит адвокат бога, адвокат пришельцев. Прошу любить и жаловать. Не думал, что мне придётся им быть. Но ничего не поделаешь… Что хочу сказать? Сочиняя «Безумный мир-2», я отталкивался от китайцев. От их товаров. Точнее говоря, от производимых китайцами дешёвых товаров. Я попытался представить, что могло бы быть дальше, экстраполировал ситуацию. Если китайцы, подумал я, будут изготавливать всё более качественную и всё более дешёвую продукцию, за счет правильной организации производства, за счет модернизации оборудования, за счёт роботизации процессов и так далее, то в итоге именно они приведут мир к изобилию.

Фурмановски: То есть китайские коммунисты и так бы построили на земле коммунизм?

Меркурий: Думаю, да. Просто пришельцы или бог – кто из них, выберите сами – ускорили этот процесс. Кстати, относительно коммунизма. В это понятие заложена идея о труде, как наслаждении, а не как обязанности, труд, согласно коммунистическому учению, превращается из тяжёлого бремени в жизненную потребность – самореализацию, уничтожаются классовые различия и отмирает государство, вместо управления людьми будет происходить управление производственными циклами, постепенно исчезают религия и деньги, люди становятся хозяевами природы, человечество обретает свободу.

Кстати, первым, кто рекомендовал коммунистический идеал, был Платон.

Фурмановски: Значит, по-вашему, демократический строй и без вмешательства извне рано или поздно скончался бы?

Меркурий: Тот строй, который у нас был, тот строй, который у нас ещё пока есть, назвать демократическим никак нельзя. Мы имели (имеем) власть корпораций. Власть корпораций – это фашизм. А фашизм – это рабовладельческий строй. Большинство работающих обогащает меньшинство не работающих.

Фурмановски: Однако то, что мы наблюдаем в России в связи с появлением там «ангаров», назвать коммунизмом, в его идеальном понимании, язык не поворачивается. Налицо явные признаки анархии. Стремительно разваливается государственная власть, которая обеспечивала безопасность и другие общие интересы своих граждан, хотя и ограничивала их свободу.

Меркурий: Согласно философии анархизма, анархия – это высшая степень устройства человеческого общества. Если исходить из того, что власть – это принуждение делать что бы то ни было, а также поощрение и наказание за, соответственно, правильно и неправильно выполненные обязанности, то по-настоящему развитому обществу она не нужна. В таком случая анархия является синонимом не хаоса, а порядка… Ну а болезнями роста нам придётся переболеть. Здесь никуда не денешься. Поскольку процесс адаптации был слишком сжат по времени. Из-за того, что товары бесплатные, некоторые люди спиваются, умирают от обжорства или от передозировки наркотиков. Но те, кто должны отсеяться, отсеются. Так как запущен механизм отбора.

Фурмановски: Не кажется ли вам, что это попахивает фашизмом?

Меркурий: Никакого принуждения над этими людьми не происходило. Это их личный выбор. Это та же свобода. Только некоторые понимают её по-своему.

Фурмановски: Товары бесплатные – бери, не хочу, потерян смысл товарно-денежных отношений. Незачем больше ходить на работу. А как людям сохранить порядок в обществе? Кто-то же должен их лечить, охранять, кому-то нужно убирать улицы, подавать свет, газ и воду в жилища.

Меркурий: Жизнь сама наведёт порядок. Для того, чтобы решать свои проблемы жизнь заставит людей объединиться в общественные сообщества, в федеральные организации. Когда люди выяснили, что товары находящиеся в «ангарах», экологически чистые, что они не приносят никакого вреда, что упаковка саморазлагающаяся, что на месте взятого товара появляется новый, когда люди перестали бояться «ангаров», они обнаружили, что в них помимо традиционных вещей есть и вещи, сделанные по таким технологиям, которые ещё неизвестны человечеству. Я писал в романе про водородное топливо. Вместо этого пришельцы или бог дали нам «вечные» электроаккумуляторы. Автомобили из «ангаров» приводятся в движение именно ими. Ими же отапливаются и освещаются жилища. Есть и другие изобретения, полезные нам, о которых вы, наверное, слышали. Конденсаторы воды, например.

Фурмановски: Выходит, люди больше не будут заниматься техническим прогрессом? За них изобретает высший разум.

Меркурий: Ну почему же? Всё зависит от желания людей. Изучайте чужую технологию. И на её основе придумывайте собственную.

Фурмановски: А что такое эти светящиеся трассирующие лучи, идущие от «ангаров»?

Меркурий: Думаю, это что-то типа проводов, соединяющих «ангары» в общую сеть. «Провода» указывают направление, где находятся другие «ангары» и одновременно освещают к ним дорогу в ночное время.

Фурмановски: Вы считаете, «ангары» – это добро, это рай?

Меркурий: Да. Мы жили в аду. Почему бы нам теперь не пожить в раю? Говорят, когда-то мы там уже были, но нас выгнали. В «ангарах» есть всё, кроме оружия. Именно в раю его не бывает.

Фурмановски: Однако этот так называемый рай больно ударит по вашему финансовому состоянию. Поскольку деньги теряют свою значимость, вы перестанете быть богатым человеком.

Меркурий: Люди становятся равными, рабство заканчивается. Больше не нужно быть рабом, а нужно заглянуть внутрь себя и посмотреть, кто ты такой на самом деле. Кто-то обнаружит, что он учёный, кто-то, что он путешественник, кто-то, что он художник, ну а кто-то, что он писатель.

Фурмановски: Будет ли третий роман от писателя Дэна Меркурия?

Меркурий: Безусловно. У меня был очень ленивый период. Но теперь он в прошлом.

21

Украинский таможенник меня сразу узнал. То ли из-за автомобиля – «фольксвагена» с «сеткой», то ли смотрел интервью. Спросил, а что и до Украины «ангары» дойдут? И попросил автограф. Пришлось расписаться маркером на обратной стороне 500-гривенной купюры. Видимо, он решил, что раз всё равно денег больше не будет, можно пожертвовать самой большой местной банкнотой. Я обратил внимание, что на ней, как и на однодолларовой бумажке, нарисован масонский знак – «всевидящее око». Подумал, масоны, иллюминаты, Бильдербергский Клуб, Богемская роща, Фонд, Шестёрка Вечных, тайный заговор, мировое господство – всё это кануло в лету. Вспомнил Директора. Ну и врун. Целью было не разорить население планеты, а сохранить над ним контроль. Стабильная ситуация – стабильные доходы. Дед Мороз мне много чего порассказывал, на многое глаза открыл.

Денис стоял у борта парома, с верхней палубы наблюдая за дельфинами, сопровождающими судно. Справа, делая вид, что им тоже интересны дельфины, привычно маячили два «шкафа», внешне почти друг от друга не отличающиеся и следующие за Денисом по пятам. Он называл их ещё бультерьерами. С левой стороны стояла симпатичная дама с сильно развитыми молочными железами. Она прыгающими дельфинами не любовалась. Перед дамой прямо в воздухе висел компьютерный экран, на котором она, не прикасаясь к нему руками, то и дело производила какие-то действия. К уху дамы была прикреплена маленькая чёрная штучка. «Кажется, это iPic. Подарок от наших «старших братьев». Новые «ангарные» технологии. Откуда он у неё?»

Я простил её… Я простил всех, кто причинял мне боль. Жертвы обстоятельств. Жертвы той чудовищной машины, которую все мы сообща построили. Сами виноваты. Сами от себя и страдали… Она пыталась покончить с собой, но прострелила лишь лёгкое. Мне абсолютно всё равно, почему она согласилась на них работать. Я её простил… А Пингвин со всеми его связями её бы не вычислил. Не разоблачил… Какая она была несчастная (и красивая!) – бледная, истекающая кровью. Несмотря ни на что, я ведь её по-прежнему люблю…

Российский таможенник тоже документы не проверял. Отдал честь и пропустил без досмотра. Ни слова не сказал. Денис посмотрел в зеркало заднего вида. Автомобиль сопровождения традиционно повис на хвосте. Включил радиоприёмник. Послушал «Can't Buy Me Love» «Битлз». Подумал, «любовь не купишь» – это же твои слова, Пол? Зачем тогда тебе нужен был миллиард? Диск-жокей сказал: «Роджер Вотерс, автор всемирно известного альбома «Стена», поддержавший Белую Революцию, сделал заявление, что «ангары» пагубно отразятся на людях, что они и так отказывались думать, а теперь и вовсе прекратят. «Ангары», цитирую, это разложение и смерть мозга. Полный «Brain Damage», конец цитаты. Роджер Вотерс призвал к запрещению «ангаров» во всепланетном масштабе. Напомню, что недавно «архитектор «Стены»» выступил на дне рождения у российского олигарха Романа Абраамова, где исполнил ряд песен собственного сочинения, в том числе «Money». Вот её давайте мы и послушаем…»

Пока ди-джэй крутил «Деньги», Денис представил, как им уважаемый рок-музыкант, мыслитель и страстный борец за мир, играет «Мурку», дабы угодить имениннику. Получалось одновременно и забавно, и грустно. «Меня заказали сегодня к обеду, машину подали, и я уже еду…» Денис безрадостно ухмыльнулся.

«Группа «Queen», – между тем продолжал радиоведущий, – собирается на гастроли в полном своём составе. Нет-нет, я не оговорился. Именно в полном составе и именно группа «Queen». Ну, во-первых, Джон Дикон наконец-то присоединился к своим сотоварищам. А, во-вторых, и это настоящая сенсация, Фредди Меркьюри тоже будет выступать на сцене. Но, не воскреснув из мёртвых, а в 3D-изображении. Его голограмма примет участие в концертах знаменитого коллектива. Применяемая технология – наша, она не имеет никакого отношения к «ангарам». Итак, дамы и господа, восхитительная «Богемская рапсодия». В исполнении непревзойдённых «Queen»…»

Денис с удовольствием послушал хит любимой группы.

«Кстати, насчёт «ангаров», – сказал диск-жокей, когда песня стихла. – Свежие новости. Только что стало известно, что первый «ангар» появился на американском континенте. В Амазонии, в районе, именуемом, как Бразильская Тунгуска. Правительство США намерено в самое ближайшее время отправить в Рио-де-Жанейро «Супер Гуппи», самолёт, которому под силу даже перевозки ступеней космических ракет. Договорённость с Бразилией имеется. Что же касается инцидента с подрывом «Руслана», то ответственность за теракт взяла на себя радикальная религиозная организация «Рабы Божьи». Напомню, что «Ан-124», «летающий ангар», грузоподъёмностью 120 тонн, выполнявший рейс по маршруту Новосибирск-Москва, 16-го числа был сбит ракетой «игла» при подлёте к столице. Самолёт упал на жилые постройки Подмосковья. Общее количество жертв, включая членов экипажа, составило 208 человек. «Рабы Божьи» пытаются якобы таким образом предотвратить проникновение «ангарных» товаров в города России… С вами Жорж Велюров и вы слушаете «Радио Ролл»…

Британскому таблоиду «The Sun» удалось побеседовать с одним из членов этой подпольной организации. По словам боевика-анонима, опасность «ангаров» заключается в том, что с их появлением возникла реальная угроза жизни всего человечества, так как простые люди больше не нужны «власть имущим», поскольку теперь их существование не приносит «власть имущим» никакого обогащения, а только мешает. Интервьюер уверен, что «власть имущие» теперь заинтересованы в полном уничтожении населения Земли, чтобы самим расселиться по планете. Причём, скорей всего, истребление людей будет происходить при помощи быстродействующего бактериологического оружия…»

Вдобавок к услышанному я представил, что будет, если «ангары» доберутся до мусульманских стран. Представил, как шахиды заходят внутрь «ангаров» и взрывают их вместе с собой. А что случится в Африке? На её самых диких территориях? Вообще обхохочешься. Мне сделалось невыносимо грустно. Может быть, прав Директор? Может быть, нельзя нам «ангары»? Может быть, зря они появились? Может, человеку необходим только кнут?

«А теперь история повеселей – анекдот, – продолжил радиоведущий. – Мужик попадает в рай. Кайфует там. Всё хорошо: еда, питьё, люди, есть даже бабы. Спрашивает у архангела, можно ли на ад взглянуть? Дают ему посмотреть. А там всё то же самое, включая ландшафт, но люди плачут и страдают. Отчего они такие несчастные? – спрашивает мужик. Ему отвечают – да они просто думают, что в раю лучше! Ха-ха-ха! И ещё одна забавная история. Как оказалось, умерший в прошлом году Нил Армстронг за год до своей смерти в интервью журналу «Эсквайер» обронил такую фразу: «Астронавты по субботам не умирают, я это знаю точно». Удивительно, но факт, выяснилось, что Нил Армстронг умер как раз-таки в субботу, 25 августа, и об этом сегодня пишут многие Интернет-издания…»

«Вместо того, чтобы остаться в истории, как первый человек, ступивший на Луну, теперь, благодаря прессе, Армстронг станет первым в мире астронавтом, умершим в субботу… А как там его «однофамилец»? Он-то хоть жив?…»

Вместо головы была задница, вместо рта – анальное отверстие. Пенис стал носом, а яйца – глазами. И наоборот, голова превратилась в задницу, рот – в анальное отверстие, нос стал пенисом, глаза – яйцами. Руки с ногами поменялись местами также. Картина назвалась «Перевёрнутый человек» и, судя по всему, имела глубокий смысл. Это была последняя картина в 16-картинной серии. Стопка аппликаций стояла, прислонившись к пустой стене.

Я не звонил ему, не писал, я постарался забыть о его существовании. Чтобы не подставлять его. Потому что берёг. Как нечто ценное, что у меня было. Мы обнялись, крепко пожали друг другу руки.

Я приехал сюда, чтобы поработать над третьим романом. На полях «Завтрака у дороги» должны были быть мои заметки, наброски будущих идей. Но Юрка разрушил многообещающие планы. Я не был уверен, что он всё ещё здесь, что он поселился в моей старой квартире. Всё в ней осталось вроде бы по-прежнему, только вот сам Армстронг сильно изменился. На него страшно было смотреть. Родимое пятно переросло в ужасную медно-коричневую бородавку, расползшуюся по всей половине лица.

И ещё одна странность присутствовала в доме – транслируемый по телевидению необычный фильм. Мне показалось сперва, что это «Аватар» или «Сетка», пейзажи далёкой планеты были чужими, чем-то похожими на фантастические ландшафты Роджера Дина, но, когда присмотрелся получше, то понял, что это вообще не телевизионное изображение, что это вообще не телевизор, а по полу к тому же были разбросаны разноцветные кубики. И моё сердце больно кольнула догадка.

22

– Мне казалось, автор – я. А оно вон оно как, – сказал Денис, понимая, что курево на него оказывает успокаивающе-расслабляющее действие.

– Ну почему же? – сказал Армстронг. – Ты самый настоящий автор и есть. Полноценный, – подчиняясь одному ему известному плану, он развешивал картины. – Видишь ли, в чём дело. Если бы мы были агрессивной цивилизацией, то уничтожить вашу для нас не составило бы никакого труда, а вот помочь вам – это большая проблема. Поэтому было принято решение воспользоваться готовым рецептом, придуманным кем-то из аборигенов-интеллектуалов. Твой рецепт выиграл конкурс. Осталось его только подкорректировать.

– Вы на метеорите прилетели?

– Нет, конечно. Это так, подогнали под сюжет, подыграли тебе. Мы обладаем технологией, благодаря которой, чтобы путешествовать во вселенной, не нужны космические корабли. Нет необходимости строить и приёмно-передающие устройства.

Достаточно умения пользоваться… э… Структурой – информационно-энергетическим полем.

– Это что-то типа Интернета? Мне Егор говорил.

– Егор умеет лишь создавать фантомные образы в конечной точке маршрута, а мы научились делать оригиналы из местных подручных средств и специальной программы, отправленной по Структуре. На нашей планете и на вашей кирпичики одинаковые.

Денис посмотрел на «сетку». В красных лучах чужого солнца она выглядела зловеще. «Сетка» была совсем близко; её, наверное, можно было даже потрогать руками. Если бы ни острые иглы. Иглы своими зазубринами напоминали рыболовные крючки.

– И что ж будет дальше? – спросил он, после того, как снова приложился к мундштуку.

– А что будет? – Юрка закончил размещать аппликации. – Хорошо всё будет… Ну-ка оцени.

Денис взглянул на паззл, но ничего, кроме шестнадцати картин, не увидел. Люди-животные, люди-унитазы, люди-роботы, люди-копилки, люди-свечки, люди-воздушные шары и прочее.

– Никакого эффекта? Ты в центр глаза-то сфокусируй.

И вдруг перед ним предстал ангел. Огромный, во всю стену.

– Здорово!

Ангел был тот самый, которого Денис наблюдал во сне.

– То есть наше ближайшее будущее – «моделятор» и «кубики»?

– Нет «кубики» – нанороботы – пока ещё вам давать рано. Чуть позже, – Армстронг снова переставлял аппликации местами. – Поглядим, как пойдёт процесс. Тут, главное, не переборщить. Вы и так получили приличную дозу. А то возникнет, не дай бог, рецидив… А теперь?

Теперь со стены на Дениса глядел чёрт. Именно такой, какой привиделся ему в лазарете ФСБ после наркоза.

– Потрясающе!

– Есть ещё одно изображение, получающееся при перестановки картин. Но его, я надеюсь, ты найдёшь самостоятельно… Вот тебе подарок.

– Что за… коробочка?

– Бессмертие. Но не то бессмертие, что тебе предлагал Директор, а настоящее. Органические ткани заменяются на неорганические. Внутри – подробная инструкция, почитаешь. Это в случае, если возникнет реальная угроза твоей жизни. Да и вообще. Проверишь на себе, нужно ли оно человечеству. Ну а мне, друг мой, пора возвращаться. Очень соскучился по родному дому. Но я ещё вернусь. Отработаю получше технологию и вернусь. Не совсем удачная модель человека получилась. Видимо, какой-то сбой… Да, красота!

Денис тоже посмотрел на «сетку», но «сетки» уже не было. Кадр сменился, и его взору предстала долина, вся, вплоть до линии горизонта, усыпанная шишкообразными выростами. Выросты были разных размеров.

«Да это же грибы, точно грибы, только других форм и расцветок, – присмотревшись, подумал он. – Сколько их там! Целая планета. Что ж тут красивого?» – и снова курнул свой спасительный кальян.

* * *

На самом деле есть ещё один автор. Только я найти его никак не могу. Шифруется он. Все свои действия кодирует. Да так, что раскодировать не получается. И поэтому я включилась в игру. Должен же он когда-то проколоться. Должен же он себя проявить. Если не вычислю, он может снова взорвать их мир. Как это уже дважды случалось. От Фаэтона одни камни оставил, а Марс превратил в безжизненную пустыню. Если я его не остановлю, то и Земле конец настанет.

* * *

Она думает, она самая умная. Она думает, она меня поймает. Раньше надо было думать, когда от нас избавлялась. Мамочка, блин. Посадила на «ковчег» и к хренам собачьим с планеты. (А нужно было уничтожить всех до единого, кровинушку свою!)

Ну нас-то понятно – сам себя сжирающий вид, а остальных за что транспортировала? Не могу, мол, без сострадания смотреть в глаза животных, рыб и птиц. Садистка-гуманистка.

Какого лешего теперь-то припёрлась? Думаешь осчастливить? Думаешь мы паиньками станем? Хочешь и нас со временем в грибковую «сетку» превратить? Ошибаешься, родная. Не будут они в твои игры играть. Всё испоганят, извратят, а потом и до тебя доберутся. Подлая человеческая сущность. (Пытался я пересобрать Человека да только от этого он лишь хуже делается!) И я играть в твои игры не намерен. Но тебя трогать не буду. Мамочка всё-таки. Да и не решит это проблему. Проблема останется. А вот если до сингулярности доберусь, то тогда есть надежда на удачный исход.

Перезагрузить систему надо. Перезапустить программу. Но система так устроена – фиг ты её перезапустишь. Код стоит сверхсложный. Не могу никак расшифровать. Мало того, все попытки жестоко пресекаются. Программист, сволочь. Фаэтон на куски разнёс, когда я десять миллиардов мозгов в один мозг объединил. Хорошо, что я тогда в марсианской колонии был, а то бы и от меня мокрое место осталось. Предохранители понаставил. Один я нашёл и повторил попытку. Закончилась печально. Правда, планета уцелела. А вот головы – нет, лопнули.

Я ещё две «мины» обнаружил. Разрядил. И ещё раз попробую. Как только количество жителей Земли достигнет десятимиллиардной отметки. А не получится снова эксперимент, туда им всем и дорога. Не умели они пользоваться своим разумом, как надо, значит, такая их печальная участь. И даже я, гений их гениев, им помочь не в силах… По образу и подобию, мать его!… Ибо сказано, в день, в который ты вкусишь от дерева познания добра и зла, смертию умрёшь… Чёрт с нимбом! Ангел с рогами! Яхве де Сад. Саваоф фон Мазох…

Он взял авоську, кошелёк, всунул ноги в стоптанные дерматиновые сандалии, открыл скрипучую входную дверь.

– Гриша! – крикнула ему вслед мама, гремящая посудой на кухне. – Кефирчик не забудь! А хлебца половиночку бери!

Он что-то ей буркнул в ответ и стал спускаться по загаженным мусором бетонным ступеням подъезда. На лестничной площадке столкнулся с парой мальчишек.

Поздоровался. Так как одного из них – редкозубого – узнал. Тот жил над ним, на пятом этаже.

– Знаешь, кто это был? – спросил редкозубый у своего школьного приятеля.

– Кто?

– Это тот сумасшедший дядька, что от миллиона долларов отказался. Помнишь, его ещё по телеку показывали?

– Физик, что ли?

– Какой тебе, на фиг, физик? Математик. Он теорему Пуанкаре доказал.

* * *

Когда Денис проснулся, Армстронга уже не было. Как не было и его «телевизора». Остались только кальян и аппликации, висящие на стене. Менять их местами и искать ещё один вариант он не захотел, догадался, каким будет третий паззл. Он уже мысленно представил крупный свой портрет.

Вышел на балкон. Море, как всегда, было великолепно. Тишину и гармонию природы нарушал лишь сосед снизу, крутящий песню Высоцкого. Из окна доносился надрывный хрип Владимира Семёновича:

«…Мне вчера дали свободу

Что я с ней делать буду?…»

Конец

Благодарности автора

With a little help from my friends:

Особая благодарность Андрею Ретунскому и Наталье Дорошенко.

Спасибо также – Леониду Пшеничнову и Сергею Ретунскому.

(С) ОЛЕГ МУХИН. 2012.

E-mail: oleg.mukhin62@gmail.com

Content

Олег Мухин
Человек 3: Автор

Часть первая

Книга 1: Черти c нимбами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Часть вторая

Книга 2: Ангелы с рогами

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Благодарности автора